Третий бретёр в финале умирает

Глава 1

Третий бретёр в финале умирает

Один, красное

Он шёл, прижимая ладонь к боку, а меж пальцами сочилось горячее и липкое. Шпага в опущенной руке скребла по булыжнику остриём — он волочил её, не в состоянии убрать в ножны. Если остановится, если собьётся с ритма или даже просто отнимет ладонь от раны, то непременно упадёт. Упадёт и уже не поднимется, умрёт. А этого он пока что себе позволить не мог.

Улица была пуста. Редкие масляные фонари давали столько света, сколько хватало, чтобы не свалиться в сточную канаву, но не более того. От реки поднимался туман, ворота кладбища выросли из него неожиданно – он ждал их появления и вглядывался в белёсую муть, но нет – же, возникли как по волшебству.

Кованая калитка в решётке ограды, ржавая щеколда, приглушённый скрип петель.

Он вошёл.

Туман внутри оказался иного рода — этот затопил всё кругом, стал льнуть и колыхаться, стелиться между надгробий и обтекать каменных ангелов, хоть ветра и не было. На улице по брусчатке за раненым тянулась цепочка красных капель – тут же они моментально растворялись в молочной белизне, туман слизывал их с каменных плит, ещё даже прежде, чем кровь успевала остыть.

Где-то в стороне возник силуэт памятника, стройный и девичий. Туман обвил его и силуэт колыхнулся, повёл рукой медленно и зовуще.

— Иди ко мне! — шепнули ласково. — Иди!

Он стиснул зубы и пошёл мимо того, что стояло в тумане и звало ласковым голосом. Силуэт скользнул следом, но не приблизился, продолжил держаться на расстоянии, то пропадая за надгробиями, то возникая снова — бледный контур без лица. Он не оборачивался.

Дорожка вывела его к разрытой земле. Яма была свежая и не слишком-то аккуратная, с осыпавшимися краями. Рядом горела масляная лампа, и туман, густо облепивший всё кругом, замер поодаль, не решаясь заползти от круга света. Не ступил в него и силуэт.

В могиле неспешно работал лопатой старик. Послышался глухой отзвук металл о дерево. И ночной сторож удовлетворённо крякнул, поскрёб лезвием, расчищая крышку гроба, на раненого он даже не взглянул.

А тот дошёл до края ямы, бросил шпагу и упал на колени. Старик поднял голову и глаза блеснули в свете лампы — быстро и оценивающе.

— Ну? — сказал ночной сторож, опираясь на лопату. — Ограбление, дуэль, ревнивый муж?

Раненый попытался ответить и закашлялся, сплюнул кровью, сипло выдохнул:

— Не твоё дело!

Старик поглядел на кровь, капавшую с пальцев гостя на комья земли, неприятно скривился.

— Это вы здорово придумали — прийти умирать на кладбище. Не придётся тратиться на повозку родне! Sumptus minor!

Раненый мотнул головой. Каждое слово стоило ему выдоха, и выдохов оставалось мало.

— Нет, не умирать… Знаю, ты можешь… Надо отомстить!

— Мне? — Старик поднял брови. — Помилуйте, сударь, я скромный смотритель погоста. Я копаю, вот и всё моё ремесло.

— Врёшь!

— Разумеется, — согласился старик. — Но месть — товар штучный. Чем намерены платить?

Раненый попытался выпрямился, и рука соскользнула с бока, кровь полилась свободнее, но его это уже не обеспокоило.

— Всем! — прохрипел он. — Душой, плотью и кровью! Всей до последней капли, но есть условие…

— Ну а как же! У кого в наше время их нет? — проговорил старик с терпеливой скукой учителя, который знает, что ученик непременно ответит неверно. — Ладно! Какое же оно у тебя?

