Том второй. Дурные знамения.

Между нами I

Уже как три дня кряду джунгли Черепахового острова гудели. И вовсе не потому, что домой прилетели большие белые цапли, устраивающие по берегам водоёмов и рек увесистые гнёзда, а потом кряхтящие на своих собратьев-соседей, и не потому, что нагрянула первая весенняя луна, под светом которой просыпается местная разновидность очень шумных цикад. А из-за нахлынувшего потока паломников, что несли в руках чаши с фруктами и ягодами, кувшины с винами, цветы и другие подаяния вниз по ручью Цирата, к храму Голубого Родника. Прежде заброшенный и полуразрушенный, сложенный из тёмно-серых блоков песчаника, поражённых густым слоем пушистого мха, храм теперь превратился в самый оживлённый уголок этого клочка суши, что, казалось бы, лично коварные боги оторвали от континента Митсилан, а затем зашвырнули куда подальше в тёмно-синие воды океана Гитч-Лакар, и тут же напрочь забыли о столь прискорбном эпизоде.

Однако, в таком захолустье тоже поселились божества, наполовину змеи наполовину прекрасные на вид существа, наподобие величественных лунгов или людей-долгожителей. Им-то и посвящались все три храма на острове Черепах, или на Мерло́кк те Агра́ш, как звали здешние земли древние обитатели Ассалгота.

Фар Дайнакиль, потомок и озёрных эльфов Предела, и самых что ни на есть благородных остроухих, взирал на длинные, стройные вереницы паломников, в балахонах из тонкого льна похожих на призраков давно усопших, что штурмовали крепость небесных правителей, не больно-то справедливо обошедшихся с собственными верными слугами. Почитатели облепили узкую речушку, словно голодные мухи, слетевшиеся на сладкий нектар. Кто-то из них стоял прямо в воде, среди поросли высокой травы и пышных цветов белых лилий, кто-то на песке, кто-то возле ступенек, ведущих в храм, который занимал сразу два берега, пропуская речной рукав сквозь себя. Все люди монотонно, протяжно выли, временами мыча невнятные молитвы и воздавая хвалу божествам, и именно по вине этого горлового пения леса наполнились тревожными звуками, гулкими, инородными, что вмиг вселили бы страх в сердца всех непосвящённых, будь они сколь угодно могущественными, лунгами, эльфами или митринами.

А я говорил Вам, га́та. Я говорил, что сюда снизошло настоящее божество, – шёпотом проворчал провожатый Фара, указывая на толпу молящихся в белёсых покрывалах.

Мужчины прятались в кустах, которые заслонял плотный навес из зелёных листьев и свежих лиан, правда, скрыть постороннее присутствие от настолько увлечённых верующих не составляло большого труда. Хоть Фар Дайнакиль был знатным охотником, следопытом и звероловом, он всё равно посчитал, что недурно будет сдружиться с местным жителем, и использовать его навыки и знания себе на пользу, и во благо своего хозяина.

— Не мудрено, что мы так долго не могли разыскать эту тварь, – прошипел эльф, не оборачиваясь на собеседника, но разглядывая приземистых и кряжистых селян. – Должно быть, она в ужасе от происходящего.

Фар потряс крошечную клетку с не менее крошечной обезьянкой внутри, обладательницей густого, золотистого меха и чёрных, крупных, обворожительно выпученных зенок. Зверушка истошно завизжала, но джунгли поглотили и эти звуки, не донося их до ушей разумных созданий.

— Говорят, что туда заявился бог! – испуганно, но торжественно возвестил низкорослый мужичок, уставившись на храм Голубого Родника. – Сама госпожа пресных вод пожаловала! Нага, ага!

Дайнакиль презрительно посмотрел на провожатого, почти обнажённого, в одной только набедренной повязке, будто выставляющего свою загорелую, тёмно-карамельную кожу напоказ. Его маслянистые, смоляные волосы грузными прядями свисали по бокам острого, костлявого лица, а ярко-жёлтые, чуть ли не светящиеся глаза буравили фигуры молящихся, его соотечественников и сородичей. С этими странными глазами Н-Бало́нг, коренной представитель народа ха́тта, без малого смахивал на упыря, одного из тех, что бороздят просторы Дэля Перевёрнутой Луны в Хеймане ради пропитания. Впрочем, он ничем не выделялся среди остальных выходцев из малого людского происхождения, издревле занимающего остров Черепах, – каждый член племени хатта был похож на односельчанина, у всех имелись прямые чёрные волосы, тёмная кожа и эти жуткие, удручающе-жёлтые глаза, слишком заметные для охотников и собирателей.

Наверное, для Фара Дайнакиля нанятый проводник, господин Балонг, «гата», совсем не отличался от упомянутого упыря, ибо иноземный следопыт, как и полагается, проявлял заносчивость и высокомерие, столь свойственные эльфам, да и в целом любым высоким происхождениям. В частности, остроухие Предела верили, что боги создали людей не для какого-то порядочного дела, а от нечего делать. И особенно знатно они отдохнули на народе хатта, видать потому, что до этого на славу постарались над изваянием эльфов и лунгов. Равновесие, как-никак, случается не только тогда, когда награды распределяются в равной мере между каждым, но и тогда, когда сохраняется хрупкий, выверенный баланс сил и энергий. И если кому-то досталось чрезмерно многое, то это значит, что кое-кому может вовсе ничего не достаться.

И стоило лишь окинуть взором колдовских глаз, напитанных майном, кого-то, вроде Н-Балонга, дабы ясно понять – да, боги Черепашьего острова, Мерлокк те Аграш, поработали спустя рукава, если вообще были причастны к такому невзрачному творению, как этот малый. Конечно, с них не спросишь столько же, сколько с великих эльфийских небожителей, Силлабы Паллы, скажем, или Имниала Иллироума, но ведь в итоге даже у диких островных божеств имелись проворные руки, а отсутствовали исключительно ноги, замещённые змеиными хвостами. Так в чём же загвоздка? Чем конкретно демиурги мастерили своих подчинённых?

Всё в местных казалось Фару каким-то мелким, обветшалым, устаревшим. Их непропорциональные тела стремились к земле, тогда как сам Дайнакиль рвался макушкой вверх, к свету. Но и в этой глухомани завалялось нечто интересное. Например, народ хатта отменно усваивал иностранные наречья, и провожатый Фара говорил на миткасе без заминок и какого бы то ни было акцента. Виной тому раздвоенные, змеиные языки, дар божеств? Кто знает правду… Однако, Дайнакилю по нраву пришлось такое дерзкое предположение.

— Нага, ага! – продолжил тихо вещать Н-Балонг загадочным голосом. – Видите, гата, вода вниз по реке отравлена ядом, она превратилась в плохую, скверную воду. Тьфу! Это всё нага, царица пресных истоков! Мы прогневали её, итурны прогневали её, она спустилась с воздушного острова, дабы отравить наши запасы питья и отомстить за неповиновение и наказать за грехи. Это нажьий яд, ага! Видите, видите?

— Да как я могу это видеть, задним умом? – сквозь зубы прорычал эльф, запуская длинные, изящные пальцы в свою неповторимую, даже знаковую гриву.

Кожа Фара, напротив, могла похвастать молочной белизной, и ему позавидовала бы самая холёная эльфийская барышня, страшащаяся загара, словно поражения плоти, поветрия или чумы, (или несмываемых пятен на репутации), вместе взятых. Зверолов был просто не способен загореть, как бы долго и упорно не пёкся на солнце, а всё оттого, что в венах Дайнакиля текла ещё и вампирская кровь. Во всяком случае, так судачили в народе о его семье.

Толковали, что в эпоху второго Беспокойного покрова лета к предкам этого следопыта примешалась тлетворная аранская кровь. И, будто в подтверждение мрачных слухов, у Дайнакиля росли чрезмерно густые, иссиня-чёрные волосы, так не похожие цветом на чьи-то ещё. А его ясные, пронзительные, светло-фиолетовые очи вообще было невозможно позабыть, повстречавшись с ними хотя бы разок. В целом и частном, Фар выглядел необыкновенно, с руками, шеей и верхней третью грудной клетки, сплошь закрытыми затейливыми тёмно-индиговыми татуировками. Может, его отец – знатный вельможа из Инлир Ли Она, но мать – родом с больших озёр Кура и Элез Кура. И происхождение просто-напросто обязывало мужчину блюсти племенной закон.

Здесь, в тенистых лесах Мерлокк те Аграш, внешность Фара казалась ещё более яркой, весьма и весьма впечатляющей, и привлекала взгляды других охотников, жадных до красот.

— Эге, так говорят окинные, с востока, то бишь. А адынные, с запада, то бишь, говорят, что это всё восточники придумали, и нет никакой богини. Говорят, что всё это чушь, да кривые толки! Тьфу!

Провожатый раздосадовано плюнул в соседний куст.

— Говорят, мол, восточники сами всё выдумали, чтобы люд заманить к себе! А кто бы воду травить стал ради таких дел? Так что, восточники не пускают адынных, с запада, к храму. Пускай богиня, царица пресных вод, их покарает!

— А срединные что мыслят по этому поводу? – невозмутимо вышептал Фар, но его левая рука невольно потянулась к нагрудному амулету.

Ощущалось в воздухе нечто натяжное и смятённое, будто колдовство, только скверное, дурное. Злые чары, приворот. Чёрная магия… ведовство. Все эти слова мелькали перед прелестными фиолетовыми глазами Фара, и он не знал, за что ему полагается зацепиться и затем держаться. Охотнику мерещилось, словно его мать стоит за спиной и что-то шепчет на ушко, правда, на диалекте озёрных эльфов, который Дайнакиль запамятовал давным-давно. Ведь он не какой-то там дикарь, он – создание культурное и образованное, и не важно, что без надлежащего убранства, сам почти что голый, лишь в штанах из тонкого сукна, закатанных до колен.

Амулет, по сути являющийся небольшим кристалликом из внутреннего уха драконов, что, по поверьям, использовался огнедышащими летунами для обнаружения майна, как будто трепетал, предвкушая изобилие магической энергии впереди. Из-за таких навязчивых подсказок эльфу делалось ещё более тревожно, ведь лично он не чувствовал в округе ни свободного, ни доступного майна. Но… что-то он всё же чувствовал. Нечто такое… ух!

— Срединные говорят, что это всё козни и происки итурнов! Что это итурны хотят отхватить ещё больше наших земель! Расширить стену, продлить её, вернуть себе храм Голубого Родника и отнять у нас последнюю святыню!

— Ну, да… – безразлично молвил Фар, больше не старающийся выражаться тихо и неприметно.

Эльф впился взором в симметричные очертания башенок храма так, будто его окончательно заворожило разыгравшееся у ручья представление. Его словно подманивало что-то вперёд, что-то сладкое, но ядовитое, незримое, но непреодолимое… Он будто воочию увидел, о чём только что распинался господин (то есть гата) Н-Балонг. Узрел отравленный, тлетворный исток, исторгающийся из тёмной, скрытой стороны святилища, из его изнанки. Исток, что удушает, увечит, уродует живое.

Амулет из тёмно-синего кристалла с белой, продольной штриховкой начал дрожать. Эльф-следопыт придавил талисман рукой к груди, дабы пресечь его бесноватый танец, но затем опомнился, осознав, что уже совершил первый шаг по направлению к храму и молящимся, и что, по существу, весь этот демонический вздор приключился с ним лишь благодаря буйному воображению, доставшемуся от матушки-шаманки как недостойное, постыдное наследство.

— Пойдём, нам пора, уже опаздываем к обеду, – спокойно произнёс Фар, потупив взгляд, разрывая таким нехитрым действом порочный мостик из любопытства, помноженного на фантазии и…

…И на колдовство, бесспорно. Что-то там есть. Закралось что-то… тайное.

— Но я думаю, что это богиня, ага! – заключил проводник, смотря, как его работодатель удаляется от ручья с клеткой в руках, где вилась отловленная обезьянка. – Это так.

Двое поднимались на небольшой холмик, присыпанный рыхлым, светлым песком, нанесённым с ручья одним из полноводий, что случаются здесь нежданно, но регулярно. На холм вела добротная дорожка, укреплённая обширными блоками серого, щербатого песчаника, точно такого же, который слагал тело храма Голубого Родника, что вовсе не удивляло, право слово. Ведь когда-то весь остров пронизывали вполне приличные дороги, соответствующие взыскательным вкусам высоких происхождений Митсилана, ибо именно они и возводили тут различные постройки и укрепления, облагораживая местность, но не перекраивая её под себя, не насилуя и не калеча. Наоборот, добиваясь тонкой, поразительной гармонии между рукотворным и естественным. Скорее всего, главными зодчими и архитекторами Мерлокк те Аграш являлись эльфы, уроженцы Предела, но ни Фар, ни его хозяин-лунг точно не могли сказать… После стольких эпох, промчавшихся мимо Черепахового острова, никто уже ничего доподлинного не ведал об этом клочке суши.

По бокам от охотников колосилась высокая трава, проросшая вдоль тропинок и узловых тяг там, где негустые джунгли раздвигались, чтобы уступить дорогу свету. Яркая, чистая сизо-зелёная листва, будто написанная лучшими красками Мирсварина, прорезалась всплесками жемчужно-золотистых, блестящих солнечных лучей, которые протискивались сквозь раскидистые кроны исполинских деревьев. Кое-где белели крупные прибрежные цветы или, напротив, пестрели самые крошечные бутоны, по форме напоминающие звёзды, что горстями рассыпались по ползучим растениям, оплетающим плотным ковром стволы своих опор, словно плющ, который обнимает колонны белоснежного Эль’Тариота. Всё выглядело здесь тихим, безмятежным и спокойным. И, да… даже красивым, в какой-то мере.

Вскоре на пути охотников вытянулась вверх тёмно-серая, замшелая подковообразная арка, некогда снабжённая массой украшений в виде змеиных голов и сплетающихся кольцами тел, но ныне пришедшая в чудовищный упадок. Впрочем, её изогнутая дугой конструкция всё ещё была цела, ведь, казалось, арки нерушимы, а порталы – вечны. И ни время, ни течение эпох и рек, ни землетрясения и извержения вулканов не могут отобрать у них своё, то самое, что им по праву причитается как разорительным стихийным бедствиям. Раньше арка выступала символом и преддверием прекрасного, славного града Зар-Ло́рнго, или Тёмного Лорнго, утопающего в зелени джунглей и синеве водопадов, но город тоже настигли ненастья. Теперь он измельчал, почти что издох, и даже упорный и рьяный исследователь не нашёл бы это селение на мировых картах, используя при этом увеличительное стекло.

Всю дорогу до лагеря Фар держал левую руку на драконьем амулете, размышляя над тем, что услышал у ручья Цирата, и что увидел собственными глазами. Верить сказанному или нет? Бог, который снизошёл до своих почитателей и удостоил их чести себя лицезреть? Небывалое дело… Во всяком случае сейчас, в четвёртом покрове лета. Но… следопыт ведь тоже чувствовал чьё-то неземное присутствие. Эльфа туда влекло, влекло в храм Голубого Родника, сооружение, посвящённое свирепым, разнузданным божествам варваров хаттов и итурнов, в место, совершенно ему не подходящее по уровню развития и по статусу, такое, в коем сыну семейства Шриват-Мелонн не пристало бывать даже мельком.

Однако, Дайнакиль ведь следопыт, и ему следует всё прояснить. Может, пробраться в святилище ночью? Жаль только, что эти темнокожие дикари, хатты, народы с холмов, теперь не ложатся спать и даже после заката солнца продолжают протяжно гудеть и волновать окрестности своими стенаниями и моленьями. А для слежки и тайного проникновения требуется уединение.

Племена хатта[1] занимали северную половину острова Черепах, и вся их совокупность делилась на две крупных группы – западную и восточную, которые звались соответственно западниками (ады́нными) и восточниками (оки́нными). Между двумя деревнями, располагающимися на просторных, пологих холмах, что грядами выступили из джунглей и были пригодны для земледелия, теснилась углублённая долина реки Юк-так, вытекающая прямо из затопленной кальдеры бывшего вулкана, из Зоба Дракона. Низину между двух селений освоили срединные, в жизнь не бравшие в руки плуг или мотыгу, а ведущие бытие рыболовов, собирателей и охотников, изредка торгующих с соседями, в число которых входил провожатый Дайнакиля, господин Н-Балонг, и буква «Н» в его имени означала как раз родство хозяина с срединниками.

[1] Хатта переводится как черепаха с местного диалекта.

Племена хатта, или черепахи, мало чем смахивали на людей, однако определённо принадлежали к человеческому происхождению. Южную же долю острова Мерлокк заселили странные существа, одними богословами и естествоиспытателями относимые к происхождениям высшим, только выродившимся, другими учёными выделяемые в отдельную подгруппу, промежуточную между ниедами высокими и низкими, между бессмертными (и бескрайне долгоживущими), и бренными плотью. Коренные хатты величали их «иту́рнами», но на континенте, особенно в Мирсварине, эти создания были известны как дриады.

В венах дриад плескался майн, подобно лунгам, митриникийцам или эльфам, но они были смертными, как люди, соктнауны или нифаты, правда, жили примерно столько же, сколько сатарийцы. Века три, или чуток поболее. Однако, среди дриад случались редкие исключения и встречались долгожители, что не гибли тысячелетиями. Вероятно, благодаря магической связи с грибами и деревьями, которые подпитывали свои порождения чудной колдовской энергией, сочащейся из недр их стволов. Всё из-за густой, липкой и жёлтой живицы.

Головы многих из итурнов украшали гребни и наросты, вроде воротников, шлемов или корон, которые могли показаться наблюдателю ороговевшими образованиями, как у драконов и ящериц, но на самом деле представляли собой одеревеневшие части туловища, что со временем покрылись твёрдой корой. Спустя несколько лет через кору пробивались молодые побеги, затем на них завязывались бутоны и раскрывались цветы, после чего юный итурн объявлялся взрослым в племени. Пышное цветение приманивало бабочек и полчища других насекомых, не столь миловидных и безвредных, всюду на наростах проклёвывались грибы, к сучкам прикреплялись лианы… В общем, зрелище то ещё.

Но дриады практически до конца своих дней сохраняли мягкость плоти на большинстве участков, у них была горячая и пылкая кровь. Впрочем, лесные создания не спешили покидать родных краёв, и никогда не отлучались слишком далеко от дома, ибо телом и душой привязывались к месту обитания, а по ночам даже сплетались корнями с теми деревьями, возле которых были зачаты или появились на свет.

С тёмной, оливково-зелёной кожей с болотным отливом и преимущественно коричневыми волосами, итурны нарекли себя племенем тирры. Ти́рра – это такой островной цветок, ало-кровавый, похожий на красный лотос, только с закруглёнными лепестками, крупными тычинками и навязчивым ароматом. Подобный цветок распускался на коронах и шлемах лишь избранных дриад, и считался меткой благосклонности богов.

Племя тирры и племя черепах, едва похожие друг на друга, оставались такими же разными, как луна и солнце, как солончак и чернозём, как влажный воздух летом, принесённый муссонным ветром, и сухой зимний зной. И даже союз между хаттом и итурном никогда не прижил бы потомства, ибо у черепах и тирры не было ничего общего, помимо тех земель, что они делили между собой.

Северный берег Мерлокк те Аграш обрамляли красивые, пустынные пляжи со снежным песком, что прогревался на солнце чуть ли не до состояния звёзд. Здесь гнездились бессчётные зольные черепахи, закапывающие кладки из сотен яиц и тут же покидающие их на судьбоносный произвол. Рядом коренные обитатели учредили порт, в который захаживали редкие мореплаватели и путешественники, падкие на всё новое, опасное и неизведанное. Южный берег острова был защищён острыми скалами, обтёсанными и источенными волнами океана Гитч-Лакар, словно наконечники пик или когти дракона, и подобраться к берегу там не предоставлялось возможным даже на самом юрком и проворном из судов. В сезон размножения туда приплывали бурые черепахи сармановых вод, они ревностно охраняли собственные малочисленные яйца, пока не вылупится молодняк, а затем провожали потомство обратно к кромке моря, куда из-за скал не осмеливались приблизиться голодные хищники, предпочитающие испытать удачу на противоположной стороне суши и накинуться на пиршество, преподнесённое им природой в виде беспомощных отпрысков зольных черепах.

Но такова суть естества, и ничего с этим не поделаешь. Даже итурны не вмешивались в её роковые хитросплетения, не трогали нитей основы и не путали нитей утка́, боясь испортить хрупкий узор на полотне со станка всевышнего ткача. А уж дриады-то не на шутку дорожили жизнью, рождением, и процветанием всех мастей и пород.

Что именно и когда пошло не так – теперь понять очень затруднительно. Ясно одно – кто-то разрушил этот треклятый «выверенный баланс сил и энергий» между людьми-черепахами и порождениями матушки-земли, дриадами-цветками. По острову Мерлокк распространились распри по поводу владычества над тремя храмами – Алого Бутона, Зелёной Чащи и Голубого Родника, в которых магические итурны служили на должности верховных жрецов, а прислуживали им смертные хатты без жилки колдовства. Следом прокатилась кровопролитная война и вот уже промеж двух происхождений выросла стена…

Затем посреди острова Черепах итурны возвели самую что ни на есть настоящую стену. Её изломанный, кривой гребень протянулся с запада на восток, струясь по хребтам вулканов и холмов, разрубая джунгли и лагуны, ныряя в морские пучины, по образу и подобию змеиного тулова наг, божеств обоих племён. Верования, разделяемые коренными жителями, и разделили их до конца. А стена в свою очередь отсекла людей от дриад, магическое от обыденного и посредственного, запрещая перемещение между этими сферами, устанавливая мир и спокойствие, но какой ценой?..

Цену предприятия по межеванию и сделок с совестью Фар Дайнакиль каждый день видел воочию в лице длинной стены, которая, тем не менее, не превосходила высотой местные деревья. Именно у её обшарканного подножья следопыты и исследователи животных разбили лагерь. Из плотно утрамбованной плоти пограничного сооружения выпячивались ветки и прутья, а конструкцию слагали слои песка, глины и грязи, всяческий мусор и ветошь, и выглядела она, в общем-то, весьма отталкивающе и ненадёжно.

Стена рассыпалась, трескалась от жары, страдала от влаги летом и от сухости зимой, и с течением годов превратилась в нечто настолько безобразное, что эльф всегда морщил нос, стоило только её увечному абрису показать свой обкусанный хвост. Нечего и говорить о тех мыслях, которые рождались в голове работодателя Фара Дайнакиля, лунга по происхождению. Но древний повелел обосноваться здесь, не желая преодолевать ближайшие врата и вторгаться в вотчину итурнов, которые без труда пронюхают, кто он такой. А Чаттир Дан, почему-то, хотел остаться неузнанным и скрыть собственные корни от докучливых горожан Тёмного Лорнго.

Кстати, лунги не верили в стены и искусственные ограждения. Даже их знаменитый Предел – Хейман – всегда был подвижным и умозрительным, ибо для истого путешественника мир неизбежно сужается по ходу дороги несмотря на то, что горизонты растут. И в конце концов все земли просто объединятся под общим заглавием «Ассалгот», что приведёт к обветшанию пограничных застав и падению самых крепких рубежных заслонов. Впрочем, дабы пал сей гарнизон, было достаточно лишь громко щёлкнуть пальцами и взмахнуть ресницами кому-то богоподобному и могущественному, вроде светлоокого лунга, посланника богов. Пожалуй, оттого итурны рады были бы затянуть Чаттира в чрево затерянного города, увлечь его подальше от стены, не позволяя прикасаться к хлипкой поверхности разделительной межи, во избежание искушений, и на почтительном расстоянии от грехов.

Но, лунг решил иначе, ведь Чаттир Дан не выделялся среди круга н’талов, своих братьев и сестёр, храня верность непоколебимому упрямству и своенравию. Его великолепный шатёр из красно-бордовых тканей, отделанных золотой каймой, распластался поблизости от проходных ворот, но, всё-таки, не точно на проезжей части. Хотя… да кто бы принялся сейчас здесь без толка колесить? Не было здесь никого, кроме двух постояльцев – лунга и эльфа, провожатого-хатта, и одной женщины из числа итурнов, которая взялась приезжим служить.

Её звали Харду́на-Лилия, и она хлопотала перед очагом и пекла тонкие круглые лепёшки, когда Фар Дайнакиль и господин Н-Балонг вернулись в лагерь. На пустом ящике, (по совместительству обеденном столе), мужчин уже дожидались три плошки пышущего жаром варева из овощей и корнеплодов и стопка приготовленных блинов. Очередной обед без единого кусочка мяса не вызывал воодушевления или интереса в Фаре, ведь итурны не ели животную плоть. Не употребляли в пищу ни рыбу, ни морских гадов, ни даже личинок или насекомых, зато налегали на мёд и диковинные фрукты, что произрастали в изобилии в городских садах Тёмного Лорнго. Фрукты эти больше походили на гигантские, фиолетово-синие ягоды голубики размером с яблоко, и по вкусу напоминали чрезмерно сладкие плоды виллетиары, из которой эльфийский род Аэн производил самое именитое и драгоценное вино Предела.

Поскольку вера запрещала итурнам даже прикасаться к мёртвой плоти, Хардуна наотрез отказывалась готовить что-то более насущное, и брюхо изо дня в день приходилось набивать хлебом, дабы не чувствовать раздражающего голода. Фар привык к более питательной диете, он был умелым и ловким охотником, сам отлавливал дичь и сам её жарил на огне или коптил на будущее. Вдобавок, остроухий, как и многие другие благородные эльфы, всё своё свободное время посвящал фехтованию и упражнениям, развивал навыки владения холодным оружием и попутно усиливал собственное тело. Однако, без подспорья из качественного, свежего мяса Дайнакиль начал быстро худеть, и первым делом таяли его выдающиеся мускулы. Следопыт опасался, что ещё чуть-чуть, и он превратится в жалкое подобие местного селянина-итурна, худосочного и щуплого, как щепка.

Небрежно подмигнув Хардуне, Фар подхватил левой рукой плошку с похлёбкой и направился в господский шатёр, что краснел ярким, густым пятном под пологом из изумрудных веток деревца, напоминающего иву. По дороге эльф ретиво размахивал клеткой, в которой неистовствовала пойманная обезьянка. Животина пронзительно визжала, и Хардуна неодобрительно взглянула вслед мужчине.

Любили ли лунги путешествовать с удобствами? Сложный вопрос. Кто-то из них был предан суровым реалиям природы, а кто-то предпочитал брать все удобства с собой. Чаттир Дан, скорее всего, являлся неким промежуточным звеном. Да, вместо того чтобы разместиться на подвесном помосте или гамаке, к примеру, под открытым небом, он притащил в джунгли просторную палатку. Однако, в шатре не нашлось уголка ни для роскошной кровати, ни для фарфоровых ваз и чашек или шёлковых одеял, ни для излишней мебели, и даже в роли зеркала использовался отполированный щит отца Дайнакиля, давно приобщившегося к сонму почивших предков. Иной древний заручился бы поддержкой пятерых слуг и пышного, дворцового убранства, но Дану хватало с лихвой того, что могла предложить ему эта бессменная палатка странника, его личный аванпост, и Фар, то ли помощник, то ли слуга, то ли… кто-то ещё.

Чаттир внимательно изучал своё отражение в натёртой до блеска бронзовой пластине с щита, и вдруг ему опять почудилось, будто от края левого уха к груди стремится уродливая, обугленная полоса, рассекая шею и ключицы. Старая метка второго Беспокойного покрова лета, которая давно сошла на нет, но следы на душе, ровно как и отпечатки воспоминаний в голове, никак не могли стереться…Всякий раз они напоминали Дану о той поре, когда он сражался за круг н’талов с оружием в руках… против других н’талов, вышедших наперекор своим сёстрам и братьям. Крики, стоны, запах горелой плоти, искорки майна в воздухе, звон мечей и лязг доспехов звенели где-то за пеленой прошлого… Но, они словно снова были здесь.

Чаттир судорожно схватился за горло, потирая незримый шрам, и лишь спустя пару мгновений мужчина понял, что это просто тень падает на его корпус. Тень от фигуры того, кто незаметно пробрался в хозяйское убежище…

— Владыка, Аман-Тар, это всего лишь я, – раздался внушительный, уверенный эльфийский голос. – Тебе опять мерещится былое?!

Дан ещё чуток помял шею пальцами, но затем отстранился от щита, спрятал руки за спиной и резко посмотрел на слугу.

— Всё в порядке. Только вот кое-кто неучтивый вновь вторгается в мою обитель без предупреждения. Не забывай, что твоё поведение затеняет даже столь ясный образ.

Последнюю фразу древний проговорил в шутливой форме, обыгрывая то, что сейчас с ним приключилось, и в итоге будто бы выдал правду без прикрас, или, наоборот скрылся за словесной ширмой, но, как водится, сердцем не кривил и истиной не поступился.

— И не зови меня «Аман-Тар». Ведь я не хочу, чтобы местные знали… В общем, я этого не хочу.

— О, да брось ты, – протяжно вымолвил посетитель, шагая вглубь шатра, в этот приятный, умиротворяющий бордово-винный мрак передвижных покоев. – Всем и так известно, что ты лунг. Это витает в воздухе… Твоё сат, божественный ореол и золочёный аромат. Женщины мечтают о тебе… Мужчины тебе завидуют, ненавидят тебя… Буквально. Не на-видят, не могут вдоволь наглядеться в тайне. Пусть даже в тайне от себя.

— Как славно, что нет здесь ни мужчин, ни женщин, только два путешественника, преданных изысканиям и науке, – лунг лукаво улыбнулся. – Поменьше распространяйся о моём происхождении среди хаттов и итурнов. Да и о своём тоже.

На обшарпанном письменном столе мерцала скромная масляная лампа, привезённая Чаттиром с полуострова Рангамир ещё как век назад, однако она была работоспособной и исправной, и древний не видел поводов что-либо менять в обстановке своего уютного шатра.

Дайнакиль с грохотом водрузил обезьянью клетку на специальный столик, язвительно добавив:

— Здесь можно встретить кого угодно, на любой вкус и нрав, стоит лишь только оторваться от бумаг. И мужчин, и женщин, особенно там, за стеной, в Тёмном Лорнго.

— Но мы не пойдём в Зар-Лорнго, там нечего делать таким, как мы, охочим до новых видов разношёрстного зверья. Ты же прекрасно знаешь, Фар, что всё, что растёт, плавает, летает, бегает или ползает в Зар-Лорнго – уже давным-давно описано другими исследователями, а мы сюда заявились… а я сюда заявился, – поправил естествоиспытатель сам себя, усаживаясь на раскладной стул, обтянутый чёрной кожей, – именно для того, чтобы открывать новое, и чтобы узнать то, чего я не знаю, а вовсе не то, что знаю и так.

После того, как Фар разобрался с одной ношей, он неспешно опустил плошку с варевом Хардуны на стол своего хозяина, прямо поверх его драгоценных записей.

— Впрочем, тебе вроде как хватает тех дам, что обитают здесь, за стеной. Или я неправ?

— О, да, мой господин. Я полностью счастлив, – иронично отозвался эльф. – Лучше взгляни, наконец, на то, что я принёс тебе.

Чаттир до сих пор не удостоил свежего питомца вниманием по простой и понятной причине – каждый день господин Н-Балонг, Хардуна или лично Фар Дайнакиль приносили ему отловленных обезьянок. Жаль только, что в ловушки вечно попадались неподходящие особи, а сами ловцы не обладали такой же чуткостью взора, как Дан, и едва ли могли отличить очковую золотистую обезьянку Иргна от самки чёрной черепаховой, которая и была нужна древнему. И всякий раз, как Чаттир набирался мужества для того, чтобы сойтись лицом к лицу с ловушкой и с её жертвой на сегодня, то учёного ждало неизменное разочарование, испуганно пялящееся на него глянцевыми глазами крошечного зверька.

И если лунг и эльф были сыты постными харчами своей поварихи из итурнов, то очередная порция разочарования вообще бы встала Дану поперёк горла, и он попросту бы бесславно задохнулся, поперхнувшись таким горестным куском.

Но теперь всё обещало пройти иначе. Фар казался слишком самодовольным и возбуждённым, он скрестил беспокойные руки в замок на груди, дабы те не совершали бестолковых действий и не искали, за что бы ухватиться и что бы надломить.

Чаттир постучал пальцами по бумагам, наблюдая, как струйка белёсого дыма устремляется вверх из плошки с варевом, затем поднялся на ноги и горделивой походкой направился к подставочному столу. Рядом с ним на деревянной полке расположилась основательная клетка, в которой имелись миски и поилки, обширные извилистые коряги, домики для укрытия и подстилки из сушеных трав, и где уже содержались две малютки-обезьянки. Постояльцы тоже чувствовали напряжение, они метались по клетке и визжали, постоянно стреляя зенками в сторону переносного убежища и того, кто в нём томился, то и дело скалясь и угрожающе шипя.

Одна из зверушек в вольере была угольно-чёрной. По центру её спину прорезала седая полоса, и даже большие глазищи заключённой терялись на столь мрачном фоне, вторая же, наоборот, могла похвастаться бело-золотистой шкуркой. И лишь обсидиановые, маслянистые мигалки напоминали соседские, безмолвно говоря, что между узницами есть что-то общее. Какая-то весомая связь.

— Не может быть! – радостно воскликнул Дан, увидев отловленного зверька. – Неужели сей прекрасный день, наконец, настал?

— Это та? – поинтересовался остроухий помощник лунга, напустив на себя чуток удивления.

Ведь он-то давно знал, что конкретно раздобыл сегодня для хозяина-древнего.

— Да. Это та, – заключил Дан, повертев ловушку в руках и хорошенько осмотрев золотистую, пучеглазую обезьянку. – Самка чёрной черепаховой.

Чаттир приблизил ловушку к прутьям большой клетки, и всё зверьё замолкло, взявшись увлечённо изучать друг друга. Они уже чуть-чуть познакомились, оценили неизвестные запахи, и теперь могли спокойно начать долгую дружбу, что способна была продлиться целую жизнь.

— Забавно, – увлечённым голосом зачастил Дан, явно не вполне отдавая себе отчёта в том, что именно произносит, – но этот бедолага, чёрный черепаховый самец, вскоре заскучал бы и захворал, не найди мы для него ещё одну самку. Ему необходим гарем, чтобы оберегать его, властвовать. И красоваться.

Лунг прикрепил клетку-ловушку к основному вольеру, поднял засовы-разделители, соединяя два отсека, и новоприбывшая миленькая животина с золотистой шёрсткой боязливой походкой посеменила на территорию бывшего врага, ныне уже друга (или даже будущего супруга-покровителя).

