Третичный Соннелон

Путь в глубины

Каменный потолок теряется в темноте, сверкая мириадами кристаллов, похожих на звезды. Или это и есть звезды, я до сих пор не понимаю, точно ли это свод пещеры или штольня, выходящая наружу, на ночную сторону… но ночную сторону чего? Мне нет до этого дела. Я спасаю свою жизнь. Стараюсь бежать, цепляя крыльями каменные идолища. Еще быстрей, я уже не бегу, я уже скорее полулечу, подскакивая на добрую лозу над землей, не вписываясь в повороты. Я не знаю, от чего бегу, но одно осознаю точно. Явственно до жути, на меня смотрят сотни глаз. Влетаю в портал арки, две каменные девушки, смотрящие и не видящие друг друга, но наблюдающие друг за другом в тускло-оранжевой дымке. Успела?..

Сон рассыпался на части, как картинка в поврежденном кристалле. Сладковатый и душный запах лез в нос, заставляя напрягаться нутро. К счастью ― вхолостую. Сожитель и напарник что-то приветственно просвистел, но я не расслышала слов, натянув плед на голову, пытаясь хоть так отфильтровать тошнотворную вонь. Но этой вони я была рада.

Опять Гурат экспериментировал с трупниной. Одержимый работой, этот гельментов некромаг притащил в нашу конуру мертвечину, да еще настолько старую, что не было возможности даже угадать, кем они были при жизни. Явно ему нужно было починить своего прихвостня; сам он пребывал в отличной форме, он даже не пах тухлятиной. Тяжело поднявшись с топчана, я побрела к единственному столу в домике, служившему одновременно и обеденным столом, и заменителем умывальника. Когда у нас была свежая вода. Сон не отпускал, и, прикрывая глаза, я видела эти каменные образины. Зло выругалась, когда очередной спазм свел желудок, а слюна стала горькой и вязкой. Вода опять испортилась, и сегодня пришлось приводить себя в порядок по-сухому. Ведь, казалось бы, за окном чистой воды ― на реку хватило бы, а оба резервуара кишат червями. Зеркальце у меня в руках выхватило подбородок и фрагмент щеки. Звенящая боль ― следствие работы пинцета. В этот раз перьев пять. В том месяце было всего три. Проклятье начало прогрессировать всё быстрее. Вернулось чувство голода, даже несмотря на тяжелый запах с половины некромага. Настроение было окончательно испорчено, и крысюк не преминул добавить свою ложку птичьего помета в кружку соплей Гельмента.

― Гурат, скажи мне одну вещь. Ты же оставил ужин в камере разогрева? ― язык едва ворочался во рту, так, будто бы я всю ночь не спала, а устроила дегустацию самого отвратного пойла в радиусе трех полетов.

― Да… посмотри за шторой, я что-то такое припоминаю. Ты же про сыр в кляре? ― крысиная мордочка некромага задергалась, ― оу, не, не найдешь, я вчера всё подчистил.

Подчистил он… на его языке ― осквернил самым немилосердным образом, а потом сожрал. Жизнь с Гуратом, как и со всеми продвинутыми некромагами, то еще отдельное «удовольствие». Даже небольшая экспедиция превратилась в сущую пытку, с попытками найти еду, которую он не попортил, воду, которая не успела протухнуть и снаряжение, которое не крошится в руках. А что самое неприятное ― избавиться от него не представлялось возможным. Вы, наверное, думаете, что его присутствие как-то связано с проклятьем, на которое я жаловалась. Конечно, медленно превращаться в нечто похожее на птицеящера — такое себе удовольствие, но пока что хватало простейших декоктов, которые можно сварить буквально в поле. Даже я могла смешать их без потери всех необходимых свойств, а я от магии так же далека, как зверолюд от Хтона. Дело было в самой специализации Гурата. Редко когда маги занимаются чем-то помимо войны, механики и лЕкарства. А этот зачем-то выбрал путь историка-археолога, да еще и практикующего, с бесценным багажом воспоминаний о соннелонах. Даже его копание в мертвечине ― всего лишь инструмент продления себе не-жизни.

―Ну что, готов к главному событию года? — плевать, поем в дороге, пора было выдвигаться. Несмотря на дождь.

―Да… скорее всего. Сейчас и… вот. Да, сейчас уже пойдем, — некромаг накинул на сутулую спину изрядно потасканный плащ. Раньше этого куска ткани у него точно не было. Аскаридов маг, и когда успел?

Начинать поход под дождем критически не было желания, но от него мало что зависело. Мы и так уже изрядно опоздали ― начался сезон полива, и грозы были практически беспрерывны. Выбора у нас не было, сухой погоды в этом цикле можно больше не ждать, а рисковать, спускаясь в затопленные штольни, не хотел даже некромаг.

Все прошло относительно по плану. Добраться до старинной шахты не составило труда.

Как и не угодить в пару не сильно сложных, а точнее, откровенно рассчитанных на умственно отсталых копателей ловушек. Сколько раз мы спускались в подобные руины, столько же задавались одним и тем же вопросом. Это же какому дарованию доверили их придумывать и проектировать, учитывая, сколько не самых дешевых ресурсов ушло на создание этих механизмов? Одно хорошо ― их примитивность сильно облегчила нам путь, мы даже не потеряли в ходе продвижения прихвостня Гурата. Забавный зверек, жаль только, что пах как неделями не чищенная скотобойня. И практически у самой цели этот же прихвостень нас и погубил ценой своей жизни. Тупой мешок гнилья, бесполезное не-животное! Да и эти старинные храмы Гельмента ― никогда не знаешь, какая незначительная мелочь тебя убьет. Или того хуже. Мое проклятье тому подтверждение.

Нечто погналось за нами. Мы его так и называли, просто нечто, людского имени у белой массы явно не было уже пару веков. По крайней мере, даже Гурат его не знал. Как в том моем сне пару дневных циклов назад. Это потом я узнала, что зовут его Цепень Гельмента, а тогда нам не было дела до правильной терминологии. Прихвостень погиб первым ― мы оставили его на растерзание твари, чтобы выиграть немного времени. И как бы Гурат ни сокрушался, как ни призывал проклятия на головы культистов-недоумков, оставивших древнюю тварь вживе, мне не было жалко костяшку-фамилиара. Если бы не она, я бы сейчас тут в таком виде не сидела. Я, конечно, понимаю, злиться на то, что она своим присутствием нарушила печати и покой нечта бессмысленно, но это сейчас, на трезвый рассудок и холодную голову, как-никак, два месяца прошло. Но тогда… нет, тогда я простым пинком снесла эту пустую черепушку в бледную плоть врага. А вслед за ним к праотцам отправился и некромаг, разбивший голову о невидимую в темноте статую на третий день погони. Просто взял и споткнулся о выступающий камень, размозжив висок о глиняную руку неизвестного фанатика. И это было бы смешно: некромаг, мастер своего дела, и так умереть! Я бы даже посмеялась, но ведь штука была в том, что с тех пор я осталась одна. Совершенно одна. И без хронометра: он был у некромага в руках, когда тот оступился, и стеклянные осколки знатно посекли мне руки и кожаную куртку. С тех пор я измеряла время в пайках. Проклятье вошло в свою финальную стадию. С окончательной смертью Гурата и последним глотком замедляющего изменения варева ― это было лишь вопросом времени. Я сумела продержаться всего пять пайков с последнего приема лекарства перед тем, как начали трещать кости. И знаете что? Да пошло оно все Гельменту в гузно ― тогда это оказалось последним шансом на выживание. Корчась на каменном полу в почти полной темноте, я потеряла счёт времени. Спустя вечность боль отступила, и я выбралась из расщелины, в которую меня свалила трансформация. Теперь тварь было не только слышно, но и видно ― первые руки уже перекрыли вход в пещеру. И я побежала.

Каменный потолок терялся в темноте, сверкая мириадами кристаллов, похожих на звезды. Или это и были звезды, но у меня не осталось времени разбираться, точно ли это свод пещеры или штольня, выходящая наружу, на ночную сторону. И мне не было до этого дела. Я спасала свою жизнь. Старалась бежать, цепляясь непривычно длинными крыльями за каменные идолища. Все ускоряясь, я уже не бежала, я скорее полулетела, подскакивая на добрую лозу над землей, не вписываясь в повороты. Я знала, от чего бегу, осознавала точно, явственно до жути. Влетела в портал арки, две каменные девушки, смотрящие и не видящие друг друга, но наблюдающие друг за другом в тускло-оранжевой дымке.

“Гельмент, они же были в том сне! Вот же… нет, времени точно нет, буду думать об этом позже“, ― подумалось мне тогда. Обернуться? Это было ошибкой. За спиной шумел поток белесой плоти, сотни глаз, осколки камней, мясо и кожа переплетались между собой и со стенами шахты.

Я оступилась. Камень не провалился под моей ногой, на полу не было скользких луж. Банально и глупо зацепилась за какой-то мелкий выступ и полетела вниз. Еще и так глупо, свалиться абсолютно неудачно, боком, в падении закручиваясь по спирали. Мысленно возвращаясь к этому моменту, я теперь понимаю: это меня тогда и спасло. Закружилась, поймала потрепанным крылом ветер, и падение немного замедлилось. «Ну хотя бы насмерть не разобьюсь», ― промелькнуло в голове.

Не разбилась. Повезло еще, что буквально полетом ниже туннель накренился, сталагмиты и сталактиты сменились террасами. На одну такую я и приземлилась. Мне продолжало безмерно везти ― скала была испещрена не только ликами идолов, но и десятком проходов, куда пролезть могла только я. Теперь уж точно спасена: белая тварь, упавшая в пропасть, проскользнула дальше вниз, оставив меня наедине со статуями. В тот момент во мне еще теплилась надежда, что я выберусь наружу, тем или иным путем. И слабый ветерок, что шевелил мои перья, намекал если не на проход наружу, то хотя бы на то, что рядом есть вода. В тот момент, дорогие мои слушатели, я еще не подозревала, что за движением прохладного воздуха, скрывался не выход наружу, а унылый лабиринт, полный щелей, которые и имитировали сквозняк. Но тогда мне казалось, что достаточно свернуть за угол, и это подземелье если не закончится, то хотя бы даст напиться чистой воды. Наивная.

Еда закончилась на второй день попыток выбраться из переплетения каменных нор и пузырей. Как же я была голодна. Наверное, смертельно, если отважилась пожрать бледной плесени, похожей на ошметки той твари, которая нас загубила. Ничем хорошим это, конечно же, не закончилось. Можно было ожидать отвратный вкус ― и я его получила. Можно было ожидать боль в кишках ― и я ее получила. Но вместе с этим пришло и насыщение, и то, что бывает с теми, кто рискнет отведать гельментовой пищи. В очередной раз меня скрутили спазмы изменений, и между перьев проросли костяные наросты, похожие на черные веточки, которые странным образом указывали единое направление. К тому моменту я уже окончательно заблудилась, и этот своеобразный компас был моей единственной надеждой. Хоть что-то.

***

«Решившись довериться «веточкам», я вырезаю эти воспоминания на глине. Когда я выберусь ― перепишу всё как человеческий человек на бумаге, а сейчас нужно выговориться. Мои мысли путаются, я не уверена в том, о чем я сейчас пишу. Три седмицы я не видела ни открытого неба, ни кого-то, с кем могла бы поговорить. Не знаю, сколько еще мне здесь скитаться в одиночестве, но чую, если я и завтра…» Запись обрывается широким сколом. Она была найдена на трех глиняных статуях-соннелонах, связанных белесыми нитями внутри черных веток, протянутых между двумя стенами пещеры.

***

Оставить запись на первых же попавшихся статуях было необходимостью. К тому моменту я уже начала потихоньку сходить с ума, понемногу заговаривать с каменными образами и терять остатки чувства времени. Не было ни точного ориентира, по которому можно было хоть как-то отсчитывать дни, ни даже преследователя, который вносил бы малейшее разнообразие в монотонное блуждание. Был, конечно, этот механизм навигирования, но с каждым разом, когда я падала, измотанная маршем, под ближайшим сталагмитом передохнуть, вера в него все истончалась. Я уже было отчаялась и решилась потратить драгоценное время и силы на «послание потомкам». Сама на такие натыкалась не раз, зачастую недалеко от трупа самого писателя. Но… видимо, написание такого длинного текста голыми когтями на хрупкой глине, которая под конец еще и треснула, окончательно выпило из меня все силы. Я не смогу даже приблизительно сказать, сколько я была в каком-то радужном трансе, из которого меня вывел душераздирающий скрежет. Но точно знаю, что когда пришла в себя, то монотонно серо-бежевые стены всего через гвэ неспешного шага сменились красным песчаником. Странно, на том осколке, где мы начали вести свои изыскания, таких скал точно не было. Значит, либо я каким-то чудом перенеслась на другой осколок, либо же… тот грохот знаменовал очередное соприкосновение.

Я провела в скитаниях добрых два месяца и несколько световых циклов. Со стоном приложила когтистое лапокрыло ко лбу, крепко зажмурившись. «О Гельмент, опять очередная система пещер, ведущая непонятно куда. Да еще и без пищи, тут одни голые стены! Я покойник…» — подумала я тогда. И тут в голове что-то щелкнуло, и я обратила внимание на свои казавшиеся уже бесполезными костеветки. Они тянулись вертикально вверх. К открытому небу, откуда свисала какая-то местная растительность. Заживо хоронить себя, находясь не в бесконечных подземных проходах, а буквально под открытым небом, было верхом фатализма, но я справилась. Хотя, конечно, два месяца такой, с позволения сказать, «жизни» из кого угодно сделают пессимистичный кусок мяса, так что, наверно, грех жаловаться. Выбраться мне не составило особого труда, когти сильно помогли, я даже получила некоторое удовольствие от процесса, несмотря на боль от потерянных перьев и сломанных об камни костяшек. Так и закончилась моя история археолога-человека. Но Гельмент меня раздери, если я не соберу новую экспедицию и не выбью последние фистулы из той твари, из-за которой я теперь выгляжу, как лишайный хтонец, искупавшийся в жидком каучуке!

***

Язык под конец едва ворочается в клюве, и я спешу влить в себя добрых полчарки добротного черноягодного эля. Проклятие проклятием, но если слушатели готовы были заплатить за то, чтобы я в очередной раз поведала о своих приключениях ― то все демоны мира подождут. Тем более, из самых преданных слушателей всегда можно будет набрать кандидатов на новый поход туда, где под толщей камня я обрела свою новую ипостась. Наивные, думают сейчас, что я неимоверно страдаю. Ну ничего, всей правды им пока что знать не обязательно. Желудок сводит судорога. Несмотря на боль, по-театральному коварно хохочу.

Ладно, да, страдаю. За мизинцы обидно, с ними было удобней.

Ветвь* : растояние около полутора метров. Делится на пять лоз (в некоторых диалектах лощ) по 30 сантиметров. В одном полете 600 ветвей или 900 метров.

Добровольцы и магики

Спустя три месяца после того, как я начала активно собирать новый поход, всё было готово. Восемь добровольцев: кто-то пошел за сокровищами, кто-то из любопытства и жажды знаний, а двое осознанно рисковали своей жизнью, чтобы избавить свое поселение от потенциальной угрозы. Всё-таки потерявшая контроль и самоцель гельментова тварь с добрый вагон размером ― это опасность, с которой считаются даже магики. А эти двое, даже если и не были полноценными боевыми оперативниками и больше полагались на новенькие электроружья и амулканы*, чем на собственные магические умения, ясно понимали, что если эту мерзость не уничтожить, пока она не решилась вылезти наружу, то через пару лет их родной край превратится в глыбу камня, равномерно покрытую слизью и червями.

Но, несмотря на некоторую небрежность и неприхотливость при подборе команды, логика тут прослеживалась. Всё же, тварь крупная, подземелье, куда она свалилась ― глубокое, что давало нам приличную фору для подготовки. Нашей целью было гарантированно убить отродье, прихватив по возможности сокровище древних гельментопоклонников, а не героически покончить с собой. В дело шло всё. Мои вечерние выступления на публике с рассказом, якобы по секрету, ткани своего тела, которые за мзду сдавала местным знахарям и магикам-исследователям. Даже тот небольшой бюджет, что нам выделил город, как только слухи о древнем цепне, затаившемся в опасной близости от их домов, добрались до соправителей из ратуши. А мой подпорченный проклятьем и заражённой пищей видок не оставлял сомнений, что эти слухи если и не полностью правдивы, то долю истины в себе несут. И лучше кинуть приключенцам кость из казны, чем подпитывать зарождающееся беспокойство собственным бездействием. Спорю, они тогда локти себе искусали, когда поняли, что того путника в странно топорщащемся плаще не стоило и на полёт к городским стенам подпускать. Ну не верю я, что нам аж целый кристалл с задорным счастьем и три золотых от страха за город выдали. Нам этого едва хватило, даже не на закупку провианта, а едва ли прокормиться мне самой те три месяца, что шли сборы.

