Торговец смертью

Глава 1

Ко мне приходят по-настоящему отчаявшиеся.

Я знаю, а я знаю наверняка, что среди них нет сумасшедших. Нет, я не работаю с теми, кто впадает в депрессию от трудной жизни, со смирившимися я тоже не работаю, а паче с сильными мира сего, зачем я им и зачем они мне. Ко мне приходят с единственным желанием смерти.

Хотите узнать, как я провожу день? Я смотрю и наблюдаю. Я наблюдаю за всеми вами. И выбираю себе жертву, новую работу. Если я тебя заметил, ты – моя задача на ближайшие три дня. Ты попался.

О-о-о,это мое настоящее проклятье – читать человеческие души. П-ф-ф, хотя я не верю в существование души. Я знаю, как устроен человек, из каких нитей сплетен, как дергается в собственной жизненной сети, сам себе паук и жертва.

Хорошая метафорка, кстати, надо записать.

Мир так устроен со времен начала эволюции на уровне примитивного организама, что выживает сильнейший. Если бы мне нравилось вешать на стену пафосные цитаты в рамочке, одну бы я попросил выгравировать на платине: «Изменяйся или вымри». Но это испортит дорогую обивку моего кабинета. Этот мир не меняется и вымирает, этот город тонет и покрыт гнилым смрадом отчаяния, цитаты ему не помогут.

Нет, я не буду рассказывать свою историю, вы никогда не узнаете, во всяком случае от меня, откуда я такой взялся. Вам довольно знать, что я есть.

Я лучше о вас расскажу.

В молодости я познакомился с одним мистиком, я даже хотел у него учиться, но он запросил слишком много за свою науку. Он объяснял нам, новеньким, что люди – это консервные банки, которые мчаться на маленьком шарике с бешенной скоростью, не замечая как превращаются в продукт с истекшим сроком годности. Хорошо, что я не пошел к нему учеником. Потерянное было бы время. Я с ним не согласен. Он заблуждался, я это знаю, я трансформировал его теорию – никаких консервов! Для вскрытия нужен консервный нож, а это травматичный инструмент. Нет, люди – это сосуды с жизнью. Бултыхающаяся колбочка страстей, хаотичных мыслишек, чувственных пристрастий, симпатий с антипатиями – это все энергия и товар в нашем мире. Мы каждый день это продаем или раздариваем, воруем или покупаем, кто как может и умеет, кто-то талантливо и со вкусом, кто-то бездарно, кому-то не везет.

Поздравляю, вы все в этом живете, я, кстати, тоже. Каждый устраивается как может, я вообще в первом ряду этого веселого балаганчика.

Я покупаю вашу смерть, нет ничего сильнее финала, последнего выдоха энергии жизни.

«Как же все это происходит?» – спросите вы.

Нет ничего лучше простого примера.

Однажды ко мне в кабинет пришел толстячок с громилой. О боги юмора, у громилы был пистолет.

– Я слышал, вы торгуете свободой? – спросил толстяк.

По мнению подобных ему состоятельных обитателей мира я скрываю свои делишки за броской вывеской.

– Нет. Я торгую смертью. По приглашению.

– Как это? Смертью и по приглашению?

– Почему нет?

– Я о вас слышал. Вы торгуете некими деликатными услугами. И как это происходит?

– Вы отдаете мне все самое ценное и умираете.

– И становлюсь свободным и счастливым?

– Последнее не гарантирую, то что вас тут не будет – несомненно.

– А как же загробная жизнь?

– А что в обычной жизни вам нужен гроб?

Толстяк теряется. Он уже смотрит подозрительно. У него дома целый каталог гробов, он все никак не может выбрать. Жена требует строгий черный с перламутровой инкрустацией, а теща, у нее отсутствует вкус, видит зятя в лакированном из карельской березы с четырьмя золотыми ручками. Дура, твой зять весит столько, что четверо надорвутся. Он же выбрал молочно-белый, но не хочет обижать дочку, которая хочет похоронить батюшку в розовом. Толстяк смертельно болен и ищет способ облегчить себе смерть... и заработать. Никакие блага мира, которыми он владеет, не спасут его жизнь. Ему – конец в этом мире. На кой же он приперся ко мне? Я его тоже не спасу.

Он так и не находит ответа, мне приходится ему помочь.

– А почему вы ко мне пришли, я вас вроде бы не приглашал?

– А мы без приглашения, – подает голос громила и улыбается мне.

Он же, вроде бы как, телохранитель. Вроде бы как — всеопределяющая его характеристика. Если босс накроется, ему придется искать себе новый источник дохода. Он меня с порога не любит, я угрожаю его благополучию на ближайшие три недели, пока живет его хозяин.