— Его надо убить прилюдно! — Раненый говорил теперь совсем тихо, а дышал с надсадным присвистом. — Чтобы каждый… Чтобы все… Все должны увидеть его позор! И сам должен убить его! Сам! Хочу увидеть его страх…

Раненый закашлялся, старик вытер ладони о плащ. Глянул в сторону, где в тумане стоял силуэт девушки, или уже не стоял, потому что тумана было много, а определённости — мало, перевёл взгляд на склеп неподалёку.

— Затруднительно. Pretium maximum, но — затруднительно, — сказал он. — Вы, сударь, позвольте мне такую бестактность, при смерти. Мстить в вашем состоянии — всё равно что танцевать менуэт с перебитыми ногами. Красиво задумано, но технически… затруднительно.

Раненый ничего на это не возразил, молча упал ничком.

— Тащи его сюда, пока этот болван не истёк кровью!

Голос пришёл из соседнего склепа, черневшего приоткрытой дверью. Голос был глубоким и сильным, но холодней льда и острей стали. С таким не спорят, такому повинуются. И ещё надо разобраться, чего туман боялся больше — тусклого света масляной лампы или заполонившей склеп чернильной тьмы.

Старик вздохнул, воткнул лопату в землю и легко выбрался из могилы, ухватил раненого под мышки и поволок, а туман с опаской подобрался к могиле и призрачным котёнком принялся лакать натёкшую на землю кровь.

Дверь склепа закрылась. Туман сомкнулся.

Пять, чёрное

Я остановился у входа в театр и окинул придирчивым взглядом афишу, на которой небесталанный оформитель изобразил импозантного господина в карнавальной полумаске, скрывавшей верх лица. Ниже — имя и название спектакля, которые ничего мне не сказали, но билетами меня снабдили заранее, и толкаться среди возжелавших в самый последний момент посетить премьеру простаков не возникло нужды.

Театр внутри пах воском, пудрой и потом. Под потолком висела на цепях огромная люстра, тонули в полумраке частные ложи второго яруса, места же в партере номеров не имели — занимай какое успеешь. Я пришёл заранее и сумел протолкаться в первые ряды, там сел, упёр в пол ножны шпаги и зажал их коленями. Приготовился к долгому ожиданию, но перед спектаклем развлекать почтенную публику взялся фокусник.

Вышел он в шёлковом камзоле цвета старого серебра, в парике, пудреном до рези в глазах, с манерами человека, привыкшего к тому, что на него смотрят. Лицо подвижное, длинное, с ехидной складкой у рта. В руках — колода карт.

— Ave! — поприветствовал он публику. — Понимаю ваше разочарование: вы пришли смотреть оперу, а попали на представление шарлатана. Но не огорчайтесь: от шарлатана вы всегда знаете, что ждать. С оперой иначе!

Я бы его и не узнал даже, наверное. Выдал старика голос.

Фокусы он показывал ловко, этого не отнять. Карта исчезала, появлялась за ухом у зрителя, оказывалась в чужом кармане. Старик при этом говорил, не умолкая, — обращался к публике с вопросами и сам же на них отвечал, вставляя латинские обороты, которых половина зала не понимала, а вторая половина в этом конкретном случае предпочла бы не понимать.

— Вы полагаете, рука быстрее глаза? — спрашивал он, тасуя колоду одной рукой. — Vulgaris opinio. Мнение черни! Рука, господа, медленна. Да и глаз от неё недалеко ушёл. Быстрее всего — заблуждение. Стоит вам решить, будто вы знаете, куда смотреть, и вы уже проиграли.

Из ложи второго яруса раздался хриплый голос:

— Бездарь!

И тут же второй, чуть визгливее:

— Да мой кучер и то в фокусах искусней!

В той ложе сидели двое стариков — оба в старомодных камзолах, оба с подбородками, утонувшими в жабо, оба с тем выражением ядовитого превосходства. Фокусник поднял на них глаза и улыбнулся.

— Судари, — сказал он, — ваш кучер впустую растрачивает свой талант! Впрочем, errare humanum est — заблуждаться свойственно не только людям, но и кучерам.

— Болван! — крикнул первый старик.

