Третье замечание

Глава 1

Третье замечание

От классной комнаты до кабинета Нефертари было ровно пятьдесят два шага. Санура знала точно — считала все предыдущие посещения. Сначала — от страха, дальше — от какой-то обреченной скуки. Сейчас считать не хотелось. Хотелось провалиться сквозь утоптанную землю двора куда-нибудь в подземное царство Осириса, где мёртвым уже ничего не грозит.

Сначала был двор, залитый полуденным солнцем. Потом — короткая дорожка между клумбами, на которой она задержалась чуть дольше, чем нужно, делая вид, что рассматривает жука-скарабея, ползущего по стеблю лотоса. Жук полз деловито и целеустремлённо. Ему не надо было идти к Нефертари.

Кабинет наставницы стоял отдельно — приземистый кубик из самана в тени старой сикоморы, чуть в стороне от учебных зданий. Как и всё в храме, как почти всё в Египте — отдельная постройка, отдельные стены, отдельная крыша.

Циновка, закрывавшая вход, была старая, плетёная из тростника, с подпалиной у левого края — кто-то когда-то неловко поставил масляную лампу. Санура разглядывала эту подпалину каждый раз, когда стояла перед входом, собираясь с духом. Подпалина не помогала.

Внутри было светло — крыша приподнята над стенами, и в широкую щель под потолком по всему периметру лился ровный дневной свет. Спрятаться от него было негде. Вдоль стен тянулись стеллажи от пола почти до верха — одеяла, стопки туник, горшки с содовым порошком для чистки зубов, связки тростниковых кистей, глиняная посуда, рулоны папируса, корзины с чем-то неопределённым. Всё разложено с той пугающей аккуратностью, которая сама по себе служила предупреждением: здесь правит порядок, и нарушителям порядка тут не рады.

У дальней стены стоял рабочий стол — деревянный, настоящий, из акации, с гладко отполированной столешницей. По египетским меркам — немалая роскошь: дерево в безлесной стране стоило дорого. Но наставнице, тридцать лет управлявшей полусотней девочек, видимо, полагались некоторые привилегии. На столе — папирусы, чернильница, пенал со стилосами, маленькие весы. У стены рядом — умывальник: большой глиняный таз на подставке, кувшин с водой, полотенце. И второй кувшин, поменьше, с компотом. Этот кувшин был единственным утешительным предметом во всём кабинете, и о его существовании знала каждая воспитанница, потому что каждая хоть раз оказывалась здесь по делу, после которого хотелось пить.

И скамейка.

Низкая, широкая, отполированная сотнями прикосновений до тусклого блеска. Стояла у стены между стеллажом с одеялами и стеллажом с посудой — на самом виду, чтобы входящий замечал её сразу.

— Заходи, — голос наставницы прозвучал раньше, чем Санура успела постучать по дверному косяку. Нефертари всегда знала, кто стоит снаружи. Может, слышала шаги. Может, чуяла запах страха. А может — и это было вероятнее всего — её просто предупредила учительница, отправившая Сануру сюда.

Девочка отодвинула циновку и шагнула внутрь.

Нефертари сидела за столом. Подняла голову от папируса, посмотрела на Сануру. Лицо — крупное, тяжёлое, с глубокими складками у рта — не выражало ни гнева, ни раздражения. Оно вообще ничего не выражало, и это было хуже всего. Взгляд, как у ящерицы на жука, хотелось стать маленькой-маленькой и спрятаться за кувшин с компотом ... Девочка перевела взгляд на стилос в руках жрицы. Лучше на него смотреть.

— Третья жалоба на тебя, Санура — сказала Нефертари. Как поставила галочку.

— Да, почтенная, — сглотнула Санура.

— Что ж. Первый раз — предупреждение. Второй — строгое предупреждение. Третий — сама знаешь.

Санура кивнула. Язык прилип к нёбу. — Да, почтенная.

Наставница поднялась. Прошла к стеллажу. Широкие плечи, тяжёлые руки гончара, льняная туника сидит как на каменном истукане. Взяла из торчащего пука прут. Внимательно осмотрела. Тонкий, гибкий, длиной полтора локтя. Тамариск. Санура следила за ней, как зачарованная.

Нефертари повернулась. С улицы донесся гомон класса, урок закончился. Большая перемена, целый час свободы.

— Ложись — кивком указала куда.

Помедлив, Санура подошла к скамейке. Остановилась. Ноги стали какими-то чужими и непослушными. Будто принадлежали не ей, а кому-то еще — кому очень не хотелось сюда идти. Что было, в общем, чистой правдой. Глубоко вздохнула. Подобрала подол туники. Легла животом на гладкую поверхность. Вцепилась пальцами в край.

Дерево было тёплым — нагрелось от падавшего сверху солнца. Лоб прижался к гладкой поверхности. Искоса Санура смотрела на стеллаж с одеялами и думала — странно, как устроена голова. Сейчас случится очень неприятное, а она почему-то разглядывает стопку серых одеял и считает их. Семь. Нет, восемь. Верхнее сложено криво. Нефертари это заметит и заставит кого-нибудь перестелить.

