Третье имя

Глава 1

Лина работала на стекольном дворе с пятнадцати лет, и каждое утро, прежде чем взяться за тростниковую трубку, писала на запястье три слова.

Три слова - три её имени.

Первое - то, как её звали, когда она родилась. Этого имени она сама не помнила, помнила только бабушка, а бабушки давно нет.

Второе - то, как её зовут сейчас. Лина.

Третье - то, как её будут звать после.

Она ещё не знала, какое будет третье. Поэтому писала на запястье прочерк.

Стекольный двор стоял на окраине Двуречья, в районе кузнецов и красильщиков. Двор был большой, в три печи, и хозяин его, мастер Альди, не был ни злой, ни добрый - он был занятой. Это в Лине его и устраивало. Она работала молча, держала угли ровно, не путала формы и не выпрашивала жалованье.

Кроме того, она ему ничего не стоила.

Альди про себя считал - он Лину пожалел в своё время. Подобрал, когда ей было десять, на ярмарке у западных ворот. Девочка стояла одна, без узелка, и смотрела поверх голов так, будто кого-то искала и не находила. Альди спросил, чья она. Девочка пожала плечами. Альди спросил, как зовут. Девочка ответила. Имя у неё было - обычное.

Лина.

Альди привёл её домой. Сказал жене: будет помогать со стеклом. Жена кивнула. Альди в этот вечер записал в книжку дворовых: «Лина, девочка из Двуречья, ученица».

К утру строчка с Лининым именем была.

К утру следующего дня строчки в книжке не было.

Альди долго смотрел в это пустое место. Подумал - не дописал. Дописал ещё раз: «Лина, ученица». Утром не было снова.

Альди понял.

Альди был не дурак. Он знал три-четыре истории про таких. И знал главное правило: если ты понимаешь, что у тебя в доме рифтерка, ты её не выгоняешь, не выдаёшь и не водишь к Серым. Ты её используешь - и помалкиваешь.

Лина это поняла раньше, чем он успел сказать.

С тех пор они с Альди ладили.

Лина любила утро.

В шесть утра, когда печи только-только разгонялись и стекло в тиглях ещё только начинало светиться - Лина называла это про себя «слепым» цветом, потому что в нём пока ничего нельзя было разглядеть - во дворе было всех меньше всего. Альди ещё не приходил. Подмастерья ещё не приходили. Можно было сесть на свой табурет у второй печи, развернуть рукав и посмотреть.

На внутренней стороне правого запястья Лина каждое утро писала чернилами три строчки.

Первая - детское имя, которого она не помнила. Бабушка перед смертью успела назвать ей это имя один раз, и Лина запомнила его на одну секунду, и забыла, и за десять лет так и не вспомнила. Поэтому на этой строчке у неё стояло: Имя 1 — забыто.

Вторая - Имя 2 — Лина. Это имя жило, пока она его повторяла.

Третья - Имя 3 — ?

Это было место для имени, которое останется после неё.

Лина не знала ещё, какое оно будет. Но место для него она держала.

С Альди у них была такая договорённость. Лина каждый день расписывалась в его учётной книге - на странице учеников, в общем порядке. Утром Альди приходил, открывал книгу, смотрел. И каждое утро строчки с Лининым именем там не было.

Альди тогда писал её имя сам. Снова.

Иногда - два раза за день. Когда заказ был большой, и Лину приходилось упоминать ремесленникам. Альди говорил: «Это Лина, моя ученица, работает на второй печи». Ремесленники кивали. Через час забывали. Альди писал записку себе в карман: «Лина работает на второй печи, помнить!»

Эту записку он тоже терял.

Поэтому каждое утро для Альди это была новая Лина. Альди привык. Альди был, как он сам говорил, мужик хозяйственный - что есть, то есть.

Лина к этому тоже привыкла. К тому, что Альди утром её не узнаёт, что приходится подсказывать ему его собственным голосом: «Альди, я Лина. Я на второй печи. Помнишь?» - и видеть, как у него на лице сначала встаёт привычное «не помню», а потом, через секунду, - привычное «ну ладно, верю».

К тому, что подмастерья, проработавшие с ней год, иногда спрашивали: «А ты, девушка, у нас давно?»

К тому, что она вдруг ловила себя на разговоре с человеком, который не помнил начала этого разговора. И на полуфразе шла дальше - как будто ничего не было.

Только к одному она привыкнуть не могла.

К зеркалам.