Оружие и боеприпасы к нему принесли магики, явно казённое, выделенное местной общиной, новенькое, ещё в цеховой смазке и запечатанных кофрах, покрытых противоударными сигилами. А вот с едой долго были проблемы, стояла зима и никто продавать свои запасы задёшево не хотел. Какими правдами и неправдами мы её добывали, я даже вспоминать не хочу. Но это были еще цветочки по сравнению с тем, как мы искали некромага. О, то было целое приключение, как мы расписывали местным личам все выгоды похода с нами и то, что им никаких рисков на себя брать не нужно и что им одна сплошная выгода с того. Так-то оно и правда, трупов в соннелонах (2) там было несчётное множество, и потенциала жизни на добрый новый некрополь. И даже с их защитой мы бы справились ― всё же нас было приличное число, все вооруженные до зубов. Среди нас были магики, в конце концов, я сама, уже побывавшая и оценившая силы и возможности этого монстра. Да вот не любят некромаги места смерти своих коллег. До жути, до скрежета зубовного. Все это знают, хоть и причины известны только их племени. Уж как мы ни старались, но никого, кроме одного отчаянного ученика, у которого даже трупных пятен почти не было, не то что прихвостня, не смогли увлечь за собой в поход. Что было нам даже на руку ― по крайней мере, еду нам портить не будет своим присутствием в отряде.

Как можно понять, было нас десять разумных индивидов, грозно потрясавших ружьями, а кто-то даже потратился на доспехи, придающие особо лихой вид нашей компании. Начать свой поход решили, как только сойдёт последний лёд, так что последние дни мы провели лагерем вокруг той самой хижины, в которой началось это приключение. Из неё мы сделали штаб и одновременно склад, куда свозили всё, что потребовалось бы нам для похода. Прям не мирные приключенцы в глубинный храм идут, а начинающие разбойники. Того гляди проезжих… Дальше текст смазан в одну неподдающуюся расшифровке полосу чернил.

―Теть Заура, там вас Лугар зовёт, ― от неожиданности смазала текст лапой. Память — это, конечно, хорошо, но без ручки и бумаги я дальше корчмы больше не пойду. ― Говорит, лёд завтра треснет, нужно собираться уже. Вот, послал меня за вами. Теть Заруд, а там и правда цепень завелся или мы идем клад искать под чужие денежки? ― Улен хитро подмигнул, дескать, разгадал мой дерзкий план по обогащению нашего отряда за счёт городской казны.

— Не-не, всё так и есть, молодой человек, цепень есть и он живее многих живых. И впредь попрошу держать ваши грязные инсинуации при себе.

Это очень хорошо. Это даже великолепно, потому что, судя по разговорам, у людей начались те же сны, что преследовали меня незадолго до того злосчастного похода, и только падения боевого духа на почве кошмаров нам не хватало. Последнее дело идти в такое гиблое место, как эти шахты, когда тебе снится, что тебя там ничего, кроме лютой смерти, не ждёт.

Лугар славный мужик — хоть сам и магик, как и его побратим Кунр, — не злобливый и почти даже не зазнаётся. Вот и сейчас, мог же сидеть в доме, кушать за отдельным столом, и никто бы не придал этому особого значения. Господин маг, куда ему с простыми людьми кушевать. Ан-нет, со всеми у костра сидит, очередные байки травит за кружкой отвара. Даже одет так же, по-походному, не светит дорогущими амулканами. Была бы я ещё человеком… Отгоняя внезапно поднявшую голову грусть, отвернулась от окна. Всё же те события оставили слишком глубокие следы. И не только на теле, хотя оно продолжало меняться даже спустя столько времени. Повезло хоть, что лапокрылья всё еще больше руки и учиться писать заново не пришлось. Пересилив себя, закрыла записную книжку, забыв просыпать страницы. Сразу идти к магику было не обязательно, так что я сделала крюк, заглянув в тот угол, где полгода назад жил Гурат. Сейчас там была оборудована кухня и несколько припрятанных мною бутылок бренди. Нужно уже завязывать с выпивкой, но последний разок, перед самым походом, можно. Всего пару глотков. Ничего страшного, даже нутро не сильно обожжёт. Только бы унять эту дрожь.

***

Я, и правда, сделала всего пару глотков. Но то ли влажная жара, вдруг обрушившаяся вместе с туманом, то ли переживание и вынужденное бездействие последних дней сыграло свою роль, и мир поплыл перед глазами разноцветными пятнами. Да так резко, что я еле удержалась на ногах. О разговоре, тем более важном, и речи не шло. Едва добравшись до кушетки, я грузно рухнула, пытаясь вдохнуть. Да что не так, я же помню, ещё на той неделе я спокойно пила этот настой и ничего страшного, только жгло горло! Видения накинулись на меня, как свора собак, голодных до ласки — не причиняя страданий, но полностью выбив из привычной реальности. Это было подобно тому сну, что преследовал меня полцикла назад. Опять давящая темнота, опять теряющийся в вышине потолок. Только не было преследователя. Наоборот, в этот раз я была совершенно одинока, и даже вездесущие соннелоны смотрели не на меня, а куда-то вдаль. Я лежала в какой-то узкой щели, как тогда, когда меня свалило проклятье и я корчилась от боли в мутирующем теле, полубеспамятная, каждый миг ожидая смерти как избавления. Я не чувствовала хода времени, не могла пошевелиться, все вокруг было подобно кристаллографии наивысочайшего качества. Видение развеялось, так и не дав никакой иной информации, кроме того, что я останусь одна и зачем-то залягу в яме без видимой на то причины. Сколько я так пролежала? Небо было затянуто плотным покровом предгрозовых туч, определить положение светила, даже приблизительно, не представлялось возможным. Нужно будет над этим подумать позже. Но в тот момент нужно было всё-таки сходить к Лугару.

***

Чего-то такого я и ожидала. Весь наш немаленький отряд лежал в самых странных позах, будто их всех разом на месте сморило сонным заклятием. Кроме одного. Молодой некромаг, будто воин из древних легенд, возвышался посреди лагеря, как посреди поля битвы, и растерянно смотрел на меня во все свои четыре глаза. Досадливо проклекотавшись (кашлять я уж давно не умею), я начала тормошить соратников, попутно успокаивая немёртвого юношу, так и не смогшего вымолвить и слова. Понятно, почему его отправили с нами, такую потерянную душу даже среди зверолюдов найти сложно. Ох, горе немёртвое, понятно, почему у него даже фамилиара не было. Одно не понятно, и как только Яжек своё становление получил…

Кое-как растолкав ребят, я уже понимала, о чём хотел со мной поговорить Лугар. Не одну меня накрыла лавина видений. И судя по тому, что ни в прошлый раз, ни сейчас ни один из магиков и бровью не пошевелил, когда остальных прямо-таки снесло, скажем честно, отвратительнейшими снами, срабатывает это исключительно для живых.

— И долго они так? — говорить было больно, язык едва ворочался во рту.

— Не знаю, не дольше тона, может, даже меньше. Что с ними? У нас эпидемия? Пища отравлена? — он попытался мрачно посмотреть на меня своими белёсыми глазами, что выглядело более чем комично на его юном лице, ещё не тронутом порчей. Но очень даже тронутом обычной, ещё человеческой, тревогой.

— Спокойно, Яжек, всё нормально. Не нормально, конечно, но не смертельно. Это место проклято, сам же должен чувствовать. У нас здесь случается… разное. Я это ещё в прошлый раз испытала. Помнишь, я ещё рассказывала, что мне вещий сон снился? В этот раз что-то подобное произошло.

— Как скажешь, живая, тебе видней.

Видения вновь накатили, но в этот раз я сумела удержаться не только в сознании, но и на ногах. Видимо, помогло то, что я уже падая прикоснулась к Яжеку. Никаких новых пейзажей или действующих лиц, но на одно мгновенье мне показалось, что мои руки, уже привычные изменённые проклятьем, снова были слабыми, голыми руками человека. Только этого мне не хватало! Не для того я страдала эти полгода, привыкая к новому телу, чтобы потерять всё. Да ещё и ради той рухляди, что была у меня прежде. Злобно заклекотав, я поднялась с земли не без помощи некромага. Нужно выдвигаться, чем раньше — тем лучше. Даже элефантов здесь оставим, некогда им корм заготавливать, плевать, в пещере растёт тот лишай, при беде будем его жевать.

— Вот… Гельментово семя! Опять тоже самое, говорю же, видения! Спасибо. Нужно поскорей убираться из этой дыры.

— В дыру поглубже? Вот уж не знаю…

— Да, Яжек, в дыру поглубже, и я более чем уверена в этом. Пока видения не переросли во что похуже. Я этого боюсь. Очень боюсь. А теперь прости, но мне нужно найти Лугара. Не видел его, кстати?

***

Найти Лугара не составляло большого труда. Он, как и всегда, впрочем, свой вечер проводил в своей палатке, у импровизированного станка. Вот и сейчас, зайдя к нему, увидела его склонённым над бумагами, и если бы не вежливый стук когтей о доски пола, навряд ли моё присутствие было бы замечено. Он испуганно обернулся, как подросток, которого застали за курением плавников гурги.

— Мне передали, что ты хотел меня видеть. Это так, или опять Улен все напутал?

— Так и есть, посылал сорванца. Еще полтора часа назад. Странно, он обычно не канителит.

— Это то, о чём я хотела поговорить. У нас начались те самые сны, о которых я говорила. Только теперь они нас и днем преследуют. Нужно поскорее убираться, мы и так уже потеряли пару дней. Нельзя затягивать, была бы моя воля, я бы прямо сейчас общий сбор скомандовала, — выпалила я на одном дыхании, уже ощущая, как мерзко задрожали колени. Опять новый приступ? Возможно. — Лугар, если мы не покинем это место в течение суток, мы уже никуда не пойдем, понимаешь? Я не могу тебе этого объяснить, просто знаю.

— Ох, вот пожалуйста, не надо патетики. Ты же взрослая женщина, а ведёшь себя как ребенок. Соберись, Заура, я тебя затем и звал — нужно было обсудить с тобой завтрашний поход. Кунр и Яжек уже в курсе дела и уже собирают вещи. Снег и лёд нас каким-то образом спасал, но сейчас его нет. И вполне понятно, что тебя волнует, Заура. Прекрасно понимаю и разделяю твои тревоги, и хотел тебя убедить ровно в том, что ты мне сейчас рассказываешь. Но ты сейчас явно не в состоянии. Приходи как успокоишься.

Он был явно раздосадован моей бурной реакцией, но лезть к нему с разборками мне не хотелось. Подумаешь, какой важный, решил ещё за меня, когда нам выходить, ха! Молча развернулась и, даже не попрощавшись, покинула его недомастерскую. Сам бы чувствовал то, с чем мне приходится жить — ещё не так запел. Чувствуя, как начинаю закипать, я постаралась одёрнуть себя. Вот только ссоры нам тут не хватало.

Выйдя к костру, я на грани возможности прокричала общий сбор. От такого надругательства моё не привычное к громким звукам и ещё не до конца приспособившееся к лающему наречию Юргенд-края горло противно заныло. Но куда деваться, раз уж связалась с простецами, которые едва ли знают закатную речь своего осколка, приходится приспосабливаться. Население лагеря, до этого потихоньку начавшее заливать дневное переживание чем-то явно крепче травяного сбора, будто нехотя, сползлось к костру. И даже Лугар, Яжек и Кунр решили почтить нас своим присутствием, какая прелесть. Я мысленно прокляла его недобрым словом, но сравнительно ровным голосом поведала о наших планах на следующие сутки. Реакция, как и ожидалось, была далека от воодушевленного рёва, но даже в редких возгласах чувствовалось облегчение. Люди устали ждать, как устали и видеть кошмары, мучавшие каждого из нас под утро. Тут бы я добавила нечто патетичное, вроде стылого болота видений, но столкновение с Лугаром и пронзительный взгляд мёртвых глаз Яжека помогли мне собраться и не впадать в излишне сентиментальное настроение. У нас была куча дел, и времени распускать сопли у нас не осталось. Тут элефанты не кормлены, там — шерстяные одеяла не погружены, везде разруха и хаос, который нам нужно успеть устранить за оставшиеся до темноты часы. А ещё ведь припасы нужно упаковать. Всем было предельно ясно: если мы не соберемся сейчас, завтра сборами заниматься никто не сможет. Сил не хватит.

На том и порешили. Благо, наши магики расщедрились на какую-никакую подмогу, и работа пошла споро. Справились ещё засветло, пахать при свете костров и факелов нам не пришлось. Потому что спать этой ночью мало кто рискнул. А если быть точными, то спали только магики, даже Яжек, заместо того чтобы впасть в своё привычное оцепенение, сидел с нами, отчаянно клевавшими носами в свете догорающих дров вплоть до самого утра.

Которое встретило нас весенней грязью и мелкой пакостной моросью вместо опостылевшего снега и хрупкого льда.

***

(1) Амулкан: артефакт в виде рунической пластины, которую хирургически вшивают в тело пользователя. Чаще всего амулканы создаются из кости самого будущего носителя, благо наука по уровню теоретического знания мало в чём уступает нашей Земле начала 21 века и понимание того, что проще всего приживется, у них есть. А возможности создания клонированных тканей на порядок превосходят наши.

(2) Соннелон: тут уж стоит сказать, что соннелон — это не просто глиняная статуя или идол. Это труп человека или гельментовой твари, ритуально убитой в расцвете сил и закатанной в толстый слой глины, лишь отдаленно напоминающий прижизненный внешний вид жертвы. Многие древние храмы гельментопоклонников ― это огромные могильники, в которых хранятся бесчисленные трупы, которые заготавливаются там как пищевая база для того или иного апостола Заразителя на случай его призыва. Из-за сухой и холодной атмосферы герметичного кокона из глины, трупы внутри соннелонов практически не разлагаются, из-за чего потенциал их жизни может быть использован некромагами даже спустя века и тысячелетия.

(3) Курение плавников гурги: занятие сродни курению табака, только, ко всему прочему, может привести к непредсказуемым последствиям для астрального тела курящего. Добывается в срединном поясе с мелкой озёрной рыбёшки, которая распространена там повсеместно. Особенно опасно для подростков с ещё не до конца оформившимся способностями к магии. Излюбленное курево студентов-немагиков из-за особых психоактивных свойств. Раскрывается в рассказе Запах Смерти, глава «Вязкая Жара»

(4) Юргенд-край: одна из стран людей, к «северу» от Старой Арконии. Отдалённо похожа на германские страшные княжества 19го столетия до объединения в австро-венгерскую и германскую империи. И примерно так же объединена одним-единым наречием закатного языка, который для низ звучит аналогично языкам немецкой или скандинавской групп. И нет, окончание -край не значит то же, что и на русском, в английской транскрипции это не станет -land, так и останется -kray.

Каменное небо над тусклой водой

Вся мерзость дождливого утра не смогла унять нашего энтузиазма. Хуже всего пришлось нам с Яжеком. И ладно мне — у меня начали отсыревать перья, — но некромаг… Нежная кровь, он, кажется, впал в сезонную кручину. Нужно было что-то решать, и срочно, пока его тоска не переросла в нечто опасное для нашей экспедиции. Нет ничего хуже, чем пускай и новообращённый, но уже полноценный некромаг, который потерял и связь с реальностью, и ясность сознания. А, судя по его настрою, мы критически приблизились к тому, чтобы познакомиться с этим явлением.

— Яжек, погоди, не беги, — некромаг даже не подумал оборачиваться. — Яжек, чтоб тебя подняло и не опустило, куда ты вообще так торопишься?..

— Ничего. Отстань, сам разберусь, — даже у меня нервы не так шалили вчера, напряжение расходилось почти осязаемыми волнами. — Иди лучше помирись с Лугаром. Вон он как раз сам бредёт. А меня оставь в покое, я тебе не несмышлёный дитёнок.

Бельма Яжека светились от раздражения. Не зная, как точно нужно вести себя в этой ситуации, я поднажала и догнала не на шутку загрустившего некромага. Что же делать? И, не придумав ничего лучше, я схватила его за полу рукава, уныло повисшую от непереносимо тошнотворной влаги. Когтями схватила, под аккомпанемент треска рвущейся кожи. Яжек горестно вскрикнул, тихонько так, что слышали только мы с ним и, кажется, один из добровольцев-простецов, который явно боялся даже смотреть в сторону скуксившегося некромага, не то что как-то комментировать ситуацию. Рядом с нестабильным мёртвым магиком и находиться страшно, не то что обращать на себя внимание…

— Что. Это. Было? — огоньки в побелевших глазах магика-мертвеца приняли маниакальный вид.