Наставница подошла. Санура услышала шаги — тяжёлые, размеренные — и зажмурилась.

Дома отец наказывал редко и без энтузиазма. Делал это по обязанности, потому что положено, а не потому что хотел, и Санура с какого-то возраста стала различать эту разницу. Когда она лет в восемь залезла на крышу соседского дома — просто посмотреть, что за ней, умудрилась свалится с нее на чужой курятник, сломав навес, и куры подняли такой крик, что сбежалась вся улица, — отец единственный раз крепко её высек, и по глазам было видно, что каждый удар причиняет ему больше страданий, чем ей. Причем больше из-за страха за нее же, чем из-за взволнованных несушек. Мать была построже, но рука у неё была лёгкая, и воспитывала она скорее для порядка — обозначить сам факт, поставить точку в разговоре. Мама бы уже всё простила, а мама ещё разговаривает, а мама берёт прутик… и через минуту уже можно реветь у неё на коленях, уткнувшись носом в пахнущую щелоком тунику.

Нефертари была не мать и не отец.

Обязательная молитва Маат — момент, который Санура не любила наверно больше всего. Воспитательница читала ее даже с неким чувством, но слушать совсем не хотелось.

«Маат Нечерет Аат, Перо На Весах Вечности, Ты, что была прежде законов, ибо Ты и есть закон. Чаши Твои отклонились — да будут возвращены. Что взято — да будет возмещено. Что нарушено — да будет исправлено. Не во гневе, но в спокойствии. Не в жестокости, но в равновесии. Да услышит малый, и да запомнит. Маат».

Санура мысленно проговорила другую молитву, богине любви Хатхор. Девочки шептались, что она уменьшает боль. Надо попробовать.

Первый удар лёг точно, коротко, без замаха — и Санура вздрогнула всем телом, втянув воздух сквозь стиснутые зубы. Больно. По-настоящему больно, остро, горячо, совсем не так, как дома. Тамариск жалил, будто раскалённая кочерга, и боль не уходила, а оставалась, впитывалась в кожу, расходилась волнами по всему телу.

Второй. Она пискнула — тонко и жалко, и тут же разозлилась на себя за этот звук. Не реветь. Не реветь. Она дочь жреца, ей тринадцать лет, она младшая жрица Бастет, она знакома с самой богиней, она…

Третий. Четвёртый. Пятый.

На шестом злость кончилась, и осталась только боль — чистая, яркая, заполняющая собой весь мир от стеллажа с одеялами до щели под потолком. Санура ревела, уже не сдерживаясь, и слёзы текли по щекам на тёплое дерево скамейки, собираясь в маленькую лужицу. Сколько таких лужиц здесь высохло за тридцать лет. Сотни? Тысячи?

Седьмой. Восьмой. Нефертари стегала ровно, методично, с одинаковыми паузами между ударами — ровно столько, чтобы предыдущий успел разгореться в полную силу, прежде чем ляжет следующий. Ни быстрее, ни медленнее. Ни сильнее, ни слабее. Как капли воды из клепсидры. Никакой злости, никакого удовольствия — ремесло, отточенное годами.

Небольшой перерыв, отдышаться. Воспитательница что-то говорила, но Санура не слышала из-за собственных всхлипов.

Между тринадцатым и четырнадцатым прошла маленькая вечность — секунды три, не больше, но Сануре показалось, что она успела прожить целую жизнь. Родиться, вырасти, состариться и умереть в мире, где нет тамарисковых прутьев.

Четырнадцатый. Последний. Возраст плюс один — закон, древний как сам храм.

Потом — тишина. Только собственные рыдания, постепенно переходящие во всхлипы, и шорох прута, возвращающегося на полку.

Санура лежала на скамейке и не двигалась. Не потому что не могла встать — могла, наверное, — а потому что прямо сейчас ей было хорошо. Вернее — отсутствие боли, после того как она прекратилась, ощущалось как счастье. Обманчивое, конечно. Там, ниже спины, всё горело и пульсировало, и будет гореть ещё долго. Но прут больше не падает. Всё. Кончилось.

— Встань. Умойся.

Санура сползла со скамейки. Ноги тряслись. Три шага до умывальника превратились в путешествие. Она зачерпнула ладонями воду, сунула туда лицо — вода была прохладной, чудесной, невозможно прекрасной — и держала, пока не кончился воздух. Вдохнула. Плеснула ещё раз. Ещё. Нашарила полотенце, промокнула лицо. Достала платок, высморкалась — громко, некрасиво, но какая уж теперь разница.

— Попей.

Санура налила компота из маленького кувшина. Финиковый, чуть тёплый — нагрелся на солнце. Взяла кружку обеими руками, потому что одной не получалось. Пила медленно, маленькими глотками, периодически отфыркиваясь. После третьего глотка руки перестали ходить ходуном, напротив появился стеллаж, набитый всяким хламом.

Допила. Поставила кружку, уже увереннее. Вытерла рот тыльной стороной ладони.