В стекольном дворе зеркал не было. Альди их не любил - говорил, на стекольном дворе зеркало это лишний шум. Так что Лина видела себя только в стекле - в боку колбы, в темном горле остывшего кубка, в случайной поверхности.

И всегда видела немного по-другому.

То лицо у неё было чуть длиннее. То подбородок чуть острее. То глаза - не серые, как она помнила, а светло-карие.

Лина однажды попыталась нарисовать сама себя.

Она взяла кусок угля, положила перед собой лист белёной бумаги, села и начала.

Через час встала. Посмотрела.

На бумаге было лицо - обычное, незнакомое, какое можно было бы дать любой девушке семнадцати лет в любой деревне Линда. Под лицом она написала: «Это я. Лина».

К утру следующего дня надпись была. Лицо было. Но Лина, когда посмотрела на это лицо, не узнала его.

Это было не её лицо.

Точнее - это было лицо, которое она нарисовала вчера. А кто была эта Лина-вчера, она не помнила.

Лина смяла бумагу и положила в печь. Бумага сгорела голубым.

С тех пор она не пыталась рисовать сама себя.

В двадцать лет Лина встретила старика.

Это случилось на мосту через Тихую речку, в районе кузнецов. Лина шла на рынок за углём для второй печи, и у самого начала моста, у каменного быка, стоял старик. Старик был старый, серый, в простой холщовой рубахе, с длинной палкой в руке. У ног - мешок с тряпьём.

Старик смотрел не на воду. Смотрел на Лину.

Лина это сразу почувствовала - потому что на неё обычно не смотрели. На неё обычно смотрели через секунду, после неё, в спину, удивлённо: «А кто это сейчас прошёл?»

А этот смотрел в неё. Прямо.

Лина замедлила шаг.

Девушка, - сказал старик. Палка стукнула о камень. - Стой.Лина остановилась - не от слова, от взгляда.

Ты меня видишь, - сказал старик.Это не был вопрос. Это было утверждение.

И тогда Лина поняла, почему он его произнёс именно так.

Над ним не было тэга. Так же, как и над ней.

Они сели на каменный бордюр моста и говорили часа два.

Старик звался Айм. Лина, по его словам, была четвёртой рифтеркой на его памяти, кого он встречал лично, и первой - не из людоедов и не из юродивых. Это значило: бывают такие, кто, узнав про свою природу, ломается. Бывают такие, кто хочет всё забрать у мира, потому что мир и так у них всё забирает каждый день. А бывают такие, как они с Линой. Те, кто просто живёт.

А чем мы отличаемся, дочка? - спросил Айм. - От обычных?Я знаю, - сказала Лина. - Нас забывают.Это снаружи, - сказал Айм. - Это правда. А внутри?Лина задумалась.

Внутри…Внутри, дочка, мы не помним себя.Лина опустила голову.

Я каждое утро пишу свое имя на запястье, - сказала она. - Чтобы помнить.А лицо?Лицо… не помню.И я не помню. Я даже своё имя - Айм - это не моё имя. Я выбрал короткое - чтобы хоть запомнить. Айм. Удобно, как пуговица.Лина тихо засмеялась.

А Серые? - спросила она. - Что они делают с такими, как мы?Старик долго не отвечал.

Я знал одну, - сказал он наконец. - В Чёрной Бороне. Они отвели её в башню, и через неделю про неё забыла даже башня. Так у них принято с дырами.С какими дырами?С нами, дочка. Система не любит дыр в себе. А мы - дыры. И когда они нас находят, они нас не убивают. Они нас зашивают.Зашивают - как?Этого ни одна рифтерка живой ещё не рассказала. И мёртвой не рассказала тоже. Поэтому не попадай туда. Никогда.Лина кивнула.

Старик в первый раз за разговор посмотрел на неё мягко.

Послушай меня, - сказал он. - Я тебе скажу одну вещь. У нас с тобой есть один шанс остаться. И этот шанс - не люди. И не наша память. И не записки в карманах. Знаешь, какой?Какой?Вещь.Лина не сразу поняла.

Какая вещь?Любая. Достаточно большая, чтобы стать местом, а не предметом. Дом. Колодец. Камень с надписью. Картина в часовне. Мост. Понимаешь?Лина начала понимать.

