Тот-Кто-Начал

Глава 1

Исповедь Того-Кто-Начал

Где-то…

Там, где реальность своей кромкой касается последней границы, где заканчивается сущее и начинается его плоть. Где тело столь эфемерно, что глаз не всегда улавливает дыхание. Там, где можно бесконечно рассматривать продолжительность бытия, которая не имеет начала и чей конец неизвестен. Там, где ты не услышишь воя ветра и не почувствуешь его порывистых объятий. Там, где серые тучи сливаются с землёй, стирая границы, и исторгают из себя холодную морось вечности. А ТОТ-КТО-УМЕР-ДО-СМЕРТИ рассекает своим присутствием назойливый туман, вбирая в себя липкую тишину этого места.

Неуловимый шорох даёт понять: минуло сто веков и начался новый отсчёт. Миг — для того, Кто-Умер-До-Смерти, и бесконечность — для меня. Потому что время здесь не имеет ни начала, ни конца. Его просто нет.

Бревно, на котором я сижу в тщетной надежде встретить рассвет и увидеть янтарный блик, давно уже проросло сквозь мои рёбра. Старая смоковница срослась со мной так, что я уже не знаю, где заканчивается моя плоть и начинается её замшелая кора. Только приход Того, Кто-Умер-До-Смерти, удерживает моё сознание от полного растворения, и холодные брызги, просеянные сквозь сито багрового неба, питают мою измученную плоть.

Он приходит в мой дом, который застыл немым укором покосившегося крыльца, единственная перила которого давно вросла в эту землю, где всё ещё можно уловить мокрый запах пыли, сухой бумаги и чабреца — только они ещё щекочут мой нос, пробуждая жизнь. Он приходит забрать дорогое моему измученному сердцу, укрыть его липким туманом, как саваном, стереть память сущего.

Я не могу ему противостоять, я давно уже бессилен в своём ожидании на самом краю, где наблюдаю, как мир медленно умирает в своей последней агонии. Он ложится рядом, и запах чабреца становится осязаемым на миг в его присутствии, смоченный влажным дыханием. Его голова устраивается на моих руках, покрытых коростой границы, что, как грязь, въелась в кожу, которую нельзя отскрести. А моя старая волчовка, когда-то багряного цвета, давно уже превратилась в ржавую ветошь — как приговор всему.

Мои глаза, затянутые серой мутью, улавливают его нетерпеливое движение хвоста. Его дыханье теплом окатывает окоченевшие руки, которые никогда не знали смертельней оружия, чем перо, сковавшее меня в кандалы.

Он готов слушать то, что не смог принять этот мир. Тот, Кто-Умер-До-Смерти, — единственный, кто тихо порыкивает, когда поток моих мыслей запинается на полуслове, и одобрительно пофыркивает, когда мысль расправляет крылья — одобряя мои потуги.

Только так я узнаю, что ещё не весь растворился в этом тумане, затерялся в тишине и долго называл себя «начинающим». «Начинающим» мыслить, думать, замечать незаметное. Или начинающим умирать от тоски, что поселилась тут задолго до нашего с тобой знакомства. В моём положении это бессрочное звание начинающего, который начинал с того, что перебирал чужие жизни, как сухие листья у своих ног. Иногда руки ломит от осколков погасших созвездий, падающих в раскрытые ладони — любимое твоё лакомство, которое я бережно собираю и вглядываюсь в каждый осколок, пока не начинают болеть глаза.

Я давно уже не жалуюсь. Некому. Да и нет у меня такого права — жаловаться. Единственное моё право — наблюдать, сортировать и хранить вечный архив неизбежного. Я стал тем, кто перебирает прошлое-настоящее, не понимая будущего. Сотни картинок. Сотни слов, обрамлённых в форму крика. Пустые диалоги чужих мне людей. Я знаю о них всё. Я вижу, что они ели, где они были, и даже когда у них умерла кошка — я тоже знаю. Я фиксирую каждый шаг, сделанный ими, запоминаю каждую их мысль, случайно оброненную в пространстве, и это резонансом застревает во мне, впечатывается в мозг, обрастая образами чужих эмоций. Любопытство — отнюдь — анализ бесконечной вереницы их ошибок и повторений. Зацикленность и бег по кругу, от которого становится душно даже там, где нет ветра и воздух давно прокис.