— Фигляр! — поддержал второй.

Партер захихикал. Фокусник поклонился ложе с видом человека, получившего комплимент.

Двое рабочих вынесли на сцену ящик — деревянный, грубо сколоченный, размером с платяной шкаф. Старик продемонстрировал его пустое нутро, и тут же из-за кулис вышла миловидная и очень бледная девица в простом тёмном платье без украшений. Ассистентка вытянула руки, и фокусник защёлкнул на них кандалы — тяжёлые, лязгнувшие на весь зал. Цепь он зацепили за крюк под потолком ящика. Рабочие вернули на место крышку, девица осталась внутри.

Рабочие раскрутили ящик и спешно отбежали от него, а фокусник взял со столика два дуэльных пистоля, поднял их и дважды выстрелил — сначала из правого, потом из левого. Грохнуло так, что в люстре задрожали подвески, из задней стенки ящика полетели щепки. В зале закричали, по сцене поплыл пороховой дым.

Ящик остановили, сняли его крышку и открыли ассистентку живую и невредимую, всё так же стоявшую со скованными над головой руками.

Зал взорвался аплодисментами. Не впечатлились увиденным только вздорные старики.

— Мазила! — заорал один.

— Жулик! — гаркнул другой.

Ассистентку освободили, ящик унесли, фокусник раскланялся и тоже ушёл, а сцену стали готовить к спектаклю. Стул справа от меня оставался пуст, вот именно к нему и подвёл даму широкоплечий мужчина средних лет. Спутница его была хороша, камзол — дорог, а выражение лица — такое, словно весь партер был его прихожей.

Он посмотрел на меня, затем на пустой стул, потом снова на меня.

— Сударь, — сказал он. — Эти места — наши. Извольте освободить.

— На каком основании?

— На основании моего права требовать.

Неприятности мне были не нужны, не сейчас и не здесь – так уж точно, но на виске привычно задёргалась жилка.

— Право требовать есть и у меня, — сказал я, ещё пытаясь сохранять спокойствие. — Например, я могу потребовать, чтобы вы ушли. Не вижу, чем ваше требование лучше моего.

— Сударь!

«Не уйдёт», — понял я и ухмыльнулся.

— А впрочем, к чему нам ссориться? Одно место свободно, так садитесь же! А ваша спутница посидит у меня на коленях!

Дама вспыхнула. Господин побелел. Зрители вокруг зашушукались в предвкушении бесплатного развлечения.

— Вы ответите за это! — сказал невежа.

— К вашим услугам, — ответил я, вставая.

Мы покинули театр, обогнули его здание и оказались в сквере на задворках — полоска утоптанной земли между стеной и оградой, три чахлых вяза. Без лишних слов мой оппонент развернулся и обнажил клинок. Я тоже вытянул шпагу из ножен и отступил. Тогда он ринулся в атаку: финт и сразу —выпад в грудь. Я отвёл остриё в сторону и вновь отступил. Он повторил, ещё быстрее и увереннее. Я ушёл вправо и ткнул остриём в бедро, коротко, неглубоко.

Проблемы мне были не нужны, а бедро — не живот и не грудь, через неделю будет ходить, через две — снова нарываться на неприятности.

Мой противник охнул и неуклюже попятился.

— Чёрт, — сказал он сквозь зубы. — Чёрт. Чёрт.

— Перевязать?

— Не надо!

— Тогда счастливо оставаться.

Я отёр клинок о платок, спрятал шпагу и пошёл обратно, меня тотчас окликнули, призывая остановиться.

Подошли двое из ночной стражи — в плащах, с фонарём. Потребовали объяснений, и как ни хотелось послать их куда подальше, пришлось потратить кучу времени на улаживание этого пустякового инцидента. В итоге, когда вернулся в зал, спектакль уже шёл к финалу. Место так и пустовало, да и спутница проткнутого мной невежи на соседнем оставаться не пожелала и поспешила уйти. В иной ситуации не преминул бы последовать за ней, ну а сейчас сел и упёр шпагу в пол.