– Ты тут лишний, парнишка, – отвечаю я, поправляя кружевную манжету, я люблю прикасаться к шелку, его утонченность напоминает о вреде резких движений для тонких материй. – Не встревай в разговоры старших.

– Это ты тут старший?

Я только смотрю, а он уже представил, как моя охрана вышибает им дверь. Только вот охраны у меня нет. На мой взгляд летит трусливое:

– А то что?

Да, дурные манеры – прекрасный источник для манипуляций.

– Не-то твоя жена узнает парочку твоих грешков.

– Каких это? – громила не сдается.

Ох, терпкий запах надменности с парами вчерашнего алкоголя!

– Мистер Эдзи, – отвлекает меня толстяк. Ему известны пороки слуг и очевидно неприятны мои намеки, он безгранично умнее своего спутника, а то не был бы таким упитанным и благополучным. – Хубби, поди вон!

Громила послушал хозяина и вышел.

Благополучие – конек этого человека. Он им лучится. Он умеет добывать блага где угодно, из чего угодно. Сейчас он добыл нам ценное равновесие двух собеседников, избавив от свидетеля и глупца, а заодно… Ладно-ладно, громила мне не интересен, как и толстяк. Я хочу благодушно его спровадить, без потерь, так сказать, а то разволнуется, помрет раньше времени, а я бесплатно услуги не оказываю.

– Я подумал вот что, – начинает толстяк деловито. – Если вы обеспечиваете смерть, то можете и жизнь изобразить. Ваше мастерство широко известно в узких кругах.

Он подумал! Что поделать — умен, правильно подумал.

– Но захотите ли вы такую жизнь? У меня жизнь и смерть стоят одинаково – всё. Торговаться бессмысленно. Я не гарантирую хороший выход, я его просто гарантирую.

Толстяк мнется и задает самый бестактный вопрос из всех бестактных:

– Это правда, что вы бессмертны?

Мне остается только ответить:

– Да.

– И никто не пытался вас убить?

– А вы попробуйте, позовите вашего спутника, пусть он пустит мне в лоб пулю…

– Ну что вы!

Моя уверенность его пугает.

– Так что вы скажете? Это возможно? – заискивает толстяк.

– Нет, – отвечаю я.

– Но…

Я поднимаю кисть, останавливаю его речь. Черная шелковая манжета моей рубашки, чуть выпадает из рукава, толстяк в душе эстет, он любит старинную живопись и балетное искусство. У меня почти женские кисти, не знавшие тяжелой работы, мой жест его завораживает, он следит за рукой и замолкает.

– Не знаю, какой вздор вы слышали обо мне. Я знать этого не хочу. Вы будете настаивать или сразу услышите мой ответ?

– Вы мне отказываете?

– Да. Я не высылал вам приглашения. Ничего не могу с этим поделать.

– Я могу его купить за любую цену!

Я достаю из верхнего ящика стола черную вытянутую открытку, лоснящуюся, приятную на ощупь. Идеальный обрез, дорогая печать. Это и есть приглашение, с единственной надписью снаружи: «Поздравляю». И внутри: «тебе пора». Я даже достаю и протягиваю ему конверт, обычный почтовый, без марки и печатей.

– Можете, но оно не будет действительным! Вам потребуется предъявить еще такой же конверт, где получателем указаны вы, а отправителем я, с особенным штемпелем. Вы ни за что его не подделаете. Его можно получить только по почте. Я никогда не отправляю письма с одного адреса. Да, я большой оригинал, но так надежнее. Проверенный способ.

Он мне верит, как и во весь тот вздор… Впрочем, я уже говорил ему.

– И что же мне делать? – благостное лицо толстяка заволакивает сизая пелена отчаяния, а в глазах проступают слезы. Как мило.

– Прежде всего не тратить бесценные минуты своей жизни, уговаривая меня вам помочь. Это невозможно. Если вы все верно слышали обо мне, то понимаете, что я вижу ваши сроки и возможности. Да, я знаю ваши возможности. У вас никакого шанса! И не ждите от меня извинений.

– По-вашему, я не избранный! – возмущается он с обидой, как многие до него.

– В том-то и дело. Вы уже прожили полную жизнь, – надеюсь, что он не поймет мои слова буквально. – У вас было все, у вас есть все, вы испытали все, что возможно испытать в жизни. Вы пресыщены, вы пусты внутри. Ваше благополучие – это тоненькая корочка на вселенской пустоте, которую нельзя заполнить внешними силами. Вы — пустая оболочка. Вы этого не хотите. Свою любовь вы отдали жене и дочери, ненависть — теще и партнерам, энергию – добыванию средств для благополучной жизни…

Бла-бла-бла-бла-бла…

Я всегда обожал эту часть разговоров. Тут я истинный артист, поэт и философ. Я несу вдохновенную чушь в массы! В массу в данном случае.