— Чёрный окрас самцов довольно заметен в джунглях для хищников, однако, он почему-то закрепился. Пожалуй, самки из раза в раз отдавали предпочтение чёрным зверькам, а этот признак легко пускает корни на благодатной почве…

— Да, Аман-Тар. То есть, тан чатар, – но болтливый Фар всё равно получил укол осуждения от горячих глаз Дана, – то есть, друг мой. Только вот изворотливые самки сохранили за собой более безопасное одеяние. Теперь-то наш Чёрный Принц не сгинет в темнице от тоски, ведь к нему привели ещё одну Золотую Невесту.

«Чёрный Принц» и «Золотая Невеста» – это прозвища, которыми Дайнакиль окрестил юрких зверьков.

— Во всяком случае, их дворец побольше того дома, где я родился, – надменно и малость оскорблённо усмехнулся эльф. – И он гораздо более благоустроен. Как бы там не было, тут всегда тепло, имеется чистая вода и вдоволь пищи, и значительно меньше вони и грязи. Печально вот что – наш принц ведёт себя неподобающе, не по-королевски. Он злословит, дерётся без причин, кусает руку, что его чешет и кормит, бросается… ну… мы оба в курсе, чем именно он бросается, и не способен избрать себе единственную спутницу, как надлежит истинной венценосной особе, по примеру Имниала Иллироума, или Ситгера…

— Да, так и есть, – хмыкнул лунг, накидывая полупрозрачное покрывало из тонкой красной материи на вольер, ибо подопечные затеяли какую-то бузу и расшумелись. – Но ведь это просто дикие животные, им чужды доводы разума и тем более чужды наказы богов. Красный свет их успокоит, так они решат, что уже закат, и пришло время готовиться ко сну.

Весь шатёр Чаттира Дана будто утопал в багряных и пунцовых красках, поскольку ткани искажали дневной свет, преобразуя его во что-то праздничное и нарядное, однако пагубно влияющее на бодрость духа. Разве подходящее это место для ведения исследовательских трудов? Отнюдь нет, и Фар всегда так думал.

— А ещё, – как-то слишком высоко взял эльф, – эти мерзавцы иногда поедают потомство соперников, убивают или изгоняют слабых и больных из стай, и проявляют чрезмерную агрессию просто так, хоть внешне столь невинны и милы. Может… вернее будет скрыть эти неприглядные черты в трактате?

— Для меня, как и для всякого порядочного исследователя, правда дороже всего, – заявил Дан, рассаживаясь за столом и принимаясь за остывающую похлёбку.

— Да, конечно. Кстати, местным женщинам не по сердцу бы пришлись семейные устои у черепаховых мартышек.

— Обезьян, – поправил говорящего Дан с набитым ртом.

— «Да, конечно», – язвительно повторил Фар Дайнакиль, недовольно искривившись. – Как прикажешь, мой господин. Но не об этом речь. А о том, что местные женщины любят делить ложе сразу с несколькими мужчинами. Разве это не в стиле лунгов? Ваши женщины столь ненасытны, что одного любовника им всегда мало.

Чаттир безрадостно водил ложкой по поверхности похлёбки, надеясь каким-то чудом отловить в неё мясной кусок. Но этого не произошло, разумеется. Как-то даже смешно. Может, лунги и правда не в силах насытиться одним видом удовольствий, и частенько страдают от скуки на ложе с надоевшим напарником, но что же до деревянных итурнов? Казалось, что их женщины вообще не испытывают тяги к пылающей плоти, и что, по сути, не пробуя горячего мяса, они не ведают, что такое истинный голод.

А стоит огню заняться и разгореться, как его уже ничем не потушить. Бушующий пожар сметает всё на своём пути, в том числе и самих итурнов, превращая их тело в тлеющую щепу. В угли.

— Это справедливо не только для лунгов. Просто другие происхождения стыдятся признать подобные вкусы. К чему ты клонишь?

Фар медленно зашёл за спину Дану, перекинулся через него, упираясь ладонями в стол и нависая над хозяином, и затем торжественно изрёк:

— К тому, друг мой, что Хардуна тоже скоро заскучает. Не хочешь присоединиться к нам сегодня ночью?

Чаттир нахмурился, чуток исказил своё прекрасное лицо, уставившись в ответ на вопрошающего. Нет, на его гримасе не читалось ни отвращения, ни упрёков, он ничего не ставил приятелю в укор, просто погрузился в облако густого, непроницаемого непонимания, которое невозможно было преодолеть без помощи слов.

— Что? Я думал, между вами что-то особенное и неповторимое происходит. Ты даже не хочешь грызть со мной заначку сушёной говядины, а то, не дозволь Арамаль-Ум, Хардуна учует запах и не станет тебя целовать, – Дан показательно водрузил левую ладонь на склянку с мясом, привезённую с материка.

— Нет, у нас нечто иное…

— Нечто иное, или не что иное как?

Почти что прорычал древний, сурово сведя чёрные, соболиные брови. И чего можно было ожидать от того, кто так боится разоблачений и чёткой ясности, кто настолько избегает уязвимости, что сплошь покрыл кожу татуировками и несмываемыми узорами, дабы никогда не раздеваться, ни перед кем не открываться и нагим не представать? Воистину, в Фаре Дайнакиле притихла тайна. Только эта тайна собственного «я», которую он прилежно хранит даже от самого себя.

— Какая разница, ведь я всё равно уеду рано или поздно, а она останется здесь навсегда? – грозно и не слишком почтительно огрызнулся слуга.

Чаттир безмолвно и спокойно отвинтил крышку от банки с вяленым мясом, нарвал одну полоску на куски и приправил ими похлёбку, слушая, как гулко и тревожно дышит Дайнакиль, явно сейчас «ничем себя не выдавший». Видать, татуировки-то помогли! Отменная защита и содействие богов!

— Или ты решил, – малость совладав с голосом, отразил эльф, – что в этом мире вот-вот начнётся закат и потому тебе тоже пора готовиться ко сну? Не из-за этого ли тусклого освещения ты напрочь лишился любого аппетита?

Остроухий отстранился, продолжая выплёскивать припасённую речь на древнего друга:

— Однако… ты ведь поделился бы со мной в голодный год, так?

— Как можно делиться тем, чем не владеешь? – впрочем, поразмыслив, лунг задумчиво добавил. – Если бы только напарница по утехам того захотела.

Затем Чаттир ощутил в собеседнике некие перемены, поморщил носом, оторвался от еды и взглянул на эльфа, который уже усердно сдерживал собственный смех. Но, встретившись взором с голубыми глазами Дана, Фар беззастенчиво и громогласно расхохотался.

— У… эх, ты, – замычал растерянный хозяин. – Это всё твои глупые шуточки.

Недалёкая игра Дайнакиля под кодовым именем «проверь, насколько хороший лунг плох», протекла весьма успешно, и, расквитавшись с заливистым гоготом, он размеренно и чинно подплыл к отполированному до блеска щиту своего батюшки уже в полной тишине.

— Ты – форменный дикарь, всё-таки, – злобно шипел Чаттир из-за стола, в промежутках между восклицаниями поглощая похлёбку. – Вытягиваешь из меня какие-то гнусные признания. Что это за…

Но помощник его не особенно слушал, ведь чрезмерно увлёкся отражением в импровизированном бронзовом зеркале. Драконий амулет, покорно висящий на шее, будто вновь начал шептать и роптать, напоминая владельцу те странные слова, что он оставил возле ручья Цирата, у подножья храма Голубого Родника. Слова, которые ровным счётом ничего для него не значили, которые он, возможно, и произносил-то всего пару раз прежде. Воспоминания вернулись ярким и навязчивым дымом из коптящих жертвенников святилища, окутывая Фара пеленой сомнений и недомолвок. Мужчина чувствовал, как перед ноздрями стелется тяжёлый, дурманящий туман, в серебристых переливах которого высвечивается главное понятие – «тлетворный», что бьёт ему и в нос, и в глаза.

Как часто в своей жизни следопыт и охотник вообще озвучивал это инородное, чудно́е слово, явно придуманное лунгами или их пособниками? А как часто его отголоски приходили Дайнакилю на ум, вторгались в сознание, причём столь неотступно и бесцеремонно?

Трепетно возложив руку поверх амулета и пытаясь заткнуть тем самым его назойливый ропот, Фар невольно проделал свой скромный ритуал, что почти всегда помогал ему набраться духу и совладать с любым беспокойством.

— …мне не нравятся.

— Тлетворный, – эльф прервал тираду господина, оглашая это звонкое словечко во всеуслышание, и исследовательская палатка будто тут же загудела.

— Что? – ошеломлённо переспросил Дан.

Однако ведовские чары уже успели развеяться, ведь сквозь проход шатра, едва занавешенный прозрачными Белингорскими тканями, промчался лёгкий ветерок, уносящий с собой осколки видений Фара в противоположное отверстие-окно. Зверолов понял, что дымом из его грёз наяву прикидывался самый что ни на есть посредственный чад масляной лампы, и что злополучный амулет как всегда молчал, и всё, что сейчас развернулось перед его фиолетовыми очами – лишь фантазии, лишь мгла желаний, вызванные к жизни лично мечтательным отпрыском городского вельможи и шаманки с озёр.

— Что ты сказал? – взволнованно повторил Дан.

— Тлетворный. Я… – Дайнакиль подошёл к древнему, смущённо потирая амулет на груди, и стал очень тихо нашёптывать, – …в общем, местные считают, что в храме Голубого Родника завёлся бог. Думают, что туда снизошло подлинное воплощение их покровительницы-наги, одной из четырёх. Я тоже что-то почуял вблизи ручья, чьё-то потустороннее присутствие. Не могу объяснить толком.

Рассказчик уже склонился над приятелем и шептал ему прямо на ушко, так, будто стыдился собственных кощунственных речей, и так, будто о его злостном проступке могут пронюхать суровые эльфийские судьи.

— Завёлся бог? – вымолвил Чаттир, насмешливо растягивая губы. – Боги, это не какие-нибудь крысы или орлаки, которые заводятся сами собой, если твой дом – полная чаша, но без надлежащего присмотра и уборки.

— Воистину, Аман-Тар. Я тоже рад был бы посмеяться над этим суеверным вздором, но, говорю же, я ощутил там нечто такое… Какое-то сильное, гнетущее притяжение, мрачное, но несравненное. Великолепное! И тлетворное, да…

Дан сосредоточенно насупился, пытаясь быстренько перебрать на мысленных полках все те тома, к заглавиям которых удачно подошло бы определение «тлетворный», но ничего стоящего не попадалось. Знавал он одно словцо, конечно, однако не собирался лишний раз, (и без должных предписаний), его озвучивать. Зачем искушать судьбу, тягая дракона за хвост? Здесь, вблизи стены Зар-Лорнго, этого неприветного урочища, опасных змеиных хвостов и так хватало вдоволь.

— Ты ведь не глухой и прекрасно слышишь, что джунгли ревут третий день подряд. Ты не можешь не слышать этого, ибо твой слух гораздо более чуток, чем у меня, следопыта эльфов. Народ хатта спустился с холмов, покинул свои деревни и теперь собирается у храма Голубого Родника. Это их моленья и прошения наполняют лес жуткими звуками, что тревожат и распугивают зверьё и не дают нам отыскать нужных особей, не позволяют ни плодотворно охотиться, ни спать спокойно, ни усердно работать. Думаешь, всё это – лишь ради глупостей? Племя черепах что-то манит к ручью, в их среде толкуют, будто виной тому божественная нага, наполовину женщина, наполовину змея.

— Да это всё – именно, что глупости, – объявил Чаттир, откидываясь на спинку стула и деловито скрещивая руки на груди.

— Не веришь мне? Тогда давай пойдём и сами взглянем. Можно пробраться в храм под покровом ночи и всё разведать. Н-Балонг говорит, что теперь поток, который вытекает с обратной стороны храма, помутнел. Говорит, что он отравлен. Что вода там плохая.

Внезапно разрозненные детальки мозаики сложились для Дана в цельную картину, и он прозрел. Соседство двух понятий, «тлетворный» и «плохая вода», не сулило ничего славного или доброго. Это означало лишь одно, то, во что поверить было проще, нежели в пришествие истинного божества хаттов и итурнов – возле ручья Цирата обосновался араш, демон.

— А майн? – загадочно поинтересовался Чаттир, приставляя указательный палец к виску. – Майн, случаем, не витал в воздухе? Или какое-то дрожащее марево? Может, ты краем глаза засёк… портал? Разлом в ткани мироздания? Или слизь разложения? Чёрная, зловонная жижа нигде не распространялась?

— Что? Полагаешь, что здесь разверзлась червоточина? Раскрылись врата и через них в наш мир просочился демон?

— Разве ты сам не на это намекаешь?

Фар слишком бодро и предприимчиво водрузил руку на навершие ненаглядного меча – материальной крупицы наследия, что досталось ему от щедрого и любящего отца, – и двинул плечом в сторону выхода из шатра, однако промолчал.

— Подай мне «Заметки о страшном и секретном» Зара Нефициана, четвёртую часть, – сосредоточенно искря глазами, попросил Чаттир Дан.

Слуга, позабыв об образцовом непочтении, ринулся исполнять такой нехитрый приказ. И хоть черноволосый лунг, будущий глава культа Лассы, никогда не обременял себя в путешествиях различными подушечками и перьевыми одеялами или атласным халатами и тапочками, зато он не преминул взять массу старинных трактатов, казалось бы, вовсе ненужных в джунглях или в морях. Пожалуй, у каждого имеется свой неподъёмный якорь, ровно как и неудобный дорожный сундук, который, в общем-то правильней бросить где-то на обочине, но который ты всё же упорно тащишь с собой.

Впрочем, всегда случалось нечто такое, что лишь подтверждало обратное. Вот, например, на сей раз естествоиспытателю пригодилось вдруг тяжёлое и обветшалое собрание сочинений давно погибшего н’тала, и Чаттир Дан с предвкушением наблюдал, как длинные, проворные пальцы его подпевалы скользят по истрёпанным кожаным переплётам томиков, вытянутых на полке в стройный ряд.

Может, зверолов и был форменным дикарём по меркам древних и благородных эльфов – весь растатуированный, обладатель какого-то оглушительного, невыносимого имени (Фаром Дайнакилем его нарёк батюшка уже после того, как привёл под крышу собственной усадьбы), – но дикарь этот стремился к знаниям. И Дан поощрял столь похвальное увлечение, снабжая подопечного разными трактатами и произведениями на научный лад. Однако, сколько бы остроухий не читал летописей и фолиантов, сколько бы он не изучал таблиц и чертежей заклятий, все новые слова никак не могли вытеснить из его головы тот устный сказ, что он впитал с молоком матери и кровью жертвенных животных, принесённых его высокопоставленному семейству в дар, ещё на заре необычайной жизни Дайнакиля.

— Но мой господин, я не почувствовал у храма Голубого Родника ничего похожего на демона… Никакого разложения, не видел черни, – монотонно увещевал Чаттира приятель, и его звонкие речи будто сами собой складывались в неподдельное, могущественное заклятье чар. – Там нет разлома, разлом я бы точно заметил. Это явно не раскрытие врат, но нечто иное…

— Нечто иное, или не что иное как… – тихо повторил древний, задумчиво постукивая указательным пальцем по нижней губе.

— …Нет жижи, никакого гниения, никто не охотится за чужим тэсе’ра. Или ты считаешь, все эти хатты, все эти люди черепах, они бы пришли в храм, дабы обрести лишь верную смерть? Дабы быть разорванными безобразными лапами и чудовищными пастями арашей? Я всё знаю об арашах, и, очевидно, что это не их след, не их метка. Мой отец сражался с демонами, и я не могу ошибаться здесь.

— Ты не знаешь всего о демонах, ты даже ни разу с ними не сталкивался, – лунг строгим тоном наставника оборвал рассуждения помощника.

Только вот Дана смущало и тревожило то, что в истории Фара действительно наличествовал смысл. Да… определённый смысл во всём этом есть. Осталось лишь вывести его на яркий, чистый, обличительный свет.

Тут же в руках Чаттира очутилась нужная книжица, которую ему передал Дайнакиль с задорной ухмылкой. Ах, простодушный эльфийский глупец… Он ведь не ведает, чего просит, о чём грезит, с кем ищет встречи на свою беду, на свою погибель. Мало род Шриват-Мелонн лил слёзы по его горемычному отцу, с доблестью и славой сложившему чело в неравной битве с Тчеланскими демонами, так и повзрослевший и возмужавший сын, и матёрый следопыт по совместительству, теперь устремляется такой же дорогой, поклявшись никогда этого не делать. Мчится по тропе к обрыву в бездну… словно вовсе не видит проклятый путь предшественника. Что заставляет эльфа придерживаться неверного маршрута? Неопытность, сумасбродство, невежество? Или подобный навет шепчут ему на длинное ушко лукавые боги озёр и топких низин устами матери-шаманки?

Опять незримые силы повинны во всех передрягах, или просто кто-то нерадивый принял хищный оскал злого рока за улыбку счастливой судьбы? Интересно, сам эльф знает правду?

Ведь можно быть глупым из-за молодости, но нельзя по причине глупости вечно быть молодым. И как бы долго безусловно прекрасное, обворожительное и вполне юное лицо Дайнакиля не сохраняло первозданные краски, это вовсе не означало, что обманчивая магия внешней привлекательности продлевает и его свежесть внутри. Нет, зверолов-полукровка уже достаточно прожил, чтобы обзавестись хотя бы здравым рассудком, чтобы отличать реальность от фантазий… о мудрости и осмотрительности его Дан даже не молил.

— Я знаю, что в храме демона нет. Но там что-то неладное творится. На купола и башни больше не садятся птицы… Слышишь, Чат? Птиц в округе ты не отыщешь более, они не рыскают в воде, не вьют гнёзд в кустах, впредь по пойме не разносится их заливистое пение.

— И что? Наверняка, птиц спугнули паломники, – продолжал отмахиваться лунг от каждого довода, приведённого Фаром.

Он уткнулся взором в сборник Зара Нефициа́на Марга (или Тёмного Нефициана), весьма скверно и косноязычно написанного на старом, замшелом хатре, который едва не позабыл лично Дан. Однако, выдающиеся способности памяти лунгов прославены в веках, и всякий уважающий себя древний помнит практически всё, даже то, что он когда-то запамятовал. Например, Чаттир пять десятилетий назад забыл прихватить в одном порту нужную справку и не оплатил в казначейство положенную дань за швартовку судна, из-за чего и проторчал потом в неугодном городке, опоздав везде и всюду. И теперь не мог выкинуть из головы столь досадную оплошность.

В трактате Зара описывались разномастные формы и обличия демонов, или арашей, как звали лунги гостей из иного мира. Сей впечатляющий масштабами труд давно пора было бы закинуть куда-нибудь на задворки истории становления Предела, если бы не точные, тщательные и обстоятельные иллюстрации. Чаттир листал страницы, прячась среди заметок и рисунков от напористого наступления Дайнакиля, и мимоходом искал то, что должно.

— «Тлетворный»… «мрачное великолепие», – шептал он, полностью поглощённый чтением. – Это мрачное великолепие, влекущее тебя в храм Голубого Родника, оно чем-то напоминало сат лунга, так?

— Сат лунга? О чём ты? Постой… я ни словом не обмолвился о том, что меня влекло в храм, – ошеломлённый, пролепетал Дайнакиль, и Чаттиру померещилось, что собеседник его ещё страшнее побледнел, коли такое вообще возможно.

Древний поднял на эльфа свои лучистые глаза, поглядывая на подопечного снизу вверх, прикрытый книгой до середины носа, будто веером.

— Или ты думаешь, что это всё-таки бог? – с упрёком и насмешкой выдавил сквозь зубы Дан после недолгого молчания. – Что это нага, Колдунья Родника, одна из четырёх, лично явилась на радость и потеху своим почитателям? Или, всё-таки, вылазка араша из Тчелана кажется более вероятной?

— Если это араш, то мы точно обязаны пойти и убедиться в догадках. Проверить всё, и, если худшие опасения подтвердятся, произвести зачистку.

Эльф всё это произносил, гордо расправив плечи и спину, выдвинув грудь вперёд и опять возложив нетерпеливую, пылкую десницу на набалдашник меча. Он обзавёлся вселяющим рвение видом, чего нельзя сказать о другом участнике разговора, до сих пор довольно меланхоличном.

— Зачист… что? – разочаровано и утомлённо отозвался повторным вопросом Чаттир. – Нет, не вздумай даже проникать в храм, не лезь туда, пока я всё основательно не взвешу, ибо если это и правда… – тут Дан не выдержал, подпрыгнул на ноги и подбежал к Фару, взявшись малость недоброжелательно на него шипеть, – если это и правда демон… То мы все пропали. Заодно с этим треклятым островом, и нагрянет пора улепётывать так быстро, как только сможем, пока ещё целы наши стопы. Демоны одержимы поглощением чужого тэсе’ра, и нет огня жизни слаще или горячее, чем у чистокровного эльфа…

— Нет огня жизни слаще или горячее, чем у породистого лунга! Но я не чистокровный, как же ты забыл, Аман-Тар.

— Эмин-Тар, – злобно отбил его подачу исследователь. – Я всё прекрасно помню. Вроде как, в твоих венах плещется ещё и аранская кровь, сама по себе скорбная и тлетворная, демоническая. Может, нечто родное и привычное придётся арашу на чужбине по вкусу больше, чем иноземная кровь древнего?

Фар моментально замолк, уставившись в одну точку. Мир вокруг стоял, словно закостеневший, а в его голове вились полчища мыслей. Пожалуй, Дан вещает разумные вещи. Но жажда открытий, точно так же, как и непреодолимая страсть к доблестным свершениям, перекрывали любые доводы разума, и эльф в ярости выпалил:

— Да выбрось ты эти книжки прочь! Демоны пожри твою плоть! Выбрось их, оставь здесь, и пойдём со мной, на настоящую охоту. Пойдём же и посмотрим, вот будет истинное открытие тысячелетия! А не твои глупые мартышки, тан чатар.

Но Дан и с места не двинулся, лишь запустил длинную руку в стеклянную банку за очередной порцией вяленой говядины, после чего направил кусок себе в рот, негласно разъясняя приятелю, что никуда он не пойдёт, и не покинет приветный дом без внятной надобности.

— Даже если… – печально и обречённо вымолвил остроухий, задерживаясь на выходе из шатра, возле тонкой ткани, разделяющей безопасный мир лунгов, их умозрительный Хейман, Предел, что они брали с собой всюду, и все прочие земли, полные угроз и злоключений, – …если звезда пошлёт тебе удачу, ты всё равно пошлёшь её куда подальше.

— Это обезьянки, – проворчал Дан, вгрызаясь в неподатливый кусок мяса и провожая эльфа взглядом. – Не мартышки.

Но Дайнакиль стрелой вылетел из помещения, ничего не сказав.

На миг глаза Чаттира встретились с шальным взором Хардуны-Лилии, которая сегодня взамен птиц рыскала возле палатки древнего и что-то вынюхивала. Наверняка она слышала весь разговор, разобрала каждое слово, и ныне недоумевала, что же делать с добытым «добром», столь бессовестно награбленным у ничего не подозревающих спорщиков.

— Это может пойти ему на пользу, – отчиталась женщина итурнов, не сводя очей с Чаттира Дана, коего она презирала как омерзительного, отвратительного пожирателя плоти.

— После такого глупого предприятия пользу извлекут лишь гробовщики и распорядители похорон, – небрежно обронил лунг.

Но и Дан в долгу не остался, он ответно презирал Хардуну, впрочем, как и всех итурнов, хоть и старался скрыть столь неприглядное чувство от посторонних.

Дриады ценили жизнь, но разум они не ценили. Для дриад считалось непростительным, несмываемым позором и ужасным грехом случайное убийство животного или насекомого, однако хаттов во время кровавых войн они убивали с завидной регулярностью и без каких-то великих душевных мук или тяжких дум. Порой итурны лишали жизни даже друг друга, в борьбе за лидерство, за звание первосвященника – провидца, сообщающего волю змеиных богов. Наверное, лунги заклеймили дриад как самое противоречивое и дурное происхождение, рисующееся им исключительно в мрачных красках, похуже людей, хаттов и качнигревов вместе взятых. Впрочем, для полотна, правдиво изображающего местные красоты, пришлось бы использовать яркие и стойкие пигменты, вроде белил из свинца, красную киноварь и нечто зелёно-жёлтое, полученное из мышьяка. Как жаль, что все они ядовиты.

Женщина лишь злобно оскалилась, пробурчав себе под нос проклятья и обозвав Чаттира «поглотителем гнилья», после чего поскакала за Дайнакилем, крича смутьяну вдогонку:

— Фар! Фар, погоди! Если наведаешься в храм Голубого Родника, то возьми с собой корзину, что я собрала деде! Фар! Корзина! Её надо передать Ксур-Дибу! – пронзительный голос затухал по мере того, как дриада удалялась от исследовательского шатра.

Под пологом багряной палатки вновь воцарилось безмятежное уединение Чаттира Дана, хозяин уселся за стол, открыл книгу и всецело погрузился в том «секретных заметок» Нефициана. Этот древний странник был знаменит в лунговских кругах своими стихами и балладами, и на жизненных стезях выказывал преданность скорее разнообразным лирнам, лютням, флейтам и нотному стану, чем призванию пера, однако Марг неплохо умел рисовать. И воплотил собственный талант на страницах данного труда. Под каждой иллюстрацией шествовал неказистый и грубый текст, но любой пытливый, (или «порядочный», как выразился Дан) исследователь даже среди столь дремучего и бездыханного хлама из символов и знаков был способен обнаружить нечто важное и полезное.

«Тлетворный», и «мрачное великолепие» – понятия, что встречались дважды в одной статье о небывалом происшествии даже в колдовском мире предвечных, магических существ. Всем известно, что у лунгов имеется сат – особенная черта личности, блестящая, яркая, манящая приблизившихся также, как мотыльков влечёт огонь, а золото тянет людей, потому её и прозвали золотой нитью, которая прошивает древних. Однако мало кто слышал, что у сат есть мрачный брат-близнец – тасс, или са́рто, оборотная, тёмная, душная сторона лунговского притяжения, мерклое, чёрное, обсидиановое великолепие, тяготящая, невыносимая привлекательность. То, что впрямь начинаешь ненавидеть за единственный взмах ресниц – смотреть невозможно, но и глаз не отвести. Лишь избранным за бесконечно долгую жизнь довелось хоть раз столкнуться с сарто, и лишь самые везучие пережили это знаменательное событие. Владыка Элезгор, например. Он ведь знал Атен, а Атен, в свою очередь, знавала Телль’Араша, или Телльиме́ра, как величали его в первый покров весны. Демона-оборотня.

Так может ли так статься, может ли такое быть, чтобы здесь, на клочке земли, покинутом всякими культурными богами и разумными ниедами, свой дом обрёл демон-оборотень? Ведь… если порталов рядом нет, их никто не видел, и нет скверны тления, нет охоты на тэсе’ра живых, зато в наличии имеется «мрачное великолепие», безусловно оказывающее более разительное действие на высшие происхождения, чем на малые, и «плохая вода», отравленная демонами… То…

Хм… кто же это мутную воду бередит?

На этой мысли Чаттир резким движением захлопнул трактат Нефициана Марга. Затем отложил фолиант на дальний угол стола, переключаясь на собственные записи и зарисовки – лишь скромные наброски местных деревьев, зверушек и цветов. И, конечно, чёрных черепаховых обезьянок. Но за всеми этими серьёзными, детальными картинами островной природы таилось одно фантастическое изображение, наспех созданное в приступе дикого и необузданного увлечения. Под чарами воображения, так сказать.

Лунг бережно держал неотбеленный лист бумаги, с которого на него взирала пленительная дама, Колдунья Родника, обладательница лица и торса красивейшей из женщин, и длинного, грузного змеиного хвоста. В пышной копне чёрно-синих волос тоже мелькали извивающиеся, юркие змейки, а ядовито-зелёные глаза резко спорили с золочёным диском, повисшем в воздухе за аккуратной головкой наги-божества. Этот круглый ореол, печать, отмеченная присутствием нетленного металла, будто венчала на царскую власть повелительницу окрестных краёв, обозначая её связь с разрушительными стихиями естества и сообщая смотрящим, что, в общем-то, сама она – понятие сложное, непостижимое и расплывчатое. Именно так представляли богиню коренные обитатели, и хатты, и итурны одновременно.

Как-то раз, совсем недавно, Чаттиру приснилась эта сказочная особа, и на утро лунг зарисовал своё видение. Теперь он улыбался ей, а она ему, почти каждый вечер. Разве нечто похожее имел в виду Фар, когда упоминал об «улыбках судьбы»? Он говорил про путеводную звезду? Но как увидеть звезду, если ты уже многие годы не смотришь на небо?

Фар Дайнакиль, наперекор своему работодателю, любил заглядываться вверх, и точно это собирался предпринять сегодня же.

Толкуют, словно смерти и солнцу нельзя взглянуть в лицо. Но это же форменный вздор, думал эльф. Правда, об опыте подобных наблюдений уже будет некому рассказать… Впрочем, с солнцем все гораздо проще – в конце концов для таких проделок природой заготовлено целых два глаза на одной физиономии, и сколь бы ярким не было дневное светило, оно по-прежнему не просветилось касательного того, как своими лучами не только ослеплять, но и затыкать рты пытливым. Со смертью всё обстоит иначе – ведь это именно то, что в итоге узрит зрячий и незрячий. Так зачем от судьбы, и от предназначения бежать?

Вдобавок, в джунглях солнце не столь губительно палящее, сияния его рассеивают потолки из мозаичных крон, и никто не помешает эльфу сквозь сине-зелёную завесу посмотреть на лучезарный диск, на это полуденное божество… исключительно одним глазком.

Фар Дайнакиль решительно настроился воочию оценить то, что залегло в храме Голубого Родника, будь то араш, демон-оборотень, нага – истинное божество острова Черепах, коронованная золотой печатью вечности, или просто какая-нибудь ерунда, не стоящая внимания. Тем более, Хардуна-Лилия, так и не сумев всучить возлюбленному корзину с фруктами для своего дедушки – главного жреца святыни – провожала следопыта добрым напутствием:

— Да будет дорога к тебе благосклонна, милый друг мой.

Она не смела лично шагнуть во владения храма, ведь такое поведение настрого запрещалось вождями племени тирры. Народ итурнов верил, что следующий послушник из дриад будет допущен в святилище только тогда, когда нынешний настоятель приобщится к предкам и обратится в прах. А пока храмом Голубого Родника, где по поверьям обитала нага-покровительница пресных водоёмов, Колдунья Родника, управлял дед Хардуны-Лилии, Ксур-Диб, или попросту Старец Диб. И даже если на эту захолустную святыню обрушится враз вся божественная милость, никто из итурнов в жизни не приблизится к ступеням из серого песчаника на берегу ручья Цирата покуда ещё дышит действующий жрец.

Но, как не трудно догадаться, на очереди в списках к кормилу жречества находилась сама Лилия, сразу после Старца Диба. Её многострадальному семейству пришлось расстаться с возлюбленным городом, Тёмным Лорнго, и поселиться на подступах к длинной стене, дабы обслуживать храм Родника, теперь высящийся на отшибе, за пределами привычной среды для дриад. Так постановила война, присудив лишь этот храм, один-единственный, народу хатта. Но тому, как полагается поклоняться богам или как надлежит толковать небесные знамения, война так и не научила племя черепах, и посему всё будто бы осталось на искомых местах, в тот же миг круто переменившись. Хардуна и Диб были вынуждены покинуть родные края и обосноваться здесь, чтобы обеспечить работоспособность храма, верований и в целом религии.

Мать и отец Хардуны погибли в сражениях, с дедом она не могла даже словом обмолвиться, и потому женщина ощущала тонкое, но прочное родство, объединяющее её и Фара так, как строительный раствор скрепляет блоки различных пород в теле сложного по стилю здания. Предки Дайнакиля давным-давно бродили под светом Двойных Небес Незримых, но это никогда не мешало эльфу чувствовать их сердечное присутствие среди живых. Батюшка всякий раз наставлял драгоценного отпрыска в премудростях боя, а матушка жутким голосом вещала ему дежурный наговор, посвящая в тайны заклинаний. И с такого разворота казалось, что эльф-полукровка куда глубже пустил корни на почвах Ассалгота, нежели дриада, полная побегов и ветвей, дочерь лесов, у которой сейчас не было ни поддержки, ни даже семейного древа рядом.

Карими глазами, где поблёскивала и надежда, и отчаяние, она смотрела на то, как статный красавец-эльф спускается с холма, двигаясь в направлении храма Голубого Родника, вотчины, которая однажды достанется ей по праву.

Фар Дайнакиль – чудесное имя для такого бравого воина. Только вот незадача – имя было не настоящим, потому что Фар появился в грязной подземной норе, в убежище шаманки, и был помазан кровью пленника после первого вздоха и крика, и наречён Аром-Ай Н’Килем на языке озёрных эльфов, что переводилось как прирождённый мастер-убийца. Лишь когда Дайнакиль подрос, его отец узнал о страшном секрете своей порочной (но от того не менее дорогой сердцу) любовницы – о собственном отпрыске мужского пола. Отец Фара, мелкий вельможа Инлир Ли Она, однако крупный воевода и прославленный сокрушитель демонов, разругался с благоверной и забрал мальчишку себе, так как не имел детей от законной жены.

Он души не чаял в потомке, что не удивляло, ведь Фар демонстрировал незаурядные способности во всём – начиная изучением языков и заканчивая ездой верхом и владением оружия. Спустя какой-то период в роскошный дом отца Фара переселилась и матушка будущего следопыта, ибо новоиспечённый родитель ни в чём не мог отказать долгожданному сыну. Единственное, чем Дайнакилю пришлось пожертвовать во имя лучшей жизни – это первым именем. Суровый полководец запретил бы брать настолько грязное имя в благоустроенный дом кому угодно, и мальчика с фиолетовыми глазами и иссиня-чёрными волосами одарили ещё разок, но, не без наущения его матери-дикарки, конечно.

Существует мнение, что глупцы выбирают имя по тому, как оно звучит. Набожные и требовательные – по тому, что оно значит. Самые взыскательные ищут всего сразу, и лишь просветлённым известно, что имя не столь важно, как многие считают, и что оно одно, без содействия и стараний хозяина, загаданную роль на картах судеб никак не отыграет, сколько жребий не подбрасывай и сколько колесо удачи не крути.