— А-ай, прости. Ты бежал. А у меня когти. Сам виноват, мог бы и притормозить. И нет, с Лугаром можешь сам поговорить, мне с ним нечего обсуждать, — и правда, не политику же отношений с северянами обсуждать. А ни вины за вчерашнее, ни желания выправить отношения с магиком у меня не наблюдалось. — И я не отстану, пока ты не скажешь, что не так с тобой и с Кунром. Можешь даже не притворяться, не поверю. Ты на него змеелисом смотришь, будто он твою последнюю котлету съел и над ухом квакает. И злорадно так.

Горестно подняв взгляд к небу, как бы спрашивая совета у своего бога, он бесшумно подвигал губами. Ну, по крайней мере, он уже не выглядел таким удручающе близким к тоскливому срыву.

— От меня ты не отстанешь? Не отстанешь же. Ладно, только обе…

Мимо нас ритмично прохлюпал по грязи один из элефантов с нашими пожитками. Брызги непередаваемо серо-коричневого цвета талого снега и земли окончательно замарали хламиду Яжека, придавая ему вид по-настоящему жалкий и убогий. Скрипя зубами и сплёвывая грязь, залившую в том числе и лицо, он отчаянно взвыл и сунул руку в поясную суму, чтобы в попытках нащупать кристалл с успокоительным мороком.

— О, Отец-Погонщик, за что мне это всё, чем я прогневил тебя! — и в этот момент будто сами небеса ответили ему порцией мокрого снега в лицо и далёким раскатом грома.

Я уже тогда начала сомневаться в своём решении сняться с места как можно скорее. Как бы мы все не поплатились за мою спешку чем-то более страшным, чем злые видения, которые терзают только и только рассудок… Но это всё лирика, не относящаяся к делу. Было в этой буре что-то неправильное, не могла погода столь быстро обратиться к нам своим поганым хвостом. Но делать было нечего, привал под дождём не устроишь, лагерь на грязи не разбить и костёр посреди поля из сырых трав не развести. Оставалось терпеть и, стиснув зубы, ползти по раскисшим дорогам, молясь Иллэде, что руинам каменной вехи в пяти полётах от нас за зиму не настал конец. Желание расспрашивать некромага пропало, да и смысла не было — непогода и попытки избавиться от моих навязчивых попыток его расспросить отвлекли его от собственных переживаний и он, кажется, успокоился. Но, боги видят, так просто я с него не слезу…

Гроза все усиливалась. Вспышки всё чаще заставляли мир намертво отпечатываться на сетчатке глаза, а гром гремел всё ближе и ближе. В какой-то момент всполохи небесного электричества начали практически сливаться в единое целое, заставляя болезненно щуриться и искать защиту для глаз в глубоко опущенных капюшонах, козырьках кожаных шлемов, а то и вовсе за пальцами прижатых к лицу рук. Идти дальше почти вслепую по размокшему до состояния неглубокого болота полю не представлялось возможным и, перекинувшись взглядами с вечно молчаливым Кунром, я набрала полную грудь воздуха и, борясь с ветром, сносящим мои слова, и дождём, заливающим мой клюв, скомандовала привал.

Растянуть палаточный брезент пришлось не только над головой, мы им ещё и импровизированный «пол» застелили: три крупных, но, главное, сравнительно плоских камня, которые так кстати распространены в этой местности и которые мы составили на манер плит, возвышающихся над грязевыми разливами. Скорее всего, тут в древности была дорога из тех, которые строили ещё во времена закатной империи. Удара молний мы не боялись, точно зная, что все их собирала шахта, к которой мы так упорно продвигались. Закатники знали своё дело, и даже спустя тысячелетия множество их систем работало как часы. Однако, не смотря на всю свою уверенность, громоотводных тотемов поставить мы не поскупились. Бережёного Иллэда бережёт, тем более что магики в любой момент могут их заново зарядить, с этим у нас проблем не будет. Но полностью побороть непогоду нам не удалось: брезент трещал, надуваясь парусом, местами протекая прямо нам на головы. Всё-таки бюджет наш был ограничен, а солёный шёлк далеко не в каждом крае ещё найдёшь. И всё же даже такая защита была лучше, чем ничего. Отдельной проблемой было и то, что теплокамни в пайках приказали долго жить — в плохо завёрнутые сумки проникла влага, высосав из них всю энергию. Так и пришлось ими холодными всухомятку давиться. Не день, а полное расстройство, ей-богу, ничего хорошего за весь этот богами проклятый цикл.

Но окончательно этот цикл прикончил Лугар, когда совершенно «случайно» оказался в моем хоть и насквозь мокром, но тихом углу.

— Успокоилась уже, Заруд? Или так и будешь дуться, как гарул на крупу? Нам нужно было настолько торопиться, что мы попали ровнёхонько под самую первую грозу года?

— Да, и если бы мне пришлось вновь принимать это решение, будь спокоен, оно бы не изменилось. Ты. Не. Знаешь, что такое эти видения. Ты не знаешь, какой это ужас, ты не знаешь, что мы видим. Я спрашивала, уже у каждого из нас они… Они. Они… — дыхание перехватило, закончить предыдущую мысль я не смогла. — Ты же знаешь мою историю, это не какие-то там сны, это вещие видения. Или ещё хуже, там же соннелоны, там любая гельментщина может твориться, буквально! А ну как они определяют наше будущее, и чем дольше мы там сидели бы — тем поскудней были бы наши дела?

На последнем предложении я немного успокоилась, откровенно понимая, какой бред я произнесла. Даже самой смешно стало, и я не смогла отказать себе в нервном смешке, треском разнёсшимся по импровизированной палатке. — Теперь успокойся и послушай меня, Заура. Ты же вроде взрослая женщина, тоже учёный, не так ли? Лучше расскажи, что за околесицу ты сейчас несёшь, почему я должен тебе верить и почему ты и сегодня такая злая, что за лаиста тебя укусила?

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Уже улёгшееся было пламя в грудине вновь распалило кровь, гулким рокотом отдалось в голове и в висках мерзким желанием закричать на собеседника. Да что со мной не так! Почему я веду себя как подросток? Содержимое фляжки опалило мне язык и пищевод, и я вновь смогла относительно спокойно говорить. — Лугар, всё так, поверь мне. Слушай, какой мне резон врать о таком сомнительном и личном опыте как вещие сны? Ты же знаешь, мне из-за них чуть было в походе не отказали, де, сумасшедшая какая-то. Ну ты-то чего туда же, ты же магик, а не простец, знаешь же, что, — рукокрыло резко скрутила нервная судорога, и в очередной раз пришлось прерваться. — Аскаридово племя! Так, ладно. Честно и без обиняков, не веришь мне — спроси у остальных. Как минимум, повторюсь, минимум двое знали, что пройдёт этот дождь. И что этот дождь мы бы никак не избежали, не сегодня так завтра. А сидеть в том доме и ловить карт… Та-а-ак, ты мне сейчас хочешь сказать, что это самовыполняющиеся пророчества? Серьёзно?

Настал черед Лугара молча дышать с закрытыми глазами. Казалось, что тогда он говорил с сумасшедшим ребёнком… Но в какой-то мере он был прав. Оглядываясь на своё состояние тогда, я понимаю, что вела себя не просто ребячески, а преступно незрело и… Всё же я имела свои причины на такое поведение. И не могу никого винить в том, что тогда происходило.

— Заруд, ягодка, я ничего такого не говорю. Я хотел сказать, ну, пока ты не ворвалась ко мне и не начала орать так, будто тебя уже ощипывать начали, что я в курсе этих кошмаров и не имею поводов тебе не верить. Но то, как ты кричала, как злилась на то, что я даже не успел озвучить — это заставило меня усомниться в твоей истории. И да, с чего ты взяла вообще, что только к тебе наши парни ходят со своими видениями? Ну, справедливости ради, они ко мне не приходили, а вот Кунр мне уже месяц жалуется, что-де у нас в конце зимы что ни день — то кто-нибудь его палатку с кабинетом мозгоправа спутает. И я прекрасно знал и про дождь. Иначе я бы вчера тебя остановил, — я уже возмущённо открыла клюв, спросить его о мотивах начать разговор, но он поспешил дополнить. — Но теперь я вижу, что ты и правда знаешь и представляешь примерные рамки навозной кучи, которую вы с, мм, как его там звали… Гуратом? С Гуратом так неудачно вскрыли. Всё-всё, извиняюсь, это была паршивая идея, ты была права, я был не прав, дарн, дарн*. Выдохни.

— Да как ты… как ты… Ла-адно, принимаю. На второй вопрос тебе ответить или ты и это знаешь?

— Не, это я не знаю, честно, скажи. Это как-то связанно с Яжеком?

— Мин Догадливость года, да, это связано Яжеком. Его начало вести, ты рядом был утром, должен был видеть. Жёстко, и он даже говорить, что с ним творится, не хочет, замкнутый, нервный, животные и люди от него шугаются, боятся, что он взбесится.

— А-а-а, ты из-за этого такая сегодня, а я уже подумал, что это что-то серьёзное. Расслабься, не взбесится он, у него его кручина опять шалит. Захочет — расскажет, но ничего опасного для окружающих нет. Чисто его душевные страдания по временам ещё жизни.

Разговор после этого сам собой съехал на темы банальные и бытовые: о том, что сделаем дальше, как поступим с теплокамнями и как двинемся дальше по этим грязевым разливам. Но и эта беседа вскорости сошла на нет. Усталость после тяжёлого походного дня сморила даже самых стойких и через гвэ* весь наш крытый лагерь погрузился в мирный сон. За исключением Яжека. Везучий аскаридов сын не нуждался во сне, и мы могли позволить себе отдых под защитой его мёртвого взора. Хорошо всё-таки иметь некромага в команде, даже если он не владеет львиной долей своего мастерства и вообще только в этом году принял причастие Погонщика.

И именно он поутру поднял нас своею руганью. Все наши элефанты лежали мёртвыми грудами пока ещё свежего мяса и костей, кое-как удерживаемых прохудившейся шкурой. Никто так и не понял, что с ними случилось. Ни криков боли, ни звуков боя ночью не слышалось. Сначала все подумали на Яжека, де, трус и всё он прекрасно слышал, только боялся хотя бы нас разбудить и теперь комедию ломает, но… Потом нам пришлось ему поверить.

Прямо на наших глазах одна из туш вздрогнула, ритмично «задышала» и лопнула, орошая окрестности и заодно нас потрохами несчастных животин. Неудивительно, что у четверых простецов из нашего отряда не выдержал желудок и их скрутило спазмами прямо там, где они стояли. Да что там говорить, даже я почувствовала кислый сок у себя в клюве, хотя последний месяц всё больше сырое мясо грызла. Мерзкое то было зрелище. И ещё более мерзкое то, что разверстое нутро элефантов явило каменному небу. Мелкие, едва различимые, крупные, почти что с ладонь взрослого мужчины, мягкие, длинные, прозрачные, покрытые хитиновой броней, когтистые и покрытые присосками — во внутренностях элефантов копошись сотни, а может и тысячи гельментовых тварей, пожирая всё, что было в зоне досягаемости их голодных ртов и могло пойти в пищу. Я слышала свой крик как будто со стороны, когда нервы Кунра не выдержали и он, злобно что-то крича на закатном наречии, к гельментовой бездне спалил эту массу из ног, жвал и хитина. Я чувствовала, как мои перья начинают вонять палёным, кудрявясь по краям, как плавятся и стекают вниз белёсым отростки, которые мне подарили самые жуткие дни моей жизни, но я не отступила ни на шаг, заворожённая зрелищем того, как магик единым потоком истребляет сотни и сотни плотоядных паразитов, съевших заживо наших элефантов. Некромаг тем временем вспорол брюшину и остальным несчастным животным, пока те не повторили фокус с взрывом первого, и, сев на какой-то кстати подвернувшийся камень, осколком кости чертил что-то в грязи. Шёпот, доносившийся с его стороны, явно был не его горла делом, и я как могла пыталась не вслушиваться в эти звуки.

— Думаешь, у него получится?

— Яжек, конечно, новичок, но, знаешь, я верю в этого паренька. Он справится.

— Но у него ведь даже фамилиара нет, куда ему некротов поднимать, к тому же таких крупных? — Я покосилась на скрюченную над расчётами фигуру. — У него же энергии банально может не хватить.

Мимо нас с Лугаром прошёл один из тех, кто видел во снах этот дождь. Я не успела даже осознать, что происходит, когда стрелка прошила несчастному затылок, заставив того сделать пару неловких шагов вперёд, прежде чем упасть лицом вниз.

— Переверни его. Сама всё поймёшь.

Пришлось немного повозиться: снаряд пробил череп насквозь, завязнув в топкой почве. Но всё же, приложив усилие, с мерзким чмокающим звуком я отобрала у болота, в которое превратилось поле, его добычу, и сразу всё поняла. Из рта и носа мертвеца текли струйки крови, смешанные с прозрачным ихором и рвотными массами, а живот вспух куполом и шевелился, подобно дрожжевому тесту на жарких камнях. Он явно был таким же заражённым, как и элефанты. Плотояды, вестимо, выделяли обезболивающее, иначе как объяснить то, что до последнего этот человек не то что не кричал от нестерпимой боли, а находил в себе силы куда-то идти? Таких заражённых в нашем отряде было ещё двое, и каждый из них так же видал в своих видениях это поле, эту грязь и непрекращающиеся раскаты грома. Мы похоронили их в мешках для провианта, выкинув не нужные больше припасы прямо на землю. Земля им новым домом. И только Яжек по праву обрадовался их смерти. Теперь у нас был шанс того, что он сможет поднять наших элефантов, пускай и не в прежнем виде, и хотя бы попытается создать конструкт, способный переносить тяжести хоть сколь-нибудь достойно долго. И в какой-то момент у него получилось.

Отвратительная, едва скреплённая сухожилиями, верёвками и проволокой структура начала обрастать почерневшими, смешанными с землёй и какими-то деревяшками волокнами. Выглядел этот угодный взгляду Погонщика процесс так, будто бы плоть на нововозрождённой нежити не налипала комьями и не вырастала, слой за слоем устилая белёсый остов, как то обычно происходит под руками нормальных некромагов, а словно кто-то обратил вспять гигантскую кристаллозапись* того, как свеча в форме безобразного чудовища горит и истекает буро-чёрным воском. И множество огоньков, горящих по краям этого месива, испепеляющих случайный мусор и запекающих мертвенную плоть некрота до состояния терракотовой брони, лишь усиливали это сходство. И спустя всего полтора гвэ мы стали свидетелями рождения первого фамилиара Яжека. Бедняга, ему ведь с эдакой громадиной теперь придётся вечность делить. Если, конечно, это существо переживёт хотя бы последующую седмицу. Что скорее всего и произойдёт.

Яжек радовался ему подобно ребёнку, которому подарили-таки его первого змеелисёнка. Да, тварь вышла хоть и зело страшненькая, скошенная по бокам, с костяной платформой на спине, длинной конусовидной мордой, собранной ради хохмы исключительно из бивней, хоботов и единственного черепа, с которым молодой некромаг возился особенно тщательно, отбивая лишние края и нанося необходимые сигилы... Конечно, с элефантами это нечто имело практически ничего общего, да и сожжённые останки гельментир* вносили свою лепту в образ, но на удивление оно казалось относительно гармоничным. Световая часть цикла подходила к концу, когда оно окончательно встало на ноги, а в глазницах зажглось нечто, отдалённо напоминающее разум. О том, чтобы продолжать поход, конечно же, не шло и речи, так что, наскоро перекусив и помянув мертвецов чаркой хмеля, мы вновь воспользовались относительно сухим подобием шатра. Завтра нам предстояло добраться до леса, в котором и крылась неодолимая угроза, уже унёсшая жизни Гурата, элефантов и троих наших сотоварищей. И в тусклой воде луж отражались каменные тучи по-весеннему хмурого неба.

***

Кристаллозапись — магики этого мирам по образу и подобию технологий предков создали кристаллы, способные записывать окружение и воспроизводить его в форме голограмм. Но ущербность неполных знаний, ограничения энергии и самих кристаллов не позволяют создавать кристаллографии чего-либо крупнее руки не в масштабе 1 к 300. Но, в целом, технология отработана веками и в быту ею могут пользоваться даже дети, вне зависимости от наличия способностей к магии, если у них вживлены соответствующие амулканы. Гельментир — мелкие гельментовые твари разнообразных видов, форм и назначений, для не являющихся гельментопоклонниками или учёными-гельментознатцами людей сливающиеся в единую живую массу без возможности вычленить и распознать отдельных её представителей. В один гельментир могут входить до тысячи представителей фауны и псевдофлоры Гельмента.