– И что вы посоветуете?

– Выбрать молочный размера четыре икс эль, нет лучше пять, попросторнее. Это же ваша смерть, истинно ваша!

– Моя смерть – это все, что у меня осталось?!

Толстяк заливается слезами, пухлые щеки розовеют, как у младенчика.

Проклятье! Он меня растрогал!

Нашу слезливую идиллию нарушает вторжение.

В мой уютный, дорого обставленный, безмерно любимый кабинет в старинном здании с изысканно лепниной по фасаду, на набережной старого города врывается разъяренный мужчина средних лет, со вчерашней щетиной, неопрятно одетый и невероятно злой.

Он бодро стряхивает телохранителя пухлого господина, но не пугает последнего. Толстяк готов к смерти, гроб и телохранитель ему уже не нужны.

– Это вы тут Эдзи?! – восклицает мужчина средних лет.

– Господин Эдзи. Да это я!

Гость вырывает из нагрудного кармана помятого сюртука не менее помятый конверт со штемпелем и маркой и швыряет на голубое сукно моего рабочего стола. В дыру потертого и замызганного драного конверта виден изысканный бумажный шелк моего приглашения. Я невольно поглаживаю манжету и смотрю на грубияна снисходительно.

Завидев вожделенное письмо, толстяк подскакивает и рычит на охранника:

– Хубби, вон!

Тот повинуется, а что ему делать бедняге.

Мы остаемся втроем в облаке остаточного перегара Хубби и запаха немытого тела гостя.

Я покашливаю, нарочито, и достаю из рукава черный платок.

На мои манипуляции гость не обращает внимания:

– По какому праву вы тут письма рассылаете? – недружелюбно и требовательно спрашивает он.

Толстяк смотрит на этого невежу сначала с удивлением, а потом с обидой.

– Вы кота покормили? – спрашиваю я, чем остужаю его ярость.

– Конечно!

– Это хорошо! На пару дней ему хватит, а потом я попрошу секретаршу пристроить животное в хороший дом. Он же любит детей, а ваша дочь недавно умерла. Если что – это не я.

Дальше я знаю, что делать — я уворачиваюсь от могучего кулака. Толстяку помогать не приходиться, он отскакивает сам. Я потому к нему проникся, что не просто обожаю умных людей, но еще и деликатных в щекотливых обстоятельствах. Вообще весь комплекс талантов толстяка и обеспечил ему успех. Ну а болезнь – следствие простой энергетической перегрузки. Баланса мой толстяк не учел.

Другое дело мой другой клиент. Он дошел до ручки, как где-то любят выражаться, в каком же это мире, не по свей воле или вине, его доконали обстоятельства от него независившие. А, потом вспомню какие, хук бы слева не пропустить. Он в молодости зарабатывал кулачными боями, и я ему тут не соперник.

Тут вмешался деликатный толстяк, обошелся без телохранителя и встал между нами, а гость его как раз бить не собирался.

– Да брось, Джек, – приступаю я к успокоительной части, – не ты ли изливал мне душу в той забегаловке у Орди. Ты, кажется, уже тогда собирался сброситься с моста, только не вспомню с какого.

– Я думал, что пьян, брежу, а ты не существуешь. Сука, ты мне что-то подсыпал тогда, – возмущается Джек.

– Именно, а то мы бы сейчас не разговаривали со всей твоей решительностью. Так бездарно тратить себя на рыб. Ты рыбу любишь, Джек?

– Нет!

– А она тебя – да. Так о чем мы? Я желал бы купить твою жизнь, в обмен на…

– Я знал, что ты колдун!

– Да брось! Что за суеверия!

– Господа, – вмешивается толстяк со своей благостной деликатностью, которую могила не поправит. – Давайте сядем к столу и все мирно обсудим. Мистер Джек, я так понимаю вы получили письмо. Бесценное письмо.

Переговоры – его талант. Этак он сделает половину моей работы.

Толстяк легонько напирает и усаживает остывающего Джека на свое место, а себе пододвигает другой стул. Я стою перед ними изображая, как и полагается, гостеприимного хозяина.

– Я бы предложил вам вина, но оно не продлит ваше пребывание в этом бренном мире.

– Покороче, – бухтит Джек, – что тебе от меня надо?

– Все что у тебя есть в обмен на пребывание в мире ином, – воркую я.

– Ничего у меня нет, – Джек поникает в точности, как толстяк недавно, чем и заслуживает сочувствие последнего.

– А кот? – спрашиваю я.