На сцене пел высокий и широкоплечий мужчина в карнавальной маске, закрывавшей большую часть лица. Голос у него был густой, тёмный, он заполонил зал, и зал безмолвствовал, внимая ему. И тут из-за кулис вышли двое: плащи, шляпы, маски на лицах, шпаги наголо. Бретёры! Только двигались они, как актёры, — напоказ, чтобы всё в подробностях разглядели даже с задних рядов.

Певец довёл до конца арию и обнажил клинок, схватка была короткой и ненастоящей. Легко отбил первый удар и ещё даже проще обезоружил второго, оба ряженых бежали со сцены под свист партера.

Тогда-то и появился третий бретёр. Те же одежда, маска и театральная шпага, только этот не позировал. Вышел сражаться, и зал это почувствовал — тишина упала, как занавес, разом. Актёр точно знал, с какой стороны браться за шпагу, медлить он не стал и атаковал певца в полную силу.

Укол — блок. Быстрый выпад — отступ, блок. Движения скупые, точные. Ни одного лишнего жеста. Я подался вперёд, стремясь не упустить ни малейшей детали. Сталь звенела по-настоящему, и ноги двигались так, как двигаются, когда от этого зависит больше, чем аплодисменты. И тут же схватка кончилась — как обычно и бывает, когда один соперник недооценивает другого.

Третий бретёр ударил — резко, прямо, с коротким шагом вперёд. Певец отбил его клинок своим, провернул кисть и нанёс ответный укол — быстрый и жёсткий, без замаха. Клинок изогнулся, прежде чем войти в тело. Третий бретёр упал, как падают убитые наповал — рухнул, как мешок, которому перерезали верёвку. Ноги подломились разом, голова мотнулась, руки не смягчили удар о сцену. Публика, лицезревшая подобное на настоящих дуэлях не единожды, зааплодировала.

Вышла оперная дива. Они с баритоном запели на два голоса — что-то о любви и смерти, но я не вслушивался в слова. Я смотрел на третьего бретёра. Он лежал на досках сцены, неподвижный, в тёмном плаще, и казалось, что из-под него вот-вот начнёт растекаться лужа крови.

Но ничего подобного. Представление закончилось, грянули аплодисменты, и актёр преспокойно встал. Просто поднялся на ноги, одёрнул плащ и поклонился зрителям наравне с остальной труппой. Певец стоял рядом, неподвижный и надменный. Дива улыбалась. Фокусник вышел из-за кулис и раскланялся. Ассистентка стояла чуть позади, бледная, как и прежде.

Я не аплодировал. Я обдумывал свои дальнейшие шаги.

Два, красное

Лампу смотритель оставил снаружи, но она бы и не смогла разогнать сгустившийся в склепе мрак. Ночной сторож ничего не видел, и это заставило его нарушить тишину.

— Успел?

Голос ответил из темноты.

— Успел, конечно же. Мы знатно повеселимся, друг мой.

Ночной сторож плечом к стене и тяжко вздохнул.

— Убивать на людях — последнее дело. Ты только подумай, какой переполох случится, если его схватят! Мне нравится этот город, и я слишком стар для скитаний на чужбине или переселяться в монастырские застенки!

— Смертная скука много хуже, мой друг.

— Позволь с тобой не согласиться!

— Не кипятись! Я кое-что выяснил о том, кто пырнул нашего юного друга шпагой, — ответили из мрака. — Это безмерно тщеславный и корыстолюбивый сукин сын. Настоящий артист! Он точно не откажется поучаствовать в устроенном нами представлении. Достаточно будет просто посулить хороший куш за его… гастроль.

— Чушь! — возразил старик, и стены отозвались недовольным эхом. — Его же узнают! Он не пойдёт на такой риск!

Ответом стал тихий смешок — безмерно довольный, как у человека, который кидает на стол козырного туза.