Изображение элефанта Юргенд Края:

Изображение птицы лаИста: https://vk.com/wall-118942743_1603

Погонщика Червей (устаревшее): https://vk.com/photo88160492_456242644

Элефант, выписка из бестиария: На вид устрашающие звери, вооружённые острыми клыками, бивнями и когтями, не похожи на тех добродушных спутников человечества Дрент'Тага, которыми они являются. Всё, что кричит об опасности, исходящей от этих высоких плодоядных — всего лишь наследие прикосновения Гельмента, вытащившего их вид буквально из-за грани вымирания. И, как нередко случалось, за изменёнными его нечистой волей существами всё же оставалось прежнее имя времён закатной империи, в знак и честь того, что они пережили смерть звезды. Вот и сейчас они под гордым именем элефантов, совершенно не похожие на своих дальних предков, несут свою службу под боком людей, наслаждаясь своей жизнью в их обществе в роли любимцев и верных скакунов. Но не единой мирной службой их мир ограничивается. Ведь их клыки могут взрезать не только нежную плоть мясных фруктов...

Гарул: местный аналог мышей, мелкий грызун, часто обитающий в домах и продуктовых складах.

ЛаИста: в нашем языке в фразеологизме была бы муха, но в Юргенд-Крае лаистами называют мелких птичек наподобие колибри. Мелкие, приставучие и любят, подобно мелкой хищной рыбе, скусывать с людей старую омертвевшую кожу. Из-за этого их надоедливость сравнима с комариной, хоть и для людей не просто безвредны, но и чутка полезны.

Дарн: баста, всё, просьба/требование остановить некий текущий процесс, разговор или работу.

Гвэ: 100 земных минут или пять тОнов

Корчи в тумане

А некрот вышел на славу, могучий, устойчивый, крепкий. Ни ветер, ни раскисшая лесная почва, смешанная с песком, не были ему достойной преградой. Так, несущественное препятствие, наравне с подлеском. А сам подлесок был злой и густой, почти как кроны деревьев, непроницаемым покровом сомкнувшиеся над фамилиаром Яжека. И для людей эта местность была сложно проходимой из-за буйных зарослей борщевика пекучего. Но его стебли ломались под натиском этой туши, громко треща сломанными лапами листвы и хищно шипя прорванными споровыми мешками. Не успели мы пройти и пары десятков ветвей*, как лиловый дымок из смеси ядовитого сока и семян сгустился над нашими головами, обжигая легкие и застилая глаза. Не многим сильнее повезло нашим магикам и некромагу: Лугара и Кунра спасали их маски бирюзового льда*, а Яжек… Яжек, сын Вибриона и богомола, вообще в ус не дул, находясь в клюве своего фамилиара высоко над бренным миром. Плыл себе важно, будто царь всего сущего, коему дела нет до мирских сует, ха. Конечно, ему и завидовать сложно: сейчас его тело подвергается тому, что они называют «Принятием Смерти». И от смазливого личика завтра уже не останется и следа. Столько смертей пропустить через себя, столько тел сплавить в единое существо — такое и опытного мастера некромагии вывернет наизнанку и телесно перекроит, не то что новичка, сохранившего, подумать только, чистую, не изъязвленную кожу. Немыслимо для некромага: протянуть мертвецом дольше седмицы и не поддаться соблазну создать себе первого помощника. А этот, судя по словам его наставника, протянул почти год!

Так что хоть магикам и пришлось вместе с нами, простецами, идти пешочком, но их хотя бы не корчило в смертной муке. А марево все вилось причудливыми кольцами, заставляя черные перья терять цвет до белизны, до почти полной прозрачности, а бледные некогда костеветки, напротив, наливаться сиреневым светом. Кажется, мы недооценили токсичность местной растительности. И если я «всего лишь» меняю окрас, как шра’э под зиму, то остальным не-магикам пришлось совсем туго. Кто-то просто кашлял и жаловался на слезящиеся глаза. Кого-то уже судорожно выворачивало на обрубки кустов горьким желудочным соком. Самые умные пристроились в кильватере фамилиара, но по их глупо улыбающимся лицам и ужасу в глазах было понятно, что борщевик дотянулся своими призрачными лапами и до них, несмотря на ухищрения. Тканевые повязки не помогали, лишь еще сильнее затрудняли дыхание и перекрывали обзор. Мы поснимали их, когда стало понятно, что никакого толка от них не было. Лугар все порывался создать аналог военного воздухоцеда*, но на ходу у него выходило только портить ткань, которую он хотел зачаровать, да запас потенциала, чем только усугубил ситуацию, заставив едкую взвесь стать еще более плотной и всепроникающей. В какой-то момент дышать стало окончательно невозможно, и чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь, я хлебнула из фляжки, в которой еще плескались последние капли бренди. Всем нам вчерашний день дался нелегко, и некому было винить меня в том, что сегодня я таки опустошила семицикленную пайку крепленого настоя. И горящая вода помогла. Дышать сразу же стало в разы проще, проще даже, чем на свежем воздухе, чем когда я была человеком. Но вот голова… Голова, и так затуманенная ядовитыми парами, начала кружиться, да так сильно, что я сразу припомнила свои юношеские опыты с курением гурги.

***

В ушах загудело, а туман окончательно загустел, не давая видеть дальше трех лоз от меня. Тут это и произошло. Помните, то странное видение, ну, второе за этот год, где я лежала под грозовым небом в какой-то канаве? Ну вот тут я и упала. Не оступилась, не поскользнулась в траве, не потеряла сознание. Просто сначала у меня отказывают ноги, а в следующий миг я уже лежу в колее, оставленной некротом, не понимая, что произошло и почему я осталась одна. И куда делся лес, заросший борщевиком и косой хвоей юргендар, я тоже не понимаю. Но факт остается фактом: я лежу в яме, словно в гробу, и тело ощущается прежним, человеческим. Никаких перьев, никаких клювов, только чистое лицо и человеческие руки. Я уже начала забывать то, чего лишилась в тех гельментом проклятых катакомбах. И хорошо, что лишилась. Руки-ноги тяжелеют, лицо и кожа становятся невыносимо широкими и беззащитными, лишившись клюва, перьев и обрастая, подумать только, подкожным жиром. Слава Маку, что в реальности я не потеряла этого старого-нового обличия, но я просто лежу и подвываю от тоски. И этот вой прерывает голос, который я думала, что никогда не услышу. Да и, скорее, просто знала, что не услышу вновь, потому что он принадлежал Гурату, дважды мертвому магику, смерть которого я своими глазами наблюдала. А поди ж ты, эту песенку и стук костяшек на одежде ни с чем не спутать. Крысиная морда нависает над моей «могилой», с любопытством принюхиваясь ко мне. Я уже понимаю, что мы в каком-то астральном кармане, и даже почти успокаиваюсь. Ну а что, если я мертва — то я мертва, от воя легче не станет, и я не оживу. А если это очередное видение, вызванное смесью спирта и сока борщевика, — так еще проще, нужно просто подождать: или пока мое тело продышится там, в материальном мире, или же пока меня магики приведут в чувство. А пока нужно ловить удачу за хвост и расспросить неспокойного духа об обстановке вокруг, а то и внутри шахты. Ну, с Арга’Ашем, храбрость мне сейчас понадобится как никогда прежде. — Г-гурат, крыс мой дорогой, ты ли это?

Реакции ноль, я как сама с собой поговорила. Как шёл своей дорогой, так и дальше побрёл, даже с шага не сбился.

— Эй, Гурат, приве-ет! Я тут, внизу! — двумертвый только головой дергает, кажется, меня он услышал, но отреагировать не захотел. Или не смог. Пытаюсь пошевелиться, даже привстаю на локтях, но что-то тяжелое падает мне на грудь. Костяшка. Драная тварь последовала за своим хозяином и во второе посмертие, допекает меня даже тут. Сквозь призрачный остов некрота я вижу небо и удаляющийся силуэт некромага. Вот же… алкарданска двуустка, теперь точно не поговорю с…

Пасть фамилиара открывается, и я слышу голос Гурата, пока еще невнятный, слова не разобрать, но уже с характерным треском крысиных зубов. Теперь мне становится понятно отсутствующее выражение его лица, ленивая походка, но при том напряженная до скрипа позвонков спина. Он меня не замечал. Он пытается меня не замечать. Изо всех сил. Притворяется, вполне успешно, но вот для кого он так старается? Цепень следит за нами? Какая-то иная сущность, которая создала этот карман? Мне не известно, и я не особо горю желанием знать, если ее даже мертвый некромаг боится. Но кто бы меня еще спросить удосужился. Трещащая пасть, даром что призрачная, источает едкий смрад, всё сильнее нависает над мною, капая не менее призрачной и не менее зловонной слюной мне на грудь, на лицо. Только сейчас я понимаю, что совершенно голая. И совершенно беззащитна.

— Вкусно. Зар-ру-руда, скажу быстро. Вкуууусно. Горячо. Не тащи за собой некромага. Не тащ… Похлебка вкусная, с грибами, хрхр, сыыыырная. Хлеб. Хлебная корочка вышла на славу? Нужно разогреть. Ммм. В груди холодеет. Что он несёт? Какой сыр, какие грибы? Его разум явно повреждён, то, что некромага нельзя тащить в места упокоения коллег, я и так знаю, зачем он мне говорит прописные истины? Как будто у нас есть выбор. Да и сам Яжек согласился, никто его на цепи не тащит. А черепушка всё не замолкает.

— Горячо, горячо, пасть болит, гниет сыр, воняет. Вкууусно. Завтра идти, дождь. Мокро. Дороги заканчиваются. Плащ тоже гниёт.

Ха, да он же пересказывает мне последний день перед нашим походом! Но раз он эту тему поднимает… А он ли сейчас идёт там, в тумане?

— Гур, я верю, что это ты, крысик мой яхонтовый, но что тут происходит? Что с твоим телом, почему ты говоришь через…

Фамилиар внезапно перехватывает мне горло. Мягко, бескровно, но довольно больно и полностью перекрывая воздух, душит своими шраэвскими челюстями. Я могу только хрипеть, пока эта костяная туша медленно меня душит. А я даже пошевелиться не могу, раньше хотя бы ерзать в своей яме могла, сейчас не могу даже слабо трепыхаться в попытках скинуть костяшку с себя. Вибрионов фамилиар, почему он не сдох, он же был сожран, от и до! В глазах темнеет, чувствую, как ребра и кости гортани трещат и сыпятся под весом некрота. Интересно, я могу умереть тут?

— Молчи, дура, это не «я»! — существо разжимает тиски, и из пасти доносится уже адекватная речь, без потрескиваний и почти без заикания. — Он не должен тебя... нас... зам-метить. По-погубишь всех! Оставь Яжека охранять вход. Нечего ему делать внизу. Ах да. Цепень — не главная ваша про…

В голове такой же туман, как и над нами, но это ненадолго. Смазанная из-за влажной взвеси в воздухе фигура не-Гурата странно дергается, теряет твердость, подобно астральному духу, а дальше весь мир для меня сужается до когтистого копыта Костяшки, которое взламывает мою грудную клетку, разбрызгивая вокруг осколки костей и ошметки легких. Мрак падает на меня, приглушая воистину хтоническую боль от развороченной грудины, но тут же сменяется кровянистой пеленой.

***

Странные узоры, красные перлы на желтоватом фоне, как будто забрали у зубных дел зверолюда фаянсовый жбан с отходами и вывернули его мне на лицо. Грудь почти не болела, киль едва саднил, как при штатной попытке накачать потерпевшего жизнедателем и насильно запустить кровоток… КИЛЬ! Я снова то странное и пернатое! Попыталась привстать, но когти лишь царапали ткань и влажную землю под нею. Всё-таки я не умерла. Смеюсь, чувствуя кровь на языке и сильно саднящее горло. Интересно, если мои ощущения «там» аналогичны тому, что произошло тут, то было ли это всего лишь попыткой моего разума, одурманенного ядом и алкоголем, описать мне то, что происходило с моим телом, пока я была условно в метафорическом астрале? Да нет же, оно почти полностью с моим сном на том проклятом клочке земли совпадает. Меня продолжал сотрясать безумный смех, сотрясая саднящие от токсинов бронхи и не менее раздраженное горло. Да что со мной не так, ничего же смешного нет, а захожусь, уже в лающем кашле, так, будто меня дюжина хлотов щекочут!

Помогите! Я зад... — выкроить момент между кашлем и смехом на то, чтобы позвать на помощь, удалось. — Поахахах-гихихтее!

Зрение всё никак не возвращалось, я уже начала переживать, не ослепла ли от смешения токсинов, да и слух барахлил, но до меня уже начали доноситься звуки окружающего мира. Не только я заходилась в кашляющем хохоте, как минимум трое, должно быть, корчились поодаль от меня на земле, пытаясь вдохнуть. Спину неимоверно ломило, да острые камни не добавляли удобства, но то ли покалывание и боль приводили в порядок взбунтовавшуюся нервную систему, то ли токсин стал рассасываться, но дышать становилось легче. По крайней мере, через тон после того, как я вернулась в свое пернатое бытие, я уже могла различать отдельные звуки, понимать, откуда идёт свет, и через раз делать вдох глубже, чем зоб лаисты. Через два я уже почти полностью осознала действительность вокруг себя, а через гвэ молчаливый Кунр, так и не снявший маски, удостоверившись в том, что я не захлебнусь в слюне и желудочном соке, как мой сосед слева, опустил мне на клюв тряпку, вымоченную в чём-то, пахнущем уже опостылевшим борщевиком и свежескошенной травой. Это сняло последние симптомы и остаточное аллергическое воспаление глотки, убрав лишнее напряжение, расслабив мышцы и язык. Можно было встать, не боясь свалиться вновь на землю в очередном приступе борщевикового смеха, и даже членораздельно говорить, а не бормотать сквозь слезы и боль.

И опять вокруг меня была разруха. Не такая злая, как тогда, после нашествия гельментиров, но всё же и сейчас мертвецов хватало. Двое не пережили всей яркости и силы сопротивления собственного организма ядовитым парам, и сейчас их тела, скрюченные в неловких позах, все еще болезненно сжимающие собственные животы и не-естественно вздувшиеся шеи, остывали на камнях недалеко от того места, где совсем недавно лежало и мучилось мое тело. Какая незавидная доля. Прочистив внезапно пересохшее горло, я стащила ненужный уже компресс и попыталась позвать Лугара. Тщетно. Из горла вырвался только отвратительный сип, сопровождаемый болью в поврежденных дыхательных путях и легкой тошнотой. Голова закружилась, и тело, отказавшись стоять прямо, вернуло себя обратно на гранитные осколки, устилавшие границу леса и шахтного комплекса. Всего через гвэ неспешного хода покажется скорбная утроба пещеры, что сейчас даёт приют склизкому отродью. Но стоит ли? Мы и дойти не успели, как потеряли почти половину отряда, притом по своей же глупости и легкомыслию. Да еще и Гурат предупреждал. Нужно бы ещё вспомнить, о чём…

Ни Лугар, ни Кунр сегодня ко мне больше не приближались. Им было чем заняться, те, кто пережил отравление, все ещё нуждались в их помощи, да и сами магики откровенно не показывали желания общаться со мной. Даже от их молчаливых, зачастую и вовсе отвернувшихся от меня и занятых пациентами фигур сквозило неприятием. Будто бы, даже несмотря на то, что я предупреждала о зарослях этой пакости, и что они были местными и сами прекрасно знали, и сами же составляли маршрут, эти потери были целиком и полностью моей виной и личным оскорблением в их сторону. Подумаешь…

Зато Яжек, напротив, едва выбравшись из кокона, из клюва своего фамилиара, приветливо рыкнул и трусцой, которая, казалось бы, не пристала теперь уже мастеру-некромагу, направился ко мне. Так его трансформация закончилась, и теперь нас, искаженных личиной, в отряде стало двое. Ну, если смотреть с позиции человека, то да, посмертие его не пощадило, тонкопалый щеголь канул в Лету. А вот со стороны мутантов и ценителей экзотики он приобрёл много большее, чем утратил. Чего только стоил его твердый, покрытый роговыми пластинами, а, главное, кончавшийся чем-то вроде навершия хобота элефанта, хвост! Да и перья, явно доставшиеся от случайно попавших в фамилиара останков птиц, пышным воротником окружавшие его голову и ниспадавшие плащом на плечи, добавляли особого шарма в моих глазах, за что я смогла простить и костяные «пузыри» под прозрачной кожей живота, и широкие когти, в кои временно обратились его пальцы. А вот лицо осталось практически нетронутым, лишь слегка вытянувшийся в нечеловеческой улыбке рот искажал его идеальные пропорции. В общем, красавец, чисто красавец, был бы он живым…

— Ооо, Заура, птичка наша. Живая! — а он явно был в настроении. Просто прекрасно, может, он даст мне пояснения, чего же злятся на меня наши магики.

— Жива, жива, сама не знаю почему. После этой дряни горло дерет так, будто его дюжина шра’э терзали, — какая-то искра промелькнула в голове. Терзали клыками.