Девочка машинально разгладила тунику. Надо бы кстати погладить, вон как смялась. Санура любила, когда на одежде не было складок, это красиво.

За спиной поскрипывал стилос, Нефертари делала пометки в свитках.

Постояла ещё немного, глядя в таз умывальника. Всхлипы становились реже, дыхание выравнивалось. Почему-то вспомнилось про Нефи и маленькую Серт — младших братика и сестричку. Когда она как-то раз была дома на выходном, Нефи, ему тогда кажется было восемь, с гордостью показал ей царапину на коленке и спросил: «А тебя в храме лупят?» Санура тогда рассмеялась и почему-то соврала: «Конечно нет, глупый». Братик кажется не поверил. Серт, которая еще обходилась без туники, на всякий случай заплакала. Пришлось обоих успокаивать.

Надо будет и в следующий раз соврать. Она для них не просто сестра, а уже жрица, важная и солидная.

Нефертари ждала. Терпеливо, не торопя, не глядя на девочку — писала что-то в ведомости, давая время прийти в себя.

Наконец Санура повернулась к столу. Лицо распухшее, глаза красные, нос — лучше не описывать. Но дыхание ровное. Почти.

— Надеюсь, ты больше не будешь болтать на уроках, — сказала Нефертари, не отрываясь от папируса.

— Я очень постараюсь так больше не делать, — голос ещё срывался, но слова шли внятные.

Нефертари отложила стилос. Посмотрела на девочку — прямо, без мигания, тем самым тяжёлым взглядом, от которого хотелось вжаться в стену.

— Постараешься? Почему — постараешься? Почему просто не сказать, что больше не будешь так делать?

Санура шмыгнула носом. Помолчала. Она знала, какого ответа ждёт наставница. «Не буду больше, почтенная». Четыре слова, и свободна. Просто, удобно, правильно. Так ответили бы двенадцать из тринадцати девочек её класса.

Санура была тринадцатой.

— Почтенная, а вдруг я забудусь и опять начну разговаривать? Мне тогда влетит не только за болтовню, а ещё и за враньё. Лучше уж за что-то одно.

Сказала — и сама испугалась. Повторно за одно и то же не наказывали, это она знала точно. Но вдруг Нефертари сочтет это дерзостью? И рассердится. Дерзость это не болтовня, за дерзость отдельный счёт.

Нефертари молчала.

Долго. Санура успела пересчитать одеяла на стеллаже ещё раз. Восемь. Верхнее по-прежнему сложено криво.

— Санура, — наставница побарабанила пальцами по столешнице. Тяжёлые, широкие, бывшие гончарные пальцы. — Давай так. Хотя бы не начинай разговор первой. Не отвлекай других от урока. Если на тебя пожалуются — я посмотрю на остальное твоё поведение. А иначе…

Она не договорила. Просто посмотрела — коротко, со значением — в сторону скамейки.

— Хорошо, почтенная, — Санура кивнула. И тут же добавила, пока не передумала: — Это проще. Это я могу обещать.

Не начинать первой. Не лезть с разговорами. Если кто-то обращается — можно ответить, потому что не отвечать было бы невежливо, а невежливость это тоже нарушение. Но первой — нет. Это совсем другое дело, чем молчать весь урок. Это она сможет. Правда сможет. Наверное.

— Договорились, — Нефертари опустила глаза в бумаги. Стилос снова заскрипел по папирусу. — Ступай.

Санура поклонилась — коротко, как положено младшей жрице старшей. Повернулась. Прошла мимо скамейки — не глядя, чуть боком. Отодвинула циновку.

Солнце ударило в лицо, она зажмурилась. Сикомора шелестела. В пыли у крыльца возилась храмовая кошка — рыжая, с надорванным ухом. Увидев Сануру, кошка зевнула и перевернулась на спину, подставив солнцу белое пузо.

Девочка вдруг поняла, что страшно хочет есть. Лепешку с маринованным луком, свежую, чтобы пальцы обжигало. Или фиников. Да что угодно, хоть сырую репу. Вот ведь странно — четверть часа назад ее бы наверно стошнило от самой лучшей еды, а теперь и репке была бы рада. Живот вообще дурной.

Санура выдохнула. Все позади. Глаза красные, щёки мокрые, нос распух — она еще раз высморкалась. Ниже спины всё горит так, что сидеть она будет дня три очень осторожно и очень задумчиво, выбирая самые мягкие поверхности. На лице почти улыбка. Потому что «не начинай первой» — это не «молчи». Это совсем-совсем другое.

И она просто припустила через двор, чувствуя каждым шагом, как подпрыгивает пострадавшая часть тела, и каждый подпрыг — это больно, и всё равно — бежать хочется, потому что сейчас мир уже прекрасен и потому что до конца перемены ещё целых полчаса, и можно успеть к пруду — окунуть ноги и что повыше в воду и полежать в тени, осторожно, на животе.

Ай! — острый камешек. Санура шипя запрыгала на одной ноге, еще раз ойкнула, и уже аккуратнее похромала в сторону водоема.