Три башни

Глава 1

Больше всего комната напоминала крошечный парадный зал, столовую, рассчитанную на двух человек, где организуют пиры для великого самодержца и его супруги. Именно супруги, потому что второе кресло тоже было оформлено как парадный трон, только размером поменьше. Но на этом маленьком троне тоже сидел мужчина. Лицо его было спокойно, глаза не выражали ничего.

Говорил лишь сидящий во главе стола:

— Молчишь? Молчи. Сегодня вечером тебя казнят, как полагается казнить лишь великих преступников. Публично, на площади. Я решил, что представляя толпе, тебя нарекут Глучек. Это имя ничего не значит. Мало ли какого Глучека и за что власти решили обезглавить. Чик — и головы как не было. Ты человек живучий, будет твоя голова лежать в корзине и шлёпать губами, хоть целую неделю. Тогда и захочешь что-нибудь сказать, но уже не сможешь. Скажи сейчас, Глучек. мяукни что-нибудь в лицо власти. Не хочешь… Гордый. Молчи, разрешаю. Я был уверен, что ты начнёшь напоминать, насколько ты старше меня. А, в самом деле, насколько? Я, например, не знаю. Вдруг мне станет неловко отправлять на плаху столь почтенного старца? Ничего подобного, будь ты хоть на сто лет старше, отрублю тебе башку с большим удовольствием.

Наступила тишина. Один временно выговорился, второй так и не заговорил.

— Собственно говоря, — вновь начал палач свой бесцельный монолог, — почему бы мне не казнить тебя прямо сейчас? Молчаливое чудовище даже под пытками не желающее признаваться в своих преступлениях… Что ещё делать с таким, как ты? Но будем честными, настоящих пыток я к тебе ещё не применял. Говорят, колдуна, даже бывшего, опасно пытать, как мы пытаем пустого безумца. Вдруг у тебя какая-нибудь сила осталась… Вот это мы сейчас и проверим. Эй, кто там есть? Позовите сюда мэтра Майтензира, и пусть он захватит малый пыточный набор!

Оказалось, что «там есть» охранник, стоявший у дверей. Лицо его не выражало даже скуки, физиономия, словно вырезанная из дурного известняка, из какого режут морды горгулий на карнизы соборов оставалась неподвижной. Но услыхав приказ, солдат приоткрыл дверь, которую охранял, и гаркнул туда:

— Мэтра Майтензира с малым пыточным набором требуют в допросную!

Так и выяснилось истинное назначения зала, похожего на помещение для семейных пиров.

Мэтр Майтензир, сухонький старичок с потёртым кожаным саквояжем в руках, уселся за стол и начал выкладывать из саквояжа разнообразные предметы, по большей части металлические. Никакое колдовство не маскировало настоящий возраст мэтра, и он казался самым пожилым из сидящих за столом.

— Прошу вас положить ладони на стол.

Никто не двинулся с места, но когда господин палач сам взялся за руки сидящих, сопротивления не последовало, четыре ладони расположились на столешнице.

Молодой человек тоже пусть подставит ладони.

— Это охранник, его никто не видит.

— Как я могу его не видеть, если он только что позвал меня сюда?

Теперь на поверхности стола лежало шесть ладоней.

— Пытка словесная! — возгласил мэтр, — сиречь та, которую применяют прежде начала настоящей пытки, которой подвергают упорствующих. Сейчас вам будет предложена дистракция ногтей. Она считается лёгкой, но поверьте, это очень больно. Прежде всего, я расскажу, как именно проводится дистракция ногтей и на пробу удалю одному из вас один единственный ноготок. Заметьте, у каждого из вас на руках по десять ногтей, а вырван будет один и то лишь у одного из вас. Всё понятно? Тогда приступим. Обвиняемый Глучек, вам предлагается самому поведать о своих тьмочисленных преступлениях. В противном случае, вас ждёт дистракция ногтей, начиная с лёгкой степени и заканчивая полной дистракцией. Приступаю к вербальному воздействию.

Майнтензир достал и продемонстрировал собравшимся небольшой, но очень острый стальной клин.

Остриём он невесомо проводил по ногтям всем собравшимся по очереди. Последовало резкое движение и в потолок ударил крик:

— А-а!.. — ты что творишь, мерзавец? Ты его должен пытать, а не меня!

— Я должен подвергать испытанию негодяя по имени Глучек, — меланхолично возразил специалист. — Господин, на которого ты указываешь, никогда не носил такого имени и не отзывался на него. А в твоей речи этот имя звучит то и дело. Значит, ты и есть Глучек. Во всяком случае, это предположение следует проверить в первую очередь.

— Отпусти руку! Я придумал это прозвище, чтобы издеваться вот над ним!

—Не знаю, что ты придумал и когда. Я собираюсь это выяснить, выдирая один за другим твои ногти. Клин уже вбит…

— А—а-а!..

— Да не ори ты как беременный кашалот. Столько воплей из-за одного ноготка. Представляю, что будет, когда я начну драть десять ногтей подряд. Теперь берём щипчики и заводим их…

— А-а-а-!!!

— Не шуми. Щипчиками захватываем ногтевую пластинку и ровным движением отрываем её от пальца.

— А-а-а!!! Больно!!!

— Ишь, как звонко! Теперь уже ясно, что ты и есть преступный Глучек. Будешь сознаваться? А то я начинаю следующий ноготь драть.

— Не-ет! — хозяин допросной забился в истерике. — Не хочу! Кто-нибудь, уберите этого злодея, он пытается меня убить!

В дверях появилось двое охранников, третий, сбросив сонную одурь, вскочил из-за стола. Мэтра Майтензира подхватили под микитки и вышвырнули из дознавательной. Страшный инструмент сгребли в саквояж и отправили следом. На столе остались лишь щипчики с зажатой ногтевой пластинкой.

— В-вай!.. — тянул лишившийся ногтя бедолага. — Это что же получается?

— Тебя предупреждали, что подвергать пыткам даже бывшего чародея — опасно. Не послушал, теперь лечи руку.

— Что? А если бы я приказал безо всяких пыток просто оттяпать тебе голову? Что тогда?

— Здесь на столе лежала бы и шлёпала губами твоя башка. Более того, вздумай ты казнить старика не днём, а вечером с соблюдением всех формальностей, то у тебя тоже скорей всего ничего не получилось бы. Ты сильный колдун, но ты не здешний. Ты откуда-то пришёл, поэтому здешняя магия не подвластна тебе. А старец, которого ты пытаешься мучить, родом отсюда. Он давно не ворожит, но магия помнит его, и поэтому его нельзя ни пытать, ни убить. Теперь ты понял, недоумок?

На этих словах недоумок осознал, что старец, которого он пытался изурочить и разговорить, так и сидит с отсутствующим видом, и за всё время не произнёс ни единого звука.

— Кто сейчас говорил? — закричал он. — Кто говорил, я спрашиваю! Отвечай!

— Надо же, какой ты любопытный. Не шуми. Ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы, а чтобы слушать и исполнять, что тебе скажут. Прежде всего, изволь отправить старика отсюда. Пусть его проводят туда, где он будет жить. Ты же знаешь, он не станет сопротивляться, он слишком стар для этого. И жить он будет не в подвале, куда ты поместил его сначала, а в Центральной башне замка на четвёртом этаже. Там довольно свободных залов, найдётся комната и для него. Двери не запирать, прогулки разрешены по всей башне и по парку у её подножия. Вряд ли он будет часто спускаться туда…. Возраст, всё-таки не маленький.

— Постой, там на четвёртом этаже заключена принцесса Адатра. И её комната тоже не заперта.

— И что с того?

— Они же могут встретиться!

— Опять же, что с того?

— Они смогут говорить друг с другом!

— Подумаешь, какая важность! Пусть говорят. Думаю, им есть о чём побеседовать.

— Кошмар! И это называется тюремное заключение!..

— Привыкай. Никто тебя за уши во дворец не тянул. Оставался бы деревенским колдуном, считал бы себя повелителем сущего. А тут ты всего лишь мелкий интриган в звании оберколдуна. Ты стремишься поселиться поближе к покоям Самодержца, но не знаешь, где они расположены. Вот ведь веселуха, как говорили у тебя в деревне.

— Откуда тебе всё это известно, и, вообще, кто ты такой?