— Да и не удивительно. А знаешь почему? Цепень уже проник в подложку почвы. Нас накрыл не просто борщевик, а борщевик боевой, самый настоящий охранный сорняк. Как в гельментовых районах. Вон, трое даже отдали Погонщику души.

Кивок головой в сторону фамилиара, доедающего трупы несчастных. Ни, похоронить как то пристало, ни сжечь их тела мы не могли. Пришлось отдать их тела нежити, хоть так уберегая от того, чтобы стать частью цепня. Жалко бедолаг, такая злая смерть, хуже только тем, кого заживо съели гельментиры.

— Так расскажи мне, друг мой, такую вещь. Почему наши магики на меня зверем смотрят. Даже не спросили, как я, что со мной. Припарку положил и сбежал Кунр, угрюмец эдакий. Не, ну я еще понимаю, Лугар бы так поступил, но Кунра-то я чем задела?

— Аааа, ты про это. То-то ты такая надутая. Да не на тебя злятся, на себя. Прям как я в позапрошлом году. Их так учили не показывать виду, что они в чём-то были не правы. Ох уж эти заштатные зиггураты с их понятиями о чести маски и серпа. Пхы, - он попытался расметься, но что-то в его горле явственно щелкнуло, на некоторое прекратив тягу к эксперементам.

— Чегой? В смысле?..

— Да это их заботы так. Мы с ними давно знакомы, их даже я изучить успел, — Яжек заулыбался своей новенькой острозубой улыбкой, невольно заставив меня поежиться. Ну да, для некромага это почти что подвиг. После посвящения у них с понимаем самих себя бывают сложности, не то что остальных разумных.

— Аскр. Предупреждай, что ли.

— Прости, что? Ааа, у меня, видимо, зубы отросли, мне больше так не скалиться? — кивок с моей стороны. — Заметано. Так вот. Они просто переживают свой проигрыш. Не переживай, ты не виновата, через пару гвэ они придут в себя, поговорите. А теперь скажи ты мне. Что от тебя Гурат хотел? Даже мне было слышно, как ты его звала, перед тем как в сознание вернуться. Колись.

— Гурат… Это было что-то важное. Что-то даже с тобой связанное. Тааак. Он говорил, что тебе с нами в шахты нельзя. Там вроде некто или нечто, что призвано вас, немертвых, по-особому убивать. И, кажется, это правда, потому что я даже не с ним говорила, а с его фамилиаром.

— Даже так. А скажи мне, ты его самого хотя бы со спины видела?

— Даааа, а откуда ты?..

— Ясно. Нет. Я с вами иду, не уговаривай, у меня к Гурату теперь свои вопросы будут. И если опять туда провалишься — расспроси его насчет Юргенд-крайского некрополя. Кажется, это их проделки. Вы же в этих краях познакомились, ты еще наверняка удивилась, что некромаг его уровня всего лишь историк?

— Нуу… — я сконфуженно потерла клюв рукавом, убирая клейкую грязь и пару присохших иголок хвои. — Да, это было довольно странно. Да. Но я что, меня наняли, я и прибыла. Мое дело «маленькое», гробницы грабить. В чужие дела не лезу.

В моем голосе было слишком много сарказма и иронии.

— Ладно-ладно, чел... птица назкого полета. Я не про то. Короче, я иду с вами. Уговаривай — не уговаривай, мне нужно там быть. Родич он мне. Просто он не знает ещё, кто явился по его дух, хех. Или ты думаешь, такой «недоучка» просто так первее всех мастеров и корифеев в бездну ринулся? Я — потомок Ягоранов, пускай ты и знаешь меня как Яжека Раунагла из рода Лкару.

Через два гвэ, как и предсказывал мой пернатый товарищ, магики отошли от своего потрясения, и мы неспешно, постоянно отвлекаясь на любой шум, сплоченным, хоть уже и не таким многочисленным, как раньше, отрядом пробрались к цели нашего похода.

Темный зев шахты предупреждал нас, отвращал от себя острыми камнями, измазанными в горькой слизи, всеми силами показывая, что туда нельзя идти, что гостей там не ждут. И всё же я переступила ее порог. Яжек, несмотря на все мои увещевания и просьбы остаться, последовал за мной. Притаившаяся тварь уже захватила подземные просторы, и её щупы вываливались наружу в попытках захватить мир надземный. Сможем ли мы ему хоть как-то помешать своими смешными ружьями и слабенькой волшбой?

***

Ледяные Маски* подробней см "Камень Выпуска" https://author.today/reader/92952/734639

Воздухоцед: аналог противогаза, только вместо фильтров и резиновой маски- тканевая полумаска с амулканом.

Жизнедатель - кислород

Хрип машинных труб

Рывок шарнирного рычага на себя. Провернуть руль. Рывок рычага. Тормозные лады завизжали хором на шесть голосов. Черное солнце над головой светит неистово, слепит и жжет морду раскаленными прутьями-лучами даже сквозь толстое стекло. Нужно затонировать, но желчи едва хватает на то, чтобы не потерять остатки зрения. Даже речи не идёт о том, чтобы спасти головные усы, ориентируюсь только на глаза. Опять выворачиваю руль — экипаж грозно нависает над гротом, опасно близко к обрыву, но колеи, пробитые колесами в твердой почве, крепко держат самоходный механизм на месте. Бак с алкагестом потрескивает и шипит на прохладном воздухе — от его тепла горит пыль, а мелкие насекомые, привлеченные светом раскалившихся металлических пружин и трубок, превращаются в прах и пар, не долетев и лозы до стеклянного бока. Я выбираюсь наружу, стараясь не зацепить ни единой детали — Гельмент сохранит и исцелит, но терять манипулятор все же больно. Да и не факт, что новая рука или нога будет такой же удобной или хотя бы подходить своей паре. Новомодные выдумки неизменных, и как они рискуют вообще залезать в эти банки…

Листья куста аврелиита блестят серебром и надежно скрывают моего стального монстра. К вечеру он остынет окончательно, сольется с ними, и я спокойно продолжу свое путешествие. А сейчас мне нужно добыть огня и обустроить себе дневную стоянку. С заката слышно грозное рычание ветров и туч — через пару гвэ сюда доберется гроза. Воздух сгустился настолько, что я почти не вижу задние колёса машины — весь мир потонул в бирюзовой дымке, пронизанной грозолитовыми* всполохами. Говорят, неизменные с югов научились его укрощать без магии, но я бы в эти сказки не верил. Только закатники умели им пользоваться, а возвращаться к их технологиям сейчас по мне так рановато. Сплевываю на землю и смотрю, как прорастает хилый стебель водовея. Рядом источник воды. Спускаюсь вниз, где тоном ранее заприметил удобную лакуну в камне. Возможно, там пещера. Когти скребут по поясу, отдирая от кожи семечко. Оно горит красным и пульсирует у меня в лапе — требует воды и еды, едва живое, но всё ещё горящее внутри. Сажаю и смотрю, как жухнет вокруг ямки трава.

Через полтона у меня уже есть костерок, над которым вьется рой горячих спор. Еще через пару тонов он станет с меня высотой и я смогу приготовить себе пищи. Прекрасно. Прячусь в природный альков, укрытый от злого солнца Ирвальда, расслабляюсь. Голоса друзей настойчиво делятся со мной новостями, но я стараюсь от них отгородиться. Они продолжают меня донимать. Мысленно кричу. Прогоняю. Обида. Злость. Друзья не понимают. Спокойно. Не враг. Расслабляюсь. Понимание. Почти тишина. Только всеродительница шепчет на задворках, но я почти полностью сам. Странно. Но приятно. Стручок уже в два раза больше меня. Волосяные отростки удлиняются, жадно впитывают споры, светятся сами. Кидаю внутрь кусок мяса и обломки веток. Огонь радостно урчит и возвращает мне целую стаю питателей. Радостно. Сытно. Они облепляют меня, впиваются сотней хоботков, сообщая мне ихор прямо в кровь. Хватит. Иссушенные тельца закидываю обратно. В пещере трещина, за которой шумит вода. Нужно сломать, проверить…

Рука болит. Голоса вернулись. Друзья. Всемать. Сочувствие. Сожаления. Разделяют. Ихор течет вниз, собирается в капли, светится в темноте. Но стена разбита, слышу течение вод. Лужица ихора под ногами. Портится одежда, следы везде, копыта пачкают пол. Затягиваю жгуты и зачерпываю ихор из стручка. Болит еще сильнее, вязкая жижа попадает в рану, затвердевает. Огоньки пляшут по руке, они несут приятные разряды, пробивают кожу жвалами, через тон от раны не останется следов. Я радуюсь, я снова — я. Целый. Руку не потеряю, она восстанавливается. В отличие от стены. Оттуда веет прохладой и влагой. Ещё сильнее хочу пить. Закидываю кору и ветки в стручок, не хочу потерять его огонь, пока буду искать воду. На кожуре проглядывают лоснящиеся киноварью опухоли, это новые семена ищут путь к воздуху. Решаю остаться еще на гвэ. Воздух полон запаха бродяг жизнедателя, священного грозоита*, гроза уже совсем близко. Остаюсь, чтобы послушать дождь. Он похож на голоса друзей и всематери, но не такой, другой голос. Люблю дождь, стараюсь не пропускать. Вода шипит на листьях костра, он охлаждается и чернеет. Семена блестят на концах хищными когтями. Собираю их, пытаясь не поранится сильнее и не капнуть жаркой кровью из ран на расшибленной руке. Стручок рассыпается пеплом на резком порыве ветра, оставляя после себя белесый остов. Обламываю самые тонкие ветви, сую их в пасть, остальное — в мешок на спине. Время уходить. Ветер напутственно гудит в трубах машинерии, в листве аврелиита, подгоняет меня.

В пещере тихо, воняющая углем вода псевдобесшумно капает мне на лицо, обволакивает ранки на месте обломанных вибриссов. Жжется, жжется, но тело уже принимает эти хлопья, встраивает в себя, кожа чернеет, становится матовой, сливаясь со стенами. Просто прекрасно, совпадение подобное невозможно, в темноте меня почти не заметно. Шагаю вниз, один уступ, два, три, на пятнадцатом камень ломается вновь, прямо под моей ногой, я лечу спиной вниз. Но пола нет, мои суставы успевают расправиться, кожа натягивается, надувается плащом, и воздух подхватывает меня. Темнота вокруг, часть чешуек на мне без моего ведома и моего участия решают обозначить мои габариты, осветить пространство вокруг себя. Но несмотря на это я вновь и вновь ударяюсь об острое, одинаковое, всегда одинаковое. Серые камни, но позже все более красные, белесый налет солей, и ничего кроме них. Правы ли были те записи?.. Опять теряю время? Лишь изредка — острые уступы вверху и хаотичный лабиринт внизу. Устаю от однообразия. Мозг рисует странные узоры — слишком долго, слишком темно. У неизменных всегда так, обманут, налгут, забудут, запутают сами, а нам лезть в эти дыры, в надежде на правдивость. Искать сородича бессмысленно. Зря согласился?

Свет. Сетчатка горит. Впереди забрезжило новое, люминесцирующее. Зрачки не успели сузиться, и лишний свет больно отдается внутри глаза. Свой? Белесая пелена напоминает о родном гнезде, но чужое. Старое. Древнее. Избыточно долговечное. Внезапно усиливается. Пучки света копьями врываются в оптику. Боль. Боль как от наземного солнца, только не сухая. Почему не послушал собратьев, почему пошел сам? Всематерь сохрани. Валюсь вниз, мембраны съеживаются, собираются складками. Неизменные бы сказали: безобразными лохмотьями.

Меня спасает крутое пике вниз. В лабиринт, где сотни закаменевших ветвей принимают меня. Гасят энергию, ломаются вместо меня. Внезапно чувствую их боль — одна из ветвей впивается в нарушение покрова, находит нервную систему. Удар, как излишне резкое нажатие на тормозные лады, отдается по всем мышцам. Оглушенный, падаю ниже, даже не пытаюсь удержаться, тормозить конечностями. Стены сужаются, девятью остриями угрожают мне. Капиллярная сеть ростков уплотняется, скорость падает, боли всё меньше, но я всё дальше отсюда. Моя самость устремляется по венам-ветвям. Мысли перестают обрываться, быть рубленным фаршем слов, фраз и образов, мир вновь становится четким, понятным и без натянутой примитивности. Я словно вновь попал в утробу Всематери, во времена величия нашей своры, когда ее сетей хватало на всех и каждого, когда когитации каждого из нас не приходилось ютиться на задворках, в тесных покоях наших тел. Вспоминая о нем, я слышу его распяленным в громоздкой сети цепня, пробитым и начинающим отдавать свои соки. Не беда. Всематерь простит, Всематерь сделает меня своим малым отцом своры за эту сеть, даст новую оболочку... Если я приведу эту сеть ей. Я чувствую эту сеть, каждый маленький нод, каждый тонкий, почти бестелесный бур, вгрызающийся в камень, в глиняные соннелоны, пока еще хранящие в себе сочную биомассу, каждую грань химических токов. Я наслаждаюсь каждым мигом, проведенным в этом новом теле, пока настоящий владелец/страж этих пещер не подаст голос, не выгонит меня обратно в душный осколок, что неизменные называют телом.

Грозолитохимический пульс пронизывает все дальше и дальше, освещает мне мои новые дали. Но с этим — будит того, кто служил этой глубине, охранял ее верно и сейчас лишается своей награды. Сейчас он спит, но стоит мне ошибиться, посягнуть на сектор, чья защита сложнее моих текущих возможностей, излишне понадеявшись на превосходство своей воли и хитрости... Надеюсь, в том случае меня просто поглотит, растворит без остатка и мысли. Или выкинет в старый карапас. Ведь если эта тварь окажется с древними стопорами, если примет меня за свое дитя... даже не хочу задумываться, во что превратит, как извратит и как уничтожит мою самость своим покровительственным голодом. Жаль, что этот триумф не мог длиться хоть сколь-нибудь долго, что такая удача, случай, удар головы в каменную стену, в иллюзорной надежде, что камень хрупче карамельной мембраны, проживёт достаточно долго, чтобы стать твердой и необратимой победой.

Разум цепня или то, что его заменяло, пробуждается от летаргического пожирания запасов, оставленных века и века назад, начинает наконец-то осознавать свои дали, свою силу. Я чувствую это как новые мысли, новые образы седой старины, не свойственные моей короткой памяти. Что ж, я и не рассчитывал на столь простую победу. Надеялся — да. Ждал, планировал — нет. Параллельно с попытками задавить, подмять под тяжестью своей воли ускользающую власть, я спешил, выращивая новую клеть для себя, для своей самости. Я питал ее, формируя из лучших тканей, что мог найти в чреве этих пещер, я лепил ее идеальным жителем мрачных туннелей, паразитом, не ведавшим света надгорного мира в утробе камня, невидимым и слепым одновременно. И диво, как же она хороша! Цепень не мешает, у него иные заботы: бороться со мной, выдавливать меня ветвь за ветвью из своего нутра, сжигать меня, как иммуноциты сжигают хвори неизменных. Но вместе с тем — сжигать и себя. Я ускользаю, я оставляю за собой выжженную проводку, перегретые клетки, воющие от боли и некроза.

Я ускользаю в новое тело, непривычное после родного, наделенного костями, наделенного четырьмя конечностями, жесткого и хрупкого. Это намного, в разы и разы отличается, оно бы сломало меня, растоптало мою самость, погребая под лавиной чуждых ощущений, под тяжестью незнаемых прежде конечностей, случись переход ранее с невеликими силами меня прежнего. Но запасы нейронных тканей поддерживают мое хрупкое эго, подменяя ощущения, симулируя и рассчитывая за "меня" мои же движения, рисуя мир в привычных ощущениях, превращая запахи и грозолитовый ток в привычный моему сознанию трехмерный график мира фотонов и твердых поверхностей. Мой рассудок все еще ясен, я вижу мир вокруг себя и себя самого в нем, будто бы я вовне, летаю бесплотным духом зазвездья, наблюдая за марионеткой, но нет. То лишь артефакт нового восприятия и, вдоволь насмотревшись на многорукого и осклизлого себя с мутными зеркалами грозолитовоэмульсивнных очей, отдаленно похожего на слизня, пожравшего прислужника Илэды, я все же усилием воли растворяюсь в этой новой модели мира и обращаю внимание на несчастного цепня. Он мучается в агонии, мои ловушки сработали и он начинает умирать, пожирая самого себя, переваривая свои конечности как врага, лишая себя остатков интеллекта и подвижности. Едва ли ему есть дело до меня, смешного паразита на грани разрешения его подслеповатой самости. Я же наблюдаю, как его капилляры чернеют и ломаются, словно надгорные деревья осенью, как устилают они пол каменистых проходов. Я пожираю их с превеликим удовольствием.