Фар Дайнакиль – Непреодолимый Победитель, Баловень Судьбы. Что это? Подмигивание счастливой звезды в зените, или хищный оскал рока, который проступает только в надир? Время покажет. Время всегда знает правду, но раньше предназначенного срока оно не говорит.

Она улыбалась ему, ласково и призывно. Кокетливо вертела головой из стороны в сторону, то и дело поднося согнутый указательный палец к нижней губе или поддерживая им аккуратный, но острый подбородок. Лишь через пару мгновений он заметил, что позади красотки бушует дикий, губительный пламень. Первородный пожар, который горит, но никогда не сжигает дотла. Который причиняет невыносимую боль, где-то здесь, слева, за клеткой из рёбер, в самой глубине сердца. Огонь, который калечит и увечит, и который никогда не перестаёт полыхать, бесконечно подпитываемый новыми мечтами и надеждами… и всякий раз обугливающий их блестящие края до состояния черни, маркой копоти отчаяния.

Этот огонь, его ничем не унять. Из прожжённого сердца он перебирается в душу, волокнистую, тонкую и эфемерную, и тогда уже очаг становится просто невозможно обнаружить. Он прячется, он то тут, то там, то всюду. Однако, он не тухнет, он существует всегда. Пожар… пожар одержимости…

Чёрные волосы Колдуньи, покрытые золой, вдруг сгрудились в кольчатые, тугие жгуты, обернулись змеями и кровожадными рубиновыми глазками уставились на него. Ещё одно мгновение, красавица разинула ротик и злобно зашипела, демонстрируя свой длинный, змеиный язычок. Пасти её гадких питомцев раскрылись, клыки вдруг налились оранжево-жёлтым огнём, и языки пламени устремились прямо ему в лицо…

Чаттир Дан испугано подпрыгнул на своём скромном ложе, которое возвышалось в восточном краю шатра на узких деревянных ножках как раз для того, чтобы защитить постояльца от происков змей, жуков и других ползучих гадов. Лунг судорожно, прерывисто дышал, но вокруг никого не наблюдалось, только изящная полоса лунного света, что серебром расплылась по циновкам, небрежно застланным сверху шерстяными коврами у входа.

Мужчина откинул с груди одеяло, прикладывая руку к вспотевшему левому боку и проверяя, всё ли остаётся таким, каким оно было до этого странного, страшного и жутко правдоподобного сна. Взъерошенные волосы упали ему на глаза, но исследователь слышал, что обезьянки в вольере тихо спали, и что в палатке вообще ничего не происходило, ведь на страже жильцов бессменно стоял густой мрак, подсвеченный винно-бордовым цветом. Покой и мир в алых тонах, как всегда.

Всмотревшись в тонкое покрывало из малинового бархата и бело-кремовую льняную простыню, слегка царапающую обнажённые участки его крепкого тела, Дан раздражённо хмыкнул, будучи зол сам на себя.

— Красный… здесь слишком много красного, – невнятно прошептал древний, смахивая непослушные пряди со лба.

Однако, он уже заметил, что в шатёр кто-то собирается проникнуть. На полу, ровно посередине пруда из металлического лунного света, вырисовался чёрный, ломаный силуэт пришельца. Это Фар?

Лунг потянулся к своему могучему клинку изогнутой формы, что отдыхал рядом с хозяйкой постелью, в ножнах, опершись на изголовье кровати. Когда незваный гость прокрался в палатку, Дан уже держал саблю наготове.

— Прости, Аман-Тар, я не хотел тебя тревожить, – зазвучал резкий и чрезмерно взволнованный голос прислужника Чаттира.

Да, определённо, явился Фар в неурочный час.

Дан неожиданно отловил себя на мысли, что он предвидел вторжение Дайнакиля, словно в старые-добрые, провидческие времена. Лунг очнулся ото сна вовсе не из-за проделок наги-богини (или же героини собственных фантазий), не по причине чудовищного, жгучего, но не горячего пламени в груди, а именно потому, что знал – сейчас его всё равно бесцеремонно разбудят, и нет смысла дальше спокойно лежать и дремать.

— Я её видел!

Забавно, ведь эту фразу мог выкрикнуть любой из присутствующих, и Чаттир вначале не понял, кто именно это сказал, эльф или он сам, до сих пор пребывающий в плену сна, и за гранью материальности.

— Я видел её! – более внушительно, чётко и как-то даже угрожающе воскликнул Фар, после чего всё встало на должные места.

Остроухий безучастно проплыл в помещение, поближе к Дану, будто пустое, глупое, бестелесное приведение. Как призрак давно усопшего. Древний обратил внимание, что на Дайнакиле лица нет, пока слуга плавно присаживался на уголок постели господина, а лунг старался потесниться и освободить пространство визитёру, подбирая ноги под себя.

— Кого ты видел? – с ироничной улыбкой поинтересовался хозяин, откладывая саблю на край ложа, за ненадобностью.

— Это создание, из храма. Оно перемещается из мира в мир, из реальности в реальность…

— Да, – брезгливо хихикнул Дан. – Из реальности твоих фантазий в реальность мерклых, мерцающих теней.

Но собеседник его по-прежнему был непроницаем для острот и лунговского высокомерия. Взоры двоих мужчин встретились, и Чаттир начал сомневаться. Не в Фаре, в себе. Дайнакиль с каждым мгновением делался всё более и более угрюмым и серьёзным. Он выглядел так, будто не только побывал в потусторонней сфере умертвий, запретной для ещё живых, но и лично уже приобщился к числу безвременно погибших. Его лучистые, непокорные глаза больше не извергали из своих недр снопы дерзких искр, щёки осунулись, а голос осип.

— Кого ты видел? – настойчиво повторил Дан, околдованный странным состоянием закадычного приятеля.

Он приблизился к эльфу на расстояние в ладонь, и вкрадчиво следил за тем, что творится в зеркальных глазах ночного гостя. Что там отражается? Демонический огонь? Бездна небытия? Одержимость? Пламень?

Какой-то сомнительный, инородный запах стелился вокруг остроухого, и Чаттир резко набрал полные лёгкие воздуха, из-за чего эльф невольно вздрогнул. Но Дан в тот же момент положил крепкую кисть на ключицы подопечного, чтобы его подбодрить, может, чуток успокоить. И чтобы мимолётно дотронуться до варварского драконьего амулета на груди ловчего, по слухам насквозь пропитанного майном, словно пористая, жадная морская губка, так прочно вымоченная в едких водах океана, что после смерти и высыхания она продолжает таить в своих глубинах соль. И, дабы вновь почувствовать наличие оной, достаточно лишь увлажнить её, и прикоснуться к поверхности губой.

Майн опять отравляет ниедам разум? Это он повинен в полночном умопомешательстве Фара Дайнакиля, сына славного семейства Шриват-Мелонн, отпрыска высоких эльфийских (и аранских) кровей? Потомка третьего по высоте происхождения средь земель Ассалгота?

— Что ты делаешь? – недовольно и подозрительно отчеканил слуга, прищуриваясь.

Он явно пришёл в себя, и черноволосый тут же отстранился, упираясь спиной в кучу подушек. По бархатному одеялу побежали юркие змейки его шелковистых, распущенных прядей, едва задевая Дайнакиля, и только колдовской амулет остался неприкосновенным – защищённым от сат, и от посягательств лунговской гривы.

— Ты свой шанс упустил, – шутливо проворчал зверолов, толкнув древнего кулаком в плечо.

— И всё же, что ты видел в храме? Не побоюсь в третий раз спросить.

Правда, казалось, будто всё, что эльф видел совсем недавно, всё, что он якобы понял и обличил – позабылось прямо там, в храме. Фар широко открыл рот, ибо он страстно желал выразить то, что приключилось с ним в стенах святилища Голубого Родника, но…

…Но в голове, вместо чётких образов и нужных слов рождались лишь громкие, неясные отголоски впечатлений, а дельные, толковые фразы рассыпались на бессмысленные междометия, и охотник только хлопал глазами.

Наконец, собрав волю в кулак, он вдумчиво выговорил:

— Я видел там её, тан чатар, Аман-Тар. Нагу, повелительницу чар. Истинное божество хаттов и итурнов, и небеса знают, кого ещё. Она спустилась сюда, в храм Родника. Вернее, она выплыла из вод океана Гитч-Лакар, забралась вверх по течению реки Рогабра, добралась до ручья Цирата и осела в храме. Её чернильное тело извивается змеиными кольцами, когда его скрывают волны, но лицо и торс всегда сохраняют женское обличие. Когда же нага покидает родную стихию и ступает на сушу, то целиком перевоплощается в роскошную женщину с безупречной фигурой. И только её пыльные, тёмные волосы, будто присыпанные пеплом тления, продолжают виться и кружить, словно дикие, ненасытные змеи, что сплелись на зиму в клубок на голове. Но её тень… она предаёт свою хозяйку. Уже смеркалось, однако я чётко зрел, что тень наги никогда не менялась и была похожей на уродливое, кровожадное чудище со змеями вместо волос и ног!

Чаттиру мерещилось, что он лично побывал в храме Голубого Родника на закате столь странного, мутного дня. Это просто досадное совпадение? Его первый сон о змеиной ведьме предшествовал всяческим подвижкам паломников-хаттов в сторону святыни, всем назойливым жужжаниям, молитвам и песнопениям, а нынешний – ознаменовал сие чудное происшествие. Не похоже на совпадение, более напоминает чутьё мага.

— Да… отличная сказочка на ночь. Откуда столько подробностей? Ты ненароком выпил что-то лишнее, или, может съел нечто непригодное? – тем не менее, лунг не спешил открывать свои истинные соображения.

— Клянусь великими богами, я не лгу! – рассержено заревел его помощник.

— Тише ты, а то всех на уши поднимешь. Я верю, что ты не станешь лгать мне. А теперь ложись, сегодня мы точно туда не сунемся, а завтра… Ну, знаешь ли, при наличии света легче уловить суть, утром всё проясняется, даже когда на горизонте зачинается шторм.

Дайнакиль ворчливо нахмурился. Не одобрял он эту вздорную привычку древних отвечать расплывчато на всё сомнительное и неудобное. Тут тебе и «да», и «нет», и «может быть», и «ни в жизнь».

— В таком случае, я пойду один. Сейчас, – взялся остроухий за шантаж, впрочем, с лунгами такие шутки плохи.

— Даже не вздумай, я запрещаю тебе. Завтра мы решим это… это «тлетворное» дело. А теперь ложись, можешь… можешь остаться здесь, – на последнем слове Дан указал взглядом на вторую, бесхозную раскладную койку. – Только лежи тихо.

И опять его речи прозвучали весьма двусмысленно. Это приказ, просьба или вопрос? Без должных знаков препинания никак не обойдёшься, но, как назло, Чаттир произнёс реплику нарочито холодно и монотонно.

И пока Дайнакиль возился со спальными принадлежностями, собираясь по-хамски развалиться прямо поверх ковров, на полу, словно ему не хватало приключений с аспидами и гадюками сегодня, лунг опустился обратно на ложе, натянул одело до подбородка, скрестил руки на груди, не забыв поместить в правую обнажённую саблю. Чаттир лёг на постель, будто на смертный одр, по подобию нового постояльца в гробнице, но сам он даже не подумал о таком неприятном соответствии, его уже ничего более не беспокоило, кроме бесовского пламени, бьющегося в чьей-то груди.

Тук-тук-тук. Дан отчётливо слышал этот потусторонний звук. Где его истинный источник? В храме? В джунглях? За стеной? В Тчелане? Или здесь, напрямую в исследовательской палатке? Ответом было очередное звонкое «тук». Оно тут, это всего лишь лунговская кровь вскипает, и жилы в висках гудят от натуги.

Магическая кровь кое-что предвещает, кровь, которую подогревает сердечный пламень. Этот огонь… он всегда тлеет, он помыкает тобой, как самый жёсткий, суровый, безжалостный бич смертоносных богов. Вот, как с хатра переводится «тлетворный».

— Асинтарраан, – Фар пожелал сладких снов своему покровителю на его родном языке.

А взамен получил лишь резкое требование:

— Тихо же!

Правда, вместо того чтобы опять окунуться в омут тревожных видений, Чаттир беззаботно провалился в сладкую пропасть забвения, лишённую всяческих образов и снов. Он уткнулся носом в подушку, даже чуток испачкал наволочку слюной, выпустил из рук клинок, который нашёл собственный ночной приют где-то между складок тонкого одеяла, отвернув опасное лезвие от хозяйского торса, рук и ног. Только чудом Дан не поранился и не исполосовал себя. Он совершенно не планировал вообще засыпать, а лишь хотел основательно обдумать обстоятельства, однако его эльфийский приятель, столь доверчивый теням и податливый знамениям, будто лично знал каждое искусное слово из числа магических заклятий, и единственной короткой фразой отправил древнего туда, где тот уже как лет двадцать не бывал.

Дан разлепил глаза, когда солнце уже давно восстало из небытия и изливало горячие потоки света на джунгли, на пляжи, на горы и полуразрушенную кальдеру Зоба Дракона, на озёра и реки, и на стену острова Черепах. И, безусловно, самая малость едва остывших лучей доставалась роскошной палатке древнего, в незанавешенный вход которой теперь прорывались перламутрово-белые и золотистые отблески ясного дня.

Во время сна Чаттир принял весьма странную и неуклюжую позу – он распластался на животе, упираясь лбом в согнутую в локте правую руку, кисть которой нависала над глазами лунга и создавала для него небольшую тень, мешая проделкам солнечного света. Но, тем не менее, Дан прекрасно отдохнул, он ощущал воздушность в членах, обычно несвойственную тому, кто всю ночь провёл скрюченным и скорченным, а по голове его разносился лёгкий бриз умиротворения. Ещё не до конца осознав, где именно он находится, мужчина прошептал другу:

— Да ты и впрямь страшный колдун и чёрный маг! Настолько крепко я не спал с тех пор, как…

Но Чаттир замолк, так и не завершив реплику, ведь наконец до его ушей дошли звуки, что заполняли передвижной шатёр какими-то громкими до неприличия всхлипами и вздохами. Решив сразу, будто это его непочтительный слуга, Фар Дайнакиль, притащил в хозяйскую палатку свою ветвистую подружку и тут же, не отходя от «сути», надумал развлечься с ней по высшему образчику распутства и сладострастия, лунг грозно прохрипел:

— Я же запретил тебе заниматься этим здесь!

Расплывчатая и побежалая картина происходящего начала очерчиваться, и вот уже древний исследователь повадок животных и облика растений зрел, как женщина итурнов восседала верхом на эльфе и настойчиво трепала его за плечи, а тот, в свою очередь, так и не изволил проснуться, что казалось крайне подозрительным.

Чаттир понял, что Хардуна-Лилия вовсе не сплелась с Фаром Дайнакилем прямо на его бесценных шерстяных коврах с полуострова Рангамир, а лишь пыталась привести остроухого в чувства. Она что-то кричала на местном наречии, в промежутках между возгласами отчаянно мыча, и невнятно выла, захлёбываясь двумя слёзными, полноводными реками, что текли у неё из глаз.

— Они убили его, он мёртв… Он погиб. Они убили его, – причитала несчастная, и больше Дан не сумел вынести ничего стоящего из её обрывистой речи.

В тот же миг древнего обуяло леденящее, лютое беспокойство, за щелчок пальцев промчавшееся от краешка губ прямиком до его пят, не забыв попутно пронзить насквозь тяжёлое сердце. Вдруг лунгу почудилось, будто Хардуна имеет в виду Фара, и будто его любимого помощника погубили какие-то неведомые существа из храма, какие-то чудовищные, злые чары – майн ли, демоны ли из Тчелана, Телль’Араш или истинное божество – не важно. Дан видел, как дышит Фар, но не верил больше глазам. Глаза подводят колдуна чаще, чем разум. А сердце… то и вовсе радо сладким, дурманящим обманам. Впрочем, иногда оно прельщается скверным и пугающим, так что… Необходима достоверность. Правда.

Черноволосый подскочил на ноги, не рассчитал силы и слишком грубо оттолкнул Хардуну, расчищая себе дорогу к мнимо пострадавшему. Лилия отлетела в бок, и её одеревеневшая корона, обросшая одноимёнными белыми бутонами, едва не задела узорные ножки стола, но обошлось без жертв. Женщина продолжала всхлипывать и рыдать, упираясь руками в пол и повторяя:

— Он умер, они убили его…

И под мрачный напев дриады Дан навис над подчинённым, затаив дыхание и выпучив испуганные, светящиеся очи провидца-древнего в направлении Дайнакиля. Да, эльф смотрелся чрезмерно бледным и потерянным, однако так выглядели все, в чьих жилах прижилась вампирская, бесноватая кровь. Лунг дотронулся кончиками холодных пальцев до щеки беспробудного спящего, сосчитал три раза до двадцати пяти, и длинноухий тут же разлепил веки, зевнул и протёр зеницы рукой.

Перед Фаром предстало точно такое же зрелище, которое он видел до погружения в сон, не менее крепкий, чем у его высокопоставленного покровителя – всё та же озадаченная и непонимающая физиономия в обрамлении пышных, сказочно чёрных волос, летучими кончиками щекочущих его неприкрытую кожу. Это прекрасное, встревоженное лунговское лицо, уже по-своему родное, вызвало в Дайнакиле непринуждённую и тёплую улыбку. Охотник хотел поприветствовать друга какой-нибудь диковатой и фривольной шуткой (ведь недаром Чаттир оседлал его), но вскоре до очнувшегося дошло, что в исследовательском шатре он больше не наедине со своим господином, и что за ними пристально наблюдают не только беспристрастные мартышки. То есть, обезьянки.

Звуки, образы и действия сплавились воедино, и Фар смог различить вой Хардуны.

— Они убили его, он мёртв…

— Кто? Кто мёртв? Кто кого убил? – мгновенно собравшись с мыслями, выпалил Фар, пока Чаттир Дан, преисполненный достоинства, покидал его наспех сооружённую постель и набрасывал домашнюю накидку на собственные плечи, корча серьёзную и безучастную мину.

Не будь Хардуна так расстроена и выбита из колеи, у неё бы запросто сложилось впечатление, словно великий и непоколебимый древний куда больше смущается произошедшего, чем его слуга-бесстыдник. Только ведь ничего не было, увы.

Чаттир заматывал непослушные волосы в жгут, желая их скрутить в пучок на затылке, пронзить шпилькой и как-то усмирить, пока дриада, то и дело задыхаясь и роняя горячие слёзы прямо на ковры, в ужасе шептала:

— Дедушка… мой дедушка, Ксур-Диб, он погиб. Говорят… говорят, что он прогневал богиню и та его покарала, она убила его одним прикосновением пальца. Задела его, и он пал замертво! Говорят, что богиня его не приняла! Но другие говорят, что это хатты его убили! Что они предали его и убили, ибо завидовали той милости и благосклонности, которые доставались ему от богини.

— От богини ему досталась милость и благосклонность… – язвительно повторил Дан, заканчивая возиться с причёской и придавая себе более благопристойный облик, – …и именно из-за столь щедрых даров послушники Старца Диба достали его самого.

На последнем слове Чаттир вальяжно запахнул полы накидки и плотно опоясался, дабы убранству неповадно было расходиться и обнажать его мускулистую, точёную грудную клетку и ввергать окружающих в искушение. Но вскоре древний заметил, что на него неодобрительно взирают двое – и подопечный эльф, и его подружка, сучка из сучков, как порой Хардуну величал лично Дайнакиль в шутку, ни в пример неуважительно и грубо. Недостойно.

— Это не смешно, Аман-Тар, – прошипел Фар, всё ещё валяющийся на полу средь подушек и одеял.

— Да, прошу меня извинить, ибо повод скверный.

Лунги, они всегда проявляли нарочитую несерьёзность, когда дело касалось самого священного и окутанного ароматом благоговения для иных происхождений – смерти, и заодно бессмертия. И казалось, будто единственное, что по-настоящему интересует древних – это духовное успокоение ещё при жизни, а не посмертное упокоение тела и души, посредством церемониалов, ритуалов, магии, захоронений, жертв и песен…

Но Хардуну сегодня не волновали заносчивые выпады хозяина багрового шатра, она продолжала обращаться исключительно к своему любовнику, подползая к нему на коленях и хватая его за запястья, так цепко и больно. Её пальцы словно уже обратились в дубовый ствол, или в виноградные лозы. В промежутках между всхлипываниями, женщина свирепо чеканила языком:

— Но я знаю, что это не богиня. Богиня не могла сделать подобного, сотворить такое коварное злодеяние. Это всё происки хаттов, это их козни! Хатты хотят оклеветать наисветлейший образ, Колдунью Родника! Это они… они расправились с Ксур-Дибом. Я выясню правду и заставлю их поплатиться…

— Постой, но разве это не означает, что теперь ты станешь верховной жрицей в храме Голубого Родника? – недоверчиво перебил её Фар, искривляя брови.

— Именно так. Именно так я обрету силу, которая поможет мне поквитаться…

Дальше Чаттир Дан не взялся слушать рассуждения обиженной и оскорблённой дриады, он сам начал опасаться, как бы в воздухе теперь не запахло кровью и жареным, тлетворным, или демоническим… кто знает? Хатты наговаривают на итурнов, итурны непременно примутся винить хаттов, а что поистине приключилось в храме – это вообще останется навечно скрыто мраком. Но что-то там однозначно есть, за серыми, щербатыми стенами. Однако, его ли ума сходное предприятие – выяснять столь неудобную правду?

Пора убираться восвояси, обратно на континент, и, желательно, под щит лунгов. В Предел. Усевшись за письменный стол, уткнувшись в записи и безмолвно ожидая подачи завтрака, Чаттир будто снова отгородился от происходящего.

Когда обе постели были заправлены, а Дайнакиль принёс хозяину собственноручно собранную трапезу (ведь новоиспечённой верховной жрице не пристало прислуживать иностранцам), Дан лишь укрепился во мнении, что пора бы покинуть остров Черепах. Он сортировал накопившиеся заметки, которые много дней лежали без какой бы то не было надежды на участие творца, и вот, наконец, дождались своего часа. Уже одетый, как подобает, в искусно скроенных штанах из тонкой, тёмно-бурой кожи со множеством карманов и утягивающих шнуровок для лучшей посадки, в длинном, приталенном камзоле из шёлка и первоклассных митриникийских тканей, накинутом поверх льняной рубахи, Чаттир встречал приятеля, по-прежнему босого и слишком оголённого для сына благородного эльфийского семейства. Первым делом Дан, в присутствии товарища, заткнул за пазуху томик Зара Нефициана «о страшном и секретном», как свой самый драгоценный талисман, который в любом случае не следует терять.

— Только не говори мне, что планируешь отсиживаться здесь, – рявкнул пришедший, – во тьме и безопасности шатра. Будто в утробе какого-нибудь жуткого, первобытного демона… или божества!

На последнем слове Фар щёлкнул пальцами, поступая так «в стиле древних». Он всегда становился чересчур дерзким, заносчивым и навязчивым, когда отчаянно желал добиться от своего покровителя-работодателя… ну, того, чего он желал на данном этапе.

Чаттир развернулся лицом к лицедею и скрестил руки на груди, планируя не что иное, как сполна насладиться бесплатным представлением.

— Демона! – более убедительно выкрикнул эльф, наводя указательный палец практически на кончик носа древнего. – Ты слышишь, тан чатар, что вершится там, снаружи?

— Не зови меня так.

Пока Дайнакиль разорялся перед тем, кто уже почти несколько столетий снабжал его всем необходимым (и всем роскошным), за пределами шатра нарастали общие волнения. Вначале хатты-служки храма подступили к вратам стены итурнов с телом погибшего Старца Диба на руках. Хардуна-Лилия не смела приблизиться к почившему родственнику, иначе бы она навечно осквернила себя, а потому держалась в стороне и просто лила слёзы по усопшему.

Сперва Дайнакиль пытался утешить женщину, но он никогда не питал неподдельного интереса к возвышенным и проникновенным словам поддержки, и не знал, как облегчить чью-то боль, как остудить ожоги или снять зуд со свежего шрама, ибо в его семье по-настоящему ценились только три вещи: сила, стойкость и воля. Эльф считал, что каждый страждущий должен в одиночестве коротать мучения, и молча терпеть любые недомогания, ведь в конце концов раны затянутся, на месте поражения образуется новый кожный покров, и он-то своим явлением ознаменует то, что всё утряслось, что всё теперь в порядке. Только вот если такой рецепт неплохо работает на бессмертном теле высоких происхождений, разве сотворит он подобное исцеление с душой?

Как бы там не было, эльф не выдержал женских стенаний, или просто сдался под натиском природного любопытства, подошёл к храмовым служкам, и наплёл им всяческой ерунды, чтобы хатты позволили столь настырному незнакомцу изучить тело погибшего жреца Ксур-Диба.

— Ох. Да брось ты. Всем известно, что ты лунг. И вот что я скажу тебе, светлоокий древний, посланник богов, я воочию видел труп погибшего жреца. И нашёл след того, что именно его погубило. Это не какое-нибудь прикосновение волшебного существа, не роковой перст богини, и не майн, не поражение плоти или скверна тления, а самый обычный клинок. Причём, клинок, принадлежащий итурну, не хатту. Их церемониальный, волнистый кинжал пересчитал старику все рёбра, а затем впился в сердце, оборвав его жизнь. Разве… это не интригует тебя? Вдобавок, ты мне вчера ночью обещал, что мы войдём в храм и посмотрим на нагу собственными глазами. Чат, ты мне обещал, – остроухий завершил свою пьесу одновременно на требовательной и молящей ноте.

Он молниеносно опустился на колени возле стула, на котором расселся лунг, взялся за подлокотники в форме голов львов, и нацелился проникновенным взором прямо в глаза древнего.

— Я тебе ничего не обещал, друг мой. Я сказал только, что мы разберёмся утром с этим тлетворным делом. И ничто не тлеет дольше, чем приглушённая, тихая война. Чуть дунет ветер, развеет искры, и вот снова коптит она на всю округу. Мы уплываем. Это разумно.

Дайнакиль рассержено искривился и уже было собирался влепить Чаттиру хлёсткую пощёчину, которую ещё в прошлую горячую перепалку ему задолжал, но лунг продолжил рассуждать:

— С другой стороны, я же якобы «пошлю куда подальше небесную и звёздную удачу», даже если она обрушится мне на голову. Так что, вероятно, в твоих бесспорно глупых и безрассудных доводах всё-таки закрался некоторый смысл. Завалящий, – Дан ехидно ухмыльнулся. – Хорошо бы навсегда затушить огонь раздора и неприязни между хаттами и итурнами, и установить на острове истинный мир, а не этот серый, подкопчённый мираж перемирия. Пресечь кровопролитие, вернуть жизнь в спокойное русло благополучия и развития. А то пожары, знаешь ли, может и полезны для природы, только вот они всё равно испепеляют, стихийно разрушают, отравляют воздух. Уродуют даже солнце, под пеленой дыма выкрашенное в инородный цвет. Пожары словно заставляют дневное светило краснеть, стыдясь творящихся бесчинств. Перемены пойдут на пользу, да, но лишь бы нам подобное вмешательство не вышло боком. Да и что вдвоём мы можем? Конечно, недурно будет выбраться из логова, расправить крылья и размять косточки, но… лгать не буду, я страшусь активных действий. Чует моё сердце, что огонь войны тлеет где-то ещё, помимо внутренностей у хаттов и итурнов.

— Ты… имеешь в виду нутро храма Голубого Родника? – резво отвернувшись от глаз друга, вымолвил Фар. – Имеешь в виду то, что я там видел? Теперь, на заре иного дня, я уже не знаю… я не уверен, что я там видел. Я не хочу заманивать тебя обманом в какие-то мутные дела, однако, я непременно туда отправлюсь, к подножью храма, особенно сейчас, когда лично изучал рану от кинжала на теле старика-жреца, с тобой или без тебя. Хотя… знаешь, – вдруг эльф поднялся на ноги, развернулся спиной к собеседнику и бурно всплеснул руками, – лунги – странные создания. Почитают постоянство, а сами страсть как жаждут перемен. И в итоге массу сил тратят на то, чтобы всё осталось таким, как оно есть, и страдают в круговороте замкнутых несчастий. Одних и тех же. Авось, в храме мы откроем нечто новое. Может и не для мира, но…

Внезапно бойцовский пыл его иссяк, ровно, как и угас азарт красноречия, и Дайнакиль неловко замолк. В этом самом горелом, пропахнувшем грядущими переменами воздухе повисло невысказанное продолжение реплики эльфа: «…откроем нечто новое, может и не для мира, но для нас с тобой». Что это? Немой вопрос? Или же просто неумелое заклятье нетерпеливого?

— Это – верный путь, – в итоге твёрдо и горделиво заключил остроухий.

Фар сложил два пальца правой руки – указательный и средний – и медленно провёл ими вдоль ножен меча, наглядно демонстрируя приятелю, что именно он собирается делать следом, и как далеко готов зайти ради победного конца.

Да, воистину, Эмин-Тар, тягу к новым изменениям отравляет ужас перед неизвестностью, а страсть разбивается о страх. Разве нужно быть высокомудрым лунгом, чтобы понять такую простецкую вещь?

— Это верный путь к смерти, но что же в нём самом верного? – отозвался древний.

Когда Дайнакиль ушёл, Чаттир Дан скорбно и вдумчиво произнёс по слогам, обращая взор на тот длинный ящик, в котором покоился его собственный меч:

— Как бы только такие перемены не сыграли против нас с тобой, друг мой.

Меч издавна именовался Хозяином Года, и что же это, если не отрезвляющий знак? Призыв к срочным мерам, ответным действиям? А что до всех тревог и переживаний, что до снов, еженощно терзающих его, то лунги никогда не верили, будто сны несут в себе нечто вещее. И на высоте древнего происхождения ими легко можно было пренебречь.

Когда Фар Дайнакиль скрылся в направлении храма, вокруг исследовательского шатра только начала сгущаться толпа. Сперва из-за стены выплыла целая процессия из богато наряженных, украшенных цветами, жемчугами и перламутром знатных и уважаемых дам-дриад. Они держали в руках плошки с благоухающими смолами и маслами, пышные, едва распустившиеся алые бутоны тирры и ветви какой-то раскидистой пальмы, и всё это предназначалось новой верховной жрице Голубого храма и проводнику богини-наги, Колдуньи Родника, как приветственный дар и символ признания. Виновница торжества, уже облачённая в тонкие, выбеленные кисейные ткани, щедро припорошенные россыпями мерцающих камней, не успела даже осушить свои слёзы и её припухшие, буро-красные глаза смотрелись весьма противоречиво в центре роскошного убранства, под просвечивающим пологом из мерцающих материй.

Теперь Хардуна-Лилия без малого напоминала несчастную эльфийскую барышню на выданье, чья злая судьба грозила ей бесчестием, позором и грехопадением, если та не уступит алчным предкам и не заключит нежеланный брак с кем-то, кто ей не по сердцу, зато полностью подходит по положению в обществе и отвечает вкусам взыскательного батюшки. И, словно в подтверждение таких сомнительных связей, рядом с Хардуной вились и жужжали полчища её дальних родственниц женского пола, прихорашивая избранницу богов для будущего посвящения в сан.

После женщин из-за стены потянулись мужчины, представители иных знатных семей и прочих храмов Тёмного Лорнго, изъявляющие волю остальных наг – Велительницы Чащи и Стража Бутона. Шествие завершала наиважнейшая должностная фигура – Наездница на Снах. В культуре дриад имелось три главнейших святилища, неподвижных, стоящих на определённой точке, что чётко выверялась жрецами и строителями, и одна святыня, которая стелилась повсеместно, охватывая собой любых желающих присоединиться к заоблачным богам. Не было у этого поднебесного храма ни стен, ни замкнутого пространства, ибо что может быть обширней неба, которое простирается над головой каждого и которое объединяет всех? Даже если ты самое приземистое на свете создание, то всё равно и для тебя в лужах отразится небосвод. Ведь вода, красивейшее вещество, – его посланница.

Вода будто бы бесцветная, но, замерзая и трескаясь, она может обернуться молочно-белой, а, будучи прозрачной, пропускает сквозь себя лучи солнца, и вообще искрится миллионами тонов. Она и холодная, и горячая, невесомая, парящая, но порой обрушивающаяся градом наземь, сбивающая с ног, сокрушающая камни, обезвреживающая огонь. Ясно, что итурны почитали воду как своё самое первое, и самое древнее божество, впоследствии наделив его змеиными чертами, смешанными с признаками лунгов, эльфов, и других существ, прекрасных лицом.

Что же до Наездницы на Снах, именно по её вине Чаттир Дан так не хотел входить во владения итурнов. Дриады практиковали ритуал, весьма сомнительный по мнению лунгов, – они обустраивались возле какого-нибудь размашистого дерева на ночь, и позволяли этой наезднице бороздить раздолья их собственного разума, куда жрица проникала сквозь Тчелан. Так шаманка насыщалась желаниями, думами, фантазиями и идеями соплеменников, что отпугивало единоличников и затворников лунгов, как наистрашнейшее чумное пугало.

Не то, чтобы у древних в достатке имелось такого, что надлежит прилежно скрывать. Просто они всегда стремились оставить что-то за гранью, за тканью покрова, недосказанным, не выявленным, необозначенным. Что-то только для себя.

За разрозненными группами итурнов к палатке Дана подтянулись своры галдящих хаттов, похожих на соктнов, но лишь издалека, и только для почти незрячих. Они чествовали новую жрицу радостными восклицаниями и раскладывали длинные ряды подношений перед навесом, наспех сооружённым родственницами Лилии при помощи просвечивающих полотен, наброшенных на пологие кроны низкорослого дерева, под которым и восседала подруга Дайнакиля.

Затем объявились отряды вооружённых дриад под воинственные напевы горнов из исполинских раковин. Вскоре показались и «полки» хаттов, ощетинившиеся пиками и наперебой трещащие об убийстве Ксур-Диба, в котором их обвинили итурны. И весь этот торжественный, пышущий жизнью и кипящий кровавыми страстями церемониал совершенно бесцеремонно вторгался в частные владения Чаттира Дана, подбираясь вплотную к его шатру, однако он стоял, разинув рот и беспомощно раскинув руки по сторонам. Ибо насколько могущественным не был бы лунг, ему всё равно в одиночку не утихомирить такую разгульную толпу.

Нахмурившись, Дан направился к Хардуне, пока женщину оставили в покое прихвостни и лизоблюды, подарив ей мгновение уединённости.

— Что ты сама обо всём этом думаешь? – сходу выпалил Дан, несмотря на неприязнь к верховной жрице, вполне взаимную.