— Сам сидит в дознавательской и спрашивает, откуда мне всё известно. Убирайся отсюда и не забудь заблокировать вход. Надеюсь, с этим ты управишься. А то начнут тут бродить все, кто ни попадя. Довольно, что мэтр Майтензир здесь вволю погулял. Кстати, щипчики с откушенным ногтем он позабыл. Пусть они останутся тебе на память.

— Не на!..

— Надо. А то забудешь что-нибудь важное, так это будет напоминалочка. Ты уже забыл, что надо заблокировать вход. Сейчас сюда поналезет всякой бестолочи. Есть в твоём ведомстве Главный Дуралей. Ты и не знаешь, кто это, а он тщательно собирает все твои поступки и разговоры и доносит их, куда следует. Так что, принимайся за дело и меньше трепли языком.

— Стража! Дверь накрепко замкнуть и отправляться в казарму. Всё, что здесь видел, слышал или, не приведи судьба, понял, — немедленно забыть!

— Есть! Позвольте спросить, где находится казарма? Она же перенесена.

— Вот идиот! А, в самом деле, где казарма находится?

Начальствующий голос усмехнулся.

— Значит, так: армейские корпуса, дворцовую стражу, шпионов и прочую лабуду перевести в Северную башню. В Центральной башне находится принцесса и старик. Там же дворцовая кухня и прислуга. Прислугу поселить в мансарде. В течение двух суток Северная башня должна быть заселена. Советую поторопиться, иначе каждый придворный генерал потребует себе персональные апартаменты размером в два этажа, и я полюбуюсь, как ты будешь его оттуда выселять, Северная башня не каучуковая, этажей на всех не хватит.

— А Самодержец где расположится?

— Пусть это тебя не волнует. Меня, кстати, тоже. А вот с подвалами ты разберись. Уборщицы там должны обосноваться и истопники. Знакомо тебе это слово?

— Так точно! — с испугу отрапортовал оберколдун. Потом он малость опомнился и попытался возражать: — Какие истопники? В подвалах — тюрьма.

— Ну ты и оболтус! Тебя же по этому вопросу как следует натаскивали. А теперь послушай меня. Была когда-то такая страна Лютеция, а в ней королевская крепость Бастилия. Но это только говорилось, что крепость, а на деле — тюрьма. Казалось бы что с того? А то, что сегодня ни один мудрец не скажет, где была страна Лютеция и возвышалась Бастилия. Не понадобились враги, сами граждане обрушили страну и крепость. Ещё могу назвать Петропавловские равелины. Тоже, судя по названию, славная была фортеция, но обратилась в темницу, и никто теперь не знает, было ли такое, а если было, то когда и где. Главное запомни: государство, в основание которого поставлена тюрьма, стоять не будет.

Оберколдун с трудом подавил зевок.

— Что с тобой? Не выспался?

— Просто дел много, а я тут сижу — соврал, уставший от нравоучений колдун.

— Сейчас беглом побежишь, только я тебя прежде напугаю.

— Куда уж больше.

— Увидишь. Вот ты начнёшь бегать по делам, а сам размышлять, с кем тебя судьба свела, что тебе вечером в доклад вносить, а о чём молчать пуще всего на свете. А ну как я великий Самодержец собственной персоной и пытаю тебя по поводу твоих мыслей… Так вот, я не Самодержец, а напротив, тот, кого ты должен днём и ночью ловить и угнетать. Но если ты с безобидным, выжившим из ума старцем справиться не мог, то где тебе меня победить? Понял, теперь? Я пока тут в холодке побуду, а ты беги и дрожи крупной дрожью.

Глава 2

* * *

Страшная допросная, в те времена, когда она была в Центральной башне на втором этаже, находилась рядом с тюрьмой, которая, ясное дело, обитала в подвале той же башни. Подвал под башней тоже был непрост, распростирался, никак, разрядов на пять, под которыми имелись подземные ходы, а может, и что ещё. Поговаривали, что там глубоко под землёй спрятана государственная казна, многое множество слитков и золотых монет. Ерунда, конечно, чушь, придуманная теми, кому охота без труда обогатиться, запустив жадные лапы в кучу золотых червонцев. Государство живо, пока собираются налоги, а также, пока строятся крепости и дворцы, для чего нужны живые деньги. А если полученные деньги не пускать в оборот, а закапывать куда поглубже, то они обратятся в сокровище, а страна быстро умрёт. Всё это оберчародей прекрасно знал в теории, но на практике предпочитал стоять на других позициях.

Теперь — вот ведь незадача! — приходилось не стоять, а бежать и довольно быстро.

Оберколдун вышел из запертой допросной, стараясь не думать, чем занят там его собеседник, сбежал этажом ниже, но не увидел дальнейшего спуска. Свернул направо, ещё раз направо и обнаружил подъём на второй этаж, только не туда, откуда спускался. Прежде, бывало, достаточно прикрыть глаза, сделать вслепую пару шагов, и очутишься перед массивной дверью тюрьмы. А тут — куда она удрала?

Губы были готовы зашептать спасительное заклинание: «Эй, кто-нибудь!» — но в этот самый миг он вмазался покалеченным пальцем в распроклятую дверь.

На ноги он поднялся не скоро, но ещё долго боль разливалась по всему телу. С трудом проглотив стон, обермаг толкнул дверь, которая, по счастью, тоже оказалась не запертой. Великий переезд отворил в этот день едва ли не все двери в замке. В камере, которая считалась одиночкой, оказалось два человека. Одна — лесная ведьма, которую оберколдун усиленно ловил последние недели, и тюремщик, готовившийся отправить её на костёр. Тюремщик этот был из числа мелких лесных колдунов, схваченных во время прочёсывания чащи и немедленно переметнувшихся на сторону недавнего врага. Заключённые звали таких перебежчиков волками позорными.

— Сидишь, бабка? — спросил начальник, усаживаясь на край койки.

— Попалась, так и сижу, — проскрипела ведьма.

— Ты мне скажи, негодная, ты только вредить умеешь или лечить тоже?

— В лесу жить и никакого лечения не знать? Так не бывает. Я всё могу: и вымучить, и вылечить.

— Ну-ка, глянь сюда. У меня любимый мизинчик болит. Сможешь поправить?

Ведьма мигом наклонилась над ладонью, едва не пробив её носом, тем, что по словам сказочников, в потолок врос.

— Ну, что там?

— Вижу, вижу…Крепко тебя куснуло. Кто куснул — не спрашиваю, сама вижу, что не мне эту правду знать. Тут великие силы потрудились. Крутенько ты влип, милок.

— Говори прямо, можешь вылечить? А то ты до своего костра не доживёшь Я тебя всю на припарки пущу.

— Вылечить-то не трудно, а где лекарства взять? Твои холуи, да хоть бы вот этот! — корявый палец ткнул в волка позорного, — когда меня хватали, все настойки и мази в болото выкинули, а все склянки аптечные себе забрали, паразиты! Нечем мне твою руку лечить!

— Понятно… — оберколдун приступил к давно знакомому делу. — Тебя, тюремщик, как зовут?

— Тюмгляксель, — ваша светлость, — проныл волчара.

— Слишком длинно. Хватит с тебя и просто Глякселя.

— Слушаюсь.

Если колдунок, какой он ни будь паршивый, терпит, чтобы его имя, с которым он родился, жил и злодействовал, запросто коверкали, значит, он полностью раздавлен, и с ним можно делать что угодно. Знатному колдуну нравилось такое положение, хотя ему самому совсем недавно пришлось претерпеть подобные унижения. Слабых гни, перед сильнейшими гнись. Такова суть бытия. А кто этому правилу не подчиняется, тому место на костре, или в руках мэтра Майтензира. Вот только мизинчик очень болит.

— Ты присутствовал там, где мои люди захватывали ведьму?

— Конечно, ваше вашество. Она ужасно дралась чем ни попадя, и пыталась проломить пестом мою драгоценнейшую голову.

— Самую малость промазала, — встряла ведьма.

— Твоя голова меня не волнует. А куда ты девал барахло, что хранилось у ведьмы в норе? Она для своих делишек, думается, не одного странствующего докторишку ограбила, мерзавка.

— Как меня костерить, так сразу мерзавка, а как палец заболел, так ты ко мне прибёг. Вот спалишь ты меня на костре, вовсе некому тебя лечить будет.