Всякая плоть подойдет мне, и сейчас, как бы выразились неизменные, фибры моего нутра радуются, как радуется глотка пустынного кочевника лишнему глотку воды в жаркий полдень. Я наполняю свои резервуары и тут же порождаю отродьиц, страшных звезд, личинок, связанных в единый жгут, рождающих себя и вновь обрастающих почками-яйцами. Я оставляю их у каждого соннелона, что еще не тронут, в каждом углу, что более не наполняет собой цепень. Отрезаю его от источников пищи, захватываю новые и новые територии. Так проходят гвэ и гвэ. Гвэ складываются в световые циклы, порой ветер приносит холодную взвесь из воды и кристаллов льда, рисующих узоры на потолке. Тогда я понимал, что была зима. Но и она проходит, травы проклевываются, а я заполонил отродьицами лишь процентов 40 дома Червя... Нужно менять свою стратегию, и я начинаю проращивать корни, строю все же гнездо. Старые голоса слышны все реже, Всемать убила последний ретранслятор, посчитав меня мертвецом, и я теперь хозяин своей свободы. В голове селится пустота, и я все больше разрешаю своим герцогам думать, отвечать не только химическим откликом жизни и функции, но, обретая самость, решать и повелевать. Я сам становлюсь Всеотцом-без-города, повелителем бессловесной своры. Это нагоняет странное ощущение пустоты и мягкой печали, которую размывает ход подземных забот, гвэ за гвэ стирает старые воспоминания и эмоции былого, замещая само время надгорных жителей перистальтическими циклами цепня.

Однажды в своих блужданиях, в поисках нетронутых уголков и пригодной почвы, я приближаюсь к поверхности и чувствую присутствие неизменных. Цепень уже знал о них, и его странные приготовления становятся понятны для меня. И плантация борщевика, сосуды с семенами которых были разорены десятка два гвэ назад, и бессмысленый на первый взгляд расход биомассы на колонию гельментиров, на многие орудия у входа в шахты, обретает свой потаенный смысл. Все эти циклы он готовился к войне. Интересно, он узнал их? Уж слишком много чести для горстки смертных двуногих. Я и не заметил, когда начал с пренебрежением смотреть на неизменных, но враг моего врага — мой союзник, и помочь ему в моих интересах. Но умеренно, слабаки мне не нужны, да и не нужно мне внимание цепня, диверсия не сильно масштабна. Я лишь пожрал добрых две трети гельментирных мальков, подстроив все так, чтобы это выглядело как набег роющих грызунов. Это было хоть каким-то разнообразием в ежедневной рутинной суете и прекрасным поводом вновь задействовать мои когнитарные ресурсы на полную мощь, как в самые первые дни.

И вот что-то в мире пещер меняется, вполне уловимыми вибрациями шагов, треском тепловых отпечатков тел и факелов, зловонием мертвечины. Что ж, это в разы интересней финальной фазы моего наушничения, тем более, от моего пристального и исключительного внимания более ничего не зависит. Размышляя об этом, я наслаждаюсь плавным течением сотен своих усиков по бескрайним лабиринтами чрева, по велению рока и на свою беду, бывшим приютом для меня и моих отродьиц последние сезоны, и, кажется, именно эти тоны будут для нас определяющими... Время пожинать плоды моего равнодушного милосердия.

ПРИМЕЧАНИЯ

Грозолит — электричество, янтаря у них нет.

Бродяги жизнедателя, Грозоит — Ионы кислорода, Озон. Священен для гельментового племени, ввиду его критической роли в метаболизме оплодотворения и поддержания жизни кладок.

Зазведье — астрал

Тонкоустые стены

Пещеры приняли нас пересвистом сотен и сотен трубочек, сплетавшихся на стенах и потолке в замысловатую тревожную сеть. Нечего было и думать, что мы могли бы не задеть их — само движение воздуха нашим дыханием пробудило их пение. Вход не был тем, в который пару лунных циклов назад вступили мы с Гуратом Змееборцем. Широкие залы освещали облака голубых искр, света хватало вдоволь, но мягкого и холодного, похожего на сияние живых звезд в северных поясах*, а воздух был чист и холоден. Странно, странно, что вотчина жаркого и грязного цепня настолько отдалилась от подобия своего хозяина. Ну не завелся же тут другой слуга Червя, дитя хладного Пояса? Новый всеотец этих краёв? Лик Вибриона, я бы сказала, уж слишком пусто тут и для Аскарида, и для Лямблии, а для Миксины — слишком сухо. Остальным тут холодно, холодно даже для…

Закончить мысль я не успела — низкорослая тень сбила меня с ног, протащила по каменному полу, едва не выломав клюв, и заговорила голосом Кунра. Только это, честно признаться, я и поняла — голос Кунра стал излишне высоким и до полной неразборчивости быстрым, слова буквально сливались в единый звук, шумящий где-то на высшей границе слуха. А ведь спасения не было — я могла лишь царапать голову, калечить виски да подвывать, пытаясь найти источник звука когтями, натянуть кожу на дыры, бывшие когда-то давно, века назад, моими ушами. И только когда вибрации перестали резонировать с костями черепа, боль отступила и наконец-то мир перестал завиваться вокруг меня злобной лентой хлотова хлыста, я смогла привстать на подламывающихся ногах. Повезло, что я перестала носить обувь — подошва, даже подкованная и шипованная, никогда не держалась вертикально на этой странной смеси слюды поверх ихора. Другого и ожидать не стоило.

— Это что было? — до меня только четверть полтона как начало доходить, что только что было. — Я… вы… ох Аскарид, они добрались до того, что не стоило трогать, да?

Белизну моих перьев окрасило розовым рассветом. Колени подкосились, когда всего через полтона рыжую скалу напротив меня высветило ярко-алым заката. «Играешь, значит, с временем? — пронеслось у меня в голове. — Или это только в моей голове, и я стою соляным столбом всем на потеху?» Интересно было послушать, как звучали мои слова для тех, кто не успел коснуться этого искажения.

Мир же вокруг начал медленно, хотя для кого как, приходить в норму. Тени вокруг замедлились, стали походить на людей, а воздух больше не напоминал тошнотворно густую глинистую слизь, которой я тут питалась и которую пила вместо воды. Только от этих мыслей захотелось передёрнуться и, кажется, это стало спусковой скобой для игломета времени. Встрепенувшись и дёрнувшись, я вновь не удержала равновесия и, не будь мой клюв от природы своей шилом, загнутым кверху, — не миновать бы мне болевого шока, сопровождавшего перелом. Не говоря о том, что было бы, если он загнут книзу, прямо как мои передние клыки, которые, впрочем, попав в мягкую почву, состоящую преимущественно из глины, даже толком не зашатались. Только выстрелили ободряющей болью напрямую в мозг, ослепив на мгновение.

— Заруд! Заруд! Братки, зовите магиков, Заура очнулась! — где-то я уже слышала этот голос… ах точно, это один из вечно молчаливых теней-добровольцев, которых я едва по именам узнавала. — Шож вы так, шож вы, все перья замарали, аки кобычка ленива, шас мы вас водичкой… Эй, Шупряж, таши казан, нагревай, да потеплее!

Только сейчас я смогла осознать в полной мере, что это было — не то время для меня остановилось, не то я и вовсе выпала разумом из привычного его течения, засмотревшись на мерцание, и всё, что произошло за это время, промелькнуло… нет, Кунр сразу снёс меня и, скорее всего, это был лишь эффект самогипноза. Неглерия, теперь я понимала — новый житель этих штолен — ее посвящения тварь. Что ж, не повод это, чтобы отступать, возможно, есть надежда достучаться до нового хозяина или хозяйки? Сомнений нет, Цепень, каким бы могучим и древним он ни был, в подстилку кишечника не годится даже самым слабым и никчёмным из её свор. Просто лишь потому, что они разумны. И коварны, как тысяча… ну, собственно, неглерий.

И вновь мы раскинули лагерь. Смысла идти внутрь без приглашения не было — мой пример, каким бы заразительным он ни был, отвадил и самых любопытных даже думать о входе в пещеры. Везде вокруг варили соль и песок, благо глина тут была богата на все три нужных элемента — сказывалась близость соответствующей породы. Хотя зачем оно нам? Солёный песок хорош против такой тупой твари как цепень. Неглерию, будь он или она негативно к нам настроен или настроена, это только зацепит за больное и сюда приманит. Может, наши этого и хотят? Но всё равно моими первыми словами, после того как я, вымазанная в местной грязи, встала на ноги, было…

— Яжек, у тебя выпить есть чего? У меня в фляге хоть гельментиров разводи, — для наглядности я её перевернула, демонстрируя одинокую каплю змеиного яда, который в этой дыре называли алкоголем. Глина под ногами зашипела и пошла пузырями от соприкосновения с этой жидкостью. Ага, значит, во мне на спирт не проклятие ругается, а гельментовы ветви и дендритные образования, которые так хорошо указали мне путь в пещерах. Вон как шевелятся, будто ветром шатает, даром что штиль абсолютный.

Ответа не последовало — он хоть и был всего в десятке лоз от меня, но явно не слышал ни моего шлепка клювом вниз, ни последовавшего трагичного запроса чего-то горячительного. Ну и пусть, ну и ладно. Не винить же его за то, что он занят некротом и своим буйно меняющимся телом. Проходили, понимаем, принимаем. А добровольцы разошлись — от их стараний глинистая почва разошлась, обнажая древние, как и эти штольни, менгиры. Эх, ну почему Гурату не сиделось, вот бы их мы изучали. Сейчас как раз бы их раскопали, расчистили. Вон узор какой любопытный полез, явно поработали человеческие руки и стамески, а не резцы гельментщиков…

— Дарн! — я даже не заметила, что сказала это вслух. — Боги и зверы, ну почему я такая тупая?

Не надо нам варить эти несчастные песок и соль. Не надо снимать послойно почву и молиться Арга’Ашу, чтобы мы превозмогли неглериевого отродка. Не так уж нужны нам были эти иглометы да казаны. Нужно было лишь немного покопаться. Ну и лопат поболее притащить. Но хоть некромага догадались завлечь к себе.

Он был… Занят, если так можно было сказать. Стоял, вроде бы ничего не делая, но некрот, ещё утр… Вчера бывшим гигантом, возвышавшимся на добрых две с половиной ветви над землёй, теперь обратился очень, очень плотным змием на двух длинных лапах. Многие припасы нам более не понадобятся, большей частью это были казаны и широкие совки, которые сейчас служили в бессмысленном деле выварки почвы. На широкой и такой же длинной башке не было намеков ни на глаза, ни на рот — сплошная белесая кость, покрытая кожей и тонкими почти стеклянными мышцами. Скорее всего отсутствие рта и глаз было лишь иллюзией, и стоит врагу приблизиться — эта обманка будет последней его ошибкой. Ну или по крайней мере я так считала. Менялся и сам некромаг, в пляшущих тенях костров, размытых мелкой ночной моросью, были видны только элементы его тела, да руки с лицом отсвечивали бежевой костью. Представляю его боль — один глаз закрылся пластиной, рот безобразно удлинился, окончательно сравнявшись с элефантами, от которых пошли первые черты. Страшно, страшно и больно смотреть, не представляю, как он после всего этого будет возвращать себе человекоподобие. Чай не древний лич, молодой, который ещё помнил жизнь. Но размусоливать сочувствие и любоваться тварью, что принадлежала Яжеку, и тварью, что называла себя Яжеком, не стоит, пока кости пластичны, нужно не упускать момент.

— А кто это у нас такой? Делаешь идеального пещеропроходчика без глаз? Чтобы он не встрял прямо как я? — а шкурка у этого недовирма приятная, шелковистая. — Я… Оно само, почему оно само начало двигаться? Ты разве не контролируешь каждое его движение?

— Хехахеха, да, весёлая ты. Кхм, да. Ну, технически говоря, я контролирую его. Или её. Да. Хмх, — Яжек не выглядел уж очень расстроенным или опечаленным. Озабоченным, не более. — Но, чтобы каждое движение… Не, я бы свихнулся. Я создаю ему паттерны, комплексы движений. Он их повторяет по командам, я не настолько опытен и не настолько не знаю, чем заняться, чтобы тонко повторять телесные навыки таких сложных существ. И не само: ткнул его голову тебе под руку я, хехехе. Хотел узнать, насколько ты адекватна.

Внезапно он осёкся. В его глазу загорелся зелёный огонёк — светило некромагов, свет той стороны, который дарует им Погонщик. Что-то неуловимо изменилось, уцелевшее веко набрякло, что придало ему вид жесткий, непривычный для него.

— Мы не с того начали. Ты, кажется, обращалась ко мне? Прости, не слышал, дождь да и работа, — он развел руками, — если тебе нужно выпить — спроси у людей, кто не занят варкой, у меня всё закончилось ещё в обед.

— Нет. Выпить, конечно же, прекрасно, змеиная бурда, конечно, тоже хороша. Но мне не до того, — я вскинула пернатую конечность, прерывая только начавшуюся фразу, — я вспомнила, что среди нас есть археолог. Вы раскопали вершину первичного входа, и мне хотелось бы внести предложение о том, как обойти гипнотическое заграждение, будь славен Кунр и его рывок.

— Ой-ой, кажется, я влип, да? Дай понять, ммм… — пальцы Яжека тоже преобразились. Да, они остались тонкими. Но тонкими как пластины, которыми удобно зачерпывать пищу, землю и чьи-то внутренности из развороченного острыми краями этих костяных лопаток нутра. И сейчас они имитировали человеческий жест задумчивости. Зрелище такое же незабываемое, как и его новая улыбка. — Сейчас ты хотела бы попросить меня, чтобы я трансформировал некрота в землеройную машину, прямо как эти экскаваторы у столичных паро-модников? О, по хохолку вижу, извини-извини, по глазам, что я угадал. И славно, лекции про древнегельментские культы и их резьбу по камню я бы сейчас не выдержал. Что ж…

— Тебя Лугар покусал? Ээй, верни мне Яжека, шра’э ты эдакий.

— Никто меня не кусал. Ты не думала, вообще-то, что это из-за тебя я, эээ, мы тут все грязь месим? — нет, с ним явно было что-то не в порядке, он же сам знает, что там его прапредок почил, да и при чём здесь, собственно… — Прости. Вымотался. Ты бы знала, сколько полевая некроформация сил забирает. По-хорошему, нам тут ещё пару циклов света сидеть. Могу разве что тебе кость дать, черенком свою лопату облагородишь. Большего не могу и не смогу еще эдак, нууу, — подняв око вверх, задумался, явно подсчитывая что-то с математической точностью, — гвэ пять. Может, даже больше. Спать-не спать, но медитировать точно. А пока и не проси. Вот, держи.

И протянул мне кость. Которой я потом ещё не нарадовалась, до сих пор с собой ношу, даже у местного ювелира потом резьбу и серебряные штифты заказала, зачарованные. А тогда я только что под ноги ему не плюнула с досады. Не, ну а что? Несёшь благую весть, а тут оказывается, что он весь день работать изволил, устал, видите ли. А ведь я тоже спала ещё до борщевика! Но ничего было не поделать. Пошла как миленькая, забрав кость, пожелав не забыть про мои слова и, сцепив клюв, стащила лопатку с давно нуждавшегося в замене древка. Кость оказалась из необычных — сама ужалась, где надо, сама заполнила отверстия в конусе рабочей части и даже соизволила замкнуть скобами выпирающую часть. Цены бы ей не было, если бы она ещё и сама копать умела! Но чего нет того нет, пришлось идти на поклон к магикам, а ну как они чем помочь смогут.

Желания причаститься к огню уже не было, зато пересохшее во время стояния столбом горло напомнило о себе. Хоть раскрывай пасть небесной влаге. Но я, конечно, не настолько опустилась и просто у мимо проходящего добровольца, кажется, Ярувека, спросила, куда они воду сцеживают. Лугар может и подождать, тем более что он бы послал кого-нибудь за мной, уж если я ему так нужна.

Как хорошо всё же, что наши люди, да, я уже тогда ощущала их своими, хоть и «безликими», расставили дождевые бочки буквально на каждом шагу лагеря. Ну как бочки, распятые на брусьях и сосновых рамах бурдюки, едва-едва обшитые корой для жёсткости. О боги зверей, как же мне, оказывается, хотелось пить! И как хорошо, что мне не пришлось делать это голыми пригоршнями; к каждому свежесколоченному из ещё пахнувших хвоей досок сосуду было прибито по удобной кружке, так что испоганить водицу ещё нужно было постараться. Как и не было предела моей радости, когда меня облили почти кипящей, парной как молоко кобычки смесью вод и мыла, которое мы зачем-то понесли с собой в этот безрадостный поход. Вот просто позвали в центр становища, там, где была самая глубокая из ям, подстелили брезент и в четыре руки окатили с головы до шпор, смывая глину, остатки спор и, страшно было это видеть, болотную жижу, не пойми как просочившуюся между моих перьев вглубь и доставлявшую мне невообразимый дискомфорт, который я осознала лишь когда он прошёл. Да, почти сразу стало холодно, перья стоило просушить, пух, напитавшись влагой, стремительно приникал к коже, но это всё ещё лучше, чем стягивавшая и зудящая корка грязи. Посижу в шатре, не наготы мне тогда было стесняться. Там как раз обосновались магики наши, устроили отопление ценой внезапных весенних заморозков в рощах, так что простыть я не простужусь, лёгкие не застужу. И, самое главное, наконец-то с ними потолковала. Собственно, моя пернатая натура прервала их явно невесёлый разговор о том, куда же это я их завела. И под что подставила.