— Никто его не узнает! Он будет в маске!

Шесть, чёрное

Назавтра я вновь посетил представление.

Старик показывал всё те же фокусы, старики в ложе поносили его прежними же словами, а девицу точно так же заперли в сундуке и расстреляли из пистолей — снова безрезультатно. Всё повторялось, будто разыграла по нотам мелодию музыкальная шкатулка.

Я не смотрел, я ждал появления третьего бретёра.

Тот появился в финале и вновь сшибся с баритоном, вновь они двигались ровно как вчера, будто заводные игрушки, поставленные на одну полку.

Укол — блок. Быстрый выпад — отступ, блок. Третий бретёр ударил, певец отбил и нанёс ответный укол — быстрый и жёсткий. Клинок изогнулся. Бретёр упал. Публика зааплодировала.

Точно так же, как и на прошлом представлении. Движение в движение.

Старик говорил об этом, но я испытал нечто схожее с разочарованием. Просто. Всё складывалось слишком просто.

После представления я обогнул театр, там у служебной входа толпились поклонники, через них было не протолкаться. Впрочем, и не собирался. Я встал в стороне, у стены, где воняло помоями и кошками, и попытался проникнуться атмосферой. Смотрел на этих восторженных театралов и прикидывал, как бы половчее выдать себя за одного из них.

Появились два бретёра — те, первые два. Я легко узнал их даже без масок и в обычном платье. Кто-то из толпы спросил, где их третий товарищ.

— Гусь свинье не товарищ! — тут же крикнул другой голос. — Он-то умеет фехтовать — не то что эти тюфяки!

Обиженные актёры поспешили прочь, почём зря костеря неблагодарную публику и нелюдимого коллегу, который забирает их славу и даже получил отдельную каморку под лестницей.

— Каморку! — повторил один. — Под лестницей, как крысе. И сидит в ней, пока не позовут! Да кем он себя возомнил, а?

Я не последовал за этой парочкой, только кивнул. По всему выходило, что старик не соврал и тут.

Три, красное

Раненый вывалился из склепа, упал на четвереньки, и его вырвало – желчью и слизью. Руки дрожали, пальцы судорожно стиснули влажную землю. Он стоял так и дышал — тяжело и с хрипом, но вновь полной грудью. Рана в боку закрылась, кровь больше не шла.

Вышел ночной сторож, и туман спешно подался прочь от разрытой могилы. Раненый вгляделся в его молочную пелену и ничего особенного не увидел — или увидел, но не испугался.

Старик потянулся, хрустнув суставами, поправил фетровую шляпу. Затем похлопал раненого по плечу, как хлопают лошадь, которая встала после падения.

— Всё ещё хочешь этого? — спросил он.

— Да, — выдохнул раненый и поднял голову, глянул жёстко, но собеседника не смутил и потому с нажимом повторил: — Да, черт меня дери!

Ночной сторож кивнул.

— Не обойдётся и без этого!

— Брось, дружище! — укорили его из склепа. — Мы знатно повеселимся!

Ночной сторож ничего не ответил, повернулся к туману и сделал приглашающий жест, короткий и властный. Из белой мути вышла девушка. Тот самый силуэт — только теперь обзавёдшийся лишённым всякого выражения лицом. Она шла неуверенно приблизилась и остановилась в двух шагах от смотрителя.

Старик поднял с земли шпагу, на пробу взвесил её в руке и коротко ткнул девушку в грудь. Клинок вошёл в тело на треть, девушка посмотрела вниз, затем вновь уставилась на смотрителя.

— Что? — промолвила она, перехватив ожидающий взгляд старика. На лице впервые проявился намёк на эмоцию. Это было недоумение.

Смотритель закатил глаза. Девушка вздрогнула и упала, замерла в полнейшей неподвижности — ни дыхания, ни дрожи. Мёртвая окончательно и бесповоротно.

— Сгодится, — решил смотритель, потянулся и выдернул шпагу из раны.