— Погодь, ещё не спалил. А ты, Гляксель, сознавайся, куда бабкину аптеку девал?

— Себе оставил. Думал, подучусь малость, народ за деньги пользовать стану.

— Всё бы тебе деньги… Ты грамоту сначала выучи.

— Тихо! Чтобы вся аптека через полчаса вот здесь на столе была до последней стекляшки. Вернусь, спрошу строго. А ты старая, ноги в руки и дуй в чащу, на болото, на реку, собирать потребные корни и травы. Времени тебе, как и ему, даю ровно полчаса.

Глаза Глякселя полыхнули жёлтым. «Сбежит!» — явственно читалось в них.

— Бежать не вздумай, — предупредил начальствующий маг. — Ты у меня на коротком поводке навязана.

— Да уж знаю, как нибудь. Не сегодня родилась.

— Если знаете, приступайте к делу. Приду — проверю.

Захлопнутая дверь щёлкнула замком, колдун отправился к Северной башне. И лишь на полпути сообразил, что ведьму и тюремщика он запер в камере, и они не смогут оттуда выбраться.

Не беда, потом побегают побыстрее.

Уже у самой Северной башни напряжённый слух уловил, как с заговорённого стражника кто-то пытается снять наложенное начальствующим магом заклятье. Очень не хотелось, чтобы кто-то знал, о чём шла беседа с неведомым голосом, так что заклятье было наложено на совесть, которой у мага и в заводе не было. Оставшийся неведомым противник собирался разделаться с оберколдуном, что ястреб с цыплёнком, но есть такие богатыри, от которых новорожденный цыплёнок и пуха не оставит. Вот на такого и хотелось полюбоваться главному волшебнику. Сказано: слабого ткни, но сначала выясни, кто этот слабый, и где он прячется.

— Ты сейчас стоял на посту? — допрашивал дежурный офицер явившегося солдата.

— Так точно!

— Что значит, так точно? Где был твой пост?

— Пост сдал по месту расположения и явился для прохождения службы.

Хорошо рапортует, — отметил маг. — Ничего не сказал, а не придерёшься.

— Это понятно. И где именно ты был на посту?

— Так точно!

— В каком смысле — так точно?

— В смысле — никак нет!

— Объясни, как это понимать?

— Так точно! Понимать в смысле: никак нет, ваше блядородие!

Подслушивающий колдун усмехнулся. Славно он заблокировал солдатика, не много сумеет вытянуть из него полевой командир, собирающий компромат на своё начальство.

— Ну-ка, давай сначала. Представься, как положено по уставу.

— Так точно! Рядовой не обученный, к вашему сведению.

— Не так точно, а рапортуй, как полагается, а то ты у меня загремишь сначала в карцер, а там и в штрафную роту тридцать нарядов вне очереди отрабатывать.

— Есть, ваше блядородие!

Пожалуй, веселье следует кончать, а то дежурный дуралей отправит служивого под суд, а там быстро поймут, что на солдата наложено заклятие. Кто наложил, да зачем, ещё разбираться надо, но всяко дело, лучше обойтись без разборок. Это только кажется, что ты господин над всем сущим, но помни, что всякий вечер тебя могут призвать с отчётом под строгий взор Самодержца, да забудет он о тебе вовеки.

Колдун прокашлялся и приказал, зная, что голос его достигнет самых дальних пределов:

— Эй, как тебя там, рядовой недоученный, — ко мне!

Мгновенная дробь сапог, пыль, выбитая из плаца, и солдат объявился перед заклинателем, как лист перед сосной.

— Приказываю! За образцовое исполнение воинского долга, рядовой, как тебя там, переперченный, производится в старшие сержанты необузданные. Старшему сержанту поручается необузданная охрана алхимических материалов, а также аптеки и всей лаборатории по месту расположения.

— Есть!

Когда шагаешь во главе воинского соединения, пусть даже состоящего из одного военнослужащего, только что получившего звание, совершенно невозможно заблудиться и прибыть куда-то не туда. Прибыли куда следует. Дверь, как захлопнулась во время ухода, так и пребывала закрытой. Сержант, тот, который старший, сунул в скважину ноготь не выдранного мизинца и отворил дверь. Колдун охнул, он сам не мог сказать от фантомной боли или удивления.

Камера была пуста. То есть, в ней не было ни одного человека. Всё остальное было в избытке. Вдоль одной стены стояли шкафы и два длинных стола, заставленные посудой тонкого йенского стекла. Откуда столько? Хоть сто аптек разори, подобных богатств не отыщешь. Колбы Бунзена, колбы Вюрца, колбы Эрленмейера… полезай хоть на самый верхний ярус любой из замковых башен и ори там во всю мощь колдовской глотки: Эрленмейер! — ничего не расслышишь, кроме эха: — мейер! Мейер!… Мейер…

Было даже штук двадцать фильтров Шотта, хотя сам Шотт (Фридрих Отто) ещё не родился и не мог придумать что-то в последствии названное его именем.

Главколдун задумался. Происходящее ему очень не нравилось. Дело наверняка не обошлось без причудливого колдовства, с каким пришлось столкнуться недавно. Прозаически настроенный житель ничего не понял бы в россыпях стекла и даже не заметил бы, что крошечная камера смертников сильно разрослась, так что в ней поместилось вся эта роскошь. Но тут уже следует помнить, что самый ничтожный простец, затащенный в пределы замка, становился хоть капельку, но чувствителен к магии. Страшно представить, что начнётся в войсках и среди обывателей, когда рассказы о том, что творится за тюремной дверью, проникнут наружу. Тюремный маг был достаточно искушён, чтобы понять, какие чудеса происходят кругом, а чтобы самому их повторить, кишочки оказываются тонковаты. Здесь требовалась сила, которая забрала из допросной молчаливого дедушку, а колдун ужасно не хотел ещё раз с этой силой соприкоснуться.

— Господин оберколдун, — раздался в левом ухе голосок. — Вас тревожит начальник медицинской службы капитан-лейтенант Шлямко. Дело в том, что наша собственная служба безопасности задержала террориста.

— Так-так. Продолжайте, капитан-лейтенант.

Замечательно, что этот морской медик обратился напрямую к нему, но худо, что речь зашла о террористе. Такие слова не должны произноситься вслух. Бандюга, грабитель, злой умышленник — это сколько угодно, но не террорист — слово из той же иррациональности, что и фильтр Шотта. Места ему в настоящей жизни нет.

— Дело в том, — продолжил морской медик, — что задержанный объявил, будто он ваш сотрудник и действовал по вашему прямому указанию.

— А вот тут, — жёстко объявил чародей, — попрошу подробнее. Кто таков схваченный гад, и почему вы решили, что он наш сотрудник? И, вообще, как его зовут?

— Он представился как Тюмгляксель Ван. Был схвачен в секретном хранилище стеклянных артефактов и успел похитить чуть не половину коллекции йенского стекла. Куда он всё это девал? Хорошо, если разбил, а если артефакты разбегутся по рукам? Мотайся потом, выискивай, что куда делось...

— Да, наверное разбил, — успокоил врача колдун. — Зачем ему секретные склянки? Он же и грамоты не знает, куда ему медиком становиться? Имя мне знакомое. Он у нас в разработке был и во время всеобщей вакханалии сумел бежать из камеры смертников. Вот такой он наш сотрудник. Вы следите, чтобы он и вашим сотрудником не назвался.

В мозгу мелькнула подходящая мысль, и чародей тут же дал ей ход.

— Капитан-лейтенант, а не могли бы вы сделать мне совсем крошечное одолжение? Дело в том, что из-за этого переезда, будь он неладен, у меня не осталось ни одной камеры-одиночки. Если вы передадите Тюмглякселя нам, он опять сбежит, прежде, чем мы успеем его повесить. И разнесёт по всему гарнизону рассказы о секретном стекле, не знаю, что это такое. Так не лучше ли, если он останется со всеми своими тайнами у вас?

— Но у нас тоже нет одиночных камер…

— У вас есть изоляторы для особо опасных больных, и если Тюмгляксель останется там навсегда, так будет спокойней и мне, и вам.

— Даже не знаю, что сказать.