— О, а вот и виновница. Явилась. Мокрая, но чистая. Сильно я тебя приложил? — в его голосе вины не было, но и радости с гордостью тоже. — Гости у нашего Цепня. Да, кажется, такие, что не о нём нам думать.

— К… Ааа, Гельментово семя, какие гости, не цепень был нашей главной проблемой. Я ещё в лесу, помните вырубилась? Когда нас борщевиком накрыло, я провалилась в местный субллюструм, древний как дерьмо Вибриона. В нем уже даже ржавых остовов не осталось. Зато там был дух Гурата и некого существа, одолжившего его тело. Его физическое тело, не самость, если что, — они на меня посмотрели так, будто я им теорию магического преобразования од-Прэвиавелли озвучила. — Что? Я же вам не ребёнок, палкой грязь ковыряющий, у меня, между прочим, высшее образование есть. Ну и сам Гурат не страдал молчанием. Субллюструм от обычных глюков отличу. И я считаю, что он частично всё ещё нежив. Просто в ловушке собственной смерти.

— Занятны дела твои, Погонщик, что на это Яжек сказал? — Лугару не терпелось.

— Пока ничего, информацию я ему частично дала, не хочу давать ложную надежду, — ну он и подождал, не умер. — Зато я нашла способ, как нам внутрь попасть, не потеряв на это пару чёсов. Вы, пока копали глину, столбы какие-то обнажили, так же? Так вот, это входные менгиры, я должна была их сама раскапывать, спасибо, что хоть не снесли на подпорки. Так вот. Этими столбами гельментовы культы себе проходы обозначали, нам бы этот слой вынести, сможем сильно ниже этих огней неглерьевых пройти.

— Таак, и долго нам копать предлагает? Спутниковый цикл, два?

— Всего ничего, если вы, хаотично копая соль, обнажили целую лозу — то мы с помощью некрота за три световых цикла справимся. Так что кричите отбой — нам завтра копать.

***

Я бегу по этим туннелям, отключить свои же части не удаётся, нужен физический контакт. Зря я выстроил эту систему, она слишком самостоятельна. Надежда остаётся, что неизменные не залезли в неё с разбегу. Биомассы мне нужно меньше, чем людей. Гельмент вседержитель, как велики эти пещеры! Странные новости несли мне эти стены — каждые уста твердят про то, что Цепень отступает как никогда прежде, что он оставляет полость за полостью, лишь заполняя их кислотами и острыми костями. Он что-то охраняет? Разве он не хозяин этих мест? Или дело в том пузыре, к которому не смог пробраться ни один из моих гельментиров?..

***

Четыре цикла, однако. Яжек не смог очнуться ранее второго света с нашей беседы, а змий не «хотел» помогать нам без прямого приказа. Хорошо хоть новая, модифицированная лопата оказалась телескопической, копать вглубь было, конечно, не весело, но свихнуться клапаном**, как если бы это было с моей привычной в две ладони длиной, едва ли пригодной для таких масштабных работ, не грозило. Чан за чаном мы выносили отложения почвы, наносы и глиняные комки, но всё же мы покончили с планом к пятой заре возле сияющих пещер. К середине справляться с подкопом было уже совсем невмоготу — никакие отвалы, никакие валы и пандусы уже не помогали. Пока в дело не вступила мёртвая землеройка, мы едва успевали выносить наверх очередной чан, перед тем как стены осыпались и всё приходилось выбирать заново.

И всё же мы справились и даже не потеряли никого из нас. Помогло и то, что наши добровольцы — народ рабочий, труда землекопа не боялись. Даже в перерывах успели поохотиться и навялить мяса и хлебных орехов. Эта спокойная рутина в свете всего произошедшего скорее настораживала, чем радовала. Неясный враг, ждущий и не мешающий — вот уж где поджилки затрясутся. Идея с проходом по низу уже не казалась такой прекрасной — а ну как тварь от нас этого и ждёт? Неглерии славятся своими коварствами. Но первый шаг вниз она нам сделать не дала. Вновь.

— Приветствую, Неизменные. Вы пришли за шкурой Цепня? Если да, то проходите, не задерживайтесь, долго я его ограничивать не смогу, — слепая башка с множеством усиков, подобным пародии на волосы, свесилась из пещер ровно в тот момент, когда уже Яжек был готов пересечь владения таинственного, — будьте осторожны и, надеюсь, с вами есть соль. Она вам понадобится.

— Кто ты такой, чтобы тебе верить? — Голос Лугара прорезал момент абсолютной тишины, в которой, казалось, можно было за полёт отсюда услышать писк лаисты. — Сын или дочь Неглерии, почему ты ждал нас, Неизменных, чтобы прикончить этого недоумка? Зачем тебе мы? Ты уже захватил эту яму, ты уже выиграл эти земли, и юргендкрайцы тебе благодарны.

— Та, что Изменилась, может ответить. Та, что Изменилась, ведает о том, чего боятся все. Среди соннелонов нашелся один с рогами. Зверним*. А теперь прошу вас, проходите. Я оставил нетронутым тот лаз, который вы нашли — как знал, что о нём кто-то да вспомнит.

А я что? А я довольна. Воздух был спёртым после стольких сотен чёсов взаперти под глиняной пробкой, зато там не жил никто. И ловушек не было. Иди себе маршевым шагом, помогай плечом нести соляный сосуд и жизни радуйся. Впервые за эти дни не нужно было думать. Сейчас за меня это делали Лугар, Кунр и Яжек — вот пускай магиковские беды и нефелим будут их головной печалью, я свою часть выполнила. И теперь могла спокойно насладиться профессиональным интересом к стенам, чья тонкая, законсервированная в веках резьба издавала мелодии под течением свежего ветерка. После труда землекопа прогулка по подземному комплексу была в радость.

Затхлые пещеры

Демоны не кидались нам под ноги из теней. Стены не хватали нас за плечи и руки в тщетной попытке остановить. Даже пол был сравнительно ровным и чистым, что дико контрастировало с моими воспоминаниями о дважды смертельно крутых лестницах и узких канавах, где так тепло и уютно было метаморфировать. В какой-то момент у меня закрадывались сомнения, а в то ли гнездо я ходила, не ошиблась ли я местом?

Нет, не ошиблась. Всего-то десяток полётов спокойной дороги нам выдала судьба. А дальше она уже предстала привычными кособокими стенами, что нависали над головой разряженными ловушками умственно неполноценных хитрецов, узкими лестницами, со ступенями, столь изъеденными временем и цепневой кислотой, что даже мне, птиценогой, было не удержаться на их выщербленных платформах. В какой-то момент мы уже даже решили бросить за собой чаны с солью, идти налегке и по одному, запастись лишь бурдюками, бывшими бочонками, и флягами — благо воду нам в них хранить не надо, та, что струилась по стенам, была достаточно чиста. Наученная горьким опытом могилы, я ожидала приступов глухой клаустрофобии, что мне придётся вслепую пробираться по опостылевшим за месяц, проведенный мною тут, лазам. Но нет. Отнюдь. Мне даже было уютно, будто бы домой вернулась, даже выпить не тянуло, хоть это было моим основным вожделение последние три или четыре спутниковых цикла. Захотелось этим поделиться, благо аудитория уйти от меня не могла, но...

— Хэй, Ирган, ты же Ирган? Аскарид-мучен-ник, в этой темноте я тебя постоянно с Ирганом путаю, Шурагг. Ты представляешь, а ведь мне тут хорошо, как...

— Да харрэ уже, пуще зак-зака(1) всех задрала своими ощущалками. И так же к зубам липнешь, лучше за дорогой следи — вон как Раруг врезался. Плечо всмятку, хорошо хоть магики подмогли — а ведь мог Яжеку в руки попасть. — Шарагг дело говорит, если ты опять затянешь свою песню «той-что-изменилась», — в голосе Кулрава была неприкрытая и усталая издёвка, даже правильно имя Шарагга исковеркал, превратив его почти в Шараха. Тот был не менее вымотан — даже внимания не обратил, хотя обычно срывался даже когда окончание недостаточно, по его мнению, твёрдо произносили, — я лично тебя солью засыплю. Изменяющимся — изменяющееся, может, хоть так ты прекратишь уже жаловаться и покорять наши запасы выпивки.

— Но я ведь… — мне стало всё равно, и угрюмое шествие продолжилось.

Не, я не обманывала себя, такого подспорья как когти на ногах ни у кого не было, а в тесном мраке катакомб — вокруг нас уже толпились соннелоны — видели только магики да пара ведущих модификантов, но всё же выслушать они могли. Не так я их отвлекала, всяко лучше чем молчать, Миксин его знает, сколько суток(2) ещё топать. Злые они. И не уйти от них.

От чёрной тоски спасала лишь одна смазка звеньев и шестерёнок нашего отряда — еда. Ею мы запаслись на славу, время нас не поджимало, и запастись аппетитно пахнувшими после зак-зака полосками засушенного дикого рарога(3) мы смогли позволить себе. Жаль, рога его не придумали как обработать в поле — амулкан бы из него вышел роскошнейший, сама бы левую руку под него отдала, всё равно без мизинца она почти бесполезная. Но магики так не подумали и, посовещавшись, пожертвовали их как ресурс для некрота.

Не нам их судить — они были как в своем праве, так и полностью правы — громадная тварь из тел людей и элефантов, усиленная костями рарогов, теперь переливалась грозолитовыми разрядами там, где под тонкой кожей текут сгустки инертных газов — единственный источник света в этих затхлых полостях, полных метана и иных горючих отходов. Не то что тогда, почти полчёса тому назад, когда мы с фонарями да факелами пробирались. Только магики спасали нас от травм и возвращали в строй калек, Кунр, наш штатный лекарь, пахал в те гвэ как эфейрат в беговом колесе, его глаза уже давно не горели тем привычным зелёным дикарским огоньком, который бывает только у тех нелюдимых фанатиков своего дела, которые зачастую первыми попадают в походы вроде нашего. Но даже они не из орихалка сделаны, даже Кунр начал сдавать под пеленой темноты, усталости и неизвестности.

Как же все мы были рады, когда на исходе пятого гвэ шестых суток кое-что вновь переменилось. Нет, затхлые стены не расступились, свежим воздухом нас не одарили, даже, можно сказать, наоборот, даже сквозь воздухоцеды стало дышать просто невозможно. И этим чем-то стали испарения кислотных резервуаров, о которых нас предупреждал Неглерий. Даже если там той кислоты — на палец, то всё равно, всего пара десятков чаш нашей ноши, но истратится. Всяко лучше, чем тащить песок и соль зазря, поняв, что весь этот пот, а местами и кровь были потрачены втуне. Вот была бы «хохма», как бы меня в таком случае в этот же песок не закопали бы! Но слава Са'раоке, Арга'Ашу и Илэде, что мы нашли эти озерца. В конце концов, если нам не соврал тот сын Гельмента, мы у самой цели, куда он даже сунуться не рискнул. А мы ведь пошли, а мы ведь рискнули, Двуустка меня подери! А что самое главное, смогли дойти до самого конца. Но обо всем по порядку.

С песком мы решили по-первой послать некрота, заблаговременно отойдя по раскисшей и полной слизневых псевдопород земле примерно на полсотни ветвей обратно. Никому не хотелось угореть, когда пойдёт реакция. Но сами чаны да казаны оставили, резервуары у мертвяка были большие, но зачем туда-обратно таскать? А вот как оказалось, очень зря мы так поступили. Цепень, конечно же, был тогда на последнем издыхании, ацителеном в его «угодьях» воняло не меньше, чем кислотными испарениями его «ловушек», но всё же потягаться со смертными своей животной хитростью он смог. Да и с немертвым тоже, уж если на то пошло.

Судя по всему, кислотная ловушка не была его основным планом. Скорее, подготовительным шагом, спусковым крючком и приманкой. А именно, поводом для нас оставить песок и отойти подальше. Некрот же не настроен был на ловлю мелких яйцекладущих тварей, да и если бы был — они падали в чаны сверху, тут же зарываясь как можно глубже, не оставляя на поверхности влажного песка даже намёка на воронку. Мы за это поплатились сильно позже, а тогда лишь ликовали — избавление от веса было в наших интересах. И ведь почти никто не заметил, что убыло как-то слишком мало — даже магики решили не заострять на этом внимания. И всё же двое не выдержали и, несмотря на всеобщее недовольство, попытались убедить проверить казаны:

— Брат, тебе не кажется, что казаны как-то слишком тяжёлые? — кажется, это был тот, кто нашёл меня лежащей в грязи после гипнотического стояния.

— Ну не лезь, а? И так воняет, что хоть ты заладил, тяжело оно ему. Всем тяжело, не гуди.

— А я с Шупряжем соглаааасен! Вы, конечно, как хотите, но я бы перекопал, ну его, может, там ещё что завелось. Не у себя по грядке ходим. А нет — так камни, может, свалились?

— Ещё чего, мы уже рядом, осталось не более полёта ходу, перетопчешься. Дольше тарахтеть будем. Раму на плечо и вперед, физикилогист гельментов.

— Шупряж, и ты не лезь, неча своими гельментовыми глазами светить так, ты б ишшо формулы начал чертить, умник, тоже мне. Господа магики сказали нести — мы и несём.

Вот так мы и накликали беду себе на головы — слепой усталостью и желанием разделаться с грузом самым прямым и бездумным образом. За то наши добровольцы и поплатились, когда песчаные резервуары превратились в монолитные полусферы, настолько намертво загаженные чем-то твёрдым и непробиваемым, что чаны можно было просто выбросить — даже некрот со своими твёрдыми когтями не мог мало-мальски эффективно выскрести, растрепать или растереть получившуюся массу. Пришлось бросить так, как оно было, и молиться всем богам разом, чтобы больше пещер кислоты на пути не повстречалось.

Судьба храбрым благоволит, но, как оказалось, то ли мы исчерпали её доверие слишком слепой прямолинейностью, то ли никакого рока и не было никогда, а мы простые неудачники-растяпы. Уже через пару гвэ и один привал-для-еды нам довелось встретить не просто озерцо, которое, будь оно достаточно мелкое, можно было бы перебежать, потеряв не более чем подошвы ботинок, а целую систему проходов, залитую прозрачной дрянью. Не было никаких надежд перейти это препятствие, а звон в ушах и скудное душевное состояние зверей, попавших в смертную яму, точно указывало — мы у самой цели, предсказанный мной субллюструм существует, а выжившие останки цепня всеми силами пытаются не пустить нас дальше, не то к себе и сокровищу, охраняемому им, не то нас же к тому, что не должно пробить глиняные оковы смерти. Притом, судя по тому, что знает каждый ребенок, но не я, когда собирала такой большой отряд, подпитывалось это жуткое «нечто» именно от смертей. Но зато это отвечало на вопрос, почему так боялись отправить с нами некромагов. Вот бедовая беда моя голова!

Спорам и разговорам конца не было. Каждый из добровольцев стремился выказать свое мнение. И уж не было сомнения, что оба самых ярых защитника идеи о том, что с чанами-казанами всё было в порядке, попытались вновь заглушить всех своими лужёными глотками и самым истинным и правильным мнением. Им бы не стараться, хехе. Я даже тогда, в темноте и стеснённая, страдая от непрекращающейся головной боли и вони, страха и мандража глубины, успела начиркать когтем по стене особо «умные» из их предложений. На своё-то счастье, теперь я помню их практически наизусть. Вот, к примеру:

— Эх разойдись, стену крошить нужно, авось как она из известняка, кислоту погасим. Сейчас, милсдари, я её топориком вот так да раз эдак, — в итоге у отряда появился зазубренный топор и пара кусков какой-то силикатной породы, с известняком её и ребенок бы не спутал.

— А что если мы вернёмся за чаном, запряжём некрота и заставим его тягать пассажиров туда-обратно, цепляясь за потолок, – Дынэка, конечно, все уважали за фантазию, но вот не за интеллект, то да. Только от одной мысли вернуться на полполёта назад и вновь взвалить на плечи раму захотелось тумаков надавать.