Всё же, Чаттиру досталось от Лилии чуточку больше уважения, ведь, как не крути, он являлся лунгом – посланником Всевышних, и женщина не могла так просто гнушаться им. Особенно прилюдно.

— Светлыми помыслами не следует делиться, – сухо отразила женщина, аккуратными пальчиками притягивая ближе к лицу своё белоснежное, блестящее облачение священнослужительницы, и пытаясь сим нехитрым действом хоть как-то защититься от нападок Дана.

— Светлыми помыслами не делится лишь самый скупой, – так же сухо прохрипел Чаттир, и устремился в палатку.

Впрочем, разве он настолько глуп и наивен, чтобы ожидать иного от дриады? От той, которая (вероятно, возможно) собственным ритуальным кинжалом пронзила сердце родного деда, лишь бы поскорей усесться на его нагретый трон? Вот такие вот коварства кроются здесь, злодеяния, бессовестные преступления. И никаких демонов на веху…

Да, но только демоны бывали где-то в гуще этих же кустов, колышущихся веток, танцевали между складок драгоценных одежд, плясали средь перламутра и жемчугов. Не те твари, что временами просачиваются из Тчелана в Ассалгот, но похожие на них наружностью. Жаль, о них никто ещё не написал ни толкового справочника, ни руководства по борьбе.

На полпути к спасительному шатру Чаттир засмотрелся на блёклую, едва заметную тропу, петляющую в джунглях, ту самую, по которой его помощник ушёл к храму, и к ручью. Последний был весьма привязан к Дану, и многим обязан своему благодушному покровителю. Родители Дайнакиля погибли почти сразу после совершеннолетия следопыта, что не удивительно, иначе разве ж строгий батюшка позволил бы эльфу изуродовать татуировками тело, всегда больше принадлежавшее происхождению, чем ему самому?

Отец Фара пал в неравной битве с поражением плоти, возникшем после схватки с демонами. А мать-шаманка, будь она неладна, отчаянно желала облегчить страдания любовника, и затеяла дикий, варварский обряд, где присутствовало всё «необходимое» в столь спорном деле – и кровавые жертвоприношения зверей, и древние заклятья на неведомом более языке, и грибы с травами, вызывающие изменение сознания, и даже членовредительство. Однако, её замыслы обернулись прахом, ведь благоверный всё равно испустил последний вздох, корчась притом в агонии, напрочь лишённый рассудка. А она сама вместо того, чтобы исцелить возлюбленного или воскресить его плоть, призвала грозу, которая ударила в нечестивицу шаровой молнией, прервав заодно и её буйную жизнь. Озёрные эльфы решили, будто боги гроз собственноручно забрали в свои ряды первую средь ведьм. Благородные эльфы Инлир Ли Она постановили, что это происшествие – знамение дурное, и надлежит немедленно стереть всяческие воспоминания о приключившемся.

И начали они чистку с поместья отца Дайнакиля и с его земель, объявив Фара незаконнорождённым, а потому не имеющим прав на наследство или титулы. Три видных эльфийских вельможи хотели поделить между собой всё имущество погибшего, и, в принципе, Дайнакилю никто бы не помог, ведь в Инлир Ли Оне всегда относились крайне подозрительно и предубеждённо к потомкам озёрных остроухих. Будущий следопыт и мастер-охотник ещё был неопытен и несмышлён, ему только-только стукнула сотня, которая по эльфийским меркам вообще не считалась за почтенный возраст. Однако, видать драконий амулет из тёмно-синего камня, дарённый Фару матерью (под ворох громких и чарующих слов, как и заведено), принёс небывалую удачу новому хозяину – ведь вскоре в город заглянул Чаттир Дан, а не кто-то иной.

Услышав историю малолетнего наследника, лунг проникся. И, чего греха таить, он сам сохранял некоторую долю настороженности к «чистокровным» эльфам, чрезмерно озабоченным показной состоятельностью и высоким положением в обществе. Чаттиру смертельно не понравились их гнусные идейки, как ратующему за справедливость. Не как честолюбивому, но как любящему честь. Он понажимал на кнопки, повертел рычаги, и внезапно всё получилось.

Затем Дайнакиль самовольно изъявил желание устроиться на службу к Дану, дабы рассчитаться за доброту и сердечность, и скосить свой долг. Эльф стремился расплатиться с тем, за что невозможно выплатить натёкшие проценты, ведь взнос со временем обесценивается, а ссуда лишь растёт. Бедняга не осознавал, что лунг сделал всё это скорее для себя самого, чем для обездоленного, ибо поступить иначе никакой древний бы попросту не смог. Но Дайнакиль преследовал и личные интересы – он думал научиться чему-то стоящему у старинного путешественника и исследователя. В конце концов, эльфы любили лунгов, их компанию. Рядом со столь просветлёнными, умелыми и ловкими созданиями росло их собственное мастерство, как и расцветали пышными гроздями таланты к магии. Прав был Владыка Элезгор, сказав однажды, что лунг для эльфа – колодец с майном, исток магической энергии. Но только ли это? Ведь лунги тоже тяготели к эльфам, у них имелось много общего.

И неужели теперь всё это потеряет значение? Неужели теперь всё это погибнет, исчезнет, пропадёт по вине упрямства одного и отчуждения другого?

Размашисто и твёрдо шагнув в пределы частной вотчины, непоколебимого, бархатно-бордового шатра, Чаттир пристально и требовательно оглядел обстановку ястребиным взором. Затем задёрнул плотный занавес-шторы, закрывающий вход в палатку, однако, в тот же самый момент, препятствующий проникновению внутрь солнечного света, и метнулся к записям. Тихо прочитав заклятье иллюзорного огня и покружив над листками бумаг, подобно хищной птице, он вдруг узрел камзол приятеля, небрежно накинутый на спинку раскладного стула. Теперь намеренья казались ясными для Дана, но решимость… она даже не улетучилась, она просто не пришла.

Сомнения опять взялись за старое, и с удовольствием вгрызались в вертящиеся мысли лунга. Как было бы хорошо, как было бы славно избавиться от сомнений хотя бы на раз! И чтобы ни тени, ни пятнышка… Но…

Но сомнения существуют всегда при чистом и пытливом разуме, и лишь при пылком сердце их нет никогда.

Подпрыгнув к клетке с черепаховыми обезьянками, Чаттир начал бубнить:

— Я должен держаться от этого всего подальше. Нет или да?

Но заключённые зверьки ни могли вразумительно ответить ему, они только выпучивали на хозяина чёрные, холодные зенки, пока по голове Дана с грохотом пронёсся вопрос: «нет или да? Нет или да? Да или нет?»

Смахивает на немощное заклинание, на кривое и увечное слово майна. Естествоиспытатель усмехнулся и уже без лишних соображений, без признаков замешательства посмотрел на камзол Дайнакиля. Снова.

Чудесное изделие высшего качества, пошитое превосходным портным, мастерски выкроенное и собранное, опять осталось без должного внимания своего господина. Фар то ли не хотел носить это одеяние, то ли не горел желанием столь бездарно его портить, рассекая джунгли в чём-то дорогостоящем и роскошном. Одно было очевидно – камзол здесь, в шатре, покуда владелец на подступах к храму, в поисках запретного, опасного, смертельно-демонического.

Пожалуй, настало время отбросить ложные покровы, облачиться в подлинные наряды, и заручиться правдой, острой и разящей, как настоящий лунговский меч.

Внезапно Дан понял кое-что очень важное благодаря порхающим вокруг потокам белого колдовского света. Но ведь это всего лишь обман, та самая иллюзия тысячелетия…

Чаттир взял в руки камзол эльфа, мягкий, скользящий, даже в душных джунглях сохраняющий приятную прохладу, достал ящик с оружием, открыл его и взглянул на собственный возлюбленный меч. После беглого осмотра клинка и будто нового знакомства с артефактом, сойдясь с блестящим металлом с глазу на глаз, а затем узрев в отражении самого себя, Дан вдруг почувствовал нечто давно забытое, но весьма приятное. В груди вспыхнуло лёгкое волнение и возникло ощущение, словно старый друг вернулся, хоть никто его не звал в гости к обеду. Едва слышно ахнув, лунг спрятал меч обратно в ножны, примостил их на ремнях к спине, быстро разложил частные записи и заметки в надлежащем порядке в специальную коробку на тот случай, если кто-то всё-таки отыщет результаты его исследований, и двинулся прочь из шатра.

Но, задержавшись у тяжёлого занавеса, Дан вернулся, открыл замок и распахнул дверцы клетки, ведь произойди с ним нечто… демоническое или тлетворное, то позаботиться о постояльцах станет попросту некому. Потом владелец исчез. А вот обезьянки не спешили покидать свой уютный предел.

Пробираясь сквозь заросли окольными путями, Дайнакиль даже не мечтал остаться незаметным – он слишком разгорячённо пыхтел и сопел, будучи невероятно сердит на своего щедрого и благодушного покровителя. Но что с этим можно предпринять? Лунг на то и лунг, ибо недаром гласят всевозможные поговорки и присказки, что «древним никогда не бывает больно», и что «древние делают лишь то, что сами хотят».

Застыв возле деревца, по бокам окаймлённого длинными и размашистыми листьями какого-то растения, отдалённо напоминающего папоротник, эльф внимательно уставился на петлю ручья Цирата. Однако вместо того, чтобы наблюдать, как с изумрудных холмов противоположного берега спускаются тонкие вереницы хаттов, или как народ черепах выходит из храма Голубого Родника и устремляется на встречу новой жрице, Фар пытался совладать с разбушевавшимся сердцем, мысленно ругаясь сам на себя.

Но тут позади захрустела ветошь, зашуршали листья, и следопыт в ужасе подумал, что это пятнистый кошачий хищник явился, дабы полакомиться нерасторопной эльфийской плотью и разорвать в клочья его тело и жизнь. Или что это исполинский змей, Акот-Гур, сошёл с верхнего яруса лесного полога, или выбрался прямиком из преисподней, из дымящейся и коптящей расселены в скалах, лишь бы поглотить его душу, столкнув в обиталище проклятых безумцев, и уничтожить целый мир. Но всё оказалось гораздо проще – то был улыбающийся Чаттир.

Может, лунги и вершат только то, что им заблагорассудится, однако, к счастью для окружающих, никакой лунг не желает делать злого или скверного, а, сотворив нечто неприглядное по глупости или неведению (или в пылу ярости), провинившийся потом страшно сокрушается о содеянном.

Завидев друга и чуток расслабившись, Фар только пожал плечами – никаких слов радости, никаких «я знал, что так оно и будет», и даже никаких приветствий на древний лад, вроде «Аман-Тар».

Чаттир, обстоятельно одетый и вооружённый, с волосами, заплетёнными в надёжную косу, свёрнутую и плотно прикреплённую к голове, и в общем-то полностью готовый сразу ринуться в неравный бой и с богами, и с демонами, точно так же молча протянул приятелю его камзол, брошенный на произвол. Но, малость поразмыслив, лунг не выдержал и нравоучительным тоном изрёк:

— По каким стопам ты бы не пошёл, своих отцов или матерей, выбор всё равно будет неверным. Один ведёт в бездну с Тчеланскими демонами, а другой следует к омуту магического безумия.

Нервно выхватив одежду у Чаттира, Дайнакиль разочарованно выговорил:

— Ты пришёл снарядить меня наставлениями, столь необходимыми в дороге? – и нахмурился, потому как решил, будто закадычный друг его опять взялся за старое, и вместо реальной помощи и непосредственного участия предлагает довольствоваться словом древнего, мудрого и по-своему полезного, увы, только для такого же ископаемого.

— Я переживаю за тебя, – непробиваемо спокойно выдал Дан, уперев могучие руки в бока.

— Не надо переживать за меня, переживи это со мной, – надменно отчеканил Фар, в принципе неплохо усвоивший правила забав, столь распространённых в кругу его работодателя.

Ну, коли так, то тут уж точно Дан «умывает руки». Он уже многим поделился с остроухим, и единственное, чему Чаттир ещё не научил своего непослушного послушника, так это тому, что не все перемены – это славно, и далеко не все из них ведут к хорошему.

Впрочем, подобные науки удобней постигать одному.

Внезапные перемены почти никогда не сулят доброго, а несут лишь скверное и страшное, но такова их суть. Каждый должен сам извлечь доброе из нагрянувшего и обрушившегося, переживая трудности, преодолевая препятствия и изменяясь к лучшему. Вот почему всякие подвижки – это благо, и это «верный путь». Плохие перемены делают нас лучше.

Чаттир загадочно и нескромно улыбнулся, будто он знает какую-то непреложную истину, известную ему одному, а затем решил сразу ухватить змею за хвост:

— Когда ты был в храме и наблюдал тайком за той тварью, нагой якобы, тебе не показалось, словно в воздухе струится нечто инородное, а всё вокруг – бесформенное и поддельное, будто иллюзорное колдовство? Настоящие мутные дела и обман, мираж тысячелетия?

— По-твоему, это – иллюзия? Магия обмана? Не может быть. Чары были слишком могущественными, и это совсем не походило на иллюзию или подделку.

Однако Чаттира не убедили речи Дайнакиля. В конце концов, что этот эльф смыслит в иллюзиях, миражах и обманах? Он никогда не читает заклятий иллюзии, ни ради освещения, ни во имя каких-либо фокусов, ни для более весомого толка, лишь вторит одни и те же наговоры на оружие и на «добрый, славный бой». Если окрестности не поразила скверна тления, нигде не проглядывается чёрная гниль разложения и никто не охотится на чужой огонь жизни, то, должно быть, это вовсе не араш засел за стенами ручейковой святыни?

— Как считаешь, – аккуратно подбирался к главному Дан, – твоя благоверная Хардуна-Лилия, она… она могла бы лишить жизни другое разумное создание, в надежде получить внушительную выгоду?

— Внушительную выгоду?! – брезгливо повторил эльф, одним глазом следящий за тем, как последние паломники закачивали свой ход в направлении стены Тёмного Лорнго, и, вроде как, путь становился безлюдным и свободным. – Она не какая-то там торговка с рынка, чтобы охотится за выгодой и барышом, а потомственная жрица и колдунья.

Чаттир снова нахально ухмыльнулся, подставляя указательный палец к нижней губе. Будто хотел таким неосознанным жестом запереть внутри рта неподобающие, слишком неуместные и слишком дерзновенные слова, что всегда желал озвучить во всеуслышание, однако, желал того по строгому секрету. Он же принадлежал миру лунгов, как правдиво отметил Дайнакиль, а потому наделял словесность особенной ценой, и ценностью. Впрочем, если слово было просто оглашено – это не столь смертельно и не так больно ударяло по реальности. А вот если оно где-то начерталось и обрело свою плоть, то уже – пиши пропало.

— Я не всегда уверен в собственных поступках и решениях, – остыв, смущённо прошептал эльф, – а ты меня спрашиваешь о ком-то другом. Что мне полагается ответить? Я не знаю Хардуну настолько хорошо.

Острым зрением Чаттир заметил яркий блеск в ручье. Лунги славились не только ясностью взора и нравственной высотой, но и взбалмошностью, и некоторой долей безрассудства. Дан выскочил из нехитрого укрытия и стремглав помчался туда, куда его манила искра, мелькая своей превосходной причёской на целую речную пойму. Благо, и паломники, и вооружённые отряды хаттов успели скрыться.

Фар вздохнул, натянул камзол, расправил плечи, обнажил меч и отправился за господином.

В период муссонных дождей ручей Цирата наполняется и превращается в бурлящую, полноводную реку, что затапливает ближайшие земли и первые этажи храма Голубого Родника. Тогда службы и церемонии переносятся на его верхние ярусы, позволяя молящимся во всей красе созерцать то, чему они поклоняются – беспощадную стихию. Но пока что на острове Черепах шёл сухой зимний сезон, и у Цираты малое осталось от былой мощи и прыти, однако, даже со столь ограниченными силами она сумела кое-что отнять у живых.

Когда Дайнакиль догнал Чаттира, тот уже стоял на коленях перед водой и вовсю шаркал руками по дну, в надежде отыскать то, что привлекло его внимание. Ещё одно затянувшееся мгновение, и Дан извлёк на дневной свет крошечное золотое изделие – изящное кольцо. Зажав находку между большим и указательным пальцем и прищурив левый глаз, древний посмотрел на недоумевающего Фара сквозь отверстие в украшении. Тут же сверкнули капельки воды, застывшие на кистях Чаттира, на золотых пластинах улова, на его отполированных, синеватых кристаллах. Красивые, ослепительные блики как бы говорили, будто история эта отмечена божественным сиянием, невзирая на то, что всё произошедшее со стороны виделось мрачным и тёмным. Во всяком случае, так подумал следопыт.

— Да задрожат звёзды, я ошибся насчёт неё, – ошеломлённо вымолвил Дан, водружая кольцо на ладонь и поднося его поближе к глазам.

Слуга лишь искривился, и на его гримасе читалось дикое непонимание.

— Насчёт Хардуны-Лилии, – добавил Чаттир, пока Дайнакиль, наклонившись, изучал вещицу. – Это кольцо – отличительный знак высшего сановника, верховного жреца одного из трёх храмов. Ты слышал об этом?

Дан вопросительно взглянул на растерянного Фара, однако эльф лишь хлопал пышными ресницами в ответ. Один взмах, затем другой… И только после третьего Чаттир снова возбуждённо заголосил:

— Неужели нет? Считается, что эти кольца изготовили те высокие и благородные создания, что жили на острове Черепах, на Мерлокк те Аграш, ещё до его падения в бездны забвения и запустения. По легенде, лунги совместно с эльфами основали на этих изобильных и плодородных землях два поселения – Зар-Лорнго в глубине лесов, и Мак-Тако́н на противоположном краю суши, там, где теперь коротает свой век единственная уцелевшая пристань. И между городами древние возвели три храма для коренных народов, с которыми ты уже знаком – Голубого Родника, Алого Бутона и Зелёной Чащи. И каждому храмовому жрецу лунги и эльфы преподнесли по кольцу, как знак расположения, доверия, власти, что-то наподобие личных именных печатей. В кольце владыки храма Родника красовались голубые камни из кристаллов аквамарина, в кольце для святыни Бутона – из рудаса, а у хозяев Чащи из изумрудов.

Дайнакиль увлечённо рассматривал маленькое, изысканное и тонкое колечко, чересчур крошечное для того, чтобы кто-то из беседующих мужчин смог хотя бы примерить его на мизинец, впрочем, вполне подошедшее бы по размеру тощим пальцам итурнов.

На изделии треугольники из вставок голубого минерала и золота перемежались белой, узкой перегородкой из полупрозрачной эмали, как символ союза нетленного божественного металла и небесной лазури, ну и чего-то ещё, во что Дан особо не вникал.

Только Фар в упор не понимал, куда клонит его хозяин.

— Даже если бы твоя подруга убила своего деда, то вряд ли бы она пожелала так легко избавиться от этого кольца, ведь, по слухам, его надевал каждый верховный жрец с первого дня вступления в храм, и носил до самого последнего. В кольце сосредоточена преемственность, неразрывная, бесконечная связь поколений, власть, но и ответственность, переходящие от прародителей к потомкам. Как будто ты ведёшь пальцем по поверхности ободка, плотно зажмурившись, и путь никогда не кончается. Разве бы она выбросила в грязь настолько ценный предмет? Это же, по сути, её будущая именная печать?

Дайнакиль, почти не сомневающейся в любовнице, облегчённо выдал:

— Не думаю, тан чатар, что итурны или хатты испытывают такую же страсть к именным печатям как вы, лунги Мирсварина.

— Тем более, оно похоже на змею, свернувшуюся колесом, – уже несерьёзно и задорно вымолвил Дан, опять посматривая на эльфа через дырку в украшении. – А вообще, сейчас мне кажется, что это злодеяние совершили хатты.

Следопыт, раздражённо покачав головой из стороны в сторону, присел на корточки рядом с работодателем и принял у него из рук находку. Когда улеглись иссиня-чёрные, неспокойные волосы остроухого, Дан вновь взялся за рассказ:

— Они выбросили в грязь столь священный символ для итурнов, убрали с путей их жреца, и теперь, наверняка, сочиняют планы как бы захватить власть. Может, не только в храмах. Ибо, разве ж это справедливо, что хатты вечно на вторых ролях и исполняют самые гнусные партии в божественном спектакле?

— Это не спектакль, Чат. Так постановили боги, это их верховное предначертание. Закон бытия.

Однако, чрезмерно занятый Дан, во всём подобный собственным собратьям-н’талам, совсем не слушал приятеля, он продолжал размышлять:

— Но… дриады гораздо сильнее хаттов. Они превосходят их и в искусстве магии, и в мастерстве владения оружием, и даже в управлении огнём несмотря на то, что пламень пугает итурнов, ведь он смертоносен для сухих веток и сучков. Так кто поистине мог выбросить кольцо по доброй воле?Тот, кому оно вовсе не подходит, как слишком маленькое, или чересчур большое, или тот, кому украшение когда-то было впору, но он умом вырос из него?

Дан загадочно блеснул глазами, направляя их на храм Голубого Родника, и эльф воочию узрел, как в этом по-настоящему колдовском, полубезумном омуте, распалённом новой одержимостью, отразились острые, узорчатые уступы на стенах ажурного здания.

— «Авось», нет там никаких демонов, кроме тех, что поселились в сердцах у хаттов и итурнов, – издевательски повторил древний за другом.

А в целом… как часто лунги употребляют это непритязательное слово, «авось»? Разве ж нужно оно без веры в удачу, в богов, в провиденье звёзд?

И пускай Арамаль-Ум укажет им дорогу.

— И это всё? – как-то обиженно и расстроено протянул эльф. – И никакого божественного вмешательства, никакой магии? Но я однозначно чувствовал нечто волшебное, тёмное, мерклое, даже на подступах к храму! Тебе же, вроде как, казалось, что кто-то окапался в святыне и принялся вить свою мутную, но мощную иллюзию?

— Смысл магии в том, друг мой, что для неё требуются самые изысканные, точные и изящные слова, тогда, как для обычного существования сгодятся простые и грубые. Я не слышу тут ничего возвышенного, это не смахивает на проявление великого чародейского искусства. Больше напоминает то скучное и посредственное, что мы оба видели без прикрас, и ни раз…

— Проза жизни, знаешь ли, – брезгливо фыркнул Фар, лично привязанный к чародейству прочными и длинными волокнами души, а потому отменно понимающий, что для истинного колдовства необходимо не только отточенное тренировками искусство ремесленника, но и буйство необузданной фантазии, и талант, который, вроде как, вообще не поддаётся управлению. – Получается, ты думал, что Хардуна…

Эльф продолжал что-то увлечённо и весьма складно рассказывать Чаттиру Дану, но лунг опять перестал вникать в речи приятеля. Его захватили в плен стремительные потоки воображения, наполнившиеся за одно мановение ока, по примеру близлежащих ручьёв в дождливый сезон. Пересохшие, мёртвые русла запрудились всего лишь за пару мгновений, и вот древний уже барахтался в свежих водах, страшась утонуть.

— …а как же демон-оборотень? – но эту фразу Дан разобрал чётко.

Она встала цельной, несокрушимой плотиной поперёк его кипящих грёз, наводя порядок в голове и усмиряя произвол фантазий.

Если у жизни на любой случай отыщется суровая проза, то получается, что поэзия больше для смерти приходится по вкусу? Или… для бессмертия? И к чему в итоге ведёт опасная дорожка, когда у тебя майн в бессменных попутчиках?

Телль’Араши – порождения майна, а майн, в свою очередь, это воплощение могущественных желаний, разрушительных и чудотворных. Не имея собственной свободы воли, демоны неустанно, неусыпно охотятся за чужим огнём жизни, и за волей, проявленной в этом мире в кси. Араши стремятся восстановить невидимую связь со сферой природы, восполнить недостаток огня жизни, заново сплести ту самую нить, что и пронизывает, и объединяет всё сущее в Ассалготе. Но демоны-оборотни другие, ими не помыкает жажда испить тэсе’ра иных созданий, пожалуй, у них имеется и кси, все три начала, только в неизвестных пропорциях. Но, должно быть, там преобладает майн. По крайней мере, так писал в своих заметках Зар Нефициан.

Ох уж этот извечный спор между желанием и волей!

Чаттир внезапно подскочил на ноги, чем изрядно напугал своего эльфийского приятеля, и помчался в направлении храма Голубого Родника, не разъясняя хода собственных мыслей, ровным счётом ничего не говоря.

Дайнакиль выпрямился, посматривая на измельчавшую хозяйскую фигуру. Да… вот это выходки, достойные лунга, столь утончённого и возвышенного существа! Во всяком случае, он хотя бы не впадает больше в непроглядное уныние, не заламывает руки и не отказывается от обычного, порой скучного, а порой весёлого бытия.

Разумеется, для многих «лунг» и «безумец» – понятия родственные, идущие чуть ли не рука об руку, и уж точно черпающие свой исток из единого ключа, но не до такой же степени! Недаром древние сочинили и учредили для этих дел совершенно разные слова.

В сомкнутом кулаке Фара осталось колечко верховного жреца, и вскоре эльф последовал по стопам Чаттира, которые довольно внятно отпечатались на влажном и восприимчивом песке близ ручья.

Дайнакиль догнал лунга недалеко от густых и высоких зарослей белых прибрежных цветов, что наповал сражали прохожих своим терпким «благоуханием». Обсуждая грядущие планы, двое нарушителей безмятежного покоя храма никак не могли решить, когда же надлежит туда проникнуть:

— …лучше пробраться в святыню после заката, во мраке, когда рядом никого не будет, – настойчиво вещал охотник.

Только вот имелась одна маленькая проблемка – господин был в корне не согласен с эльфом. Да, конечно, наблюдать за всяческим зверьём лучше из тайного укрытия в тиши, когда изучаемые образцы не замечают слежки, и когда возле них нет больше ниедов на веху, ибо только тогда можно раскрыть секретные особенности поведения животных. Но сработает ли это… ну, с итурнами и хаттами, плетущими воинственную сеть интриг, которую вскоре пропитает кровь, или с демонами-оборотнями?

Как бы там ни было, ныне вокруг храма Голубого Родника всё выглядело слишком тихо и неприметно. Паломники растворились, вооруженные силы исчезли, птицы так и не вернулись на насиженные места, и никакая пушистая или чешуйчатая тварь не раскрывала рта, боясь разрушить хрупкое, заветное спокойствие.

В таких условиях любой неверный шаг может обернуться полным провалом, а каждый крошечный сухой листик, каждая палочка играет роль шумовой ловушки.

— Или действовать немедля! Взгляни, ведь горизонт свободен, – Фар кивнул в сторону святилища. – Хардуна мне сказала, что, как только все соберутся, то она двинется в направлении храма во главе пышной процессии. Затем её посвятят, пройдёт ритуал, и тогда уже сюда заявятся представители других храмов, главы племён и вожди видных семейств с дарами для новой жрицы и ей на поклон, дабы засвидетельствовать своё почтение. И тогда нам уже долгое время будет от них не избавиться, придётся ждать до ночи, а я… я не хочу ждать так долго. Да и ночью, знаешь ли, это чудище из храма облачается ещё большим могуществом. Мне так показалось.

В конце речи оговорил себя Дайнакиль, лишь ради того, чтобы, не дозволь Имниал и Силлаба, его спутник не подумал, будто остроухий охотник и следопыт до сих пор насквозь пропитан суевериями простолюдинов.

— Если мы выступим сейчас, то, под покровом такой гулкой тишины, нас будет очень легко обнаружить. Лучше дождаться хоть каких-то событий… Смотри!

Чаттир радостно ткнул пальцем в северо-восточный край неба, где сгущались тёмные, грозовые краски.

— Чует моё сердце, твои славные боги спешат нам на помощь! Гром и молнии – чем не прекрасное подспорье в шпионаже?

Эльф лишь боязливо искривился. Его чёрные брови сложились в острые, надломанные дуги и словно пером и чернилами выписали для Дана все потайные страхи, мысли и предрассудки Дайнакиля на его лбу.

— Нет, это обычная гроза, клянусь тебе, – серьёзно и вдумчиво изрёк лунг, положив твёрдую руку на плечо приятеля. – Шаровая молния, что погубила твою мать – явление крайне редкое. Скажу честно, я ни разу не сталкивался с ним на собственном опыте, а ведь я топчу эти земли с эпохи Элан, и первого покрова весны, знаешь ли. Значительный срок для любого ниеда. И сейчас тоже не произойдёт ничего подобного, этого попросту не может быть.

Чаттир чуть-чуть потряс безмолвного слугу, пока сам вглядывался в глубины зачинающегося шторма.

— Лучше объясни мне вот что, друг. Почему в ваших храмах вечно творится какая-то бесовщина? – он сверкнул пронзительной, ехидной улыбкой, заместо первой на сегодня молнии.

— Чат, замолчи, иначе я тебе влеплю затрещину.

Просидев в кустах некоторое время и сыграв в непростую лунговскую забаву, основанную на сложной системе перекрёстных взглядов и жестов, двое разведчиков дождались начала грозы. Дождь ещё не успел зарядить и лишь скромно моросил, и молнии сверкали где-то совсем высоко промеж туч, будто стыдясь демонстрировать собственные искривлённые тела даже на долю мгновения. В общем, гром пока что только приглушённо, заунывно ревел и небеса то и дело озарялись розово-фиолетовым блеском.

И под таким вот славным прикрытием с тыла Фар и Чаттир метнулись к храму, пока округу вновь не наводнили хатты или итурны. Здравое количество шума – это незаменимое подспорье при тайном вторжении, однако слишком большое число любопытствующих и сердобольных глаз паломников, жрецов и служек способно помешать кому угодно. Может, такие расхожие зенки не замечают многого, даже бегая повсюду, и не в силах отличить правду от вымысла, однако незачем гнушаться осторожностью и добровольно призывать к ответу демонов и бесов несчастного случая. Однако, и не к чему ждать полного безлюдья и водворения темноты.

Ибо совершенно прав был Чаттир касательно излишней безмятежности.

Ночь, хоть она и лучшая подельница любого вора, которая скрывает неприличное, затирает неприятное и неудобное взору, наряду с этим ещё и лютая противница преступного произвола и тот самый неусыпный часовой, что бдит во тьме, что обличает малейшие подвижки, не похожие на порядок и покой, что раздувает каждый скрип и писк до гула и гласит о нём охране, окрылённая безмолвной тишиной.

Так что, даже в туманных и пакостных делишках тенеруких братьев и сестёр необходимо соблюдать строго выверенную меру и придерживаться равновесия между пустынной, но тревожной ночью и оживлённым, безразличным днём. И предпочтительнее всего здесь будут сумерки, пологий дождь иль шторм. Как же славно, что лунгу и эльфу сегодня очень крепко повезло!

Проникнуть в пределы храма не составляло большого труда, ведь первый ярус здания щеголял высокими колоннами, обрамляющими открытую анфиладу комнат, что по кругу подводили посетителей к центру громадного ритуального зала, через который протекал ручей Цирата. С боков залы вверх поднимались две лестницы по противоположным краям, убегающие на второй и третий этажи сооружения, где с аккуратных и изящных балконов представал чудесный вид на воду, статуи божеств, наряженные в шелка и золото, и на алтарь.

Впрочем, добраться до верхних этажей можно было и другими путями, потому как в период муссонов река выходила из берегов и полностью затапливала все нижние храмовые помещения, в том числе и величественную площадку для обрядов. Тогда уже обычно служки и жрецы успевали снять пышное убранство с воплощённых в серо-чёрном камне образов божеств, освободить небожителей от платков, платьев, серёг и браслетов, и укрепить изваяния плотной сеткой из веток и специальной травой, способствующей сохранности их святых личин. В это время под воду уходили все церемониальные и парадные лестницы, и попасть под своды храма Голубого Родника, нагруженные куполами и башенками, становилось возможно лишь при помощи крутых ступенек, высеченных прямо на наружных стенах святилища. Зигзаговидными линиями они расчерчивали западную и восточную стороны сооружения.

Приложив недюжинные усилия и вскарабкавшись по одной полуразрушенной колонне, обвитой лианами и корнями мангровых деревьев, лунг и эльф, изобразив ещё парочку замысловатых и ловких пируэтов, очутились на крыше первого яруса храма. Дальше всё было значительно проще, и, преодолев кривые и осыпающиеся боковые ступеньки, оба разбойника вступили в священную вотчину богини-наги, Колдуньи Родника.

Благодаря неурочной грозе процессия итурнов опаздывала, и никто не обратил внимание на лазающих по стенам храма существ. Издалека, облачённые в тёмные одежды, они напоминали обезьян, столь распространённых в джунглях, не вызывающих ни подозрений, ни вопросов, исключительно одно сплошное недовольство, ведь эти гады обожали воровать подношения у богов, видимо, считая их данью для себя.

В последнее мгновение, перед тем как окончательно занырнуть в чрево храма Голубого Родника, где сейчас царила тьма, Дайнакиль бросил взгляд на парадную лестницу святыни и обнаружил на подступах маленькую группку хаттов, представителей срединного племени черепах, в числе которых был господин Н-Балонг. Эльф дотронулся указательным пальцем левой руки до драконьего амулета на груди, что будто бы вновь принялся отчаянно вибрировать, и поспешил за Чаттиром, давным-давно скрывшимся внутри.

За долгую и плодотворную жизнь Чаттир Дан, естествоиспытатель, исследователь животного и растительного мира, участник и ветеран суровых битв второго Беспокойного покрова лета, бывший аркан Мирн Хатра и Архива, знатно поднаторел в чтении самого посредственного заклятья иллюзии – обманчивого колдовского света, в обиходе магов известного, как сае, для простоты обращения. Вообще, любой класс, совокупность и специальность заклинаний имели собственные короткие наименования, а некоторые виды волшебных чертежей помечались частными кодами и грифами, например, буквами, слогами или цифрами. Только вот маги Йодена не любили распространяться о своём «тайном языке», и редко выдавали перечни сокращений и сжатых обозначений несведущим или любопытным. Да что там, даже в расслабленных, дружеских беседах чародеи всячески сторонились таких тем, вопиюще личных и запретных. Имена эти невозможно было отыскать в полном объёме ни в книжках, ни в свитках, и уж точно их было не выудить из наставников или учителей. Ведь, витали слухи, что даже первому и второму аркану Покрова были знакомы далеко не все негласные списки. Однако, речь сейчас не об этом.