Ах, как хотелось обермагу напомнить собеседнику два коротких слова: «фильтр Шотта», но что нельзя, то нельзя. Приходится ждать, пока хранитель запретного стекла сам вспомнит эти слова.

И он дождался! Невидимое лицо капитан-лейтенената прояснело, и он задал нужный вопрос:

— Сколько времени придётся содержать больного в изоляторе?

— Не думаю, что слишком долго. Мы взяли его в самой глубине дикого леса, и никто не проверял, какую инфекцию он несёт в себе. Его собирались завтра казнить, а труп сжечь. Но не вышло. Как говорится, не приведи господь жить в эпоху перемен. Ни казнить никого, ни наградить толком. Всюду законность, будь она неладна.

— Ничего, у нас в изоляторе не залежится.

— А позвольте полюбопытствовать, вы служите в медицинских войсках, а звания у вас военно-морские. Матросы, мичманы, вы, так даже капитан-лейтенант. Как такое получилось?

— Видите ли, в стране нет ни одного морского порта, ни единого военного корабля. А морские звания имеются, вплоть до адмиральских. Вот и решили, чтобы добро не пропадало, передать морские звания медикам. У нас тоже большинство плавает в своей науке, словно моряки в Саргасовом море.

— Понял. Благодарю, капитан.

Разговором колдун остался доволен. Теперь капитан-лейтенант будет размышлять, почему им командует контр-адмирал, а не, скажем, хирургиссимус, и напрочь забудет про фильтр Шотта и колбу Фаворского. Самого себя главмаг, по ошибке, порой будет называть «главный колбун», ну да это оговорка простительная, никто на неё внимания не обратит.

Главное же, что с этой минуты ни в каком архиве, открытом либо засекреченном, не встретить упоминания Тюмглякселя Вана или какого либо его псевдонима. Как не было человека, который слишком часто влезал куда не следует. Зачем он боролся с системой, для чего грёб под себя, а потом сдавался в плен, перебегал от одних к другим, предавал и вновь искал, куда переметнуться. Лучше бы его прямо в лесу повесили на ёлке, чем пару дней спустя удавить в медицинском изоляторе. Висел бы сейчас на радость воронам наподобие диковинной шишки, и горя не знал.

Какая ель, какая ель, какие шишечки на ней!

Такова общая судьба всех волков позорных.

И не жалко.

Глава 3

* * *

У входа в Северную башню кипело столпотворение. Штук шесть придворных генералов, каждый в окружении клубящейся своры, состоящей исключительно из блестящих штабных офицеров, безуспешно старались проникнуть хотя бы на бельэтаж, но откатывались от непреклонной стражи, которая непонятно кому подчинялась. Звучали грозные команды и не менее дружные отзывы.

— Что за дела? Была дана команда, получен ответ: «есть!», но никто не шелохнулся, чтобы приказ выполнить!

— Никак нет! — донеслось из распахнутого окна. —Получен приказ, дан ответ: «Есть!». С минуты на минуту начнётся обеденное время, прибудут полевые кухни, и мы, в соответствии с ответом, начнём есть.

Обермаг удовлетворённо кивнул. Здесь всё в порядке, не могут же генералы вечно держать башню в осаде. Куда они денутся потом, это вопрос неразрешимый, для него, во всяком случае.

Грохот мисок заглушил всякий иной звук.

— Господа стража! Поздравляю вас с началом праздничного обеда! Приятного аппетита!

— Ура! Ура! Ура!.. Виват гороховому супу! Да здравствует пшёнка с тушёнкой! Часом с квасом, а для отваги — браги! Ур-ра!

Очень неплохо обороняемся. Виват, салат, привет обед! Горло жующее всегда переорёт глотку орущую.

— Всем выполнять первый приказ! — прорезался чей-то начальствующий баритон. — Вы что, не слышите?

— Когда я ем, я глух и нем! — грянула из окон ответка.

Погоняй солдата кашей, и победа будет вашей.

Оберколдун принялся обходить башню против часовой стрелки. С противоположной стороны он обнаружил пару штурмовых лестниц, ведущих к распахнутым окнам третьего этажа. Бригада небритых грузчиков, хрипя от натуги, поднимала туда на просмоленных верёвках различную мебель: семистворчатые зеркальные шкафы, ломберные столики и даже секретеры. Распоряжался работами придворный генерал-подковник претолше иных и прочих.

Вот одна из тайн бытия: войск у придворных генералов нет и не было никогда, а как понадобится что тяжёлое сволочить или что-то личное выстроить, откуда ни возьмись, берётся туча стройбатовцев, и волочат что куда не надо, а уж строит так, что глаза бы не глядели.

Вроде бы на третьем этаже расположены стенобитные войска и всевозможное к ним обзаведение, вроде баллист, катапульт и тому подобных машин, о которых всокоучёный чародей знает примерно столько же, что и о фильтрах Шотта.

И вот теперь под вопль «Взяли!» и «Пошёл-пошёл!» туда двинулся напоминающий ископаемого бронтозавра шкаф с башенными часами на фронтоне.

Оберколдун вдохнул побольше воздуха и произнёс:

— Господин генерал-подковник, позвольте спросить, чем заняты эти люди?

Огромнейшее тело неспешно поворотилось. Сонные буркалы уставились на оберколдуна. Очевидно, его сочли достойным ответа, поскольку из глубины туши прозвучало:

— Они расставляют мебель в моём кабинете.

Супершкаф тем временем поднялся до третьего яруса башни и скрылся в окне. Раздался бой часов и крик: «заноси!». В соседнем окне появился на диво сколоченный требушон.

— Ну, щас даст! — возопил кто-то из зрителей.

Шкаф, ничем уже не удерживаемый, вылетел из окна и, сияя всеми зеркалами, взмыл к небу. Куранты звонили решительный час.

Небывалый снаряд перевалил замковую стену и хрустко рухнул в окрестные луга.

— Точно попал! — завопили с замковой стены. — Дощечка в дощечку!

Очевидно, то была не первая мебелинка, упорхнувшая в небесную синь.

— Господин генерал-подковник — вновь задал вопрос колдун, — А не кажется ли вам, что было бы вернее лично проинспектировать, как расставляется мебель? А то работники распихают всё по углам и придётся всё заново расставлять.

Генерал развернул затянутую в парадную форму тушу и почему-то ответил вопросом на вопрос:

— Господин подполковник, какое у вас воинское звание?

Оберколдун задумался. Таких вопросов ему ещё не задавали.

Между тем толстенный генерал отдал какой-то приказ, к нему подкатила лёгкая, похожая на апельсин, колясочка, и супергенерал загрузился в неё. Рессоры прогнулись, но коляска выдержала. На таком безброневом экипаже только и раскатывать по полю боя.

Сверху спустили верёвки, раздался рёв: «Пошёл!», и коляска заскользила по штурмовой лестнице прямиком к разверстому окну третьего этажа.

— Ну, чо будет! — визгнул женский голос.

Этих-то кто сюда пустил? Бабам в таких местах делать нечего.

В окно сунулась морда требушета, тут же скрылась, на смену явилась катапульта. Звонко щёлкнули скрученные верёвки, катапульта небрежно швырнула коляску в небо, и та поплыла по воздуху, красиво вращаясь.

— Отставить! — донеслось к собравшимся, но кто там и что мог отставлять?

Полёт завершился за стеной. Раздался хруст и смачно хлюпнуло.

Колдун развернулся и пошёл прочь. Делать тут было нечего.

Северная башня торчала в окружении человеческого муравейника. Каждый стремился попасть туда — зачем? А лично супермаг уже там, вернее, его войска, его слуги, те, кого он посчитал нужным туда пропустить, как, например, военно-морскую медицину. Остальные топчутся под дверями, завистливо взирают на недоступные двери и лестницы, а его считают вершителем судеб, которому подчиняются земля и небо, и все три башни, на которых держится мир. И никто не пытается ломануться в Южную башню или остаться в Центральной. Сказано в Северную — значит, в Северную.

Только он сам знает, как мало он значит перед лицом мироздания.