Мы исчезаем из памяти людей, - сказал старик. - Это да. Но мы не исчезаем из мира. Вещь, которую мы сделали руками, остаётся. И на ней - наш след. Если вещь достаточно велика, чтобы её нельзя было снести за день, - она нас переживёт. И люди, идущие мимо неё, будут видеть наш след. Не вспомнить нас. Видеть.Видеть - но не помнить?Этого хватит, дочка. Этого нам хватит.Старик встал. Поднял свой мешок.

Сделай что-нибудь, что нельзя забыть, - сказал он. - И - береги запястье.И ушёл, прихрамывая, в сторону южных ворот. Лина проводила его взглядом. Над ним так же не было тэга, как и над ней. Только её, Лину, ещё что-то держало в этом мире - печь, Альди, привычная утренняя бумага.

А этого старика - уже почти ничего.

Она шла домой и думала.

Окно она делала два с половиной года.

Это было её самое большое стекло. Полтора человеческих роста в высоту, в форме высокого овала. Она делала его не на стекольном дворе - у Альди не было такой печи. Она делала его в часовне Тонкого Света, маленькой каменной церквушке у западной стены города. Священник часовни - отец Беран - был, видимо, единственный человек в городе, кто помнил Лину не один день. Раз в неделю он клал ей руку на плечо, говорил: «Я тебя вижу, дочка», и шёл варить чай. На следующей неделе клал руку снова - и снова говорил: «Я тебя вижу, дочка». Возможно, он каждый раз говорил это впервые. Лина не уточняла.

Стекло Лина делала послойно. Сначала - синий нижний слой, для неба. Потом - белый, для облаков. Потом - рыжий, для полевой травы. Потом - фигура. Не своя фигура - она знала, что не сможет нарисовать самой себе лицо. Силуэт. Просто стоящий человек, сбоку, у дороги, под двумя лунами.

И в самом нижнем правом углу - четыре буквы.

Не «Лина».

Не имя.

Просто - «была».

Не имя, а свидетельство.

Когда отец Беран увидел готовое окно, он долго стоял молча. Потом сказал:

Дочка. Кто это?Никто, - сказала Лина. - Просто была.А ты?Лина посмотрела на него. Поняла, что в этот раз он её всё-таки видел.

А я и есть «была», - сказала Лина. - Это я.Отец Беран кивнул.

Поставим в восточной стене, - сказал он. - Чтобы утром свет шёл через тебя.И поставили.

Лина прожила в Двуречье ещё лет тридцать.

Что было в эти тридцать лет - Лина потом помнила плохо. Помнила немного: что много работала, что Альди умер и двор перешёл его сыну Митерну, и Митерн её сначала не узнавал каждое утро тоже, потом перестал записывать в книжку - понял, что бессмысленно, - а стал просто кивать ей утром: «Лина, на второй печи»; что у неё было двое мужчин, оба её любили по неделе и забывали через две; и что детей не было. Про детей она однажды плакала так долго, что забыла плакать о чём.

И - каждое утро она просыпалась, мочила палец в чернильнице, и писала на правом запястье три строчки.

Имя 1 — забыто.Имя 2 — Лина.Имя 3 — была.

Третье имя нашлось.

В конце жизни Лина пошла в часовню.

Это была обычная зимняя суббота, начало месяца Снега. Отца Берана давно не было - его место занимал молодой священник, ничего не знавший ни про Лину, ни про окно. Священник Лину не узнал - это было уже привычно.

Лина прошла в часовню. Села на скамью у восточной стены, под окном.

Утреннее солнце шло сквозь синий, белый, рыжий и силуэт человека под двумя лунами.

И падало на каменный пол, цветное, как ничто другое во всей часовне.

В нижнем правом углу - четыре буквы.

«была».

Лина прочитала это вслух.

Никто в часовне не обернулся. Никто её не услышал.

Но она сама себя - услышала.

И этого, как и говорил старик Айм на мосту тридцать лет назад, хватило.

Через год Лину нашли мёртвой в её каморке на стекольном дворе. Митерн - теперь уже сам старый - не помнил, как Лину звали, но помнил, что она работала на второй печи. Похоронили за общинный счёт у северной стены кладбища. Имя на досочке не написали - никто его не помнил.

Окно в часовне Тонкого Света стоит до сих пор.

Если идти из Двуречья по западной дороге, любой проезжий покажет вам этот переулок - «у Тонкого Света, где разноцветное стекло». Утром оно светит так, как ни одно другое стекло в городе.

В нижнем правом углу - четыре буквы.

Имя того, кто его сделал, никто не знает.

Но окно - стоит.

Этого хватит.