Лунги, безусловно, обладали отменным зрением, превосходящим ви́дение всех других происхождений, и смертных, и бессмертных ниедов, и высоких, и малых, неважно. Вероятно, в их глазах залегало нечто особенное, что позволяло древним ловко переключаться с обозрения округи при ясном дне на изучение обстановки при тусклом блеске ночи. Но если на небесах не проступили луны или звёзды, лунг всё равно не чувствовал себя ослеплённым, он мог двигаться, вполне уверенно, мог определять собственное местоположение, однако уже не так бойко. Разумеется, даже «всемогущему и ясноокому» лунгу требовался хоть какой-то источник освещения, самый захудалый, и в густой, кромешной тьме древний соглядатай малым отличался от новорождённого котёнка или безглазого завсегдатая пещер. Остроухие эльфы зрели сквозь мрак ещё чуточку хуже лунгов, ну а дальше уже следовали все прочие обитатели Митсилана. Возможно, где-то на бескрайних просторах планеты Ассалгот проживали ещё более зоркие создания, но что до них, пока что это тоже остаётся в тени, в пределах непроглядной тайны.

Заклятье иллюзорного света – чудесный помощник, когда дело касается чего-то, зачернённого ночью или замурованного в замкнутом пространстве, но если при этом ты пытаешься сохранить своё присутствие в секрете и избежать посторонних, то разумней было бы держаться от подобных чтений как можно дальше. Но, увы, судьба редко предлагает два идеальных условия задачи на выбор, и зачастую приходится брать наименьшую гадость из тех, что даётся случаем, как данность. Страшась себя обнаружить, Чаттир Дан всё-таки озвучил излюбленное заклятье сае, и рядом с ним замерцали блёклые вереницы искрящихся точек. Едва заметные, смазанные и похожие на слабо озарённые крупицы пыли, они легко могли быть принятыми за мираж или наваждение любым неискушённым в магии зрителем. Лучшего местечка для фантомных огоньков и не придумаешь. Это же храм богов, обитель благословенного и волшебного!

Будто в подтверждение столь весомого довода боги вновь взялись швыряться молниями снаружи, и по залам храма помчался яркий розовый свет. Лишь на миг он окрасил каждый предмет в длинных залах храма в белый или пурпурный, однако глаза нарушителей границ так и не успели уцепиться за что-то и затем выстроить в голове цельную картину комнат. Вскоре вспышки прекратились.

Мерцающие светло-голубые и белоснежные пылинки майна опутали плечи и голову Дана, а за стенами установилось затишье. Налётчики привыкли к окружению, освоились и, наконец, полностью сориентировались. Одна комната, по периметру заставленная изваяниями лесных духов, легендарных героев и мифических существ – прихвостней могущественных божеств – перетекала во вторую, почти точно такую же, разнящуюся с сестрицей-близняшкой, разве что, набором утвари из курительниц для благовоний и обрядовых чаш. Ну и жуткими гримасами божков, которые скалились, улыбались или вздымали вверх брови и высовывали языки, пожалуй, перенявшие такую дурную манеру у местных мартышек-древолазов.

Гроза только-только расположилась на постой на небесной дороге, зависая прямо над островом Черепах, но пока что робела, как нежданная гостья, и не шумела вдоволь, не извергала наземь несметные водные потоки и не испепеляла молниями растительность, что основательно просохла за зиму. Воздух резко стал влажным и тяжёлым, предвещая смену сезонов и говоря о скором пришествии бесконечных ливней. Однако в храме до сих пор ощущалась кожей приятная, почти божественная прохлада, ведь горячие течения устремлялись к высоким потолкам. Здесь продолжали прогуливаться ветры, пронизывающие открытую планировку здания, явно сконструированного с приложением большого знания дела, ума и… и майна, что уж там. Стоит единожды заступить под эти своды, дабы осознать, что великие строители и мастера резца, молотка и зубила точно применяли майн, сохраняющий поразительную сухость там, где протекает река и свирепствует сырость.

Но если хорошенько осмотреться, то на стенах можно было заменить протяжённые горизонтальные желобки и водоотводы, которые собирали в себя чрезмерную жидкость и доставляли её в специальные отстойники и резервуары, пополняя питьевой запас жрецов и служек. Но… разве подобные изыски ремесла – не истинная магия?

Именно так решил Фар Дайнакиль, изучающий убранство храма заколдованными глазами и вертящий амулет на шее при каждом шаге. Ему всё ещё навязчиво мерещилось, что, хоть архитектурные уловки и выглядят, словно неподдельное волшебство, и даже очаровывают ничуть не меньше всяческих иллюзий, всё же где-то здесь, под сводами исполинских куполов, притаилась настоящая, страшная, чёрная колдунья, хозяйка его кошмаров.

Чаттир Дан, озираясь по сторонам, пока не взялся судить о том, что действительно происходит в святыне. Он тоже чувствовал в воздухе нечто дурманящее и прогорклое… и это было не просто обещание предстоящего, невыносимо мокрого сезона дождей. По коридорам разносилось кое-что дополнительное, манящее, тревожное. Мерклое.

Подойдя к парапету балкона, с которого вырисовывался первоклассный вид на центральную церемониальную залу, Чаттир, скрывшись за тонкими колоннами и отпустив иллюзорные огни, начал вести наблюдение за тем, что творилось внизу. Фар занял позиции чуть поодаль, чтобы не привлекать лишнего внимания жрецов хаттов и храмовых служек, готовящихся к торжеству.

Всюду были расставлены вымпелы на длинных шестах с синими хвостами и золотистой тесьмой, трепещущие на ветру, вдоль стен свисали зелёные и алые знамёна, – символы других храмов, – попеременно с узкими обрезками лилейных полотен, украшенных свежими цветами и тянущихся до полукруглых окон в куполе, прикрытых решётками. По полу рассыпались целые горы нежно-розовых и белых лепестков, напротив каждой божественной статуи горели свечи и тлели благовония. Тихий и мелководный ручеёк Цирата выглядел не менее нарядно – на его рябой поверхности колыхались маленькие кораблики, смастерённые из голубых лотосов и красных цветков тирры, в сердцевине которых мерцало по хрупкой лучине. В общем, впечатление создавалось весьма благоприятное, и вычурное убранство храма вполне сумело бы заставить ахнуть даже опытного странника и путешественника. Не хватало одного – яркого солнечного света, обычно проникающего в сердечник залы из отверстий в куполе.

Но сегодня было не дождаться от небес подобных щедростей. Причудливые индиговые и тёмно-фиолетовые тени прыгали от статуи к статуе под покровом насыщенного полумрака, преображая всё безобидное и белоснежное, зачерняя цветы и бутоны, примешивая чада к свечам и делая обстановку чуток зловещей. Особенно ситуация ухудшалась, когда площадку озаряли молнии. Их ослепительный, угрожающий свет не походил на проявление божественного, скорее напоминал выплеск перекалённого подземного пламени из демонической бездны, который стирал границы знакомых предметов, уродуя и коверкая их облик, и выпускал из преисподней самые жуткие силуэты, продолговатые и резкие.

Снизу до ушей эльфа и лунга доносился обрывистый разговор между послушником, облачённым в праздничный белый балахон и венок из красных цветов, и одним из главных настоятелей храма:

— Гата Т-Ам Дукей, снаружи дождь полил! – возвышенно провозгласил служка, как бы в доказательство своих слов предлагая жрецу плошку с пресной водой.

— О, да! – столь же высокопарно отозвался настоятель, поправляя робу, расшитую голубыми лилиями и жемчугом. – Редкость! Неслыханная редкость, Т-Менкрот! Сие есть благое знамение, зима завершилась раньше на целую луну и ещё одну треть! На столь чудесное деяние способна сама богиня, разве что! Ибо ничто не предрекало раннего явления дождей! Колдунья Родника послала нам ливни в знак милости и благосклонности, она соединила землю и небеса водой, размыв зачарованной рукой границы горизонта, продлив свою стихию на все другие, распространяя и утверждая свою власть над миром.

Служка поклонился, и тогда настоятель принял у него чашу с дождевой водой, чуток пригубил этот «божественный нектар и знак милости» и вылил содержимое в ручей, завершая действо театральным жестом.

— Но, гата, богиня сердится, ведь небо рокочет, – тихо и смущенно проворчал прислужник, заранее склоняясь перед нетерпеливым власть имущим соплеменником и пряча от него дерзкое, неугодное лицо. – Богиня сердится на нас, и снаружи не один лишь дождь идёт. К храму ещё пришли посланники от племени срединников. Они требуют, чтобы их впустили и разрешили преклонить колени пред её могучим и великим хвостом, и позволили пересчитать на нём чешуйки. Они молят о благословении и принесли дары для нас, настоятель.

— Что? Это вздор! Это запрещено! – гневно брызгая слюной, прокричал Т-Ам Дуке́й, едва не выругавшись по-настоящему перед алтарём и почитаемым ручьём.

Священнослужители говорили на местном языке, на так называемом кито́нге, который Чаттир и Дайнакиль недурно понимали. Эльф, немного расслабившись, придвинулся ближе к своему лунговскому приятелю. Фар уже побывал в храме Голубого Родника без дозволения монахов, и уже наблюдал за происходящим, поэтому он прекрасно знал, что все эти сподвижники наги, облачённые в просторные и роскошные рясы, они слишком заняты церемониалом для предстоящего торжества, как и мыслями о пришествии Колдуньи, и склонны ничего вокруг не замечать. Поэтому незачем искать самые выгодные позиции и, затаив дыхание, скрываться по углам.

— Эти грязные, ничтожные срединники не ведают, что есть такое, культурное общество, и что есть такое, поистине возвышенный дух! У них на уме лишь охота да рыбная ловля, они не строят постоянных жилищ и не чтут предков, как мы. Они долгое время отвергали великую Колдунью, нашу Владычицу, а теперь ищут её милости и молят о снисхождении? Ну, нет! Это исключено! Не пускать их, будут знать ныне, как ходить к своей ложной провидице, Шер-Шен, вместо того чтобы прилежно воздавать честь и хвалу подлинной Колдунье, и посещать храм по назначенным дням. Пущай провидица Шер-Шен их и защищает от гнева богини!

Т-Ам Дукей гнусно хихикнул пару раз и пренебрежительно взмахнул ладонью, мол, ему наплевать на дальнейшую судьбу срединного племени богохульников и нечестивцев, они всё это заслужили, и теперь могут хоть сквозь землю провалиться, благо, вскоре дожди её хорошенько размягчат и сделают более пригодной для подобных целей.

— Но, гата, как мне их задержать? Их… их гораздо больше, и они… они рвутся…

Служке так и не довелось закончить свою фразу. Не успел он ещё оправдаться ни в глазах наставника, ни перед жертвенниками всевышних созданий, как в залу влетело целое представительство от срединного племени хаттов во главе с верховным вождём, его сыновьями и племянниками. Достопочтенных господ, наряженных по-царски пышно и для того обвесивших себя красивыми цветами и тканями, поочерёдно с высушенными тушками рыбин и мелких зверьков, сопровождала свита подручных, вооруженная кувшинами с вином и плошками с отборными, сочными фруктами.

— …внутрь святилища, – промолвил послушник, когда представительство срединников разом опустилось на колени возле настоятеля и водрузило перед ним вереницу подношений.

— Молим, молим, молим! – хором провозгласили они, не отрывая взора от серых плит пола.

Все события разворачивались недалеко от самой тёмной и самой тайной части храма Голубого Родника – её святая святых, эдакого здания в пределах здания, обнесённого собственной колоннадой и располагающего личным куполом. Заострённой горой оно возвышалось рядом с восточной стеной материнского сооружения, и чтобы проникнуть в глубины секретного убежища, где, по слухам, обитало божество, необходимо было преодолеть длинный, спирально закрученный коридор. Конструкция святыни чуток напоминала устройство ритуального объекта аранов – Круга духов пращуров, только вместо саркофага в центре строения находилась площадка для статуй и водоём, что наполнялся через канал, отведённый от ручья.

В святая святых допускались только наиболее выдающиеся особы, такие как вожди и духовные лидеры народов черепахи, настоятели храмов, их частные прислужники, и, разумеется, итурны-верховные жрецы.

— Убирайтесь прочь! – в ярости завопил Т-Ам Дукей, но хатты-срединники не собирались двигаться, они распластались в позе поверженных и не поднимали голов. – Колдунья Родника прокляла вас за невежество и неверие! Она отлучила вас и не желает видеть на своих землях, потому так рано начало дрожать небо! Потому колеблется свет, потому сотрясается земная твердь!

— Провидица Шер-Шен говорит… – приступил к объяснениям главарь.

— Молчать! Убирайтесь прочь! Вы оскорбили Колдунью Родника, великую нагу, нашу Владычицу, отдав своё предпочтение этой дикарке-провидице, жалкой шаманке, ничтожной рабе духов и бесов! А теперь чаете, что так просто сумеете искупить столь тяжкий грех? Скоро в храм прибудет новый верховный жрец, глас и перст божеств, вы и его желаете прогневать своей непочтительностью? Возомнили, что я примусь покорно терпеть вашу грубость? Или вашу глупость?..

Кажется, разорения настоятеля сработали, ибо хатты-срединники, в том числе и господин Н-Балонг, поднялись на ноги, все до единого, но продолжали виновато прятать взоры от разгорячённого и разволновавшегося священнослужителя. Сам он направился к центральным дверям, ведь вот-вот под своды храма должна была шагнуть Хардуна-Лилия и её народ дриад, под радостные пения и возгласы провожатых.

Чаттир Дан, увлечённый зрелищем, прильнул к парапету балкончика, с которого и наблюдал за представлением. Половина его лица попала под редкие отблески света, но лунг уже не осознавал, что именно он делал. Хотя… будь он в сто раз более беспечен и нерасторопен, ему всё равно останется слишком далеко до легкомыслия жрецов-храмовников. Древнего влекло что-то невидимое и неуловимое, подтягивая ближе и ближе к сердцу церемониальной залы.

За настоятелем последовали его помощники и прислужники, а затем уже хатты из племени срединных оторвались от собственных мест и тоже метнулись к выходу. По зале разносились отголоски пылкой речи сановника:

— Прочь! Прочь! Прочь! С глаз долой! Иначе Богиня испепелит вас, она вас уничтожит, как уничтожила жреца Ксур-Диба, ибо он оскорбил и унизил её…

А вот это уже интересно! Наконец столь бесполезная болтовня затронула что-то важное!

— Может, ты и был прав в том, что это именно хатты вынесли смертный приговор Старику Дибу, – прошептал Дайнакиль на ухо Чаттиру, наклоняя голову в сторону лунга, однако следопыт никак не мог отвести взора от ручья в середине ритуальной площадки.

На тёмном зеркале священных вод Цираты, разбавленных тёплыми, глянцевыми мазками свечных бликов от цветочных корабликов, зародились мелкие, концентрические круги ряби. Вряд ли эльфу удалось чётко рассмотреть настолько крошечные детали, вряд ли он вообще засёк хоть какие-то перемены и подвижки, но, всё-таки, что-то принуждало его вглядываться в картину пристальней.

Чаттир облокотился на мраморный парапет и глубоко, шумно вздохнул. Его лёгкие заполнились странным, диковинным ароматом, стелящемся всюду и огибающим каждый предмет в церемониальной зале. Горестный и сладкий одновременно, он переливался тягучими нотками гнилых, пахучих растений, и раскрывался множеством неприятных оттенков, однако, наличествовало в этом инородном запахе и нечто притягательное, чуть ли не околдовывающее. Будто затяжная морозная зима завершилась и снег растаял, обнажая ворох прелых, прошлогодних листьев. И ты, изголодавшийся странник, уставший от вечной тьмы и снежных пустынь, с наслаждением впитываешь столь сомнительное благоухание, сулящее скорое начало весны, цветение, жизнь.

Стоячая вода, горечь листьев, сладость гнили, прогорклая ваниль… Что-то ещё, тонкое и невыразимое. Лотос? Дым от свечей и благовоний? Пот молящихся и коленопреклонных? Чаттир, не слишком искушённый в разнообразии духов, никак не мог определиться.

Дан оглянулся на приятеля и узрел, что тот уже подошёл вплотную к балконному ограждению и теперь без тени сомнения перегибается через парапет, отчаянно желая что-то увидеть внизу, найти, и затем изучить это.

Внезапно вода в центре забурлила и зашевелилась, на её поверхности назрели огромные пузыри, сияющие радужными переливами. Пузыри быстро лопались, уступая первые ряды пышной, взбитой белой пене, сквозь которую вскоре показалось нечто блестящее и чёрное. Дайнакиль почти что ахнул во весь голос, но Чаттир, будучи лунгом и по совместительству опытным воином, тут же спохватился, резко отдёрнул эльфа от ограждения за ворот камзола и притянул к себе, зажав ему рот свободной от сабли ладонью. Древний бесшумно отпрянул обратно под покров глухого, бархатного мрака заодно с подельником. Он левой рукой теперь чувствовал напряжение друга, его горячее, тяжёлое и сбитое дыхание, пульсирующие, гудящие вены. Гул сердца пленника передавался в конечности Дана, которые, в свою очередь, сообщали волнение и трепет его собственному сердцу.

Чёрный холмик в центре ручья разрастался, медленно и плавно вздымаясь из глубин и восходя, словно какая-то густая, обсидиановая звезда над ночным морем. Ещё чуток, и вот уже над водами воспрянуло нечто длинное и расплывчатое, облепленное мокрыми, прилизанными прядями.

Что, демоны побери, здесь такое творится?! Чаттир, поглощённый круговоротом личных мыслей, слегка ослабил хватку, отпуская Дайнакиля на волю.

Существо, восставшее над ручьём Цирата, разомкнуло своё влажное полотнище, похоже, сотканное из простых волос, высунуло наружу руки, вполне изящные, белые и стройные, и звонко щёлкнуло пальцами, после чего его локоны сразу же обсохли, заструились и взмыли вверх. На сушу уже шагнула прекрасная, почти обнажённая женщина, высокая и статная, с формами и лицом, достойными лунга. Да, она страшно смахивала на самого обычного лунга. Ну, или не самого обычного… Ведь позади неё, всё-таки, клубился целый шлейф из пепельных волос, которые будто бы не принадлежали этому миру, но до сих пор витали где-то на просторах Тчелана, и, в то же время, выступали наглядным проявлением его могущества, непостижимости и туманности. И никаких змей, хвостов или раздвоенных языков, даже тень, что отбрасывала купальщица, была такой же, как у всех живущих под лучами Солнца, Цер и Дион.

Женщина, облачённая только в полупрозрачную набедренную повязку на золотистых, металлических креплениях и парочку налобных и нагрудных украшений, неожиданно повернулась и посмотрела строго на Чаттира с Дайнакилем. Разумеется, она не могла видеть непрошенных гостей, ведь гости эти хорошенько припрятались в темноте, однако неизвестная столь ехидно и зловеще улыбалась, направляя нежный, тонкий пальчик прямо на свидетелей, что Дан подумал, словно она всё равно каким-то чудом знает об их присутствии. Дама совершила изящный пас рукой, явно предназначая его лазутчикам, и её клубящиеся, змеиные волосы из холодного пепла, ночного неба и остывающих звёзд предстали во всём великолепии, развернувшись высоко над хозяйской макушкой. Вот поистине мерклое светило Предела, даже если Предел ныне весьма далеко…

Чаттир Дан жадно хлопал ртом и не мог глазам поверить, но сколько бы он не пытался развеять марево наваждения, сколько бы он не тряс головой, не взмахивал ресницами и не считал по три раза до двадцати пяти – ничего не помогало, и ничего вокруг не менялось, прочно цепляясь за действительность. Лунг упорно вторил для себя, будто подобного в природе вовсе не происходит, будто такого в целом не случается, но… чем демоны не шутят? Или, быть может, это сейчас шутит какой-то бог?

Когда Дан чуток очнулся и собрался с мыслями, Фар уже мчался по круговой лестнице вниз, к манящей и жутковатой Колдунье Родника. На мгновение лунг замешкался, не понимая, как полагается поступать в схожей ситуации, чтобы выбраться сухим из воды и, попутно, вытянуть из пучин приятеля, и как надлежит вести себя с… ну, с тварями такого типа, дабы унеси голову на родных плечах. Его напряжённые, голубые зеницы метались из стороны в сторону, точно так же, как и сердце его колебалось от страстной жажды окунуться в омут до желания в опаске бежать назад. Но вдруг очи древнего натолкнулись на нечто не менее старинное, яркое и нетленное – на отполированный клинок верной сабли, в которой, по заведённому порядку, он отловил собственное испуганное отражение. Сурово нахмурившись, Чат нутром услышал подбадривания своего второго, драгоценного оружия, выкованного лунгами в незапамятные времена, шёпот славного меча, что сегодня надёжно прикрывал спину закадычного хозяина. А с таким-то другом не страшен никакой араш. Так вперёд! Ведь только что ему прилюдно подмигнула самая настоящая звезда!

Глубоко вздохнув и навострив ухо, Дан бросился по горячим эльфийским следам. Странно, ведь для Фара никогда не было характерно настолько безрассудное поведение. Вот его попутал бес! Или это всё-таки проделки неземных божеств?

Древний естествоиспытатель, несущийся вначале по скользким, длинным галереям балконов и затем по лестнице за прытким эльфом Фаром, не спешил окликать его или звать по имени, хоть и гнался за приятелем стрелой. Чаттир торопился изо всех сил, надеясь втихаря догнать сбежавшего и задержать того, не раскрывая притом тайн их личностей или намерений, не выдавая так просто храмовникам и волшебным стражам местоположения двоих нарушителей границ владений. Но пару раз заметив, как порой блестит его нагой клинок, как стучат каблуки его сапог и как шлёпают по мокрым плитам ботинки друга, Дан быстро передумал и закричал:

— Фар! Фар, ты ума лишился? Остановись, ты поскользнёшься и шею себе…

Но было уже слишком поздно. Поздно спохватился этот учитель нравов и певец предупреждений, потому как Фар Дайнакиль с лёгкостью и грацией спорхнул с лестницы, преодолев три последние ступеньки одним прыжком, и очутился почти в центре большой церемониальной залы. Эльф застыл в живописной позе, разведя изящно вытянутые руки в противоположных направлениях, расставив ноги и едва согнув колени, каким-то чудом найдя устойчивость в столь неправдоподобном положении, будто мастерский танцор. Он стоял недалеко от края священных вод, устремляя взор на ведьму.

— …свернёшь, – всё же завершил речь Чаттир, тоже замирая на одной из ступенек и опуская вниз остриё сабли. – Ты шею себе свернёшь, – повторил лунг, как заколдованный.

Ему померещилось, будто слова вылепились в нечто весомое, в настоящие буквы и знаки, которые имеют собственную вязкую и густую плоть. Она, в свою очередь, заполнила его рот до краёв, склеивая нёбо, зубы и губы, превращаясь в кашу, и больше уже древний ничего не смог произнести, только булькал и болтал языком.

— Правильно, незачем сворачивать шеи, нагло пялясь на полуголых и беззащитных женщин, – звонко проговорила колдунья на чистом миткасе и рассмеялась. – Тебя не наставляла в детстве матушка, эльф, что подглядывать за купающимися – это страшное неуважение!

Она, чуть двинув правым плечом и породив тем самым волну ряби в своей космической гриве, снова навела указующий перст на Фара Дайнакиля и затем слегка, еле слышно, щёлкнула пальцами. Тут же от её звёздных волос отслоилась пепельная, чадящая змея, в теле которой мелькал огонь, тлеющий оранжевым и красным. Змея молниеносно помчалась к эльфу, а он даже не думал отбиваться, уклоняться или хотя бы отступать. Фар вообще не шевелился, и Дан, пошатнувшись вперёд, простёр руку в сторону приятеля, намереваясь прочесть какое-нибудь заклинание в ответ. Но древний ничего не успел сделать, только прошептал беспомощное:

— Нет.

А змея уже накинулась на жертву, после укуса оборачиваясь облаком едкого, угольного дыма. Остатки рептилии прахом рассыпались по одежде следопыта, он разок моргнул, и затем шлёпнулся на каменные плиты пола. Замертво или без чувств, Дан пока что не определил, но сказать, что лунг был в ужасе – это равноценно совершенному отсутствию слов.

Чаттир ещё никогда не видел прежде настолько стремительного и могущественного колдовства. Такого колдовства, для воплощения которого магу даже не понадобилось читать конструкты! Да, конечно, ведьма могла наизусть знать заклятье, но что-то Дан не заметил, чтобы она особенно старалась собраться, сосредоточиться, чтобы она хотя бы просто прошептала необходимые фразы для облачения майна в нечто телесное, для его сгущения и концентрации в воздухе. Колдунья Родника не применяла знаков майна, она будто бы вовсе не обращалась к искусству чародейства, а волшебство срывалось у неё с кончиков пальцев сразу, как только рождалось в голове, как только появлялось желание. Так, словно бы от сложного и запутанного ритуала сохранился один лишь жест… Знаменитый и прославленный лунговский щелчок пальцами!

Чаттир Дан бросился к поверженному эльфу, ограждаясь от ведьмы обнажённой саблей, но, вроде бы, женщина больше не выказывала враждебности. Опустившись на колени возле бессознательного друга, древний приложил два пальца свободной руки к его шее, и облегчённо выдохнул, а сердце лунга, кажется, вновь заработало в полную силу. На полу ещё поблёскивали тёмные искры майна, похожие на сажу или горящую металлическую стружку, обозначающие своим мерцанием путь того ведовского змея, что напал на несчастного любопытствующего. Следы вели к босым ступням владычицы ручья Цирата, белым и холёным, украшенным на лодыжках золотыми браслетами, однако Чаттир не поднимал взгляда и старался не смотреть на женщину после приключившегося. Волосы Дана растрепались и тонкими прядями нависли ему на лоб, малость закрывая обзор, но, пожалуй, это даже к лучшему…

Крылья Ра-Ума, что вообще здесь происходит? Кто же на самом деле эта загадочная, могущественная особа? Колдунья Родника? Нага? Богиня острова Черепах?

Разве может быть так, что боги, которым лунги никогда не верили, которых они никогда не знали и которых не почитали вовсе, обратили свой взор именно на древних, этих главных безбожников Ассалгота?

Лунгов, в отличие от других ниедов, не прельщали боги, с их напыщенным лицемерием, высоким вероломством и множеством обманов, и последующим служением ложным идолам, или ложным идеалам. Но может ли так сложиться, что древние изначально заблуждались? Ведь лунг всегда сохранял за собою право изменить ошибочное мнение в пользу правды.

Дан нервно сглотнул комок в горле.

Однако… Неужто этот мрачный, захолустный храм и настолько зловещая обстановка хоть чуточку смахивают на тот укромный уголок, где мог бы поселиться (и проявить себя) самый настоящий бог? Чаттир, сгорающий от негодования, отринул страх и душевные терзания и резко поднял глаза на даму. Даже если она – неподдельная богиня, и потому облечена столь могучим колдовством, то всё равно ей непозволительно понапрасну растрачивать собственное ремесло и срывать гнев на невинных.

— С ним всё в порядке, расслабься, – процедила сквозь зубы женщина, предвосхищая вопросы древнего.

Она сомкнула ладошки и тут же её волшебные волосы из мерклого света звёзд превратились в самые посредственные, рассыпавшись густыми, тёмными прядями по плечам и заканчиваясь где-то сзади, на уровне крестца, тугим завитком.

— Наконец-то ты пришёл, Аман-Тар. Я так долго звала тебя, но ты всё молчал. Не отвечал мне, уклонялся, избегал.

Дан прищурился, бесповоротно запутавшись в том, что несёт эта умалишённая.

— Аман-Тар? – повторил он, только теперь отрывая свою горячую ладонь от шеи друга. – Значит, ты сразу поняла, что я – лунг? А сама-то ты кто? И что сотворила с моим спутником? – прорычал мужчина, выпрямляясь во весь рост и грозно нахмурившись.

Он завёл руку за спину и вынул из ножен второе орудие – меч по имени Хозяин Года.

Сейчас Дан хорошо видел, что превосходит колдунью телосложением и ростом, что у неё нет брони, нет оружия, и за пазухой не припрятан кинжал, и что, в общем-то, незнакомка сильна исключительно одной магией. Жуткой и неведомой, это да, но, вполне возможно, и такой, которая вообще не действует на лунгов. Уверенность медленно возвращалась к Чаттиру, и, с каждым её шагом в должном направлении, Дан всё крепче сжимал рукоять меча.

Колдунья хихикнула и замолчала. Плавно и размеренно она приближалась к гостю, раскачивая аппетитными бёдрами. Между ног её мелькала повязка из белоснежной, просвечивающей ткани, продольно рассечённой блестящими голубыми полосками. На отделанном золотыми бляшками поясе маслянистым лоском переливались массивные тёмно-бордовые и фиолетовые камни, окатанные полусферами. Все её бессчётные браслеты и ожерелья мелодично позвякивали. Бусины и звенья драгоценных цепочек иногда расступались на груди, обнажая маленькие, аккуратные соски, напряжённые и торчащие из-за прикосновений ледяного металла.

Подойдя вплотную к Дану и уже выглядящая, как обычная лунговская женщина, Колдунья Родника водрузила холодную ладонь на щёку гостю и прошептала:

— А сам что по этому поводу думаешь, Аман-Тар? Что я такое есть?

— Я думаю, что ты какая-то дикая, древняя ведьма. Порождение майна.

Только вот голос его прозвучал как-то слабо и неуверенно, и Дану пришлось ещё усердней сдавливать черенки меча и сабли, дабы возместить все недостатки собственных речей чрезмерно крепкой и мужественной хваткой.

— Порождение майна? – брезгливо шикнула она, будто змея, и шлёпнула пару раз Дана ладонью по щеке. – Тьфу, ты решил, что я – демон? Безмозглый араш? А тебе не кажется, что я слишком бойко изъясняюсь на пристойном языке для того, кто вовсе не обременён сознанием?

На слове «демон» у Чаттира забилось сердце ещё более отчаянно, но при каждом своём ударе оно наталкивалось на укрепление в виде томика Зара Нефициана «о секретном и страшном», который покоился в нагрудном кармане камзола древнего и сегодня служил бронёй, не иначе, защищая нечто по-настоящему хрупкое и ценное.

— Что? Почему ты отмалчиваешься? Что ты там прячешь? – просвистела ведьма, заползая юркими пальчиками под одежды Дана.

Но стоило ей лишь кончиком ноготка задеть переплёт трактата, как Чаттир положил сверху собственный кулак, утяжелённый мечом, пресекая всяческие попытки колдуньи пробраться туда, куда любой лунг воспрещал проникать незнакомцам.

Их глаза встретились, и в бездонном колодце взгляда женщины Дан узрел, как нечто пылающее и чёрное водит хороводы, как пляшут пылевые, пульсирующие вихри облаков, как на мрачном, тёмно-синем фоне у её зрачков кружат мириады ярких, белых, синих, красных звёзд. Лунг судорожно и страстно вдохнул, прогоняя сквозь себя аромат той, которую он, вроде как, совсем не знал, но с которой, судя по всему, его свели всевозможные дороги по приказу судьбы ли, рока ли, по велению небес или по наговору злых, демонических существ.

Он ощущал странное, страшное притяжение, и губы его содрогнулись.

— Я – не какое-нибудь там грязное порождение майна, – продолжала чувственно шептать дама, с удовольствием отбивая ударные слога языком, – как ты смел подумать об мне, так неуважительно! Только чего ещё можно ждать от наглеца, что взялся втихаря подсматривать! Скорее я – истинное грандиозное проявление майна, вместо первого аркана Покрова, Великого Конструктора Заклинаний.

— Ты слишком сведущая в делах лунгов, но, очевидно, что ты не лунг. Что… что ты сотворила с Фаром? – кивком он указал на бессознательного эльфа. – Это ты призвала грозу? Всё это – какая-то сложная, искусная иллюзия?

— Из иллюзорного и воображаемого здесь лишь одна вещь – твоё высокое мнение о самом себе.

Колдунья опять рассмеялась и бесцеремонно провела пальцем по нижней губе Чаттира, но древний уже успел вернуть личное самообладание, и смахнул её настойчивую руку грубым движением локтя.

Красавица немного отпрянула от гостя и отступила ближе к воде, но Дан едва пошатнулся и чуть было тут же не совершил шаг следом за ней. Его до сих пор держало на цепи мрачное великолепие женщины, словно самого покорного и смиренного пса. «Демон-оборотень, Телль’Араш, вот кто она, но никак не богиня», промелькнуло в голове Чаттира, и он с грохотом отправил саблю в ножны, решив, что здесь пригодится только оружие, выкованное передовыми бойцами с нечистой силой, а обыкновенное, не зачарованное и бесхитростное – попросту бесполезно.

— Ха! – воскликнула она, видя намерения Дана насквозь. – Спрячь свой разящий меч, Аман-Тар, ещё рано, я ещё не дала согласия.

Она нагло подмигнула Чаттиру, всё время открыто намекая на кое-какие непристойности.

— Я не лунг, как ты верно отметил, Аман-Тар, но ведь я им когда-то была, и я до сих пор помню, каково это… что это значит, постоянно обуздывать страсть, постоянно сдувать с поверхности пламень, всегда сдерживаться, одёргивать себя.

— Ты – демон-оборотень, Телль’Араш! – обличительным тоном прокричал Чаттир Дан, будто призывая в свидетели остатки дневного света, прорывающиеся в церемониальную залу сквозь редкие окна, и сквозь прорехи в тучах. – А теперь отвечай немедля, что ты сделала с Фаром, или, клянусь, я тотчас срублю твою очаровательную голову с плеч!

Когда он огласил обвинения и угрозы, его сердце уже неистово полыхало, предвкушая нешуточную схватку, и, вероятно, последующее покрытие собственного чела и тела мантией из славы. Ну, или саваном, это уж как повезёт. Как покажет жребий случая – удачу, неудачу, или нечто третье, упав своим ребром.

— Эй, – вдруг очнулся Дан. – Что значит, помнишь, каково это – быть лунгом? Что ты такое несёшь, колдунья? Ты когда-то ходила среди нашего круга? Но…

— О-о-о, – сладострастно протянула она, слегка закатывая глаза и подпирая острый подбородок тонким пальчиком, так, как поступала богиня-нага из снов Чаттира в исследовательской палатке. – Ну, вот, тебе уже не хочется «тотчас рубить мою голову», что бы я не несла в ней, и что бы не «сотворила» с твоим слугой.