Центральная башня повыше двух других. Теперь, когда все переезжают в Северную, там будет тесновато. Но ничего, утрамбуются, а кое-кто и сгинет. Только что был генерал-подковник, претендовавший на два этажа, а не стало никого. Так и другие: не ужмутся, то прочь уберутся. У оберколдуна всего одна трудность: как быть с тюрьмой, для которой отныне места нет. Не держать же арестантов в казармах стражи. Новых арестантов скоро будет много, отряды захватывать бунтовщиков были посланы задолго до начала нынешних пертурбаций, зря он что ли освобождал тюремные камеры. Но теперь камер вовсе нет, стоят какие-то пустые комнатушки, которые неясно как употребить. Не поварих же туда поселять.

Но ничего, придёт конвой, часть пленников можно будет распределить по ближним деревням, а остальных быстренько перевешать. Лишь бы высшие силы не вмешались, как они вступились за молчаливого старикашку.

В Центральной башне ещё кто-то оставался. Туда не возвращался никто, оттуда изредка появлялись люди, тащили что-то позабытое, что надеялись пристроить в Северной башне. Дерзайте, родимые, сегодня вы ещё в полном праве надеяться на что-нибудь. Завтра с утра Центральная башня и площадь между твердынями будут абсолютно пусты. Колдун мог при желании узнать, куда они денутся, но как раз этого желания у него и не было.

Пока обермаг чувствовал себя удивительно вольготно. И завтра, и потом Центральная башня будет перед ним немножко открыта. Конечно, приятнее, если бы это были камеры смертников, но и медицинская секретная лаборатория тоже ничего. Лишь бы мизинец подлечили, а там всё вернётся на круги своя.

Старший сержант своим целёхоньким мизинцем отворил дверь и встал на посту у входа. Оберколдун вошёл внутрь. Его встретил однообразный стук бронзового пестика, который дробил в пыль корешки и сухие веточки. Ведьма пристально смотрела в ступку и напевала, как лишь ведьмы умеют напевать:

— В низенькой темнице

Огонёк горит.

Юная девица

У огня сидит.

— Ты здесь откуда взялась?

— Видали… Сам меня запер, а потом спрашивает.

— Я заходил недавно. Тут никого не было!

— Опять же, сам меня послал за травками да муравками, а спрашивает.

— Ты все нужные травы собрала? — перешёл к делу колдун.

— Все травы не соберёшь, а на твой мизинец пока хватит.

— Тогда давай, лечи.

— Ты совсем дурной? Не видишь, что трава в один стожок свалена? Если ты ничем от козла не отличен, давай, хрусти веселей, тогда у тебя второе копыто вырастет, будешь козлом скакать, и боль пройдёт.

— Ну, старуха, откуда в тебе столько злости? Ты же вся в моей власти, а гавкаешь, будто у тебя в брюхе цепной пёс с жабой грызётся.

— А может, так оно и есть. Вот обзову я тебя миленьким, хорошеньким, ты, что же, меня на волю отпустишь? Да ни в жизть! А так я хоть душу облегчу. Всю правду вслух объявлю: колдун-болтун, маг-дурак, чародей-дуралей! Пусть все знают.

— А ты!.. — задохнулся оберколдун, — ты баба-Яга, костяная нога! Тебе перед костром ногу на четыре куска переломят!

— Ох, рассмешил! — ведьма расхохоталась кудахтающим смехом, — да мне до Яги семьдесят лет тянуться и не достать! Ты мне честь оказываешь. Была бы я Ягой, то не ты бы меня победил, а я бы сейчас на твоих косточках бульон варила.

— Хорошо смеёшься. Послушаю, как ты будешь на костре хихикать.

— Да уж плакать не стану. А ты думай: с одной стороны горючий костёр, а с другой — твой мизинчик. От костра тебе не больно, а мизинчик — вот он. Что перетянет?

— Мизинец мне ты сейчас залечишь, а костёр до завтра погодить может. К тому же, в лесу лекарок вроде тебя не одна дюжина найдётся. Солдаты уже посланы.

— Давай, ищи. А пока что, вода кипит, отвар готов, давай рану промывать.

— Осторожней, щиплет!

— Это не щиплет, а нежно ласкает. Вот, когда щипчиками драли, там щипало. Щипчики, кстати, потерял? Славно.

— Где они?

Это с тебя спрашивать надо. Мне твои щипцы без надобности. Теперь просушим рану и смажем её мазью. Видишь, мазь какая прозрачная, только что сваренная. И забантовать палец надо как следует. Бант красный, с кого я такой сорвала — не припомню. Вот и не болит ни капельки, зато всем твоя красная пясть в глаза бросается.

— Что, совсем вылечила?

— Ишь, разохотился. Тебе ещё завтра в это же время на перевязку, а то воспалится палец, так узнаешь, какая боль бывает. Я с утра в лес сгоняю, с кого-нибудь бант сорву, чтобы было чем руку бантовать, а там посмотрим.

— Долго мне тудой-сюдой качаться?

— Это тебе лучше знать. Рана на пальце двоякая. Нанесена стальными щипчиками и колдовством. Вот и понимай, волшебник ты или хвост собачий! Где повреждение от металла, я его вылечу дня за два. А где великий маг постарался, там мне, убогой, делать нечего. Попытаюсь боль утишить и проследить, чтобы гангрена тебя не затронула. А дальше сам старайся. Потерпишь, так и пройдёт.

— Сколько мне ждать, пока само отпустит?

— Этого не знаю. Дней — четыреста-пятьсот, а может и все пять лет. Ты же колдун. Должен понимать. Даже я вижу, что ты древнюю магию оскорбил, а какую и как сильно, не мне судить. Тебе, может быть и сказано, что там и как, а меня рядом не было.

— Ну, бабка, ты меня со всех сторон купила и в угол загнала.

— В угол ты сам себя загнал, а я тебе только глаза открыла на твоё дурацкое положение. Иди, поколдуй, авось поймёшь, как не становиться поперёк велений великой магии.

Оберколдун вышел на площадь, раскинул магическую сеть. Сейчас всего важнее определить, где он обронил щипчики и как их вернуть себе.

Результат получился довольно необычный. Проклятые щипчики всё время были при нём, и исчезли лишь, когда обермаг зашёл в камеру. Он мог обронить их, роясь в стоге лекарственного сена, или их могла похитить ведьма. Ну, уж этого он ей не простит! Колдунья ещё не испытала, что такое короткий поводок, думает, он только сбежать не даёт, так пусть испробует его в полной мере.

Сержант, не дожидаясь приказа, распахнул дверь, Оберколдун ворвался внутрь. Его встретила та же песня, только пели её на два голоса:

— Молода, прелестна,

В волосах цветы.

Где, скажи мне честно

Их сорвала ты?..

— Это что такое? — закричал завмаг, на мгновение забыв о своей потере. — Тут одиночка! Откуда взялась вторая?

— Окстись, хозяин. Никого тут нет. Морок это.

— Не скажи. Похоже на живую девчонку, — обермаг протянул руку и ущипнул морок за сиську.

— Ты что делаешь, обормот, орясина дубовая? Молоденькую девочку, да ещё княжеского рода за сиську хапать! Совсем разум потерял.

— Сама же говорила, что это морок.

— Мало ли, что я говорила, а молоденьких девчонок знатного рода за сиськи не трожь, морок она там или не морок. Ну, ничего, тебе за твоё охальство наказание свыше будет.

— Что?.. Лечи немедленно!

— Сладко тебя слушать, да это лечение не по моей части. Вспомни, первый раз что было? С одной стороны твой мизинец, с другой — железные клещи. Это я лечить могу. А проклятие над твоим пальцем — само по себе. Нонеча — дело иное. С одной стороны твои же пальцы, которыми ты девоньку ущучить хотел, а с другой металла нету, там твоя собственная неудержимая похоть. Похоть я могу увеличить, а чтобы уменьшить, это кого другого ищи. Хотя, и тут можно извернуться. Делаем так: я с тех пальцев, что ты сейчас в сисечку пихал, ногти сдеру, а потом лечить начну, что там получится. Думаю, неплохо выйдет. Давай сюда щипцы!

— А?.. Что?.. — оберколдун немедленно вспомнил о пропаже. — Отдавай щипцы, подлая!

— Опять за рыбу деньги! Нет у меня твоих кусачек, хоть обыщись!

— А где они?

— Не знаю. Как сказано в одной не самой глупой книге: ищите и отрыщите.

Оберколдун без сил опустился на край койки.

— Что же мне теперь грозит из-за этого морока?