Но я запоминаю, чтобы потом создать рифму бытия и выплеснуть на тебя, мой друг, всю эту душную пустоту. Говорю, проговаривая каждое слово в своей голове, чтобы не сойти с ума от безмолвия, что царит вечно. Когда-то, на заре времён, мой голос ещё звенел и был чистым, как горный ручей у Истока времён. Я тогда мог заставить стихнуть ветер и остановить волну одной только нотой. Я был подобен ЕМУ. Я менял структуру, не понимая всей опасности. Гордыня и слава захлестнули меня тогда. Как высоко я себя вознёс — и как же быстро меня, как камень, бросили в пучину, обратив в пепел и сковав служением пустоте. Ты единственный, кто приходит меня послушать, не требуя ничего взамен, слизывая осколки янтаря с моих безжизненных рук.

Я смотрю на багровое небо, которое никогда не меняет тут цвет. Глажу ледяной рукой твою кожу и пытаюсь читать, вспоминая, как это звучало раньше:

«Дышу не воздухом, а небом.

По венам, чистая вода.

А кудри пахнут чёрным хлебом,

Всегда».

Из горла вырывается только хрип предсмертной агонии. Связки слабы и больше не натянутся для чистого звука. Враньё. Всё враньё. Голос, которого нет. Кудри, которые давно уже сменили свой цвет, напитавшись сыростью и серой, что стала неизменным моим спутником. В венах моих давно уж нет горячей алой крови — свинец и окаменевшая усталость гоняют ток, продлевая агонию сердца. Как я устал быть тем, кто просто смотрит.

И только один вопрос у меня к тебе, мой палач: хотел бы ты жить там, где нельзя коснуться того, что любишь? Где ты наблюдаешь, как «город сгорбился да ощетинился», как люди бредут по рельсам, слепо выбирая путь, а ты не можешь их даже окликнуть, бессильно открывая рот в беззвучном крике? Я вижу. Вижу, как они блудят, и шепчу им вслед своё: «В тишине полуночи, цветы иван-чая, не запутай с ладьями на кромке воды». Они не слышат. Моё бессилие разбивается о порог, как старый пень от толчка. Я вынужден наблюдать, как они тонут. Смотреть их путь в никуда до конца. Без права направить.

Я смотрю, как «кривотолки с неправдою об руку, да интриги наполнены слухами», как «бродит злоба бессильная по кругу, донимая людей показухами». И мне кажется, что я — огромный, но пустой глиняный сосуд, в который сыпят этот мусор. Я натужно перевариваю этот корм, превращая его в слова, которые на выходе оседают пеплом. Я так устал работать жерновами смысла.

Я хорошо помню тот день, который изменил всё. День, когда пепел стал горчить во рту, как сухая полынь, а руки теряли свою хватку. Всего один камень. Серый, с подпалинами мокрого мха изумрудного оттенка, тяжёлый в своей правоте. Он был положен мной на дорогу идущего. Положен так, чтобы он, путник, споткнулся и на миг — всего на миг — замедлил свой порожний бег. Чтобы он поднял глаза и увидел «зарю добротный стеклодув», разбивающуюся на осколки, которые ты теперь слизываешь с моей ладони, как лакомство.

Но я не жалею. Он замедлился. Посмотрел наверх. И миг, когда он улыбнулся, стоил всех веков, проведённых вне мира.

Мне запретили желать, судив меня поспешно. Как будто это возможно. Я тогда не понимал, что на краю возможно всё, и вечность, которой ты так жаждешь, пригибает тебя тяжёлым монолитом безразличия. Ты каменеешь. Взгляд твой стекленеет. Мысли путаются и плывут неспешно, как мошки в киселе. Тебя стирают — туман и морось. И только запах чабреца и твоё дыхание не дают мне забыть ту одну-единственную человеческую улыбку, за которую я плачу непомерную цену. Я держу её в памяти, как засохший цветок между страниц бытия, хотя книга уже рассыпается в прах, ожидая, когда её заменят.

Не надо фыркать. Я всё знаю. Я устал. Знаешь ли ты, что значит устать от вечности? Когда все слова уже сказаны. Когда «ивам вплетены фонарики в косы», но ни одна не обернётся вослед. Когда «проходишь мимо, взглядом не цепляясь за околицу», потому что не хочешь мешать. Когда твоё присутствие усугубляет, ускоряет процесс разложения. Я перебираю смыслы, как чётки, и молюсь… никому. Пустоте. Тишине. Кривде, которая должна перестать воссоздавать в головах диссонанс, чтобы увидеть настоящее. Хоть раз закончить закат рассветом — живым.