Девушка открыла глаза и спокойно поднялась на ноги.

Раненый смотрел на это молча. Он уже отдал душу, плоть и кровь до последней капли, удивляться было поздно.

Семь, чёрное

Снабдили меня билетом и на третье представление, но в нём уже не возникло нужды —пошёл с букетом цветов к служебному входу. Букет был большой и пошлый — лилии и ещё какая-то белая дрянь, от тяжёлого аромата которой чесался нос. Вахтёр у двери скрестил на груди руки и покачал головой.

— Не положено! — отрезал он, но лик короля, отчеканенный на крупной золотой монете, убедил его передумать.

Букет я выкинул за первым же поворотом. Пошёл по коридору в поисках лестницы. Из-за дверей доносились голоса, стук, обрывки распевок. Пахло гримом, потом и дешёвым вином. А вот и лестница…

Осторожно надавил ладонью на дверь, и — не заперто. Скользнул внутрь, прямо с порога огляделся и без промедления метнулся к узкой койке, на которой лежал актёр, уже в маске и полностью наряженный для выхода на сцену. Он ещё только начал просыпаться и приподниматься, когда я выдернул из-под его головы подушку и накрыл ею лицо.

Надавил!

Третий бретёр задёргался и забился, попытался высвободиться, но силы оказались неравны и очень скоро рывки начали слабеть. Какое-то время я ещё давил, упираясь коленом в его грудь, а когда тело окончательно обмякло, выждал чуток и достал из-под одежды верёвку. Закинул на балку, затянул петлю, подвесил мертвеца, оправил его чуть сбившийся костюм.

Ни его одежды, ни маски забирать не стал, поскольку возвращаться сюда не собирался, а их отсутствие неминуемо вызовет ненужные подозрения. В любом случае пришёл сюда одетый сходным образом, только и оставалось, что повязать на лицо маску. Стянул капюшон на лицо, завязал маску. Пнул театральную шпагу, и та откатилась к стене.

Мелькнула мысль замарать её клинок кровью, но ни протыкать мертвеца, ни резать собственную ладонь не стал, сел на кровать, стал ждать.

Из-за двери доносился гул зала, отголоски музыки и сильных голосов, аплодисменты. Пахло пылью и чем-то ещё даже более затхлым, было сыро — ровно в склепе. Я сидел и прокручивал в голове каждую деталь постановочного поединка, каждое своё движение, каждое действие баритона: укол — блок, быстрый выпад — отступ, блок. Потом мой удар и его ответный укол. Только нет — в этот раз до ответного укола дело уже не дойдёт.

— Твой выход! — крикнули из коридора.

Я встал. Два бретёра уже топали по коридору к сцене, и я пошёл за ними, держась на расстоянии. Они не обернулись — а если б и обернулись, то увидели бы маску, плащ, шпагу. То же, что видели вчера и позавчера.

Зал шумел. Первые два бретёра вышли, замахали шпагами, получили своё и убежали со сцены под свист и улюлюканье.

Певец стоял на сцене в белой маске. Высокий, неподвижный. Шпага в опущенной руке. Я уверенно двинулся к нему, подражая уверенным движениям третьего бретёра. Атаковал тоже по прежней схеме, ничего поначалу предпочтя не менять.

Укол — блок, быстрый выпад… И тут вопреки сценарию баритон не стал отступать и парировать удар. Неуловимым движением он отвёл мою шпагу, и провалился вперёд, пронзив меня насквозь. О, да! Его клинок не изогнулся, легко вошёл меж рёбер!

Острая боль пронзила грудь и ударила в позвоночник. Колени подогнулись. Шпага выпала из пальцев и зазвенела о доски. Под аплодисменты публики я повалился на сцену — так, как падают убитые наповал: не сложился, не осел — рухнул ничуть не хуже третьего бретёра. Только из-под меня кровь всё же растечётся…

Четыре, красное

Старик шёл по тёмной улочке, зябко кутаясь засаленный плащ. Масляные фонари чадили, от канавы тянуло гнилью. Они неплохо сочетались друг с другом — старик и гниль. Но и когда мёрзлая земля сменилась брусчаткой, кладбищенский сторож внимания припозднившихся прохожих к себе привлекать не стал. Район сделался богаче, богаче стали и припозднившиеся прохожие. Старик свернул в подворотню.