— Да ты не боись, это не больно. Ты принцессу за сиську цопнул, хотя и знал, что её трогать не надо, у тебя за это свои сиси вырастут в десять раз больше. Ты моряка спроси, как это по науке называется, он скажет.

— Гинекомастия, — произнёс колдун незнакомое слово.

— Вот оно самое. Ты к капитан-лейтенанту сходи, если кто сможет тебя исцелить, так только он. Но поторопись, а то разрастутся сиси, ни в одну дверь не пролезешь. Будешь ты со мной на пару казни ждать.

Оберколдун вскочил, с трудом протиснулся в дери и, расталкивая собравшихся могучими грудями, ринулся к Северной башне искать запропавшего капитан-лейтенанта.

— Теперь он не скоро вернётся, — с удовлетворением произнесла ведьма.

— Тебе ещё помочь, что-нибудь, или я гулять пойду?

— Иди, конечно. Хочешь я тебе свой ход открою?

— Спасибо, но что мне в лесу делать? Там не осталось никого, с кем можно поговорить. Противный колдун всех разогнал.

— Это не страшно. Мелкая нежить быстро плодится, её так просто не разгонишь. Оберколдун думает, что он меня на коротком поводке держит, а на самом деле, ещё посмотреть надо, кто у кого на поводке сидит. Настоящее колдовство тихое, гром вызывать ему не с руки.

Пока оберколдун громы рассыпает, я по башне прогуляюсь, там стало просторно.

Принцесса постучала по запертой двери.

— Солдатик, приоткрой дверку. Я гулять хочу.

Старший сержант, не меняя выражения зомбированного лица, немножко приоткрыл дверь, принцесса выскользнула наружу, помахала рукой ведьме и побежала наверх. Сержант протянул руку и звонко положил на столешницу потерянные стальные щипчики.

Глава 4

* * *

Каждый знает, что между Центральной и Южной башнями ровно сто девяносто шесть шагов. Кто их считал, зачем, по чьему указанию — неведомо. Шаги бывают мужские и женские, двойные и одинарные, и, вообще, чёрт знает какие. Но их всегда ровно сто девяносто шесть.

Существует немало историй с этим замечательным числом, некоторые у всех на слуху, но не будем пересказывать старинные анекдоты, а просто запомним это никем не сосчитанное число.

Два солдата замковой охраны, выпущенные в увольнение, прогуливались по плацу в разрешённой зоне у Северной башни.

— Смотри, вон те двое, они, никак, шаги считают…

Двоих было смутно видать, лёгкая дымка скрывала их.

— Вот ещё, делать им больше нечего. Другое дело, почему они так медленно? Им надо уметаться из запретной зоны, а они не торопятся, значит, чьё-то задание выполняют. Давай-ка, отвернись, мол, не видали ничего и знать не знаем.

Таинственная пара, тем временем, добралась до стен Южной башни. Было бы у наблюдательных солдат чуть больше зоркости , они бы сходу признали неизвестных, но когда смотришь, куда не надо, то и видишь не то, что следует.

— Я очень старательно считала шаги, — сказала Принцесса, — но сколько раз сбивалась со счёта, сказать не могу.

— Ровно сто девяносто шесть раз, — чуть слышным шёпотом подсказал старец.

— Столько шагов получилось?

— Нет. Столько раз сбилась со счёта.

Принцесса рассмеялась и толкнула тяжёлые башенные двери, которые со скрипом отворились.

— Тут теперь самый красивый зал во всём замке. Прежде лучший зал был в Центральной башне, но сейчас там всё исцарапано, перемазано, а то и разбито. Придётся реставрировать. Надеюсь, получится здорово. Там была моя любимая скульптура: «Три грации». И что с ними случилось; у Талии прямо на животе какая-то ракалья вырезала: «Здесь был Голсти», у Аглаи чуть не топором вырублено: «Здесь был Токся». А уж что выцарапано на попочке у Ефросиньи, я не могу произнести. Самое не представимое, что стражники, часовые и прочие рядовые служащие набираются исключительно среди неграмотных жителей. Неужели эти гадости пишут офицеры?

— Может быть и офицеры. Хотя, чтобы намалевать гадость вовсе не обязательно знать буквы.

— Возможно, ты прав. А ты знаешь, что говорят тёмные деревенские старухи, когда видят подобные безобразия? «Своими бы руками убила!» Даже слышать такую фразу жутко. Я, например, такого произнести не могу. Ведь это значит, что я должна взять штуку, которой лишают жизни, и пойти убивать. Не помню, как называется железяка, которой убивают.

Старец помолчал некоторое время и неуверенно сказал:

— Кажется, щипчики. Во всяком случае, это последнее, с чем мне пришлось встречаться.

— Вот видишь, и ты не вполне помнишь. У меня так и вовсе память пустая. Я могу бегать, смеяться, улыбаться всем, но никого не помню. Вспоминаю только тебя: ты всегда был старым, неспешным, молчаливым…

— А ты — хохотушка. Тебе всегда было пятнадцать лет.

— Слушай, а кто из нас старше — я или ты?

— Кто старше? Мы!..

— А что, звучит неплохо. Всегда лучше два вместе, чем два по одному. Ведь это тоска какая: бегаю, смеюсь, а поговорить кроме тебя, не с кем. Ни единого разумного человека.

— Что ты говоришь? Подойди к Северной башне, сколько там народищу.

У ворот, возле сторожки вкопан столб, на нём по ночам горит фонарь. На свет слетаются мотыльки. С ними тоже можно поговорить? Хотя, я, конечно, вру. Тут в камере смертников сидит бабушка, так с ней очень можно побеседовать.

— Но ведь она потвора, злая ведьма.

— И что? Никого она не съела, никому башки не открутила. А что ругается, так стражники промеж собой такое произносят, что в чаще такого не услышишь, от подобных слов все ёлки засохнут. Когда она в глухомани хозяйничала, то страсть какой строгой была, но там человека только по большим праздникам встретить можно. Зато вервольфов и волколаков в норму привела. Шишигам окорот устроила. Леших, водяных, русалок не трогала, эти живут по правде, хотя правда у них своя, нам непонятная. А взять хомяка-людоеда — слыхал о таком?

— Не…

— Ты сходи после ужина, послушай, о чём чародейчики промеж себя толкуют, какие страшилки рассказывают, ещё не такое услышишь.

— Чародейчики могут чего угодно наболтать, а самому увидать хомяка-людоеда было бы интересно. Только чтобы он никого не жрал, в крайнем случае, сухую кость грыз.

— Гарантировать не могу, но попытаться можно. Мы сейчас на первом этаже, здесь всего один огромный зал, в котором собраны древние статуи. На втором этаже тоже множество больших и малых залов, там выставлены амфоры, старинные монеты, оружие и украшения минувших веков. Никогда их не удалось бы собрать, если бы не чудодейственные способности первых владельцев Замка.

— Я всё это знаю, но слушать тебя приятно, словно сидеть на бережку звонкого ручейка. Журчи ещё.

— Не перебивай, иначе я собьюсь с мысли начну хохотать, хотя и знаю, что смех без причины — признак дурачины.

— Я слушаю внимательно.

— Я говорила, как можно попытаться обнаружить страшного хомяка. Для этого надо подняться наверх. С третьего и, кажется по пятый этаж выставлены картины. Ни в Центральной, ни в Северной башнях ничего подобного нет. Там сейчас расположены солдаты, и никакой живописи быть не может. Картины очень красивые, но я забыла, кто их написал, и что там нарисовано. Ты там бывал?

— Да. Там есть несколько любимых полотен. Я порой прихожу и подолгу сижу перед ними.

— Какой ты счастливый. А я очень быстро забываю и дальше бегу. Выше картинной галереи — самое интересное. Библиотека! Она поднимается не знаю на сколько ярусов, и в ней хранятся все книги, сколько их было на свете. Там даже Александрийская библиотека есть, хотя её и сожгли когда-то. В Центральной и Северной башнях тоже вроде бы есть библиотеки, но это неправда. Там на каких-то этажах устроены крохотные читальные зальцы, в которых нет ничего, кроме «Устава замковой службы». А если кому-то захочется другую книжку, она прилетит отсюда. Но пока никто таких книг не заказывал.

— Я догадываюсь.