Ведьма быстро пробежалась левой ладонью по тёмным, почти чёрным волосам, приглаживая выбившиеся пряди. Она потревожила диадему, усыпанную жемчугом и илим-талаумами, и по ритуальной зале разлетелись сотни бликов от камней. Загадочная дама снова направилась к лунгу, и теперь Дан отчётливо видел, как тень, что отбрасывает Колдунья Родника, извивается и змеится хвостами исполинских рептилий. Лунг наставил на ведьму оружие, но её не впечатлил подобный выпад, она продолжила говорить:

— Да, ты не ослышался, я тоже когда-то была лунгом. Таким же, как и ты, Аман-Тар. И я с радостью расскажу тебе об этом, и о большем, если ты, конечно, пожелаешь. Так что, желай. Только сперва и ты ублажи меня.

Она уже вплотную подобралась к Дану, вновь оплетая его лицо десятком тоненьких змеек в виде ловких женских пальцев. Они скользили по алебастровой, вспотевшей коже древнего, но тот не сопротивлялся, порой лишь вздрагивал от морозных укусов золотых браслетов и колец, опутывающих фаланги и запястья ведьмы.

— Как? – хрипло и сурово вымолвил Дан, взвешивая все «за», «но» и «если».

— Это не составит тебе великого труда, не переживай. Как хоть зовут тебя, Аман-Тар, мой будущий спаситель?

— Чаттир Дан.

— Слушай же, Чаттир Дан, мой господин. Ты полностью прав был, когда нарёк меня Телль’Арашем, но, всё-таки, мы больше предпочитаем именоваться Телльимерами. Я и другие такие же создания. Демоны-оборотни, поистине великие странники, некогда ходящие по просторам Ассалгота под личиной лунгов, затем узнавшие тайные, сокровенные слова майна и конструкты заклинаний, и отправившиеся бороздить Тчелан, а после присоединившиеся к Ределу…

Колдунья наблюдала за тем, как с каждой репликой в сопернике возрастает нестерпимое любопытство, как в нём пробуждается воодушевление и возбуждённость, знакомая лишь древним, и как разгорается жажда знаний и свежих открытий, доступная только прирождённым исследователям.

— Да… именно! Редел. Ты ведь туда стремишься, Редела ищет твоё истерзанное сердце. Только я могу о нём поведать, потому что только я вернулась из Редела в этот бренный мир. Ты же хочешь познать и прочувствовать, каково на поверку столь волшебное слово? Хочешь его раскусить, попробовать, что за начинка таится внутри?

Да… эта чаровница точно умела вертеть тем, чем щедрая природа её наградила. Не пышной гривой, длинными пальцами, соблазнительными бёдрами или томными ресницами, но способностью воспалять неискоренимый, зудящий интерес.

— Хочу? Я мечтаю об этом. Как всякий древний путешественник.

— Тогда давай поможем друг другу по-братски. Видишь ли, я наглухо застряла в этой дыре, и без твоей помощи мне никак не выбраться. Я не так давно покинула мглистые просторы, и Тчелан всё ещё крепко смыкает стальную хватку на моём горле. Моя колдовская суть велит держаться близ воды, я не могу далеко отходить от ручьёв или прудов, это… это какая-то ловушка, какой-то неизвестный колдовской закон, гирс туманных полей, который не может преодолеть ни один Телльимер! Но солёные воды для меня ядовиты, и свободно передвигаться я в силах только по пресным.

— Зачем тебе вообще куда-то уходить? Вроде бы ты неплохо тут устроилась. Посмотри на это… – Дан протянул слегка дрожащие пальцы к цепям и амулетам на шее женщины и привлёк к себе одну из драгоценных бусин, – …на все эти изысканные подвески и украшения, на все эти излишества. Неужели их выдают на выходе из Тчелана, ну или из Редела, как знак заслуг, или вручают за прилежное и праведное поведение в прошлой жизни? Или ты нашла их здесь, в храме хаттов и итурнов, примеряя на себя личину кого-то из божеств? Заодно с властью, почётом и прочими штучками?

— Ты не веришь мне, – пикантно и задорно прошептала та, кого местные паломники почитали за Колдунью Родника, нагу-прародительницу.

Её фраза звучала как утверждение, не вопрос, но Чаттир всё равно посчитал нужным ответить, отгораживаясь от прилипчивой женщины рукой с мечом:

— О, моя госпожа, да разве имеются на то причины? Разве смею я, простой, обычный житель «бренного мира» Ассалгот не веровать тебе, настоящей, неподдельной богине?

— Я такого не говорила! – в гневе прокричала женщина, взмахнув кистью.

Её взгляд в единственное мановение ока с хитрого и томного сменился на злобный, и Дану померещилось, будто воздух церемониальной залы наполнился гарью, стены и поддерживающие их колонны затрепетали, а тусклые огоньки свечей вспыхнули так, словно их фитили обмакнули в серу.

— Я вовсе не богиня! Эти недоумки сочли меня за божество, но такая оплошность сыграла мне только на руку. Тебе, Аман-Тар, я говорю правду, однако ты не принимаешь моё слово как монету из чистейшего золота, подобно клятве или зароку своего н’тала. Что ж. Я, хоть это и недостойно, наглядно продемонстрирую тебе, что я такое есть поистине, ведь ты поступаешь верно…

Гулко прошипела она жутким, чудовищным тоном, будто дикий, вопящий и скорбный призрак с болот погибели, вырастая в два раза и нависая над Даном. Ноги колдуньи завернулись сотнями клубков из чёрных, кольцевидных змей, и вскоре уже её корпус ниже талии предстал в первозданном облике – как тело массивной змеи, наги. Её волосы вновь превратились в облако из дыма, пепла и холодного света умирающих звёзд, глаза блеснули ярким, кровожадным и мёрзлым рубином, длинные когтистые пальцы покрыл несмываемый чернильный налёт, распространяющийся уродливыми пятнами до локтей и походящий на скверну тления. Демон язвительно улыбался, приоткрывая бледный рот и обнажая острые клыки, в сердцевине которых плясал алмазный огонёк.

Лунг опять угрожающе наставил на лицедейку меч по имени Хозяин Года, второй рукой пытаясь хоть как-то защитить уязвимого Фара Дайнакиля, по-прежнему не пришедшего в сознание. Однако физиономию эльфа расписала блаженная улыбка, и в целом он выглядел довольным, отдохнувшим и попросту спящим, поэтому Чаттир не бросился в наступление сразу.

— Твоё колдовство, бесспорно, велико и могущественно, – с трудом прохрипел древний, ведь его лёгкие плотно облепил чадящий, почти незримый дым, призванный демоном. – Оно превосходит всё, видимое мною прежде, а я участвовал чуть ли не во всех значимых битвах второго Беспокойного покрова лета и на своём пути встречал много пакостей и мерзостей. Но, смею утверждать, что ты отнюдь не лунг, хоть и хвалишься этим, а потому и слово твоё стоит гораздо меньше обета н’тала, Телль’Араш.

— Телльимер! – завыла в ярости бестия, и хвост её начал непрерывно виться, беря Чаттира и Фара в оцепление. – Зови меня «Аман-Тар, моя госпожа»! Точно так же, как и я величаю тебя! Но…

Нага-колдунья, лишь на пару мгновений приподняв завесу чародейства и продемонстрировав Дану, как и обещала, с чем он взаправду имеет дело, стала быстро остывать и перевоплощаться обратно в привлекательную даму с упругой, объёмной грудью, тонкой талией, манящими бёдрами, глазами цвета креплёного вина в безлунную ночь и смоляными волосами. Возможно, в ту, которой она и являлась когда-то давно, ещё странствуя по Митсилану, по островам и океану Гитч-Лакар или бескрайним Бирюзовым Водам, по Нирлоннану, будучи тогда в шкуре обычной женщины лунгов. Одна беда – Дан до сих пор не верил ей.

У него безумно кружилась голова и его страшно мутило, однако мужчина всё равно уже хотел было взмахнуть мечом и вступить в схватку с этим пронырливым и обольстительным демоном, но владычица ручья бесцеремонно ударила ладонью по вооружённой руке Чаттира.

— Убери уже свой ретивый меч, и я кое-чем поделюсь с тобой, и кое-что покажу тебе. Вот, – она наклонилась над зачарованным эльфом, – знаешь ли ты, мой прекрасный спаситель, что Телль’Араш, избранник Атен, вынужден был питаться на землях Ассалгота плотью и кровью разумных существ, ибо обычных яств ему не хватало в достатке?

— Да, так и есть, – скорбно и заунывно выдал лунг, похлопывая по нагрудному карману со сборником Зара Нефициана, которой определённо что-то писал на этот счёт.

— Говорят, что Телль’Араш, коего, вообще-то, звали совсем иначе, любил пить кровь лунгов и драконов, закусывать мясом эльфов и митринов, и вычищать зубы смертными костями. На каждом, кто вернулся из Редела, лежит страшное проклятье, но моё не столь уродливо и бесчеловечно, впрочем… впрочем я и не так могущественна, как он. Ведь я… ведь я не знаю нужных слов…

Рассказчица вдруг осеклась, но Дан ничего не заподозрил, он был чрезмерно занят тем, что пытался отогнать настырную и юркую ведьму от тела друга.

— Мне незачем такие редкие блюда, не вызывают они во мне аппетита, но прельщает совсем другое.

Она провела чувствительными кончиками пальцев по щеке спящего остроухого, и подушечки её быстро начали разогреваться и краснеть.

— Что же это? Объясни яснее, хватит уже говорить со мной свысока и изъясняться загадками, это… это весьма утомительно. И раздражает меня. Смотри, как бы рука моя внезапно не дрогнула, ведьма.

Чаттир клинком отстранил пальцы Колдуньи Родника от скул Фара Дайнакиля, но она обогнула меч и принялась за старое.

— Я подпитываю себя разными милыми штучками. Такими, например, как страстные желания. Сперва на того, кто пришёлся мне по вкусу, я навожу глубокий, беспробудный сон и затем выжидаю, пока на него не нахлынут самые сладкие и сокровенные видения, что исполняют желания во снах. А потом залпом их выпиваю.

Женщина склонилась ещё ниже над жертвой, и лунг воочию узрел, как с губ и ресниц Дайнакиля вверх заструились бело-синие искры майна, закручивающиеся в жгут и устремляющиеся к владычице ручья. Древний замер, так ничего и не предприняв, и женщина, малость поиграв с волшебной энергией, продолжила:

— Как думаешь, что ему сейчас снится? Хочешь знать, что именно?

— Нет! – отразил Чаттир, но, немного поразмыслив, сменил мнение на противоположное. – Да, хочу.

— О, это неплохо. Ему снится совершенно иной мир, не такой, в котором он родился. Мир, где нет всех этих глупых предрассудков, условностей, предписываемых полом или положением в обществе. Мир, в котором его отец и мать могли бы успешно сосуществовать вместе, где они были бы счастливы вдвоём, и ни долг, ни обязанности высшего происхождения не разлучили бы двоих влюблённых. Где сам сновидец ничего более не ищет, кроме любви и компании женщины итурнов…

— Всё перечисленное больше напоминает мечты, чем обычные желания, – перебил её Чаттир. – Или ты уже не отличаешь два настолько разных понятия?

— …в его снах и для тебя имеется тёплое местечко. М-м-м, оно горячее! Рассказать? – надменно и нескромно произнесла она, но, уверенная в том, что древний собеседник наотрез откажется, тут же приступила к поглощению накопленной магической энергии.

— Лучше держи язык за зубами, ведьма. И оставь его в покое!

— Успокойся, это не больно, – прошептала женщина, вытирая губы пальцем после принятия чудотворного зелья так, будто только что опустошила целую чарку вина. – Напротив, может принести удовольствие. А теперь давай, иди-ка прочь, и поразмысли сам, как бы нам выбраться отсюда и попасть на континент, в Митсилан, пока в храм не вернулись эти отвратительные хатты и итурны.

— Зачем тебе в Митсилан, змея?

— Я кое-что забыла там, – рассмеялась она. – Ищу одну вещь, и, на слово поверь мне, Чаттир Дан, она тебе тоже по сердцу придётся. Догадываешься, что это?

Чародейка поднялась на ноги и подплыла к нерешительному лунгу, водружая по руке на каждое из его, пока ещё, непокорных плеч.

— Это заклятье врат, друг мой. И у меня в наличии есть особые, уникальные сведения. Свежие и до сих пор пышущие жаром, только-только с просторов Тчелана. Так, что, ты желаешь вернуться домой, в Редел? – зловеще нашёптывала ведьма на ушко Дана, прильнув всем телом к его стану.

— С чего ты взяла… моя госпожа, Телльимер, что я соглашусь на сделку с чудовищем?

— А с того, славный воин, что твоя душа уже заглотила мой крючок, – демоническое существо вцепилось мёртвой хваткой в камзол древнего и сжало его одежду в кулаках, измяв и скомкав её. – Ведь она неусыпно ищет тот набор секретных слов, который вечно остаётся недоступным для неё. Набор, с которым она будто бы и вовсе не знакома, но стоит только единственной крупице замаячить где-то сквозь туманы, на далёком горизонте, душа тут же признаёт её за своё, родное. Я знаю, какие это слова для тебя, друг мой. И, в конце концов, находясь так близко, я отчётливо ощущаю все твои тайные желания, – усмехнулась она, намекая на окрепший ствол лунга, воспрянувший духом и теперь выпирающий из его штанов. – Ныне мне ясны твои истинные чувства ко мне, и, лгать не стану, что не испытываю того же.

— Испытываешь? Да ты сама… ты сама нарочно вызвала их, женщина.

— Признаюсь, – колдунья продолжала извиваться и стонать на груди древнего, воспылавшего к ней неистовым, страстным вожделением, которое уже граничило с одержимостью, – что не меньше я насыщаюсь обоюдными желаниями из области плоти, и из плоскости ложа. Так что, возвращайся скорее и не задерживайся надолго, ведь мне для жизни нужны соки, как и всякому цветку.

Она хмыкнула, проводя ноготком по подбородку Дана и чуток отстраняясь.

— Придумай, как нам покинуть остров незамеченными, мне нужно добраться до континента, а затем до Мирсварина. И не забывай, что солёная вода океанов и морей для меня губительна, зато необходимо убежище из пресной. И не раскрывай наших планов этим глупым островитянам, храни мой секрет. Знаешь ли, выгодней быть богиней, чем жутким демоном.

— А как же Фар? – Чаттир снова указал поворотом головы на спящего эльфа, расплывшегося в блаженной неге. – Он, что, теперь твой пленник?

— Скорее редкий зверь на обмен, – ехидно улыбнулась чародейка, направляясь к ручью. – Можешь перенести его в мою уединённую обитель? Заодно, я и тебя на огонёк приглашу.

Она взмахнула рукой в сторону святая святых храма Голубого Родника – замкнутого и полностью защищённого от любых посягательств извне.

— Давай, обойди его по кругу, как и полагается, как велит ритуал и сама архитектура, а я воспользуюсь правом богини и проплыву по воде.

Нага игриво подмигнула Дану и ступила в потоки ручья Цирата, после чего моментально погрузилась под толщу обсидиановых вод, на глади которых не осталось и следа от происходящего в церемониальной зале только что – ни волнений, ни ряби, ни пузырей. По глянцевому, чёрному зеркалу водоёма расползались кривые силуэты от горящих свечей, и на этом всё.

Вот это иллюзия, вот это наваждение! Неизгладимое впечатление и несравненное мастерство! Казалось, что ничего вообще не было, ни явления демона-оборотня, ни демонстрации его устрашающего колдовства, что пронизывает горячими и болезнетворными нитями майна всё сущее и оформляет в реальности всё воображаемое, несуществующее. Но… случившееся подтверждалось присутствием сильных, диких, необузданных чувств, страстным желанием, которое затирает разум, которое сковывает и освобождает сразу…

И Фаром Дайнакилем, спящим беспробудно крепко. Когда лунг поднимал приятия, то не мог поверить, что эта странная, обольстительная ведьма так просто ему уступила тело остроухого, которое, несомненно, способна была использовать куда более ловко и умело, стоило лишь приложить чуток фантазии. Неужели Колдунья Родника считает, что удержит Чаттира одними сказочками о Ределе, обещаниями поведать нечто неизвестное прежде о Телль’Арашах, то есть, о Телльимерах, и сладкими байками о долгожданном возвращении домой и присоединении к Ределу?

Нет?

Тогда отчего сейчас он стоит с бессознательным другом на руках и размышляет, изучает пышное и торжественное убранство храма, обстановку залы, непроницаемую гладь ручья вместо того, чтобы бежать отсюда прочь? Вместо того, чтобы передать Дайнакиля под опеку итурнов, – вполне умелых целителей, – а самому вернуться под священный купол и разобраться с ведьмой, выползшей из преисподней, с демоном-оборотнем, гнусным Тчеланским отродьем, раз и навсегда? Он что, так наивен? Честолюбив и глуп?

Поколебавшись ещё какое-то время и подёргивая плечом то влево, в направлении святая святых, то вправо, в сторону выхода, Чаттир решил пройти этот путь до конца, и двинулся во владения Колдуньи Родника. Ведь где-то должна была заваляться его давно потерянная удача, и где-то должна была сверкать его звезда. И если всё происходящее сегодня – ничего не значит, то как тогда вообще узнать, каким знакам, знамениям и символам можно доверять?

Набрав полные лёгкие подгоревшего воздуха так, будто он лично собирается занырнуть в бескрайний омут, Дан шагнул к маленькой копии храма, где укрылся Телль’Араш. Об одном сожалел лунг – о том, что не способен сейчас справиться о мнениях Фара Дайнакиля по поводу своих поступков, как и не в силах выяснить истинные соображения второго преданного друга – разящего и колкого, обоюдоострого легендарного меча.

Древний шёл вдоль узких коридоров святя святых, что по спирали закручивались вокруг центральной, священной залы, предназначенной исключительно для богини-наги и высших сановников, и где-то под его ногами плескался замурованный в полу ручей. На крепких лунговских руках едва раскачивался Фар Дайнакиль и расслабленные, вытянутые пальцы эльфа чуть-чуть касались кромки отполированных до влажного блеска мраморных плит туннеля. Охотник ничего не ощущал, погружённый в чудесные сны, только обрывки смутной, приятной прохлады, тогда, как сердце Чаттира заместо пылкой страсти охватил холодный ужас неизвестности.

Путь паломников освещали скромные стеклянные лампады, развешанные на крюках, прикреплённых к потолку на приличном расстоянии друг от друга. Приглушённое, синее сияние тихо распространялось по извилистым изгибам коридоров, обтекая и наплавляясь на отделку, словно вырезанную из глыб льда. Когда впереди замаячили тусклые красно-оранжевые языки тёплого пламени, доносящиеся из тайного помещения, Дан вздохнул с облегчением, сочтя, что это испытание он преодолел. Студёная прорубь осталась позади, и вот уже лунг вторгся в частные владения небожителей, вполне уютные, радушные и обогретые.

В центре секретной залы непоколебимо и неподвижно стоял весьма обширный, ухоженный водоём, по краям которого кто-то заботливо разместил пышные бело-розовые лотосы. Цветы не могли вырасти здесь, ибо в комнату не проникали солнечные лучи, зато с высоких потолков на всё происходящее поглядывали сотни и тысячи крошечных сине-зелёных огоньков, напоминающих пульсирующие светом брюшки светлячков. Видимо, на своде угнездилась какая-то загадочная, но полезная плесень, или знаменитая слизь, испускающая во тьме умиротворяющее свечение – так называемая хрустальная падь. Вначале Чаттир задрал голову и засмотрелся именно на крышу, но вскоре перевёл взор на нечто более интригующее внизу.

Из середины воды вверх вздымалась гора, которая плавными, окатанными выпуклостями белого мрамора повторяла очертания морских раковин, кораллов и рифов, и на возвышении формировала сидение, чем-то смахивающее на каменные троны в Нат Комсате, зале зелёных огней. На пьедестале перед престолом трещали толстые восковые свечи, расставленные на широких золотых подносах. От лоснящейся поверхности подставок отражались их маленькие язычки, размноженные и усиленные металлом. Рядом со свечами назначенного часа ждали разнообразные подношения для богини – крупные и спелые фрукты, красочные цветы, кувшины с пивом и винами, и, разумеется, всевозможные золотые побрякушки – серьги, подвесы, браслеты, ожерелья, диадемы, бусины, шпильки и цепи для волос.

На суше, обрамляющей водоём и присыпанной рыхлым песком, божественный трон сторожили четверо прислужников-подручных наги: черепаха, обезьяна, мелкий лев (или какой-то иной кошачий хищник) и зверёк по имени толо́к, похожий на миниатюрного трёхпалого оленя с покатой, пятнистой спиной, выпученными глазами и большими ушками. Толоки издревле выполняли среди итурнов и хаттов ту роль в легендах и сказаниях, которая отводилась пронырливым лисам у людей в Мирсварине, ну, или где-нибудь в Империи Ривер-Немма.

Четверо каменных стражей балансировали на двух задних лапах, передние простирая к трону, и каждый охранял вверенную ему сторону света – юг, запад, север и восток. На головах идолы держали плоские блюдца, заполненные горящими лампадками, свечами и ворохом благовоний, воткнутых в песок, и протягивали свои странные, стилизованные ладони к престолу наги.

Недалеко от озера Чаттир сразу приметил вполне удобное и на славу организованное ложе со множеством перин, подстилок, круглых и продолговатых подушечек и покрывал из тёмно-бирюзовых и густо-изумрудных тканей, отливающих бархатом и шёлком. Лунг прошёл к постели и медленно опустил вниз эльфа, до сих пор спящего, аккуратно располагая его голову на одном из плотных валиков. Дан уже начал волноваться за приятеля, слишком долго тот оставался без сознания, но пока древний раздумывал о всяческих демонах-оборотнях и лунгах, и о том, как из второго вдруг получается первое, он заметил красивые скользящие блики на лице Фара и резко обернулся.

На кромке водоёма возвышалась она, как ни в чём не бывало, бесшумно выплывшая и вынырнувшая, уже совершенно сухая. Нага, ведьма, Колдунья Родника и проклятье ручья Цирата.

— Ты не сомневалась в том, что я откликнусь на твоё предложение? – сбитым голосом вымолвил испуганный Чаттир. – Не допускала мысли, что я попросту сбегу?

— Какие могут быть сомнения, если знаешь наверняка? – дерзко и самонадеянно отразила она.

После чего ведьме смертельно захотелось снова покрасоваться, и она занырнула в бассейн, создавая волну искрящихся брызг. Женщина поднялась на поверхность у алтаря – божественного пьедестала, вскарабкалась на него и уселась сверху на каменный трон, попутно водружая выловленную со дна диадему себе на голову. Теперь её макушку венчали золотые лучи, расходящиеся вверх стрелами по кругу, колдунья деловито закинула ногу на ногу, подпёрла подбородок согнутой в локте рукой и продолжила строить из себя богиню, что довольно сильно раздражало и утомляло Чаттира Дана.

— Только взгляни, какие сокровища топят эти дураки во имя собственных идолов. Всё дно усеяно золотыми украшениями самой изысканной пробы!

— Если Фар не очнётся в ближайшее время, тебе тоже неплохо будет встать на колени и помолиться богам, или выудить со дна доспех покрепче, шлем и меч, ведь тогда я не примусь и дальше щадить тебя только оттого, что ты не вооружена, – сердито отчеканил лунг, показательно обхватив набалдашник сабли.

— Это я-то не вооружена? – хихикнула она, перебирая воздух пальцами левой ноги, такими же идеальными и соблазнительными, как все прочие участки её тела.

Ловким взмахом руки ведьма сбросила в воду корону, следом сама исчезла в чёрной гуще бассейна и вынырнула уже рядом с древним.

— Может, это тебе лучше встать на колени и пасть ниц передо мной? Давай, я ещё чуток подразню тебя, и поведаю кое-что уже сейчас, – Колдунья опять ухватилась ледяными, мокрыми пальчиками за пышущие жизнью щёки Дана, но воин никогда не отказывал ей в такой вольности. – Безвозмездно, как сестра брату. Только сперва загадай желание. Загадай желание… и я его исполню. Спроси что-нибудь.

— Загадать желание? – грубо переспросил исследователь. – Ты же не какой-нибудь захудалый джинн.

Загадки… желания… она сейчас так напоминала прелестную и чарующую кошку, а с такой-то хитрой и просветлённой ухмылкой блаженства вообще сошла бы за сфинкса. Но все эти коптящие тени, змеиные кольца хвостов, они не позволяли забыть, что она на самом деле такое. Нага. Демон-Оборотень. Призрак стоячих вод, несущая погибель всему живому.

Впрочем, в определённых культурах змеи почитаются за настоящих мудрецов, и воплощают в себе символ секретных знаний, так что…

— Или твоё безрассудное желание заключается лишь в том, чтобы это я немедленно встала на колени? – прошипела ведьма и подтолкнула лунга к ложу.

Интересно, сколько ещё этот демон будет шутить с Даном, затягивая заложника всё глубже и глубже в пучины странных и загадочных игр вдвоём, без участия посторонних, без вовлечения карт, досок и фишек?

От одного лёгкого прикосновения Чаттир очутился посреди ложа, рядом с Фаром, окружённый подушками, атласными платками и бархатными покрывалами. Его ясный взор помутнел от дикого и страстного, неутолимого желания, потому древнему приходилось прищуриваться, дабы иметь возможность хоть как-то концентрироваться на происходящем вместо того, чтобы поддаваться волнам фантазий и вручить контроль над ситуацией естественному ходу вещей. Женщина растянулась возле околдованной жертвы, запуская нагревающиеся ладони под камзол Дана.

— Значит, ты ищешь заклятье врат? – обрывисто и невнятно прохрипел лунг, изо всех сил стараясь отогнать приливы похоти. – Зачем оно тебе? Зачем ты хочешь вернуться обратно в Редел, если только что явилась в Ассалгот? Это… это глупо и непоследовательно, для чего вообще было возвращаться?

— Я ищу не только заклятье врат, – пропела женщина, постукивая ноготками по обнажённой груди древнего. – Но и лунга-майндзура. Потому, что знаю, отчего Тчелан разделил нас…

— Расскажи мне об этом. Расскажи о демонах-оборотнях, – наконец, попросил её Чаттир, направляя горящие глаза на туманные, пленительные очи колдуньи, в которых, должно быть, для него сейчас сгущался весь мирской свет и вся вселенская бездна.

Она прильнула к мужчине и провела влажным язычком по его трепетной губе, нашёптывая предупреждения:

— Не повреди мою нежную кожу, а то хлынет кровь, и ты тут же получишь в награду поражение плоти…

Однако он трезвых увещеваний уже давно не слушал, и просто впился в припухшие губы желанной напарницы, ухватившись широкими ладонями ей за узкие, хрупкие плечи.

За первым поцелуем дело дальше не продвинулось. К лунгу вернулись смутные отголоски самообладания, да и ведьма больше не рассыпалась в двусмысленных шуточках и грязных намёках, и казалось, что столь личное действо было просто-напросто заповедным пактом, символом заключения таинственного союза. Росписью на губах, что одновременно запечатывает и разверзает уста.

— Если, будучи уже частичкой Редела, ты вдруг захочешь вернуться назад в Ассалгот, – заговорила колдунья, чуток отстраняясь от Чаттира и внимательно следя за изменениями на его лице, – то на выходе из Тчелана придётся выбирать между дюжим, почти всемогущим обновлённым колдовством, и нетленною душой. В первом случае получается Телльимер, отмеченный проклятьем тлена, обременённый всеми воспоминаниями, как и сожалениями о былом, зато сохраняющий связь с прошлым, магию, гармонию с собой. Во втором случае создаётся лунг-майндзур, невосприимчивый к волшебству. Существо, в котором кси почти полностью вытесняет майн, но у которого на руках остаются лишь жалкие обрывки воспоминаний, однако якобы имеется просветлённая душа.

Пока демон-оборотень исповедовался Чаттиру, древний прокручивал в голове каждое услышанное слово и сопоставлял его с тем, что читал в записках Зара Нефициана, что рассказывал ему Серебряный Бык, Владыка Элезгор – верный соратник Атен, лунга-майндзура, и с тем, что естествоиспытатель лично усвоил за долгий жизненный путь.

В общем-то, звучит обстоятельно и весьма разумно. И вряд ли можно придумать подобный вздор под влиянием самых забористых горчичных грибов или чёрной хвори, которые эта болтунья определённо не принимала. Да и кто же она такая, если не демон-оборотень? Не очередной Телль’Араш (да-да, Телльимер, Дан отчётливо помнил все наставления), выползший на свет, дабы разрушить древний порядок и благоденствие Круга? Дабы попрать всё самое прекрасное, чистое и ценное, что так дорого сердцам праведных лунгов?

Может, удача Чаттира заключается как раз в том, чтобы не позволить этой ведьме нависнуть мерклой тенью над белокаменным Пределом? Не дать ей распластать свою костлявую, тлетворную ладонь над уже возведённым и достигнутым?

Но почему тогда он так заинтересован в её компании? Почему он почти что одержим ей?

В конце концов, вроде бы она не плетёт душную сеть из интриг, не вьёт ложных покровов, не подделывает личин, и никому не вредит, но просит собрата-лунга о помощи вполне откровенно и открыто.

Если маг гниёт со своего рта, растрачивая талант на пустые слова и никчёмные конструкты заклятий, то и у воина дела обстоят не легче. Воин разлагается с сердца, когда, пылкое и жгучее, оно не разгорается достаточно, но внутри него всё равно что-то продолжает мрачно и скверно тлеть…

Между нами II

Чаттир, как и всякий лунг, мечтал о многом и о разном, однако все его мечтания разбились об острые грани будничных реалий, крепких и прочных, словно алмазы, которые Дан так и не сумел под себя подточить. Древние странники предпочитали приспосабливать этот мир, чем изменять себе, или изменяться самим, но далеко не всегда получается претворить в жизнь то, что красиво и ясно складывается в мыслях.

Да… майн совершенно бесполезен, когда дело касается мечты, однако он пригодиться, если речь идёт о желаниях. И сегодня Дан постановил, что он хотя бы попытается исполнить свои желания, пока успешно не воплощаются все его сокровенные мечты.

Поэтому, позабыв и о рассудительности, и о приличиях, он грубо и настойчиво притянул прекрасное личико колдуньи к себе и снова поцеловал её, всего лишь из-за того, что отчаянно жаждал сойтись с этой женщиной поближе.

Но вскоре его голова закружилась, древнего замутило, он оторвался от губ соблазнительницы и откинулся на подушки, после чего, похоже, лишился чувств.

Недолго пробыв без сознания, Дан довольно быстро очнулся от наваждения и пришёл в себя сразу, как только перед его глазами перестали выплясывать сложные, ярко-зелёные узорные знаки. Он поднялся, протёр веки, и обнаружил причину своего помешательства сидящей возле кромки бассейна. Ведьма опустила ноги по колено в воду и чуть-чуть перебирала ими, создавая крошечные волны в пруду и ворох брызг, подсвеченных рыжим и красным. Но тень, распластавшаяся позади неё и поглотившая добрую часть уютной комнаты, никак не могла угомониться. Именно в тени раскрывалась истинная колдовская и демоническая сущность женщины, имени которой лунг пока что не выяснил. Она змеилась и извивалась горой щупалец так ретиво, что Чаттир даже побоялся ступить на столь мрачные и жуткие границы, обойдя тень по полукругу и присев рядом с ведьмой. Забавно, что это его спутник (и по совместительству слуга), Фар Дайнакиль, прозрел первым и постиг правду о Колдунье Родника.

В сомнениях Дан почёсывал свой гладкий, но мужественный подбородок, попутно подбирая уместные слова, но повелительница ручья и хозяйка убежища заговорила раньше:

— Скажи, Чаттир, Аман-Тар, ходит ли сейчас лунг-майндзур под светом звёзд и лун?

— Нет, не ходит. Вообще, знаешь ли, майндзур – это крайне сложное, запутанное и редкое явление. Всех майндзуров, известных со времён летописной истории, можно легко пересчитать по пальцам. Я лично знавал Атен, затем был ещё один великий воин, Беридиан Хок-Татур, знаменитый своей неискоренимой любовью к топорам и секирам. Но он давно пал, причём весьма бесславно, после второго Беспокойного покрова лета. Его погубило тщеславие и гордыня. И горчичные грибы, – хмыкнул древний, устремляя взор на противоположную стену, где изящные барельефы в самых лучших и ярких красках рассказывали мифы о наге, местной владычице.

— Нет, Атен была не та…

— Не та? – Дан удивлённо прервал ведьму.

— Нет, не та, что нужно. Вот, взгляни…

Колдунья Родника взмахнула тонкой, белоснежной ручкой над плитами пола, и её смоляные волосы тут же взмыли вверх и заклубились, словно облака из газов и пыли, в горячих и расцвеченных недрах которых рождаются свежие звёзды. По указке ведьмы песок обнажил разноцветный мрамор, и на его маслянистой поверхности высветились изломанные, прожжённые буквы из старого хатра.

Чаттир поражённо ахнул. Однако он безвозвратно забыл настолько древнее наречье, что было в употреблении добрых пять тысячелетий назад, оно затерялись где-то под первыми покровами первой весны, потускневшими и замутнёнными дряхлой немощностью. Тот начальный, обветшалый лунговский язык канул в бездну, однажды попав под чары забвения путешественников.

— Это… это же письмена самой Атен, откуда они у тебя? Где ты их взяла, откуда их знаешь? – встревоженно прошептал Дан, поправляя ниспадающие на глаза волосы.

— Как, «откуда»? Дурачок, я же вышла из Редела. У Редела нет недостатка в словах и понятиях, он приобщает, он включает в себя весь прижизненный опыт любого странника, достигшего безграничных берегов абсолютного умиротворения. Он присовокупляет все мысли, которые, зачастую, были воплощены в словах. Так что, я знаю язык и слова, да. Хатр, миткас, северные диалекты, аранский, эльфийский…

— Это что, заклятье врат? – аккуратно и едва слышно произнёс лунг по слогам.

— Это всего-то неудачные эксперименты Атен с заклятьем. Всяческий бред! – прокричал Телльимер, кружа ладонью над записями, которые вдруг бесследно исчезли.

Ведьма сплеснула руками ещё пару раз, и на плитах моментально проступили новые абзацы, будто уже высеченные в камне и почернённые углём.

— А вот то, что причитается с тебя, друг мой, мой спаситель, Аман-Тар. Наш договор. Нетленный, – издевательски фыркнула она, поведя бровью и насупив очаровательный и вздёрнутый носик.

— Договор? – неуверенно переспросил собеседник. – Всё это слишком напоминает сделку со злыми силами, одну из тех, коими полнятся глупые мифы и легенды простолюдинов. И всегда проигрывает тот, кто соглашается на условия демонов и бесов. Он терпит поражение… а я, я вряд ли смогу стерпеть поражение плоти, моя госпожа, Телльимер.