— А мооожет, — я уже начала записывать очередную просто гениальную мысль, когда под всеобщий скрежет зубовный я опять спасла отряд. Коготь провалился под слой мокрых гелеобразных выделений и отслоившихся мембранок, что-то щёлкнуло и... Потолок опал. По крайней мере, так показалось, когда, расплёскивая вонючую и едкую жидкость, с потолка рухнула чёрная от копоти и окислов решетка длинными и всё ещё довольно острыми кольями вниз. О Арга'Аш, что за тварь прячется на той стороне, если зодчие предусмотрели механизм, привести в действие который можно находясь с дальней от зала стороны перехода? Может, то, что казалось мне более чем несостоятельным из-за расположения механизмов пуска, было, ровно наоборот, куда как логично, с расчётом на то, что это защита от того, что тут захоронено, а не от незваных гостей. Но как бы там ни было, нам не придётся ни ждать, ни унизительно просить помощи от этого незваного и нежданного помощника.

— О, Заруд, ты опять свои археологические приёмчики применила? Ах сирота, ах молодчина! Сама нас завела — сама и спасаешь, — хриплый, будто прокуренный, голос Кунра как всегда вызвал некую оторопь. С молчунами всегда так.

— Не, ну я бы посмотрела ещё на санки с некротом. Но да, я... я, если честно, ммм, боюсь. Может, я не пойду, а? Там всего-то соннелон разбить, Цепню уже по-любому конец, мелочь уже и стрелометами можно выбива...

Не прокатило, хотя на что я надеялась? На то, что Лугар не посмотрит своими зелёными ледышками мне в душу? Что Яжек не положит мне руку на плечо с таким мягким осуждением, что захочется откусить себе и язык, и надпочечники, чтобы даже искуса не было сбежать? И всё же попробовать я должна была, чем Лямблия не шутит?

— Л-ладно, но я вам говорила, я безоружная и идти там уже точно всего гвэ, я помню эти проходы, дальше мы всё с Гуратом обезвредили. Я вам даже карту могла бы начертить... — взгляды стали строже, а к прикосновениям Яжека присоединился и его некрот, тыкнувшийся тупоносой и слепой головой мне в колено. — Ну что ж, выбора у меня, кажется, нет. Идёмте, и, Яжек, как нам в субллюструм попасть? Чуют мои колени, не уничтожить его там, здесь мы разве что пыль собьём с поверхности. Борщевика тут нет, да и алкоголь у меня закончился.

Об этом, как оказалось, не стоило беспокоиться. Скользя по металлическим полосам, стараясь не попасть ногой в промежутки, я уже начала впадать в транс. Благо, отстающая шпора облегчала задачу отравленному испарениями мозгу — иные уже по паре раз успели ошпариться, и даже грубые полосы брезента, которыми добровольцы обмотали ноги, не спасли их от россыпи мелких ожогов. Только магикам хорошо, их охраняли чары. Пока они вместе с модификантами не вскрикнули все разом и едва не рухнули в каустические разливы — на их руках растеклись гематомы и черные пятна выжженной плоти, на местах, куда были вживлены амулканы. Этого следовало ожидать, сунувшись в логово существа, выродка, который совмещает в себе самость гельментовой своры и божественного ублюдка, и так находившегося между людьми и зазвездьем. Нужно было бы нам учесть, что вблизи такой сильной самости разумные, настолько полагающиеся на свою, не испытают положительных впечатлений. Судя по тому, что мы его рогатую тапирью фигуру уже могли разглядеть на дальнем конце коридора, в зале, в котором горели сине-бирюзовым огни цепневой подложки, мы успели как раз к развязке, фигурально и буквально. Вот оно, самое сердце твари, почти поглотившей приготовленные ей запасы не-умерших-но-не-живущих-разумных. Интересно, некромаги боялись это нечто, потому что оно об их некромагическую самость споткнётся, полностью её уничтожив без возможности на воскрешение, или боялись, что они — слишком подходящий субстрат для такого существа, и там где, не смогут помочь магики, пара дюжин мужиков со стрелометами и пакетом гром-ядер справятся влёт, а они только вред нанесут и приблизят конец? Хорошо, что у Яжека был личный интерес. Или он скрывает, и Гурат смог установить связь со своим пра-пра-потомком?

— Может, просто уничтожим его? — чей-то голос из-за моей спины остановил отупелое движение. — Привяжем к некроту господаря-мертвяка и убежим?

Опять этот малахольный. Умён не по годам, но ум применять так и не научился, его же мы и отправили расстилать брезент для лежбища наших бренных тел. Как самого не жалкого. Хотя если цепень не задел нас сейчас, то он уже не заденет нас. Можно смело признавать если не мёртвым, то как минимум впавшим в спячку и безопасным. Наше же место битвы плавно переместилось в субллюструм — а оставлять тела прямо на мягкой подложке отживших своё тканей было как минимум мерзко и негигиенично.

— А теперь мой выход. Разойдитесь и найдите себе место поудобней.

Яжек, с удивительным проворством и под нашими не менее удивлёнными от самого действа взглядами, вскрыл своего фамилиара. Прямо посреди зала, разбрызгивая ржавую кровь, он освежёвывал своё же творение в поисках нужного гланда. Он, к счастью, знал, что делал — выращивал наркотический секрет всё то время, что мы шли сюда, и мои слова про выпивку и споры борщевика сыграли важную роль в том, насколько хорошо он смог подготовиться. Всё тем же ножом он разрезал его на дольки, как какой-то южный плод, сильно пахнущий спиртом, раздал каждому из нас по одной с одним лишь наказом:

— Держите, вам достаточно глубоко вдохнуть. И помните — на все про всё у нас всего один тэр — иначе вам придётся прибегнуть к услугам моего цеха, — зачем он продолжает улыбаться? С каждым циклом его улыбка удлинялась, и теперь слова «от ушей до ушей» метафорой не были, голова буквально раскрывалась, как у болванчика на ярмарке. Только вместо литого дерева, правда, демонстрируя серую плоть и ряд крупных, плоских и колевидных зубов плодоядного животного. Может, будь они резцами, так страшно не было бы. А пока не оставалось ничего, кроме как поднести вельма «ароматную» дольку к носу и позволить темноте поработить свой разум...

***

В этот раз обошлось без могилы. Да, падение, но падала я условно вперёд, как будто тогда, когда я бежала от щупалец Цепня и проморгала бездну. Только рукокрылья не помогали — ни перьев на руках, ни воздуха под ними не было. Как и в прошлый раз, дышать я тоже не могла, моё тело, оставшееся где-то там, сейчас остервенело царапало грудь в пароксизмах угасающих рефлекторных подергиваний. Интересно, если мы не справимся за положенный срок, Яжек сможет поднять мои бренные останки, сохранив разум? Тушка всё-таки и проклятая, и Гельментом «благословлённая». А ну как помру, а поднимут кого-то другого.

Соприкосновение с землей было, мягко говоря, не из мягких. Ткнулась в ноги так, что не успей я согнуть колени — тут бы мой бой и закончился. И всё равно боль змеелисом скользнула по голеням до самых бёдер. Всё та же серая долина, всё то же несуществующее небо, которое кажется не то бесконечно высоким столбом атмосферы над совершенно плоской и лишённой горизонта долиной, не то океаном бездны, вывернутым обратной стороной, и мы на самом его дне. Всё как я запомнила в прошлом бреду. Но не было нам дела до того, что над нами.

Не было гигантских монстров. Не было тварей, лезущих из-под земли. Не было даже одинокой фигуры, от которой веет тьмой, разложением или ещё чем-нибудь таким ужасным и смертоносным по своей самой сути. Это было кладбище. Самое обычное, коих по всему Дрент'Тагу сотни тысяч. Самое обычное кладбище, пускай и пребывающее в беспорядке и кошмарном сюрреалистичном хаосе, с невероятных размеров могилами, уходящими на добрые десятки веток вглубь. И вот уже среди них бродили людские фигуры, роились, как потерянные лаисты в поисках протухшего мяса роятся над полем боя. И среди них первая жертва этого трансцендентого существа — нечто, принявшее вид и личину Гурата, ходило между ними, забирая заблудившихся пленников глиняных статуй, обдирая с их костей мясо, пожирало их как обычный живой, оставляя пустые костяки, смиренно следовавшие за ним ровно до момента, когда они неловко валились в могилы. Какая банальщина! Такая могучая абоминация, а фантазии как у ребёнка, которому даже интересных легенд не рассказывали. Хотя, может, это и правда всего лишь дитя неразумное? Это бы объяснило его инертность. Нам же лучше: чем более шаблонное мышление, тем легче нам его обхитрить будет.

Тапир с лицом Гурата рвал нас как хлотёнок рвёт горящие свечи в игре «согрейся и не спали весь дом». Но, в отличие от безглазых мертвецов-жителей терракота, мы не превращались ни в потоки биомассы, ни в безвольные кости, следующие за своим новым господином. О нет, наконец-то, наконец-то смогли показать себя стрелометы, их стволы раскалились от множества разрядов, проходящих от пусковых катушек, разом заговорила дюжина тяжёлых разрядников, устремляя в цель практически беспрерывные очереди вострых снарядов. Тщетно. Не, зверним даже не думал уклоняться. Он, казалось, даже не замечал, как из него вырывают куски мяса, дробят кости и прошивают насквозь, как рукодельница полотно. Даже снаряды похожи на иглы.

Он просто шёл, беспечно размахивая недокопьями с широкими наконечниками-лезвиями, снося надгробия, головы мертвецов и добровольцев, приземлившихся ближе и раньше остальных. Что плоть, что камень, что выставленные в защите стрелометы он срезал с одинаковой простотой. А что ему, они же не реальны, они же лишь продолжение его воли, и в том, что он создал, похитив первой жертвой Гурата, он был господином и повелителем. До поры до времени. Пока только не заявится иной, другой, кто сможет приручить будущую смерть и скрутит звернима в кобыков рог. А пока за него была я и моя лопата, как самый близкий носитель некромажьей воли. Побежать сразу на ногах, кости в которых превратились в песок, не удалось. Зато тихо, прячась сначала за спинами менее удачливых простецов, позже — заходя сзади — за надгробиями я веткой за веткой подбиралась всё ближе и ближе к тапиру-предателю. Вот уже пара лоз, и я смогу снести ему голову, сбить нечеловеческую концентрацию, а то и самости его ущерб нанесу. Но не сегодня. Одна из его жертв, костяк, которому с барского плеча пожаловали рога, заметил меня, боднул под самый копчик, пронзив насквозь позвоночник и всё, что колыхалось в моём абдомене, развернул, подкинул куда-то вверх и отшвырнул прямо в сторону своего хозяина.

И. Я. Опять. Оступилась. Не то чтобы это было самой большой моей проблемой, но удержаться на ногах после такого чудовищного удара лишь для того, чтобы снова лететь носом вниз, казалось слишком жестокой шуткой. Ну хоть не полетела лицом в жуткую бездну, куда-то в недра могилы, на груды костей. Но повезло мне не сильно больше — длинные паучьи пальцы Гурата, вызывавшие у меня зависть не первый чёс нашего знакомства, пробили куртку, прорвали тонкую человеческую кожу, в осколки разбили кости и проникли глубже. «Что ж, это была славная жизнь, — могла бы подумать я, если бы от невероятной боли не потемнело в глазах и не зашлось в смертной дрожи сердце. — Я сделала всё, что могла».

В очередной раз судьба мне помогла. Стволы более не трещали беспрерывным огнём, и хоть тварь представляла из себя скорее уже массу стрелок и сквозных отверстий, кое-как удерживавшихся вместе скелетом, она практически не сдала ни в скорости, ни в силе. Всё так же расчленяла длиннющим копьевидным лезвием на коротком древке какого-то несчастного, а холодными пальцами — превращала в кисель мои легкие и вместе с ними — мою волю к жизни. Все, что я могла, — судорожно сжимать подаренное Яжеком древко, в тщетной попытке согнуть локоть, дотянуться до врага. И внезапно — смогла. Отточенное лезвие лопаты воспользовалось неожиданной, но желанной паузой, и крысиная башка покатилась по серой земле, недоумённо смотря в бездну над нами. Это была победа, Костяшка-Гурат, радостно виляя трофейным позвоночником в зубах, забрался на живот нашей жертве, дополнительно раздирая ей нутро. Разбитые в труху ноги подкосились, я судорожно втянула горлом воздух, пуская струйку крови по подбородку. Интересно, лёгкие у меня ещё остались? А ну их, там, в жизни, они целехонькие, главное, не поверить в эти повреждения. Интересно, Гурат вернётся в свое старое тело или захватит самостью останки Костяшки? Додумать я не успела — темнота опять вздыбилась передо мной землянистой стеной, изъеденной деревянными дверьми, и я с облегчением рухнула в её объятия-косяки.

***

Я очнулась, чувствуя себя разбитой молотом статуей, каждая кость ныла болью сотен гельментиров, вонзившихся в мои мышцы и кости. Клюв наконец-то со свистом втянул пропахший иллюзорным тленом воздух — лёгкие саднили, как обожжённые недостаточно охлажденным дымом гурги. Закашлялась, расправляя их после коллапса, но судя по тому, что я их не начала выплевывать в яростном кашле — на той стороне мы провели не более пары десятков адров. Вряд ли даже целый тэр — голова почти не кружилась. Не-смерть не проходит без последствий, и вот оно, оживающее тело узнает о всём том, что произошло с самостью его оседлавшей, и отзывалось соответственно. «Успокойся, Заруд, — заставляла я думать себя. — Гурат уже вернулся, Кунр ещё жив, даже если они не помогут, поможет Яжек. Соберись, тряпка, ты крутой куралиск-амфисбена или какая-то там недо-ийхаэ, с голой шеей и вялыми крыльями?» Приходила в себя я со скрипом. Ноги выли от малейшего усилия, но я кое-как, пошатываясь, приподнялась. «Этой боли нет, — продолжала я твердить себе. — Тебя не поднимали на рога, в грудь пальцами не лезли! Только попробуй сейчас упасть!» Ярость и жажда мести — прекрасное топливо. И не менее прекрасная мотивация — боль начала отступать, и костяное древко будто само прыгнуло мне в руку.

Лопата с хрустом опустилась на рогатую башку тапира, пробивая тонкую корку многовекового терракота и хрупкие кости черепного свода. Никакого сравнения с прошедшей битвой, быстро, грязно, качественно. Впервые этот звук не вызвал отвращения, лишь радостно ёкнуло что-то где-то между клювом и глазами, и на меня волной гельментиров рухнула усталость, копившаяся все эти сутки. К слову о них — как и тогда, в начале зимы, Цепень собрался в конгломерат спор, неудачно принятый нами за слой грязи на алтаре. Даже Костяшку видно было — гельментов страж так и не переварил её металлический скелет, и теперь он навсегда застыл ржавеющей статуей над резной плитой. О Червь, как же больно, как же хочется спать... Я послала всё туда, куда парой адров ранее отправился зверним. Выжившие... плевать мне на них, тогда я сдалась, всё было кончено, и пара гвэ забытья ничего уже не изменят. Сами как-нибудь разберутся, вон у них Гурат с Яжеком парой ходят, если что — ну станут гулями, велика беда.

— Вот и ты не бессмертен! — успела прохрипеть я перед тем, как мир завертелся, и я позволила этой воронке поглотить моё сознание. Более это не несло в себе видений. Да и обычных снов тоже.

***

Прошло уже четыре чёса с тех пор, как на моих руках появились перья, а вместо мизинцев — костяные шпоры. Но предать всё это безумие бумаге я могу лишь сейчас — может, хоть это поможет мне от кошмаров? Да и ещё одно… я так и не узнала, что за тварь-то это такая, крыса, с которой так часто отождествлял себя Гурат? Какой-то закатный аналог гарула, что ли?..

Белый гуманоид, откровенно не похожий ни на человека, ни на одну из известных местным птиц, встал с коряги и зачерпнул полную пригоршню песка — чернила не должны были поплыть. Что-то ему не понравилось — не просто же так он пристально посмотрел себе в четырехпалую ладонь, через свет и практически засыпая его себе в глаз. Даже лизнул, разверзнув свой скошенный кверху клюв. Не стал пересыпать страницы — развеял песок по ветру, да и ушёл, оставив ветхие листы собиравшейся буре с юга. Она ещё долго будет трепать их, пока бечёвка не сдастся и страницы не унесёт в море.

Примечания:

(1) Зак-зак: местная безвкусная каша из смесей сухофрукта зак-зака и его семян. Её единственные положительные свойства — хорошая усвояемость и то, что, смешанная с желатином или другим коллагеном, быстро и качественно формуется в брикеты.

(2)Сутки: в местах, где Ирвальда не видно, на Осколках, которые вращаются не гармонично, и при расчётах астероидных и колонизационных флотов, используются стандартные сутки, 15 гвэ или 1500 наших минут (чуть больше наших же суток)

(3)Рарог: Я знаю, что это на старом сокол, но тут это "линзорогий" лось-не-лось-олень с рогами-электроконденсаторами. Мясист и тучен.

Адр : 4.8 секунды, пятидесятая часть тэра

Тэр: 4 минуты(пятая часть тОна), 50 Адров