— Зато знаешь, что самое любопытное? Тут множество книг на каких-то непонятных языках. Иногда даже буквы незнакомые, словно таракашки. Но с ними есть один секрет. Надо открыть книгу и долго смотреть на страницы, никуда не отвлекаясь. Тогда букашки перекувырнутся и превратятся в буквы, а буковки снова зашевелятся и сложатся в понятные слова. Получится читать книгу на любом языке, хоть на заниежском.

— И, как, у тебя получается?

— У меня упорства не хватает. Только усядусь, глядь, уже куда-то бегу. А ты такие книги читал?

— Читал. Только до заниежских легенд не добрался.

— Я раньше думала, что ты прочитал все книги, сколько их есть на свете, но потом мне рассказали легенду про закопавшегося читателя, и я поняла, что всех книг не прочитать даже тебе. Сейчас мы тихонько пойдём наверх, и, если я вспомню, то расскажу тебе эту сказку.

Они встали и двинулись к лестнице, ведущей на второй и все остальные этажи.

— А знаешь, тут есть специальная машина — называется лифт. Сядешь в неё, она — вжик! — и привезёт тебя куда угодно. Хочешь?

— Нет. Я потому, наверное, жив до сих пор, что ни на чём не езжу, а хожу своими ногами.

— Тогда пойдём вместе потихонечку. Всё-таки семнадцать этажей — высоко.

Они пошли, взявшись за руки, чтобы Принцесса, забывшись, не убежала вперёд. Потянулись этажи, одни пустые, другие заполненные всякими диковинами, принесёнными из настоящего, прошлого и будущего.

— Я тут всё смотрела, но почти ничего не поняла. Умные люди изобретали, большие учёные. Мне бронзовый свинтус запомнился. Ему на лапу нажмёшь, он тебе что-нибудь расскажет. Поговорить с ним никак, а послушать можно. Свинтус мне и поведал легенду о закопавшемся читателе. Если я её припомню как следует, то попробую пересказать тебе.

Ничего Принцесса не припомнила, они себе шли и шли под лёгкую необременительную болтовню. Замечательно, что в начале каждого нового марша написано было на стене число, извещавшее, который по счёту этаж предстоит преодолеть путешественникам.

Окна становились всё уже, залы теснее, и числом их становилось всё меньше.

И вот, наконец, долгожданное число семнадцать. Единственное не слишком большое помещение, восемь окон, выходящих на все четыре стороны, в центре помещения механизм неясной конструкции и четыре кресла. Старец устало опустился в одно из кресел. Всё-таки,семнадцать этажей для него было многовато.

— Обсерватория! — Принцесса торжественно повела рукой. — А это, посредине, надзорная труба. Сюда смотришь и всё видишь, на Земле и на небе: хоть Марс, хоть Меркурий, хоть астероид Целлюлит. Я смотрела, но мне не понравилось. Что я камней не видала? Зато, если смотреть под ноги или просто вдаль, но на землю, там можно разглядеть что угодно. Отсюда дальний лес чудится ровным ковриком, а через надзорную трубу видно, как под ёлкой муравьи ползают. Хомяка-людоеда тоже, небось, удастся рассмотреть. Главное, знать, куда трубу наводить.

— Он очень большой?

— Не, он обычный. Был бы он здоровый, то назывался бы не хомяк, а медведь.

— А это что такое? — спросил старец приникнув к окуляру.

— Это же солдаты возвращаются! Разве ты не знаешь? Наш Глав-Гав-Гав послал войско глухие деревни громить. Вон они сколько пленников ведут — сотни! — и женщины там, и дети.

— Откуда мне знать? Я в камере смертников сидел. Оберколдун хотел меня сегодня пытать, а потом на костёр отправить. Ничего бы у него не получилось, но в одиночке мне пришлось посидеть.

— Прости, это я виновата. Людей, которых ведут в замок, сегодня же отдадут под суд. А судьями у нас назначают самых злых и ничтожных колдунов. Единственное наказание, которое они знают — публичная смертная казнь. А у меня есть право помилования. Вот мы и играем в кошки-мышки. Они приговаривают, а я милую. Пару дней назад одна повариха запамятовала, посолила она бульон или нет. И она попробовала свой суп дважды. И знаешь, к чему её за это приговорили? Сварить заживо в том самом бульоне!

— И?..

— Никто её не сварил, я её помиловала, и её отпустили на все восемь сторон. Но на четырнадцатом этаже Северной башни, куда юристов переселили, третий день из-за этого траур царит. А оберколдун думает, что право помилования, знаешь у кого? У тебя! Потому он и хочет тебя поскорей убить. Не сможешь же ты самого себя помиловать. А меня он за дурочку держит.

— Любопытно. Почему бы тогда вообще не отменить смертную казнь?

— Невозможно. Смертная казнь должна быть для маньяков, всяческих чикатил, для мерзавцев, которые насилуют маленьких детей. Больше, пожалуй, ни для кого. Тут я не вмешиваюсь, и господа законники изобретают такие причудливые казни, что я благословляю свою память, которая умеет всё это забывать.

— С теми, кого сюда конвоируют, что будет?

— Самое смешное случится, если их не пустят в замок. Смотри, считается, что в замке три башни, а на самом деле их четыре: Центральная, Северная, Южная и Приворотная. Вон она, как хорошо видна.

— Какая же это башня? Это сторожка, в ней всего один этаж.

— Неважно, сколько в ней этажей, но стены каменные и толстенные, как не у всякой башни бывают. Двери широкие, а на крыше — труба, в морозы дым идёт. По пятницам деревенские дрова привозят. Обыватели думают, для костра, еретиков жечь. А на деле — печку топить. Как большие башни согреваются, я не понимаю, а тут — печка. В сторожке всего один человек дежурит. Одет стражником, но ростом любого стражника на пол головы превосходит. Начнёт кто-то стукотиться, сторож выйдет и ворота откроет. А иного прочь гонит, нельзя, мол. Это бы славно получилось, если бы он эту банду выгнал.

— Как он в одиночку всю ораву остановит?

— Запросто. Куда он их пропустит? Тюрьмы в подвале больше нет. Понимаешь, я о чём думаю? Те, кто в замке живёт, хоть немножко колдовать могут. Но к настоящей древней магии прикосновенны только мы двое.

— Ещё — Самодержец.

— Да ну, то он одно хочет, то другое. И семо, и овамо. Не верю я ему.

— Тогда — Антагонист. Он всегда против Самодержца выступает.

— Ну, хорошо, трое. Вместе с Самодержцем — три с половиной. Всё равно — мало. И почему твой Антагонист нигде не объявляется?

— А ты — много объявляешься?

— Что я могу? Девчонка!

— Ты хоть перед собой-то не ври. Ты старше всех здешних колдунов вместе взятых. Но если будешь ходить гоголем: я де такая-сякая, то на тебя накинутся толпой и загрызут.

— Это я хорошо понимаю. В одиночку мне бродить нельзя, но всё же я тебя оставлю и побегу вниз. Бог с ним, хомяком, может его и вовсе нет, а толпу пленников встретить нужно, пока там никого вешать не начали. Ты сам спуститься сможешь, не заблудишься?

— Нет. Я по перилам скачусь. Ещё раньше тебя внизу очутюсь...

— Ведь запрещено! — с деланным испугом воскликнула Принцесса.

— И что с того? Я всё равно к костру приговорён. Дрова в пятницу привезли, я сам видел.

— Я бы тоже прокатилась, но боюсь платье помять. А ты — поезжай.

Глава 5

* * *

Взглянув на рост солдата, старослужащий мгновенно определит, к какому роду войск тот приписан. Гвардейцы сплошь великаны и шагают так, что только успевай с дороги отскакивать. Стражники и часовые выстраиваются по ранжиру, а шпионы и разведчики набираются среди мелкотни.

Четверо с клубками красного шёлка в руках, были явно разведчиками, поскольку шпионам в лесу делать нечего. Они обегали пленников по кругу, двое посолонь, а двое противо и опутывали стоящих ниткой. Казалось бы, что такое — нитка хоть бы и шёлковая? — хочешь, снизу поднырни, хочешь — оборви одним движением, но пленники понимали, что нить нити рознь, и стояли смирно.

— Кончили? — громко спросил оберколдун. — Теперь каждому повязать обрывок нити на ногу; на правую или левую — без разницы. Понимаю, что работа муторная, зато потом легче будет. Караулить их не надо, никто не сбежит.