— Мудрец по определению не может остаться в дураках, – надменно отчеканила черноволосая, надув губки и придвинувшись к новому приятелю.

— Я похож на мудреца? Это радует. Да.

Длинные, пышные локоны обволакивали спину и плечи искусительницы, и уже выглядели как самые обычные.

— Подписывай! – приказным тоном провозгласила женщина.

— Я дал тебе слово лунга, разве этого мало?

— О… скоро ты узнаешь, насколько это скудные харчи. Пиши имя!

— Что ты сотворила со старым верховным жрецом-итурном?! – в ответ накричал на неё Чаттир, прильнув ещё ближе.

Теперь двое находились так близко друг от друга, что им не хватало лишь пары взмахов ресниц, дабы столкнуться лбами в упор, или губами соединиться.

— Я его убила, – беззастенчиво отбила языком Колдунья Родника, после чего по спине Дана побежали стайки дурных мурашек, ладони взмокли от злости и негодования, а лоб вспотел.

— Так просто? Захотела и убила?

— Я ведь лунг, не забывай. Может, лунг в прошлом, но всё же… В целом и в общем, я делаю лишь то, что хочу. Поэтому, с твоей стороны будет очень благоразумно подписать то, что я тебе велю.

— Что здесь случилось? – не унимался Чаттир, даже не потрудившейся прочесть условия договора.

Однако сама подстрекательница чувствовала неподобающую и неумеренную расположенность к этому прекрасному, черноволосому древнему исследователю, потому-то и позволила ему вести бесконечные препирательства и допросы вместо того, чтобы лично припереть негодника к стене и приставить Дану к горлу его же собственный меч.

Колдовство её было велико, бесспорно, но только вблизи воды, и покуда этот глупец не сбежит подальше от потоков пресных озёр, прудов и рек, он полностью бессилен сопротивляться ей. Но куда же несчастный убежит, испытывая такую мучительную жажду? Вода необходима для жизни даже несокрушимым лунгам, и, после очередного кошмара, вызванного болезнетворной засухой, Чаттиру всё равно придётся припасть к свежему источнику и пригубить чуток воскрешающей прохлады, и жажду утолить.

Ведьма дотронулась раскалённой рукой до лица Чаттира, тот в ответ неровно вздохнул, обхватил пальцами узкую талию новой приятельницы и тонкие, едва заметные цепочки на торсе женщины затрепыхались, издавая тихую трель, и заискрились мягким блеском. Губы двоих соприкоснулись, лунг увлечённо следил за тем, как бойко вздымается аппетитная грудь волшебницы, мелькающая за занавесом из украшений и бус.

— Ты, наверное, знаешь, Аман-Тар, – зашептала она прерывисто, – что на малые происхождения магия Тчелана не действует с такой же роковой мощью, как на великие. Разверзнутые врата не влекут смертных так же непреодолимо, потусторонний мир их не интересует настолько же, насколько он волнует лунгов, эльфов, аранов и митринов. Мои чары не так ядовиты для хаттов, хатты лишь узрели во мне живое воплощение старозаветного божества со змеиным хвостом, а вот итурны… Они больше принадлежат бессмертию, поэтому повлиять на рассудок дриад с помощью колдовства гораздо проще. Но указать майну верный путь порой бывает очень сложно, он может ошибочно меня понять, или вовсе не послушать… Майн, он течёт туда, куда захочет, он – воистину свободная и вольная душа, лучший лунг, чем ты или я, и он-то уж точно примется делать исключительно то, что посчитает нужным. Поэтому даже у столь могущественного мага не всегда получается направлять майн в задуманное русло.

Её слова складывались в длинную вереницу звеньев золотой цепи, замыкая друг друга, и Чаттиру казалось, что цепь эта из блестящих, сказочных историй, скованная какими-то неведомыми чародейскими созданиями, кольцами опутывает двоих беседующих, подобно исполинской змее и навечно их связывает.

Но вдруг ведьма положила ладонь на вновь окрепший ствол лунга, помешав буйству образов в его фантазиях.

— Этот грязный старик, верховный жрец Ксур-Диб, пожелал того же, чего теперь желаешь ты. Он вздумал любыми правдами и неправдами слиться со мной, хотел уговорить меня, подкупить или принудить, но когда ничего не помогло, то решил обратиться к грубой силе!

Колдунья Родника в гневе сдавила ткань штанов Дана так крепко и яростно, что древний даже испугался.

— Он хотел войти в меня, и выйти, и… Но я первой вышла из себя! Ха! – рассмеялась она, ослабляя хватку и выпуская хозяйство Чаттира из тисков напряжённых пальцев. – Он этого не ожидал! Видел бы ты, Аман-Тар, недоумевающую мину жреца, когда я выхватила его собственный кинжал и вонзила клинок ему под рёбра. Ах, это было так сладко… смотреть на ужас и страх, которые отражались в глазах этого ничтожного старика, когда тот осознал, что обожаемое божество отвергло его, а лезвие семейной реликвии взамен славы и бессмертия принесло последний вздох… Так сладко…

Она молниеносно отпрянула от лунга, оборачиваясь к эльфу, до сих пор спящему.

Чаттира не на шутку насторожила вспыльчивость и кровожадность ведьмы, и он начал тихим голосом вразумлять женщину, приплетая к речам то, что мог бы сказать любой лунг по такому поводу, дабы уговорить то ли собеседника, то ли себя самого:

— Это печально, конечно, но ты не какой-нибудь бог, Телльимер, моя госпожа, не забывай об этом. Ты такое же живое существо, как и все прочие. Как тот, в кого ты вонзила его собственный нож. Его дело было тёмным и недостойным, но что имеется достойного в твоём ответе?

— Это я-то не настоящий бог? – надменно хмыкнула колдунья, скорчив забавное лицо, явнее слов сообщающее окружающим, что ей уже порядком надоел настолько долгой разговор. – Неужели? Тысячи веруют в обратное, и люди, и дриады. Они думают, что я – самый настоящий бог.

Отвернувшись от Дана и направляя взор на Фара Дайнакиля, речная владычица прошептала:

— Совсем скоро очнётся твой приятель, так что решайся, Чаттир Дан.

В итоге древний остался с тем, с чем он сегодня никак не хотел сталкиваться вплотную – с судьбоносным решением, должным перевернуть его дальнейшую жизнь с ног на голову, или с головы на ноги (зависит от общей точки зрения на всё происходящее в святыне), и предопределить будущее.

В отчаянии покрутив челом из стороны в сторону, Чаттир внимательно ознакомился с письменами загадочной дамы, порождения Тчелана и грандиозного проявления майна, Колдуньи Родника. Богини. Наги. Или жуткого, вредоносного демона, Телль’Араша. Это уж как постановит тот, кто возьмётся после всего грядущего вносить его историю в анналы, и высекать его имя на таблицах душ в Архиве.

Сочтя, что всё выглядит в общем-то достаточно толково и приемлемо, Дан надумал согласиться, однако ведьма будто заранее знала о ходе его мыслей:

— Там, внизу, ты должен поместить кровавый отпечаток и начертать собственное имя.

Исследователь хихикнул. Может, ситуация казалась ему смешной или нелепой, но древний всё равно проделал то, что хотел от него демон-оборотень. Медленно и демонстративно обнажив клинок Хозяина Года, Чаттир провёл пальцем по наточенному лезвию меча, рассекая кожу, а затем приложил подушечку пальца к нужной точке в договоре и кровью подписался.

Текст, как и ожидалось, сразу исчез в воздухе. По полосатой, мраморной плите пробежалась горстка угольной пыли, подтверждая присутствие майна в воздухе. Майн, подобно молчаливому и беспристрастному законнику, засвидетельствовал сделку тихим кивком. У него тысячи моргающих глаз, которые ничего взаправду не видят, но и ничего не проглядят, сколько бы раз не смыкалось заколдованное веко, и как бы часто судья не поворачивался спиной к ответчикам. От столь вкрадчивого и неусыпного соглядатая не скрылся бы даже самый продвинутый мастер маскировки, куда уж там Чаттиру, не больно-то преуспевшему в искусстве лживых ухищрений и ловкой изворотливости.

— Как мне представить тебя Фару, когда он очнётся? – поинтересовался лунг, ухватываясь за подбородок Телльимера и поворачивая изящную женскую голову демона к себе лицом.

После приключившегося он имел полное право давать волю рукам.

— Как тебя зовут? Ты… ты не помнишь своего имени, так? – он целенаправленно смотрел колдунье в глаза, но звёзды в них не дрогнули.

— Я прекрасно помню его. Тот, кто желает сохранить волшебную силу, не обязан делиться собственным именем со всем сущим. И лишь тот, кто хочет сберечь чистую и незамутнённую душу отдаёт своё имя на выходе, как пароль. Ой, я уже сболтнула что-то не то, – игриво и кокетливо прошептала она. – Не скажу я сейчас своего имени тебе, Аман-Тар. Попробуй угадать его.

Она коварно изогнула спину, выпячивая грудь в сторону Дана.

— Нет у меня времени на забавы с гаданием…

— Что… демоны пожри мою плоть, что здесь такое творится? – прохрипел ещё не восстановившемся голосом эльф, ибо он слишком долго соблюдал обет безмолвия из-за чар Колдуньи Родника.

У Чаттира тотчас отлёг камень с сердца. Лунг водрузил увесистую кисть на шею пострадавшего, указательным и средним пальцами дотрагиваясь до щеки Дайнакиля, как бы сразу и проверяя наличие прежних очертаний, и убеждаясь в том, что друг его цел и вполне невредим.

— Мне такой сон сладкий снился… – томно прошептал остроухий, не до конца понявший, где именно он очнулся. – И ты там был.

Зверолов нежно улыбнулся, когда обнаружил перед глазами обеспокоенного Чаттира Дана, достославного и непробиваемого лунга, сейчас весьма взбудораженного и взъерошенного. Несомненно, по его вине. Дан хмыкнул, слегка похлопал пробудившегося по щеке, и отдёрнул руку, как бы намекая на то, что не следует распространяться о случившемся и тут же всё ему выкладывать, по меньшей мере здесь, при лишних слушателях.

Только спустя пару мгновений Фар смог различить маленькие мерцающие искорки на заднем плане, которые вначале слились для него в бело-зелёное марево огней. Но с каждым новым взмахом ресниц эльф видел всё отчетливей, и вскоре рядом с фигурой Дана, который заботливо склонился над ним, охотник узрел тёмный женский силуэт. Однако вместо того, чтобы выказать удивление или озадаченность, или, по правилам приличий, хотя бы осведомиться об имени свежей хозяйской приятельницы, Дайнакиль возбуждённо выпалил:

— Что не так с этими зелёными мигалками?

На миг ему почудилось, будто это звёзды бесновались и выкрутасничали, успевшие зажечься на бархатисто-чёрных небесах по прошествии грозы, но тут пелена сна растворилась, и картина реальности стала чётче выделяться из мира воображаемого и призрачного.

Горячая кровь прильнула к вискам, и, покорный её безрассудным учениям, Фар потянулся к черенку меча. Однако Дан остановил приятеля лёгким касанием до плеча.

— Знакомься, Фар Дайнакиль, Эмин-Тар, потомок почтенного господина Шастра Дайна из славного рода Шриват, хранителя врат, стража порядка, это – Владычица Ручья Цирата, Колдунья Родника. Она же «нага».

Древний указал пространным жестом на почти обнажённую женщину, что сидела рядом на подушках и тоже склонялась над эльфом. Она благочестиво прикрыла глаза и медленно и чинно кивнула для нового знакомого в знак доброго расположения. Волосы ведьмы спускались по плечам двумя чёрными, блестящими реками вплоть до её украшенного пупка, прикрывая плотным занавесом почти всё тело, в особенности самые сокровенные места.

Фар попытался приподняться на локтях, дабы ответить даме взаимностью, но не тут-то было. Его предательски подвела голова, начавшая очень сильно кружиться, и мужчина откинулся обратно на ложе. Он тоже ощущал в воздухе едкий и вездесущий аромат, что заставлял стены вибрировать, а огни на потолке – плясать. Нечто горестное, но, одновременно, безумно привлекательное. То, что, привлекая к себе, делало безумным и тебя. Мрачное великолепие вывернутого наизнанку сат!

— Я дал слово, что мы… что я помогу ей в одном предприятии, – взялся за разъяснения Чаттир, видя глубокое и отчаянное непонимание слуги. – Она застряла здесь, в этом промозглом храме, и не может куда-то уйти без постороннего содействия. Так что, лично высшее происхождение велит мне оказать поддержку существу, ненароком угодившему в столь стеснённые обстоятельства. То колечко верховного жреца, которое мы нашли в оттоках Цираты, оно всё ещё у тебя?

Эльф просунул пальцы в карман и извлёк наружу крошечное, тоненькое золотое изделие со вставками из белой, просвечивающей эмали и синих каменьев. Отполированный обод украшения сразу обласкали тёплые языки священного пламени.

Дан забрал кольцо у приятеля и зажал его между двумя пальцами, вдумчиво выговорив:

— У меня зародился план, как можно всё обставить по первому классу.

Затем он припрятал жреческое имущество в потаённый отсек камзола, поближе к сердцу, но ведьма опять оплела плечи древнего путешественника своими юркими лапками шёлкового паучка.

— Скоро иллюзия закончится, милый мой спаситель, – трепетно прошептала колдунья, холодными пальчиками бороздя выделяющиеся скулы Дана. – Так что, скажи мне совершенно честно и полностью серьёзно, почему ты помогаешь мне?

— Если ты была когда-то лунгом, это значит, что ты до сих пор моя сестра.

Собеседница запрокинула голову и разразилась игривым, заливистым смехом. Её роскошная грива сотрясалась в такт, распространяя по зале приятное и прилипчивое облако желанного запаха. Или запаха желания, Фар Дайнакиль так и не сумел распознать.

Однако он абсолютно отчётливо ощутил кое-что иное – её руку у себя на груди.

— Да… твоя сестра. И твоя невеста. Потенциальная, – горячо выдыхала она, – так уж заведено у нас, созданий, безумно древних. И обезумевших от майна.

Вновь Владычица Ручья словно угадала мысли того, кого принуждала неровно дышать. На этот раз им стал Фар Дайнакиль, чьи щёки уже поразил стыдливый румянец. Все события выстраивались в выверенную шеренгу, марширующую к тому долгожданному, что остроухий имел удовольствие ни единожды представлять себе на ночь, однако ныне даже не представлял, как справиться с нахлынувшим «счастьем». Сколько раз он воображал, будто делит ложе ещё с двумя, и, совместно со своим господином и покровителем, сливается с одной и той же женщиной? А когда дошло до дела, вместо решимости к его горлу подступила боязливая тошнота…

— Постой, – вдруг опомнился древний, ухватив цепкие ручки чаровницы за запястья и отстранив их от собственной грудной клетки. – Что ты сказала? Иллюзия закончится? Какая ещё иллюзия?

— Ох, мой милый, глупый лунг… Ты дал мне слово, не забывай. Ты дал мне слово, и, следовательно, ты сам теперь мне Дан!

Колдунья Родника толкнула Чаттира в плечи и тот опрокинулся назад, на гору подушек. Ведьма щёлкнула пальцами, повсюду заструились потоки коптящего дыма, которые устремились к мерцающим сводам купола.

— Ты же, вроде как, хотел узреть волшебную иллюзию! Выпрашивал её у меня с первого мгновения! Так получай!

Прогремел гром, где-то на заднем фоне вспыхнула молния, а когда яркий свет растворился во мгле церемониальной, пышно убранной залы, всё оказалось на прежних местах. Там, где оно было до столкновения с жуткой Колдуньей, Нагой, Телль’Арашем.

Вот Фар Дайнакиль лежит почти замертво посреди храма Голубого Родника, возле боковой лестницы. Вот Чаттир Дан, сверкающий направо и налево обнажённой саблей, опустился на колени перед поверженным другом, прикладывая ему к шее два пальца. И никого больше в обширном помещении не наблюдается, только приглушённые звуки тревожат острый слух древнего, ведь в пределах его досягаемости спорят и пререкаются хатты-жрецы и хатты-срединники где-то за створчатыми дверями святыни.

Огни свечей дрожат на ветру, реют размашистые белоснежные полотнища, закреплённые в основании колонн и тянущиеся до самого потолка. Подобно парусам небесных кораблей они колышутся, порождая вихри и поддаваясь им же. Тихие дуновения перемещают по озеру плавучие лодочки из цветов… и, пожалуй, всё.

Единственное, что изменилось – строгий голос в голове Чаттира, который неустанно твердил: «помни, ты обещал мне, ты дал слово, и ты подписался своей драгоценной, ведовской кровью на договоре, так что, исполни загаданное, или сгори».

Дан оторвал взгляд от бессознательного приятеля и внезапно обратил внимание на то, что там, где недавно скользила коптящая змея, с плит пола поднимались ввысь едва заметные, блестящие тьмою крупицы. Майн капал вверх, словно дождь земли, который от пепла почв и камней вдруг устремился к нетленному небосводу, нарушая все законы естества и противодействуя границам природы.

Значит, всё произошедшее – было в реальности? Звучит как-то сомнительно, особенно, если учесть противоречивый характер как демонов-оборотней, так и в целом иллюзий всякого сорта. Тогда… если же Чаттир не заключал подозрительных сделок с Тчеланскими отродьями и не шёл на поводу у собственного удилища, так сказать, того самого прибора, которым зачастую руководствуются люди или соктны, (а вот лунги наветов которого никогда не воспринимают всерьёз, способные поддаться уговорам плоти, разве что, в спокойной и располагающей компании себе подобных), тогда… что же приключилось только что?

Лунг чувствовал, как из потайного кармана его камзола выпирает и рвётся крохотное кольцо верховного жреца итурнов. Вроде бы, если память ему не изменяет, сей предмет находился у Фара до бесовских проделок, а теперь хранится за пазухой древнего скитальца и исследователя?

Дан перевёл встревоженный взор на клинок сабли, который обклеили мелкие мушки-искорки из бело-синего майна, явно не призванного им лично из небытия потустороннего мира. Очередное наглядное, практически вещественное подтверждение в пользу присутствия демонов.

Эльф разлепил глаза и устало посмотрел на приятеля.

— Что… что тут произошло? Я, что… поскользнулся и упал, как ты и предрекал, языкастый древний?

— Гори, золотце, гори, – тихо вышептал лунг, не реагируя на дружеские расспросы и подтрунивания. – И как же тебя зовут?

— Меня? Фар Дайнакиль! Ты, что, вконец обезумел?! – возмущённо выпалил длинноухий, хлопающий ладонями по камзолу и старающийся проверить, не повредился ли он при падении с лестницы.

Предположительном падении, разумеется. Однако Чаттир Дан, благодаря обострившемуся магическому чутью, остро ощущал, что времени сейчас в обрез, что время их поджимает. Без каких-либо слов или пояснений он ухватился за эльфийское предплечье и одним могучим движением поставил слугу на ноги.

— Срочно уходим.

— Но… а как же нага? – расстроено залепетал подручный, правда, теперь ему было не высвободиться из крепкой хватки лунга, сколько не ловчись.

С противоположного края церемониальной залы уже стали доноситься размытые голоса жрецов и служек, когда двое лазутчиков скрылись за колоннадой, в тени массивной скульптуры скалящегося льва.

— Дан, демоны тебя побери, остановись! – шёпотом прорычал отстающий эльф.

Но лунг спешил туда, куда влекло его неспокойное сердце – в тихий, тёмный, укромный уголок. Он мчался по анфиладе прилегающих комнат, будто нутром знающий, какие из них лучше всего подойдут для секретных, личных бесед. И, потакая магическому чутью, Чаттир залетел в первую попавшуюся камеру хранения, заставленную разнообразным барахлом – свёртками тканевых навесов, коробками, бочками с какой-то ветошью – многими вещицами, которые помогут блюсти тишину, а не примутся раздувать звуки громким эхом от нечего делать.

Древний выверенным шагом победителя углубился во мрак помещения, а недоумевающий эльф только хлопал ртом и щурился, в надежде рассмотреть хоть какие-то детали и затем понять по ним, что задумал его неуравновешенный приятель.

— Я видел её, – наконец, пробормотал лунг, нервно потирая подбородок.

— Кого? – шёпотом поинтересовался Фар, подойдя вплотную к другу.

— Я её видел, – более внушительно отчеканил Дан. – Твою богиню. Нагу, хозяйку родника.

— Не может быть! Почему же тогда я ничего не видел? – негодующе прошипел темноволосый Дайнакиль, зажмуривая один глаз и выпучивая второй.

— Не знаю, всё это… это всё довольно сложно объяснить…

— О, тан чатар, ну ты уж попробуй. Давай, напрягись. Как считаешь… – Фар приблизился губами к уху Дана, – …как считаешь, что эти дикари сотворят с нами, нечестивыми нарушителями и попирателями божественной милости, когда узнают, что мы сюда без дозволения пробрались перед самым священным празднеством?! Но вместо того, чтобы обстоятельно осмотреться и выяснить суть, ты меня затянул в какую-то конуру, боишься, отгораживаешь от приключившегося… и теперь вешаешь на уши лапшу! Это и был твой изначальный план? Упаси Небесные Владыки наши души!

— Ты был прав, здесь поистине обитает неподдельный демон-оборотень. Телль’Араш, или Телльимер, как оно само нарекло себя. Создание, настолько прекрасное, насколько же и чудовищное. Непредсказуемое, непостижимое для разума ниедов и неподвластное их воле, или стихиям Ассалгота. Сразу ясно, оно пустило корни где-то посреди туманных полей Тчелана, и колдовские начала срединного мира питают демона, наделяя его небывалым могуществом чародея. Иллюзорными щупальцами оно будто бы пробралось ко мне в мозг, и заняло его, плотно обвивая змеиными кольцами, – Дан поднёс дрожащие от натуги пальцы рук к своему гудящему челу.

По телу Дайнакиля пробежался озноб, каждый несущественный волосок на коже встал дыбом в преддверии опасности или какого-то невиданного откровения, а сердце сковал холод, ибо всё, о чем толковал Чаттир, было очень хорошо знакомо эльфу. Ведь он ощущал то же самое, когда впервые явился в господские покои посреди ночи, после столкновения с… видимо, с демоном-оборотнем, вовсе не с заоблачным жителем, спустившимся с небес. Фару тогда тоже мерещилось, что его обвивают и захватывают щупальца, или змеи, или…

— Демон-оборотень, – зачарованно повторил следопыт. – Что это такое? Ты узнал что-то о нём? Почему ты его сейчас видел, а я – нет?

Чаттир занырнул рукой в карман и достал колечко жреца итурнов. Взамен увещеваний и веских доказательств он демонстративно показал украшение другу на раскрытой ладони. В комнатушке стояла душная, почти кромешная тьма, но эльф пересилил все неблагоприятные условия и сумел досконально изучить улику.

— Но… оно ведь было у меня в кармане, как… ты его выкрал?

Столкнувшись с сурово сведёнными бровями Дана и его пронзительными, блестящими глазами жуткого, первобытного создания, одного из тех, что не терпит дерзости и не сносит оскорблений недоверием, Дайнакиль вдруг поменял собственное мнение. Охотник убедился в том, что кольцо по наущению магии очутилось в лунговском кармане.

— Демон-оборотень это лунг наоборот, вывернутый наизнанку древний.

— Лунг наоборот – это гнул, – хмыкнул неверующий эльф. – Демон-оборотень – это гнул? Ты ввёл новомодное определение?

— Ну, лишь бы не лгун, – поддержал его Дан лёгким весельем. – Или, быть может, так оно и есть? Поэтому она принудила меня подписать договор…

Сперва Чаттир дёрнулся и намеревался метнуться в сторону двери, ничего больше не разжёвывая для эльфа, но потом передумал. Сжал кольцо в кулаке и заговорил:

— Телль’Араши – это, воистину, вывернутые наизнанку лунги. Однако не следует воспринимать всё буквально, друг мой, Эмин-Тар. Тени предохранили Телль’Арашей от испытаний в долгой дороге, они защитили их от яркого света, что опаляет душу. Но свет и выбеливает её, поэтому у демонов-оборотней душа выдалась не самая лучшая. Зато в награду за свой скверный выбор они получили недюжинную магическую силу и несравненные способности к колдовству. Телль’Араши лучше всех других существ на землях Ассалгота умеют содействовать с потоками майна. Они знают колдовство… им… им… как бы сказать… – тут смутившийся Чаттир подошёл очень близко к Дайнакилю и тишайшим образом продолжил, – …им вообще больше не требуются слова или знаки, они обходятся одним простым желанием.

Эльф поражённо взмахивал длинными ресницами, не готовый до конца поверить в речи Дана. Как бы там не было, по кругу лунгов всегда бродили самые странные и самые дикие легенды о майне и о возможностях в сфере колдовства. Считалось, что где-то имеется нескудеющий кладезь магического потенциала, но что это такое – некий тайный источник внутри ниеда, его «образованная и просветлённая душа», или, наоборот, темнейшие и неизведанные уголки сознания, или, быть может, вполне материальный ключ-родник, бьющий из недр земли или выходящий из морей и океанов – никто доподлинно не знал. Однако, зачастую лунгам не требовались вещественные доказательства словам и домыслам, они умели верить в сказки, а когда во что-то верили, то эта вера обрастала знанием, кое нельзя было обезоружить или умалить. Кроме того, майндзуры – противоположности для совершенных магов – действительно встречались в природе. А разве такое резкое исключение не подтверждает само правило?

Эльфы отличались от древних, и в их культуре за общеизвестный факт выдавалось то, что якобы невозможно отыскать дорогу к содействию с майном без трёх шагов – триединства – без зачарованных слов, символов и жестов. И даже шаманки озёрных эльфов пользовались стандартными приёмами ворожбы, к набору из главных столпов магии добавляя пучки травы, ворох кристаллической пыли, мази, грибы и всяческую отраву, лишь как дополнительные штрихи, нанесённые ради неизгладимого впечатления, но цельной картины не меняющие.

— Ещё эти создания весьма кровожадны и переменчивы. Сдаётся, что им нельзя верить, полагаться исключительно на их обещания, они сами хотят от собеседника нечто более телесное. В действительности, может, они всё-таки не лунги наоборот, а простые лгуны… как ты и подметил. Пойдём!

Чаттир ухватил друга за предплечье и поманил его в другую комнату, которая находилась этажом выше и в которую ему приказывало переместиться чутьё волшебника. Голова лунга почти перестала болеть и кружиться, но его до сих пор нестерпимо тошнило, однако, несмотря на физические недомогания, ум сохранял ясность и трезвость, и работал весьма плодовито. Дан уже сочинил нехитрый план по спасению наиболее редкого вида с острова Черепах – демона-оборотня. Правда, для этого придётся нехило повертеться и покрутиться, как и обратиться к тому, к чему исследователь никак не желал прибегать – к собственному прославленному имени, и пустить его по рукам… то есть, по языкам итурнов.

Почему-то Дайнакиль не стал возмущаться или спорить с господином, он молча последовал за ним по пятам, временами озираясь по сторонам и теребя на груди драконий амулет.

— Судя по твоим речам, Аман-Тар, эти Телль’Араши напоминают древних, доисторических драконов, – едва слышно прошептал эльф, когда разведчики поднимались по лестнице. – Ведь они тоже умели колдовать, не используя при этом слов, знаков или жестов. Огнедышащие ящеры руководствовалась собственными желаниями, и только…

— Да, похоже, – задумчиво согласился Чаттир, – но это исключительно наше с тобой мнение. А как происходило на самом деле – неизвестно, ведь не сохранилось никаких свидетельств. Те эпохи, которые вышагивали под палящими лучами Ассалгота без единого покрова, сразу за Элан, они были слишком беспечны и схлопотали тяжёлый солнечный удар, после чего всякий разумный житель планеты их запамятовал. Они забылись, словно первые сны на ложе, накануне истинной ночи. Даже Рокатор, Триждывеликий, Вселяющий страх, этого не помнит, что уж до меня…

Пока лунг рассказывал приятелю байку из «пыльных, заповедных дней», которые он якобы не помнит, Дайнакиль упивался каждым произнесённым словом, потому что именно такие «небылицы» он любил больше всех. Охотник всегда с нетерпением и отрадой выжидал, когда же наступит заветный час и древний друг его назреет, не сдержится, а затем раскроет свои уста, после чего возьмут раскрываться тайны бытия, одна за другой, подобно лепесткам бутона.

Жаль, что цветок этот погиб давным-давно и уже никому на землях Ассалгота не доведётся припасть к его тычинкам, дабы насладиться сладким запахом первозданной истины.

За широкой лестницей, погружённой в редеющий полумрак, растянулась очередная галерея из комнат второго этажа храма, которым предшествовало длинное окно, разделённое гладкими, узкими опорами. Из него открывался прекрасный вид на добрую часть холмов и джунглей Мерлокк те Аграш, и, проходя мимо, Фар застыл возле колонны. Он наблюдал, как из взбитых сизо-серых вееров кучевых облаков проглядывает золотое солнце. Лучи делили небо на светлые и тёмные полосы, и становилось очевидно, что шторм отступает, так и не разыгравшийся в полную мощь. Он только злобно поскалился зрителям, не угостив их ни градом, ни проливным дождём, ни шквальными ветрами. Пошумел, посверкал молниями, и, осознав, что никого не напугал должным образом, попросту сбежал восвояси, униженный, посрамлённый и выдохшийся.

— Это была не настоящая гроза, а так… жалкая, несбыточная угроза, и лето не начнётся раньше положенного срока, – почему-то с горечью промолвил эльф.

Его печальные слова заставили лунга замереть на месте.

— Что мы здесь делаем, Чат? Разве это в твоём стиле, помогать демонам? Разве это праведный поступок? Неужели… неужто это безвредно и безобидно? И соответствует лунговским представлениям о долге? Разве это… по твою честь?

Дан внимательно осмотрел друга с ног до головы, затем улыбнулся и выдал:

— Не по мою честь, но по моей части, – он думал отделаться от остроухого очередной языковой забавой или подковыркой, однако тот стоял непоколебимо, будто крепкая и непреступная твердыня.

Эльф впился пальцами в оконные колонны, и проникновенным взором своих фиолетовых, неотразимых глаз требовал у господина объяснений.

— Наверное, из тебя бы вышел лучший лунг, чем получился из меня, – провозгласил древний, скрещивая на груди руки. – Нам сюда.

Он завернул в ближайшую комнатку, которая по совместительству оказалась кабинетом верховного жреца, Ксур-Диба. Дан сразу подобрался к письменному столу и по-хозяйски начал перебирать на нём предметы, в поисках приличного листа бумаги, сносного пера и неразбавленных чернил. Однако в распоряжении хаттов ничего подобного не имелось, и лунг сумел найти, разве что, уже дряхлеющий на влажном воздухе папирус.

— Я не хочу и не буду лгать тебе, Фар. То, что я затеял – крайне опасное дело. Связи с демонами – это всегда очень опасно и непредсказуемо. И, зачастую, они ведут прямиком в могилу, или в саркофаг, или в урну… в общем туда, где семья бросит твои проклятые останки. Ты уже понял это на примере собственного отца. Но твой отец сражался с демонами, и уж определённо он не помогал Телль’Арашам. Его занятие было почётным и благородным, а наше… оно никогда не прослывет славным, если, конечно, ты вообще надумаешь присоединиться. Нас окрестят лютыми и богомерзкими нечестивцами, пособниками Тчеланской скверны. Но… я попросту не могу пройти мимо и не помочь ей. Понимаешь? Она была моим н’талом, моей сестрой, членом Круга, и я обязался её выручить. Это наш личный, лунговский долг перед роднёй, но ты можешь не вмешиваться.

Выбрав самый достойный папирус и ещё не растрепавшуюся на кончике палочку, Чаттир, успевший усесться за стол, обмакнул находку в чернила и приступил к составлению череды писем. Древние всегда недолюбливали папирус за его хрупкость и ненадёжность. По правде говоря, светлоокие лунги считали, что его место, разве что, под барханами песков времён, а вовсе не в карманах и сумах посыльных и почтальонов, но иного было просто не дано сегодня… И теперь жизнь вынуждает доверить ценнейшее, первостепенное и судьбоносное решение хлипким папирусным переплетениям.

— Если честно, я бы хотел, чтобы ты уплыл с острова с первым же судном. Мы сможем встретиться потом, на континенте, когда всё завершится…

— Нет! – прокричал Дайнакиль, взмахнув правой рукой, самой горячей, которая не привыкла слушаться хозяина, а предпочитала действовать самостоятельно, то незаметно опускаясь на рукоять меча, то выдавая подзатыльники в порывах гнева.

— …и завершится благополучно. А сейчас я рассчитаю тебя.

— Я останусь с тобой до последнего.

Отчеканил эльф, водружая по кулаку на углы стола и нависая над Чаттиром, словно гроза, которая только что, и исключительно чудом, миновала их, избавляя от собственной разрушительной и первобытной силы.

Дан разочарованно выдохнул, покачал головой и постановил:

— Да будет так. Я не способен что-то запрещать тебе и не в праве отговаривать, но могу лишь предупреждать или взывать к благоразумности.

— Тщетно призывать на помощь несуществующее, – надменно фыркнул эльф, и левый уголок губы его поплыл, искажая рот в кривой ухмылке. – Эту истину я благодаря тебе усвоил, Аман-Тар, мой верный учитель.

— Тогда внимай, и дальше учись…

Затем черноволосый лунг выложил перед своим закадычным приятелем всё приключившееся с ним в церемониальной зале совсем недавно. Рассказал ему о прекрасном демоне-оборотне, о её притягательности и обольстительности, о том, в чём проявилось тяжёлое, тёмное сат – сарто араша. Обмолвился о своём страстном желании слиться с чаровницей в храме, о её искусном колдовстве, о её возвращении из Редела, и о поисках в Ассалготе.

Предал ли Дан доверие Телльимера, коли не сумел держать язык за зубами и всё разболтал пронырливому прихвостню-эльфу? Вряд ли. Он этого не обещал. Лунг клялся ничего не говорить посторонним о драгоценном, хрустальном Ределе, и не касаться истинных целей возвращения демона на бренные, подлунные земли. Зарекался не разглашать её имени (коего он ещё даже не выведал), не сообщать того, для чего ей необходим майндзур, но вполне свободно мог беседовать о Телль’Арашах и о среде их обитания в Тчеланском измерении. И, в конце концов, Фар Дайнакиль никогда не был для Дана «посторонним». Он был своим, искомым.