– Кота не отдам. Только тронь, с того света достану.

– Не достанешь, но так и быть, я люблю котиков. Девять жизней все-таки.

– Да кто ты? Буря тебя порви! – возмущается Джек.

Ох уж, мне этот портовый жаргон.

– Позвольте, мистер Джек, – вмешивается толстяк. – Вы не знаете господина Эдзи? Это же местная легенда. Черный человек! Письма смерти! Всё в обмен на свободу?

Кажется он лично оскорблен низким бытовым образованием Джека.

Мне в сущности наплевать, что знает Джек, он – мой клиент. Я вычислил его позавчера и уже до завтра его в этом мире не будет. Он сам ко мне пришел, трудиться не пришлось. Не всякий, понимаете ли, прискакивает в мой кабинет, сломя голову, иногда мне приходиться побегать за ними.

– Да россказни все это, – возмущается Джек, – городские байки! Его не существует! Вы же солидный человек, вон какой богатый.

– Тем не менее, он существует, – заверяет толстяк.

Джек смотри на меня.

– Да, я существую. Что бы ты обо мне не услышал, Джек, все – правда. Я торгую смертью, и у нас с тобой — сделка.

– Тогда уж без него, – Джек показывает на толстяка.

– Нет-нет, мой друг, я тоже пришел сюда, чтобы умереть, – заверяет толстяк.

Они хорошая пара.

Они мне надоели, я хочу кофе не из какого-нибудь Старбакса, а того, который варит Абигайль, но, если эти двое будут трындеть в моем кабинете дольше, пить его будет поздно, а то не засну.

– Так! – Я прерываю уже завязавшийся без меня дружеский разговор. – Вы готовы, господа?

Джек как-то обреченно, но кивает, а толстяк вздыхает, как старушка по прошлому:

– У меня же нет письма…

Я достаю из стола письменный прибор, размашисто пишу адрес и имя на конверте, пропускаю имя отправителя, достаю из того же ящика набор почтовых штемпелей и бацаю ими по конверту.

Пока челюсть толстяка сползает вниз, я вкладываю приглашение в конверт, облизываю, заклеиваю. Он не клеится, его надо сургучом, но я забыл по старой памяти. Тут же разрываю по краю, потом сую в руку толстяка.

– Пошли, смертники! – командую я обоим.

И они идут.

Дальше – самое простое. Они умрут для этого мира.

– А как же Хубби? – тревожиться толстяк, ему передалось немного безмерного человеколюбия Джека, я думаю. Магия добра, чтоб ее.

– Не волнуйтесь, он через год умрет от алкоголизма и без вас. Меня волнует почему вы не заставили его бросить пить? Или не уволили?

Я знаю, он не захотел бы делиться своей волей, но это его выбор.

– Я к нему привык. Он в сущности убийца, но при мне его порывы как-то притупились.

– Джек бы его точно убил, Хубби топит кошек — это его слабость, – заявляю я. – У них девять жизней, и эта скотина прекрасно этим пользуется.

Мы идем по коридору от моего кабинета к «пыточной», так я про себя обозвал это варварское помещение.

Меня всегда тошнит в портале.

На этот раз Абигайль соорудила мне выходной костюм-тройку. Ну почему не джинсы-то, милая!

Мы шагаем на узкую парижскую улочку втроем. Я останавливаюсь у дверей с вывеской похоронного агентства и дергаю на себя. Мои клиенты ошалели так, что молчат и заходят следом.

Над дверью офиса звякает колокольчик. В глубине офиса с уютной камерной атмосферой прямо напротив двери стоит новенький молочно-белый гроб элиткласса размера пять икс эль. Цена не указана.

Пахнет кофе.

– Добрый день, месье, – приветствует нас Абигайль.

Я никогда не говорю с ней по-французски, она этого не любит.

– Привет. Вот доставил, оформляй.

Раздается грохот. Толстяк лишился чувств, Джек пытается его поднять. За этой возней до него первого и доходит.

– Мы где? – он осматривает меня, черного человека, легенду города Т.

– В другом мире, Джек, – отвечаю я. – Ты хотел все бросить, уйти, все изменить, все отдать за другой шанс. Тут нет магии, тут ты будешь жить, как умеешь. Ты меня пьяный просил, неужели не помнишь?

– Ты кто?

– Твой проводник в другой мир. – Пока Джек впитывает и осмысливает, я сажусь в кресло у стола Абигайль и обращаюсь елейным голосом. – У нас там кот остался. Покормленный.

– Я знаю, — тоном бывалого офис-менеджера отвечает Абигайль. — Тебе кофе как обычно?

– Ты сокровище!

– Не смей торговаться, я не продамся, – шутит она.