— Ребёнка не трожь! — раздался крик. — Никуда он от меня не денется!

— Кто кричал? Ребёнку две нитки повязать, и матери тоже. Ещё есть несогласные? Ведь я и три ниточки могу выдать. У меня, вона, целый клубок.

Несогласных не нашлось, красная нить наматывалась вовсю.

— Капрал, проследи, чтобы всё было в порядке, и потихоньку трогайтесь. А у меня тут ещё кой-какие дела остались.

Оберколдун двинулся наугад через лесную чащу. Простой человек, хоть бы и охотник, не прошёл бы здесь, не заплутав, и десяти шагов, да и опытный городской маг немало покувыркался бы, прежде чем выбрался из чащобы, а оберколдун двигался, не сбавляя шага, пока не очутился на берегу узенькой речки с почти остановившимся течением.

Огромный замшелый камень лежал здесь у самой воды. На него и уселся колдун. Сидел молча, ковырял раскрошившийся гранит подобранной палкой.

— Что, припомнился камычец, не смог мимо пройти? — послышался хриплый голос.

— Ведьма? Откуда? Я тебя не выпускал. Ты должна под замком сидеть!

— Я тебе ничего не должна. Ты сам меня послал в лес за травами. Вот я их и собираю.

— Я тебя когда в лес посылал, а ты до сих пор тут бродишь, как обожравшийся лось.

— Да хоть когда! Посылал? — посылал. Светлоголовик лишь сегодня расцвёл, а без него у зелья лишь половинная крепость будет. Сам погляди, это кошачья лапка. Обычно этот цвет в лесу не растёт, а тут он есть. Знаешь, почему? Вижу, что знаешь.

— Замолкни, ведьма!

— Ишь, что захотел! Убить меня ты можешь, а заставить молчать — нет. Как чертенята меж собой говорят: много хочешь, мало получишь. Так и тут, я буду говорить, а ты — слушать. В крайнем случае — ругаться. Мне-то что, ругайся на здоровье. Брань на вороту не виснет. Камычец, я вижу, ты помнишь, а дом свой, где малолетствовал, припоминаешь? Там всё истлело, но если порыться можно найти остатки трухлявых брёвен. Показать тебя, где это догнивает? А то скажу я тебе твоё имя настоящее, каким ты при рождении назван был. Ты его не произносишь, но я-то помню. Сказать?

— Только попробуй вякнуть — убью!

— Ох, напугал ежа голой задницей!

— Я, как в камеру вернусь, — прошипел Оберколдун, — тебя из лесу волоком вытащу, и будешь ты ползать и лизать пол у моих ног.

— Не получится. Я в одиночке раньше тебя буду. У тебя путь кружной, а у меня — прямой. Опять же, тебе про мизинчик забывать не след. Станешь меня на красной нитке в камеру тащить, я всю светлоголовку рассыплю. Захочется потом мазилку на ноготь сварить, ан, не из чего. Вот тут и начнётся боль.

— Хватит пугать! — закричал обермаг. — Подумаешь, боль страшенная. Поболит, поболит десять лет, и перестанет. Я тебя и четырьмя когтями в кровавую кашу раздеру.

— Молодец, отлично придумал, но забыл, что у тебя на руке четыре ногтя осталось, а у меня все пять. И не стригла я их лет сто, так что это уже не ногти, а когти вроде как у беркута. Сейчас подстригу ноготки, маникюрчик наведу и выйдем на честный бой, поглядим, кто кого поцарапает.

Потвора уселась на кочку и принялась щипчиками обкусывать острые кончики чёрных от времени когтей.

— Стой! — возопил оберколдун. — Ты, гадина, врала, что у тебя щипчиков нет, а они вот где! Немедленно отдавай, врунья!

— Говорила, что нет, так у меня их и не было, — спокойно ответила ведьма. — Я их потом нашла.

— Где?

— Вот этого я тебе не скажу… А то разохотился девичьи секреты вынюхивать. Не жирно ли будет?

— Ты ещё поторгуйся! Живо отдавай щипцы!

— Не боись, отдам. Мне они без надобности, ногти приведу в порядок — и отдам.

Не драться же из-за пяти минут, тем более, что оберколдун сам не знал, чем ему грозит отсутствие щипчиков.

— Ты гляди, какая красава, — произнесла ведьма, вертя чуть не перед самым носом колдуна ладонью, в которой ничего особо не изменилось. — Видишь, то, что я сделала, миникюр называется. Держи свой струмент и не говори, что я обманщица. Запомни, у нас, злых колдунов, есть доброе правило — никогда не врать по мелочам. Враньё должно быть огромным, только тогда ему поверят. А ты зачем клещи прячешь, миникюра не сделав? Может быть, стыкнёмся, кто кого поцарапает? Уж я бы твою морду располосовала, любо-дорого смотреть. Не хочешь — как хочешь, беги к своим пленникам, да помни, что у красной нити два конца. Не только пойманные лесовики у тебя на коротком поводке, но и ты у них.

— Всё-таки, где щипцы были?

— Я так скажу вдобавок к честному правилу: не хочешь слышать вранья, не надо спрашивать. Но ты не огорчайся, я тебе такую штуку покажу, по дружески, между нами… Во, гляди, это у меня на ладони лежат кончики когтей, что я только что отстригла. Я их — раз!» — в мох обронила. Их там никакая букаха не найдёт. Но ежели ты или другой сиделец вздумает на этот камычец присесть, то мои коготочки подползут и исцарапают севшему ляжки и ягодицы до самой кости. Это вдвое покруче бабы-Яги будет. У той всего одна нога костяная, а тут — обе.

— Ну ты зверюга! Тебя сжечь мало, как дело до казни дойдёт, тебя надо будет…

— Тихо! — перебила потвора. — Знаю, что ты хочешь придумать. У тебя, вон, сиськи и сейчас до пупа болтаются, лекарь не долечил, а будет такое — родную маму на помощь позвать не сможешь.

— Я её и во младенчестве не звал.

— Да уж, помню, маманька твоя была перед всеми злодейками злодейка. Ей волю дай, от леса один пепел останется. А силы — нет, комара не прихлопнуть. Бодливой корове бог рог не даёт, это про неё сказано. Бывало как она тебя затравит, ты сюда убегал, на валуне посидеть, набираться безжалостной мощи. Теперь не посидишь, и никто не посидит, разве какой дурень костоногий. Но ты не печалуйся, в дебрях ещё есть места злой силы. Немного, но есть. Будешь старательно искать — найдёшь. Начнёшь туда ходить, силу накапливать. А то тебе многие товарищи в затылок дышат, мечтают твою должность занять.

— Чего искать, я и так знаю. Вот, скажем, Заросший Омут. Придёт час, я тебя там утоплю.

— Давай, топи, дело хозяйское. То-то я повеселюсь. А ты так и будешь бояться, что кто-то тебя обойдёт и на твоё оберколдунское место сядет. А ещё будешь мечтать раскрыть великую тайну: где Самодержец скрывается. В омуте на такой вопрос ответа не высидишь. Тебе это зачем? Ползать у его ног, пресмыкаться? Поползай здесь, разницы не будет. Подсидеть его, свергнуть? Свергай на здоровье, а я полюбуюсь. Стать ему верным слугой? Ты и так ему служишь. Так что сиди и не рыпайся. То есть, не сиди, а то без ног останешься. Коготочки мои там ползают.

Оберколдун вскочил и принялся чесать ноги. Ведьма хохотала, словно филин в чаще ухал.

— Всё-таки, — произнёс оберколдун, чуток успокоившись, — кто такой, Самодержец? Не спрашиваю, где он живёт — замок большой, места много. Но кто он, чем занят?

— Ага, был бы он король или, там, герцог, ты бы его мигом сверг. А он — Самодержец, не знаешь, с какой стороны и подступиться.

— И всё-таки, ты знаешь?

— А вот и не скажу! — ведьма ощерилась. — Ты меня на коротком поводке держишь, а я над тобой поизгаляюсь. Живи и мучайся. Впрочем, мне пора в лаболаторию, зелье для тебя варить. А ты не забудь вечерком на перевязку. Да со щипчиками не балуй, чует моё сердце, у тебя на руках лишних ногтей полно.