Там стоял человек с лицом, располагающим к доверию ровно настолько, насколько можно доверять человеку, подстерёгшего вас поздним вечером в тёмной подворотне. Кладбищенский сторож остался невозмутим, молодой человек оглядел его с ног до головы и промолвил:

— Ну?

— Дело непростое, но и плачу немало, — сказал старик и протянул три бумажных прямоугольника театральных билетов, а когда его собеседник нахмурился, присовокупил к ним ещё и кошелёк. — Проткнёшь актёришку прямо на сцене, под видом третьего бретёра. Пока хоть кто-то что-то поймёт, уйдёшь за кулисы.

Убийца так удивился, что даже в кошель заглядывать повременил.

— Прямо на сцене? — уточнил он, словно не мог поверить собсвтенным ушам.

— На сцене.

Бретёр покачал головой.

— Лишний риск.

— Иначе никак! — отрезал старик.

— Это так не оставят. После такого хоть на дне морском сыщут!

— Перед тем, как идти на сцену, придуши и повесь в своей каморке актёра, играющий третьего бретёра. Его считают странным даже коллеги, подвоха никто не заподозрит. Неудачник проткнул звезду и повесился, дело закрыто. Ты всех оставишь в дураках! Только подбери что-нибудь схожее с его одеждой и не забудь о маске.

Бретёр подумал.

— Двойная цена, — сказал он.

— Pretium iustum, — кивнул старик. — Половина сейчас. Половина — после представления. В это же время, здесь.

— У нас не столь доверительные отношения, старик. Деньги вперёд!

— Мне рекомендовали тебя, тебе — меня. Рассчитаюсь честь по чести, просто сделай дело!

Убийца для виду поколебался, но всё же взялся пересчитывать содержимое кошеля.

— И чем же так насолил певец? — спросил бретёр между делом, будто бы из праздного любопытства.

— Он — ничем.

Восемь, чёрное

«Он — ничем», - вспышкой боли отозвались в голове слова предложившего денежное дельце старика, я попытался закричать и захлебнулся криком. Попытался встать — и не смог пошевелиться. В единую гремучую смесь смешались ощущение беспомощности, страх и стыд — жгучий как острый перец, горький как полынь.

Обманули! Провели! Переиграли!

Облапошили как самого последнего простака и с паскудной лёгкостью проткнули на глазах у всего зала!

Это было хуже всего, и я собрался с силами, стремясь перебороть оцепенение и встать, но тут кто-то ухватил меня за ноги и под оперную партию затянули за кулисы, бесцеремонно перевернули на спину. Пахло сырой землёй и плесенью склепа, в глазах всё плыло и двоилось, но и так я узнал третьего бретёра, а потом, когда тот стянул со своего лица маску, узнал и того, кто играл эту роль.

— Помнишь меня? — с нескрываемым злорадством спросил юнец, проткнутый мной с месяц назад. Проткнутый хорошо и даже очень — с такой раной его не мог откачать ни один даже самый искусный целитель. — Так помнишь? Скажи! Скажи, что узнал!

Я захрипел, но вместо слов изо рта потекла кровь. Боль на краткий миг отступила, и когда юнец склонился, не желая упустить ни единого звука, я собрался с силами и вложил их все одно короткое движение: всадил в живот молокососу дагу!

Тот даже не вздрогнул. Посмотрел вниз, на торчащую из него дагу, потом вновь уставился на меня, и улыбнулся. Из-под верхней губы выдвинулись два клыка — острые, белые, тонкие.

— Всё же узнал! — утвердительно произнёс он, наклонился и – тьма!

Finita la commedia!