Смотри. Смотри туда. Там небо всё в прорехах, как старая простыня. «Полон прорехами виссон небесный». За этим ли мы пришли сюда — чтобы дыры в небе наблюдать глазами пустыми? Иногда ко мне приходит мысль, что я — кусок чужой болезни. Сгусток боли, которую в меня вдавили. Сотни голосов, что застряли в моей голове невысказанным желанием, шуршат под кожей, вызывая зуд. Я думаю за них. Пишу и мыслю. Даю им след потерянный на рельсах, который подбираю и храню, засунув в рифму. Для тебя.

Пытался я уснуть. Надеяться найти покой, который отняли насильно. Но там серо. Как чёрно-белое кино. Там нету красок, свет не льётся, и только зрачки пытаются увидеть незримо спрятанное. И кто-то держит, не разжимая рук, пытаясь удержать над бездной.

«Что-то трудно теперь просыпаться.

Словно держит силком этот сон».

Но то не сон. Сны мне не подвластны. Моя реальность — быть вечным стажем на краю чужих трагедий.

Я вновь хочу увидеть солнце. Ощутить на себе его тёплые лучи. Сощурить глаза от яркого блеска. Я хочу сшивать — а только рву. Я не хочу кормить тебя янтарными осколками, которые сам же разбиваю, превращая их в грязный лёд застывших ожиданий. Мечтаю тихо сложить их по мешочкам и спрятать в бурной реке времени до поры весны и жизни, вернув им счастье, что было вырвано у мирозданья сторицей.

Я помню её — мою Янгвару. Помню, как она переступала порог босыми ногами, и руки её, перебирающие шерсть. Я видел, пока мои глаза были распахнуты миру, как она бросает мешочки с осколками под лёд, чтобы кругами по озеру счастье разошлось. Я сидел на этом пне. Смоковница уже начала свой бег по моим костям. Но я ещё видел, но уже был лишён права зачерпнуть ту воду ладонью. Чтобы умыться, сбросив эти оковы. Мне казалось, что если я коснусь, то я смогу почувствовать, проснуться, разорвать пока ещё молодые побеги дерева. Но мне не хватило сил. И голос мой уже хрипел в безумном крике, не долетая звуками до неё. Я мог только наблюдать, как нас разделяет мост и туман, стелющийся за ней, пожирая её присутствие, оставляя мне лишь чернила. Да и те потом стали прахом.

Наше с ней различие: она не боялась мира, как жаждал его я — так истово и горячо, что судьи изолировали меня, опасаясь, что после моего присутствия оставался виден только прах крови, застывшей на камнях, причудливой эпитафией.

«Тут воздух переплавляется в ртуть», затыкая мой голос серебряными каплями, отравляя миазмами смерти и превращая её в свинец. У всего есть предел. Предел выносливости, жажды и усталости. Предел усталости выше любого порога. Он, как капля, падает раз в минуту, стирая твоё сознание. Не удерживая. Погребая. Бросая комья земли на стылое тело.

Пора…

Дай мне минуту. Я теряюсь в бездне твоих глаз. Чёрные омуты сверхновых взрываются. Пришло время платить.

Ты затягиваешь меня в свой мир, не дослушав меня. Дай мне закончить. Я написал это сегодня. Я знал. Я ждал. Пока ещё туман не заволок тень багрянца, а морось не рассыпалась хрусталём по вихрам.

«Огради меня от безысходности.

Разрывать чьи-то души на тряпочки.

От безумной до смеха покорности,

Уповающей на крылья бабочки».

Я успеваю прошептать свою молитву. Исповедь грешного праведника. Слышишь? Я больше не хочу держать этот мир на своей спине.

Миг — и ты отводишь взгляд. Я всё ещё кружусь, теряя гравитацию, которой никогда не было в этом мире туманов и тишины.

Я хочу прозреть в этой вечности ради янтаря. Выпрямить уставшую спину для полного вдоха.

Ты даёшь мне это. Секунда неизбежности, чтобы вновь занять своё место. Но за эту секунду моя кровь бурлит горячей лавой. Мои мысли пусты от чужих желаний. Моё сердце делает удар, распыляя свинец в труху. Секунда полноценной жизни. И холодной воды в глотке, что подала в руки Янгвара.

Секунда, которую я ждал вечность. Чтобы опять застыть на бревне. Без права коснуться.

Время пить чай. Заварить чабрец.

И стряхнуть пыль веков со свитка. В ожидании улыбки, которая ещё будет…