— Вероятно… – заканчивал Чаттир долгую повесть, уже восседая за столом, как настоящий владелец залов, – …что ты был прав, и это загадочное явление – действительно моя счастливая звезда. Только представь, сколько всего мы сумеем разузнать прямо из первоисточника! Демонические уста лично поделятся с нами собственными тайнами! Образ жизни, происхождение… Кто знает, чем ещё! Этот труд… этот трактат будет похлеще того, что сочинил Зар Нефициан Марг!

Дан воодушевлённо похлопал по второму нагрудному карману, в котором до сих пор лежал крошечный томик упомянутого исследователя и музыканта.

Фар хмыкнул, провёл рукой по взъерошенной гриве и, неодобрительно прищурившись, взглянул разок на господина. Всё-таки, он был рад видеть древнего таким бодрым, только вот обычно подобный душевный настрой Чаттира быстро перетекал во что-то более зловещее и нездоровое. Дан, захваченный идеей или работой, переставал интересоваться хоть чем-то ещё из реального мира, отказывался от сна и от пищи, не желал расчёсываться или мыться, едва не забывая дышать притом… в общем, увлечённо сходил с ума. В то же время, Дайнакиль прекрасно знал, что это лучшее состояние его покровителя, ибо тогда лунг больше не впадал в отчаяние, не кусал ногти и не бился головой об стол. Однако, эльф всё равно не устоял и ехидно произнёс:

— Как бы упомянутые демонические уста не отравили ядом нас с тобой.

Чаттир, предварительно вооружившись настрочёнными письмами, поднялся на ноги и принялся величаво выхаживать в направлении приятеля. Подобравшись вплотную, он протянул слуге послания и заключил:

— Только смертные боятся быть отправленными, ведь яд уже у них в крови. Здесь пять писем, одно для верховного вождя Тёмного Лорнго, приложи к нему эту жемчужину, – Дан вручил собеседнику крупную, пузатую жемчужину серебристо-серого цвета, которой прежде крайне дорожил и всегда носил с собой. – Думаю, он оценит сей дар по достоинству и соблаговолит исполнить мою просьбу…

— Но, ты ведь так любишь эту штуковину! – перебил его вспыльчивый остроухий.

— Тс-с-с, – приказал ему не встревать черноволосый чуток более учтиво, чем прозвучали бы грубые «замолкни», или «заткнись». – Второе послание, я его пометил, необходимо доставить в Мак-Такон, а из Мак-Такона пускай местный торговец отвезёт его в Джархил, на континент. С тремя другими письмами дела обстоят гораздо сложнее, ибо они предназначены для жителей более отдалённых земель… Одно для Миска из Ктеси-Нарсабата, второе для Гормаланды Снежной Соколицы из Эльта близ горы Дагор, а третье вообще в Эль’Тариот, для Ривнигары Акации…

— Спятил? Как я доставлю эти письма? Это твой хитрый план по…

— Уймись, Эмин-Тар, – чтобы угомонить следопыта Чаттир аккуратно прижал свой указательный палец к его губам.

Правда, ухищрений уже и не требовалось, ведь весь нижний этаж храма Голубого Родника погрузился в шум и гам, вызванный, на сей раз, празднеством. До ушей лунга и эльфа доносилось ритмичное гудение церемониальной процессии, удары гонга и барабанов раскачивали крепкие, монолитные стены, а тонкий, металлический звон трещоток, казалось, мог стать осязаемым и забиться даже в нос и глаза.

Никто, будь он самым чутким в мире, не расслышал бы сейчас речи лазутчиков, даже если бы они задумали кричать друг на друга в полный голос или швыряться различными предметами из числа утвари кабинета. Но Чаттир знал, что благоприятные условия продлятся недолго, и, коли он затеял сделать то, что вертелось у него и в уме, и на губах, то надо поднапрячься, а не растрачивать понапрасну драгоценные мгновения шумовой завесы на убеждения и усмирения непокорных эльфов.

— По слухам, у верховного вождя Тёмного Лорнго имеются ручные всполохи, но бедняг держат в клетках. Даже смешно, как итурны – существа, настолько озабоченные сохранением жизни и цветением, могут быть порой так безответственны и слепы. Я собирался вызволить птиц, так или иначе, а тут и работёнка для них нашлась – разнести мои послания по Мирсварину. В общем, заплатишь вождю, сколько он скажет, и отправишь письма по назначению. Вождь может брать из моего шатра всё, что пожелает в счёт оплаты, всё, что ему по сердцу придётся, помимо моих записей, разумеется. И сочинений Зара. И наших сбережений.

Дан опять порылся по карманам, теперь уже в штанах, и вынул на свет увесистую связку дайнов.

— Кстати, если этого не хватит, то возьми из сундучка под моей кроватью. На ларце хитрый затвор и сложное зачарование…

— Да брось ты, я всё знаю, – эльф хихикнул, но потом невинно пожал плечами.

— Из Мак-Такона, вероятно, тебе лично предстоит плыть с посланием в Джархил, ибо торговец навещает эти края не часто, и не регулярно. Так что, Фар, Эмин-Тар, доставь письма, договорись с вождём Зар-Лорнго, принеси мне записи и наработки, а затем бери лодку в Мак-Таконе.

— Как прикажешь, мой господин, Аман-Тар.

Дайнакиль слегка поклонился лунгу и хотел было покинуть кабинет, ведь работёнки ему вверили немерено, но внезапно задержался возле дверей. Он смотрел, как Дан, сложив руки за спиной в замок, отрешённо и безучастно уставился в окно, отодвинув в сторону занавеску из соломы. Небо уже принялось менять свой цвет и из сумасшедшего синего полиняло в сизо-серый с сиреневым отливом. Грузные кучевые облака, словно подушки и одеяла из лучших перьев, лично взбитые сонливым божеством, всё ещё заволакивали небосклон, но горизонт успел расчиститься на востоке, там, где стелился вечерний мрак и где ночь пускала корни.

Кружевные верхушки облаков до сих пор сохраняли нетронутую белизну, но внизу, на своём широком и раскидистом дне, несли отметины истинной природы собственного происхождения – там они из серого переходили в чёрно-синий, а затем в грязно-фиолетовый. Но разве могло быть иначе? Ведь эти небесные странники были рождены в грозе, и, пожалуй, тьма и поныне владеет ими.

Вдруг эльфа сковала непонятная скорбь, он ощутил нечто тяжёлое и удручающие там, где прежде билось и стучало его горячее, неспокойное сердце. Сперва казалось, что это – явление запоздалого откровения, но всё оборвалось, так и не начавшись. Или, всё же занялось на самой кромке, но умерло ещё в зачатке. Или хуже того, возникнув как нечто доброе и прекрасное, оно тут же обернулось чудовищными, демоническими нарядами, или попросту облачилось в похоронное платье.

— Аман-Тар, мой господин, – робко пошептал Фар, вонзая пальцы в приоткрытую дверь. – Разве мы не сойдём с ума из-за этого демона? Помнится, Зар Нефициан писал, что, хоть Телль’Араши и не распространяют скверну тления, зато они сводят всё живое с ума. Особенно, всё живое из рядов бессмертия.

Может, так оно и есть. И сумасшествие – тот знаменитый змеиный яд, дар и проклятье Наги, Колдуньи Родника, но, сдаётся, уже поздно пятиться назад, потому как Чаттир Дан, не раздумывая, пригубил из отравленной чаши.

— Именно поэтому, друг мой, Эмин-Тар, я желаю, чтобы ты уплыл в Джархил. Лунги – стойкие создания, я как-нибудь спасусь. Скажи, – мечтательно промолвил естествоиспытатель, не обращая взора на приятеля, – неужели, по-твоему, все эти случайности ровным счётом ничего не значат, что они не подводят нас к итоговой черте? Скажи, разве это не то самое, о чём я… о чём мы так долго грезили? Это же… единственный на свете шанс описать по-настоящему уникальный вид, который никто ещё доселе не изучал, о котором почти ничего не было слышно. Разве я могу его упустить? Ты бы… упустил?

Взглянув одним глазком на ситуацию, не разбираясь толком и не вникая в тонкости деталей, легко и просто можно было постановить, что Чаттир уже давным-давно ума лишился, или что он, как большинство лунгов, даже явился безумцем в этот мир. Но с другой стороны… кто вообще среди сердечных и разумных не захотел бы жить в манящем и чудесном обществе древних, где всякое событие наделено неподдельным смыслом, где без натуги верилось, будто всё творящееся ведёт к чему-то важному, обогащая душу, развивая кругозор? А не только отравляя, иссушая и чиня невыносимую телесную и внутреннюю боль?

Дайнакилю всегда нравилась эта особенность, видимо, потому он и застрял меж двух (или трёх!) миров. Эльф покрутил немного драконий амулет на шее, затем снял его и протянул хозяину со словами:

— Возьми тогда его, он принесёт тебе удачу. Это мощный оберег. Он значит…

— Мы оба без разъяснений знаем, что он значит, – Дан неохотно сжал распростёртую ладонь следопыта и охотника в кулак, заключив злополучный талисман в клетку из эльфийских пальцев. – Мы считаем, что этот минерал, образовываясь во внутреннем ухе драконов, помогает им летать, ориентироваться в пасмурную погоду, чуять майн и управлять потоками магической энергии, а заодно извергать столпы пламени. Но это – лишь догадки.

— Нет, глупец, это его предназначение, – коварно хмыкнул зверолов, – а означает камень совсем иное. Это блеск чёрной звезды, невидимой и днём, и ночью, благодаря её мрачной, обсидиановой природе. Но даже чёрная звезда способна повести тебя вперёд, когда ты знаешь её. Когда ты помнишь, где она гнездится на небосводе, как самый страшный и редкий угольный дракон. Когда лишь ты один видишь её, и внемлешь ей. Я не приму возражений. Бери, и не заглядывай в зубы дарёному, лучше загадай желание на упавший метеор.

Эльф подсунул загадочный оберег в карман древнему и тотчас направился к выходу, пока его несговорчивый работодатель не передумал или не избавился от амулета прямо на глазах приятеля.

Ещё мать-шаманка наставляла Фара Дайнакиля, дабы он парил, словно дракон, и разил своих врагов. Вероятно, столь выдающиеся волшебные таланты больше пригодятся тому, кто добровольно решил податься в логово демонов.

«Лети, как дракон. Испепеляй врагов. И да поведёт тебя тёмно-синяя путеводная звезда, незримая для всех, затерянная на небосклоне, но видимая лишь одному тебе, да и то только потому, что ты уже знаешь о ней…» причитала матушка Фара. Теперь эльфу казалось, что Чаттиру Дану подобное барахло понадобится куда сильней.

«Испепеляй, но сам не обратись в пепел», прочёл новое заклятье Дайнакиль в мыслях своих, но в дверях не забыл поинтересоваться о другом:

— Ты сам-то что будешь делать?

— Как, «что»?

Чаттир напустил на себя столько высокопарности, сколько сумел. Наконец, он отлип от окна, развёл руками по бокам и гордо провозгласил:

— Посмотри по сторонам. Этот письменный стол, высеченный из блока серого камня, каменные же полки, изящные мраморные опоры для книг, стулья… здесь словно ещё вчера властвовали лунги. Н’талы, мои братья и сёстры, как будто вообще никогда не покидали острова, тут всё обставлено в соответствии с нашим вкусом. И я намерен делать то, на что обрекают древних почти все другие происхождения. Вы зовёте нас «посланниками богов». Ну, что ж, будет исполнено. Я сыграю эту роль.

«…хоть она мне и не по духу», подумал лунг, но так и не произнёс вслух окончание фразы.

Он подмигнул другу и звучно щёлкнул пальцами, вызывая у Дайнакиля усталую ухмылку. Но следопыт запер рот на замок и с миром ушёл.

Чаттир опять вернулся к окну. Ему мерещилось, что на фиолетовом небе, всё ещё смущённо прикрытом тёмно-серыми обрывками облаков с красными и розовыми закатными наплывами, зажглось неподдельное, мерклое светило. Сияние взошедшей звезды напоминало переливы весьма редкого минерала лазулита, прозрачного и красивого, чернёно-индигового с изумрудной жилкой, будто окаменевшие глубины Моря Снов или бездонного океана Бессмертия. Светило словно пульсировало, источая диковинный стеклянный блеск. Оно протягивало размытые, туманные лучи по четырём сторонам света, образовывая нечёткий крест… или перекрестие, распутье на дороге.

Неужели, вот он, тот заветный час, когда что-то важное, но кое-что непонятное, недосказанное, перестаёт маячить на горизонте или мелькать за облаками и обретается здесь, в настоящем?

Чаттир медленно, но прерывисто набрал полные лёгкие воздуха так, будто вздыхал по желанной и суженой, уже в её компании, потому что прозрение – это очень приятно. Яркий, вдохновенный момент, когда все значимые события встают на свои места, а въедчивые и назойливые слова, которые ты твердил постоянно, вдруг наделяются истинным смыслом.

Однако… что, если после запоздалого прозрения Дан лишь внезапно осознает, что он заблуждался с первого мгновения? И в итоге лунгу придётся признать, что вся его жизнь – точно такая же, как и у большинства представителей разумного вида – сплошная ошибка?

Ведь даже если Телльимер, таинственная чаровница, и есть его счастливая звезда, то, по заветам закона подлости, как бы её пылкие и благосклонные объятья не спалили Чаттира дотла по причине столь тесного знакомства и прочной общности.

Как быть, если ты думал, что правильно воспринял знак, а на самом деле смертельно ошибся?

У него во рту вертелись слова. Магические, или самые заурядные, древний не мог тогда определить, и потому просто проговорил их:

— Нами… нами… намми…

Голова кружилась и раскалывалась, как никогда прежде. Впившись пальцами в скальп, Чаттир старался унять боль, но ничего не приносило долгожданного облегчения. Вскоре его скрутило, и вывернуло наизнанку. Дан продолжал извергать рвотные массы, виня во всём произошедшем скверну тления, демоническое сарто, и приближающееся умопомешательство. То самое, которое чёрной, мерклой звездой подмигивало ему на горизонте и явлению которого уже никакой заправский лекарь не смог бы помешать. Куда уж там жалкому драконьему амулету растатуированного дикаря…

Поскольку Дана тошнило довольно долго, он так и не удосужился увидеть, что из окна с ним заигрывала вовсе не чудовищная, болезнетворная «мерклая звезда», а самая обычная. Здоровая. Красная, восточная. Алой, мерцающей точкой в вечерний час она поднималась над городом Джархил – аванпостом всех искателей приключения возле берегов Гитч-Лакар, уже не в Пределе, и даже не в Мирсварине, но всё ещё на окраинах континента Митсилан. Собственно, из-за этой скромной небесной невелички Джархил частенько именовали «градом красной звезды», обозначая его местоположение для каждого мореплавателя, который сам ещё находился среди волнующихся пучин. Но это правило работало лишь сразу после заката, сразу по наступлению темноты.

Когда желудок Чаттира окреп, укрепилась и его уверенность в том, что надоедливое «намми» чуть ли не по личной воле родилось из лунговского «Сувнамми», которое, в свою очередь, с хатра переводилось как «разрушительная, прибрежная волна». Это имя Телль’Араша? Дан угадал?

Тогда ещё Чаттиру было невдомёк, что словечко, вертящееся у него на языке тем вечером, вполне могло превратится в притчу во языцех. Имелся у него завалящий, потаённый потенциал.

Лунг тщательно вытер рот после своих «упражнений», (которые порой его сородичи шутливо именовали «изображением дракона»), пригладил волосы, одёрнул камзол и двинулся к двери. Он нутром почувствовал, что настало подходящее время. Благо, теперь в его нутре было предостаточно пустого, незанятного места, видать, освобождённого по велению демона-оборотня специально для того, чтобы скапливать там самые странные и противоречивые ощущения, затем ими питаться, и ими же жить.

— Золотце, твоё имя «Сувнамми»? – прохрипел Дан, пока спускался вниз по ступенькам на первый этаж храма, где, кажется, уже затихла торжественная процессия.

«Можешь звать меня так, если пожелаешь», раздался высокий, звонкий голос Телльимера у лунга в голове, и его виски вновь принялись мучительно пульсировать. На мгновение Чаттиру даже почудилось, будто из его левой ноздри струится кровь, что было малость неправдоподобно, ведь с лунгами такого никогда не происходило. Он судорожно поднёс руку к лицу, но ничего не обнаружил, помимо обманчивого холодка… или это следы той самой лжи, с помощью которой Тчеланское отродье его за нос водило?

«Желай!», командным тоном вещала она, но потом рассмеялась.

— Предпочту знать наверняка.

«Называй меня Намми. Так проще», прошептала Колдунья Родника, когда Дан сворачивал с проторенного пути к неизвестным для него лабиринтам из хозяйственных коридоров. Однако, несмотря на полное отсутствие каких бы то не было сведений об внутреннем устройстве здания, он отлично ориентировался в пространстве. Неужто это невидимая звезда в его кармане помогла?

Хмыкнув и растянув побледневшие, обескровленные губы в ухмылке, Чаттир вымолвил:

— Мне нужен кинжал, моя госпожа. Кинжал Старика Диба, он у тебя?

Древний как раз проходил мимо небольшой запруды, отведённой от ручья Цирата для нужд храмовых служек.

— Отдай мне кинжал, если надеешься выбраться из этого захолустья и ещё рассчитываешь вернуться домой, Телль’Араш.

Почему-то Намми больше не хотела отвечать, но, стоило Чаттиру миновать последний отрезок запруды, как перед ним из воды бесшумно вынырнула жуткая, демоническая рука с длинными, острыми когтями и чёрными пятнами до локтя, даже не потревожив озёрной глади. На поверхности бассейна не появилось кругов, пузырьков или ряби, и невозможно было понять, расступаются ли волны фантазий Дана, или всё происходит взаправду. Рука возложила кинжал Ксур-Диба к ногам Чаттира, и лунг наклонился, дабы поднять оружие. Но, как только он сделал шаг к очередной комнатушке, то чуть не споткнулся. Вторая когтистая лапа Телль’Араша удерживала древнего за щиколотку крепко, но настолько невесомо и нежно, что мужчина не сразу вообще взял в толк, что именно случилось, и что попутало его.

— Не сейчас, – рыкнул древний, небрежно смахивая ногой демонические женские прикосновения. – Лучше держи себя в руках, Намми. Меня держать не надо, с этим я сам прекрасно справлюсь.

Но ведьма его не слушала, что не удивляло, ибо её голова, заодно с ушками, пряталась в воде. Она слегка потянула Дана к пруду, чуток переместив лунга по чёрно-белым плиткам мозаичного пола, то ли просто забавляясь и насмехаясь над ним, будто над безвольной фигуркой, то ли воочию демонстрируя собственную власть незадачливому подельнику, ровно, как и телесную мощь, ничем не уступающую древним.

Вода резко стала приближаться, по её чернильному зеркалу пробежались зловещие, рыже-медные блики, и сердце Чаттира забилось чаще. Мужчина уже собирался обнажить славный меч – обладателя старинной, неисчерпаемой силы, – но что-то рассудительное и здравомыслящее задержало его десницу на полпути, предположив, будто чародейка лишь затеяла жуткую проверку. И ничего губительного.

— Сгинь, – скомандовал исследователь, переняв подобную манеру у своей новой наперсницы.

Ведьма покорно ослабила хватку, разжимая палец за пальцем и отпуская лодыжку Дана. Вскоре она уже скрылась в глубинах пруда, но вода в нём осталась непоколебимой, так, словно ничего не выныривало на её поверхность пару мгновений назад. Только по сверкающему кинжалу в руках Чаттира и мокрым отметинам на сапогах можно было понять, что всё приключившееся – вовсе не видение, и не коварные проделки больного воображения. А явь.

Чаттир, заткнув кинжал старика за пояс, ринулся к одной из служебных комнат, стрелой промчался по ней, проскакал кухню, и подоспел к двери «Блаженных покоев» как раз в нужный момент.

«Скорей, скорей, скорей!», шептала Намми зачарованными устами в мыслях Чаттира, и древний, чуток прислушавшись к разговорам за закрытыми дверями, резким толчком распахнул створы.

— …как это ты потеряла свой кинжал? Очень подозрительно! И вточь тогда, когда погиб твой дед. Его кинжал тоже пропал без вести… – подручная Хардуны-Лилии, с пристрастием допрашивающая свою госпожу и метающая испепеляющие взоры, тут же замолкла, стоило ей заметить величественного незваного гостя.

Чаттир Дан стоял, расставив ноги и разведя руки по сторонам, придерживая каждую из створок дверей, украшенных узорными коваными пластинами и изящными прутьями. Вообще-то, в храме Голубого Родника двери напрочь отсутствовали, кроме тех, что предшествовали входу и выходу из «Блаженных покоев», но и они несли на себе лишь бремя символического значения и выступали частью обрядов, но никак не исполняли искомую роль. Ибо в столь жарком и влажном месте, как остров Черепах, двери скорее мешают успешному течению жизни, чем предотвращают что-то или защищают владельцев. В конце концов, незакрытые проёмы и арки порождают ветры, беспрепятственно пропускают потоки воздуха, так что, никто из сельчан, ни в сердцах, ни по глупости, никогда бы не приказал этим пастям захлопнуться, пускай себе воют…

За лунгом образовалось светло-голубое свечение, явно магической, божественной природы, как решили все дамы итурнов. На самом деле, это просто сияли блики на мраморных плитах, отражённые от воды или от металлических кухонных котлов. Они возникали ещё в синих стеклянных лампах, которые были развешены в храме на каждом шаге и за которыми следил особый служка. Лампы дрожали, раскачиваясь на цепях от ветра, и соответственно дрожал их огонь, создавая за Чаттиром целый светотеневой спектакль.

— Ах, красиво… – не выдержала одна из помощниц Хардуны. – Это чудо! Это явление посланника Богоподобной Наги!

— Воистину, женщина, – сурово и вместе с тем торжественно отчеканил Дан, так, что всякое его слово, срываясь с губ, сразу обретало звонкую, телесную суть и хрустальным градом разбивалось о камни.

Залу Блаженных Покоев и примыкающие к ней коридоры наполнила мелодичная речь грозного и прекрасного лунга.

— А посему велю вам преклониться передо мной, гласом Колдуньи Родника так же, как вы склоняете головы перед изваянием самой Наги, Владычицы Ручья. И в знак милости нашей хозяйки вручаю новой верховной жрице это славное оружие…

Дан на вытянутых руках преподнёс Хардуне волнистый кинжал её погибшего деда и предтечи, Ксур-Диба. На чистом и блестящем, отполированном металле клинка отразилось изумление дриады, совместно с разинутым ртом женщины и её широко распахнутыми глазами. Когда-то давно… а, вернее, совсем недавно, кинжал окропила кровь старого священника, но Хардуна ничего об этом не знала, и на оружии не сохранилось обличительных пятен или грязи, оно сияло непогрешимой, белой сталью, словно материальный знак присутствия богов. На этом великолепном даре сегодня невозможно было отыскать даже пылинки, и Хардуна подумала, будто кинжал, по меньшей мере, походит на окаменевший свет небес, на нерушимый лёд, на воду, которую почитали все жители Мерлокк те Аграш. И верховной священнослужительнице было невдомёк, что слепые зеркала отображают только то, что сами видят на данном этапе, но ничего не запоминают, а потому лгут похлеще демонов и воров… пусть за них говорит вода, или же металл клинка, или стекло.

Они все поначалу холодные, и, значит, беспристрастно сообщают правду? Ага, как же.

Лилия медленно, с благоговейным трепетом, поднесла руку к черенку кинжала и бережно оплела его пальцами. Когда кулак дриады сомкнулся на рукоятке церемониального оружия, сомнения и подозрения придворных дам Хардуны тут же рассеялись. Коли уж божественная Нага почтила избранницу сим великим даром, который как бы и наделял её полномочиями, и оправдывал в глазах подчинённых, то разве помощницам Лилии вообще дозволено теперь допускать хотя бы мысль о нечестивых играх за звание верховного жреца в семействе этой госпожи?

— … кинжал как подтверждение того, что Нага приняла Хардуну, и как символ её новообретённой власти и чистоты, – продолжал изворачиваться Дан, не отвлекаясь от задуманной речи на охи и ахи обступающих его дам.

За кружком родовитых и состоятельных женщин возвышались их мужья и опекуны в компании представителей видных племенных ветвей. Позади толпы итурнов, рядом с первыми дверьми залы Блаженных Покоев, расположилась стайка бессменных жрецов-хаттов во главе с Т-Ам Дукеем. Все в белоснежных рясах и капюшонах, они сгрудились возле предводителя и недовольно искрили чудовищными ярко-жёлтыми зенками на Чаттира, то ли самозванца, то ли просто нежданного выскочку. Но Дану было плевать на их мнение. Тёмные, грязные хатты, особенно обряженные в столь противоестественные, ослепительные балахоны, казались ему жалким подобием нормальных разумных существ, которых легко можно было впечатлить парочкой магических фокусов и перетянуть на свою сторону с помощью иллюзорных огней. Они напоминали лунгу безмозглых упырей из Дэля Луны-оборотня, завёрнутых в шёлковые аранские простыни, тварей, коих издревле ведёт лишь неутолимый голод. Здесь, в храме Голубого Родника, жрецы жаждали иного, разумеется, но, в целом, разница не больно-то и велика…

— Я и не знала, что у нас на острове поселился лунг, – одна из высокопоставленных дам с самой странной, зеленовато-бежевой кожей, ворохом веснушек и короной из светлых цветов прошептала на ухо приятельнице с ветвистыми рогами из прутьев, усыпанных красными листочками, – наверное…

— Тишина! – прорычал Чаттир, изымая из камзола священное кольцо и преподнося его Хардуне. – Богиня шлёт тебе свой сестринский поцелуй, госпожа Лилия, и благодушно возвращает сию вещицу. Нага понимает, что для вас, итурнов, означает эта безделица, и потому она отдаёт кольцо, что поглотили и почти пожрали воды…

Хардуна безмолвно приняла очередное подношение черноволосого лунга, которого она сама всегда считала дикарём и неотёсанным, безмозглым поедателем плоти.

— Не может быть! – воскликнула одна из приближённых жрицы и упала ниц. – Это потерянное кольцо…

— Это чудо! Величайшее чудо! – подхватили прочие женщины.

Появление кольца на сцене поразило даже мужчин и вождей племён, они принялись простирать ладони вверх, восхваляя богиню Родника и заодно славя древнего, и опускаться на колени следом за своими жёнами, дочерями и подругами.

— Прежний жрец, Ксур-Диб, был неугоден Богине, он прогневал её могущество, за что и был проклят и низвергнут, смотри же, женщина, наречённая Хардуной-Лилией, прилежней соблюдай обеты благочестия и послушания. Ты здесь, дабы служить Богине, а не затем, чтобы самой что-то требовать от её святейшества, или получать взамен.

После итурнов на колени рухнули и все хатты, один за другим, и в зале Блаженных Покоев на ногах остались лишь Чаттир и Хардуна. Новое положение дриады обязывало её не только «блюсти обет благочестия и послушания», но и держаться соответственно высокой должности и ни перед кем не склоняться, помимо Великой Наги, Колдуньи Родника. В правилах ничего не говорилось о «божественных посланниках» или лунгах, и Хардуна, вопреки вольным заявлениям Фара Дайнакиля, предпочла бы умереть, чем распластаться ниц у ступней Чаттира, последнего в списке тех, перед кем она захотела бы стоять на коленях, независимо от причины падения. Но возвращённый кинжал, и, главное, священное кольцо указывали на причастность этого черноволосого, заносчивого древнего к чему-то великому и непостижимому, к чему-то неземному, что, несомненно, теперь происходило в храме, от мгновения к мгновению укрепляя веру Хардуны и в божественный замысел, и в провидение всевышних.

И кто она такая, чтобы противоречить решениям небожителей и иметь наглость дерзить Наге? Если Нага так легко убрала Ксур-Диба, то сметёт и её, не пожалев. Видимо, змеиная богиня выбрала вовсе не её, она выбрала Чаттира Дана, которому Хардуна прислуживала несколько лун, тоже, вероятно, неспроста. И не зря.

Женщина надела кольцо на указательный палец правой, сложила руки в молитвенном жесте, боязливо и почтенно прикрыла глаза и опустилась на колени. Её многослойные наряды зашуршали, скользя друг по другу, и после того, как в залах воцарилась тишина, Лилия произнесла на миткасе:

— Да, мой господин. Как повелишь ты, и как прикажет Нага. Я слушаюсь тебя, хоть и не достойна внимать небесной благодати.

Когда Лилия поклонилась Дану, он, наконец, смог расстаться с напряжением и свободно вздохнуть. Худшее осталось позади, и несмотря на то, что Чаттир чувствовал себя невыносимо грязным и ничтожным, будто самый пропащий попиратель слова, он продолжал ломать комедию и напыщенно вещать:

— Нага велит своим возлюбленным сынам хаттам, чтобы они не препятствовали проникновению в храм иным племенам, будь то срединные, восточные или западные народы черепах. Отныне всякому желающему дозволяется воздавать хвалу и приносить дары Колдунье Родника, а если же она узнает о нарушениях или вмешательстве со стороны жрецов, то виновники будут сурово наказаны.

— Да, да! Как прикажешь, Аман-Тар, глас Божества! – испуганно зачастил главный сановник хаттов, ползком пробиваясь в первые ряды, поближе к Чаттиру Дану, но так и не подымаясь с колен. – Будет исполнено! Будет исполнено! Горе нам! Горе!

— Это гата Т-Ам Дукей, Аман-Тар, – представила его Хардуна, – моя будущая правая рука.

— Прелестно, – брезгливо выдавил исследователь. – Покину вас. Тебя Хардуна я буду ждать в Зале Благого Решения после всех назначенных торжеств. А пока что позвольте пригласить вождей итурнов к личной беседе, чтобы они могли лучше ознакомиться с волей божеств.

На самом деле Дан планировал выманить у итурнов посильную помощь в сооружении ёмкости для перевозки демона-оборотня и в заполнении её пресной водой, под предлогом какой-то волшебной, богобоязненной чуши. Чаттир не слишком хорошо умел лгать, и не очень-то ловко сочинял байки посреди дороги, не отвлекаясь от разговора и не прокалываясь на пустяках. В этом он не отличался от своих собратьев-древних, однако что-то подсказывало Дану, что вскоре он обучится отменно врать благодаря наводкам Телльимера, которые как будто проклёвывались прямо на плитах храма Голубого Родника. Естествоиспытателю даже показалось, что Намми, злополучный Телль’Араш, и есть этот храм. Ему чудилось, что повсюду спрятаны её дознаватели и соглядатаи, что стены – её уши, купола и окна – её глаза, освежающие ветра, гуляющие по пустынным коридорам – её чудотворное дыхание, и окрыляющее, и вселяющее страх, но всегда бередящее душу.

Пожалуй, Намми чересчур материалистична, и верит лишь такому слову, которое можно увидеть или пощупать – тому, что уже написано или высечено в камнях. Именно поэтому она потребовала от древнего небывалого для лунгов – принудила его подписать договор, и теперь повсеместно встревала, запруживала фантазии и рассудок мужчины, и вычерчивала перед ним подходящие ответы при помощи теней, искорок майна, пыли… и отблесков света.

Или же Чаттиру просто мерещилось всё это? В действительности демон-оборотень не нашёптывал ему собственные фразочки и словечки, не натравливал его на хаттов и итурнов, не воспрещал чётко и ясно воспринимать ситуацию? Вдруг случившееся обязано только личным потаённым мыслям и желаниям Чаттира, которые он жёстко и грубо подавлял на протяжении целой жизни, но которые всё-таки нашли, ни в пример хозяину, как же выбраться наружу?

Или это умопомешательство твердит Дану подобную клевету? Интересно, он… он уже сошёл с ума?

— Виной всему прогорклая, дурная голова. Я спятил, я потерял разум и ясный взор, – мрачно хрипел лунг, врываясь в «Залу Благих Решений».

«Успокойся, милый мой, ты не спятил. Я ведь обещала, что тебя минует столь суровое несчастье, пока мы вместе. Пока ты со мной, Аман-Тар», шипела ему Намми, облизывая скулу подельника тёмным орудием увещеваний и наветов, раздвоенным на кончике. Должно быть, это значит, что древнего ждёт в два раза больше удовольствий на языке змей? Ах, если бы…

Он ощущал лишь как его собственные уста наполнялись ядом лжи и прегрешений.

Зал Благих Решений представлял из себя сферическое помещение, по периметру которого, напротив обширных дверей, находились каменные стулья и скамьи, весьма похожие на те, что до сих пор высились посередине Нат Комсата, в Кален-Цопе светлого града лунгов. По истечении стольких эпох, после всего приключившегося, эти каменные троны так и не превратились в песок, время их не истолкло в прах былого, пощадив и наградив истинным бессмертием. В худших обстоятельствах, конечно, они могли бы воплотиться в притчу, но для гранита и мрамора такой исход – не лучший выбор, ведь скальным стражникам из твёрдых пород предначертано стоять за убеждения, во имя которых они высекались из гор, когда каждый живой уже сложил своё оружие.

Троны вырезались в камне, дабы с гордостью нести важные и значимые слова на изогнутой спинке – поддержке для спин лунгов, и дабы прославлять выгравированные понятия, делая их зримыми. Осязаемыми телесно, для предостережения тех, кому это необходимо. И для внушения трепета почтения спесивым и нерадивым.

Возможно ли, что скромное подобие зала зелёных огней, обустроенное здесь, на задворках освоенных земель, и есть прообраз знаменитой палаты собраний Мирн Каса? Что ж, вполне вероятно… В конце концов, желание попробовать разок выстроить задуманное на безопасном расстоянии от идеала, испытать его и как бы проверить на слабости, выглядит довольно разумным. И поныне в храме Голубого Родника, в центре покоев Благих Решений, вверх устремляется точно такая же жаровня для разведения и поддержания костра, как и в Эль’Тариоте.

Чувствовалось, будто совсем недавно здесь звучали великие и возвышенные речи древних, та самая поэзия бессмертия, о которой толковал эльф. Казалось, что слова всё ещё разносятся по зале эхом, но, достигнув стен и кресел, вот-вот навсегда исчезнут… поэтому надо было срочно что-то предпринимать.

Чаттир прошёл в середину и уселся на центральный стул, предназначенный верховной жрице или жрецу, но сегодня эти лица были бы слишком загружены, чтобы заниматься чем-то мирским или будничным.

Сердце Дана никогда не стремилось к трону или королевскому венцу, и, как и всякий лунг, он мечтал лишь об одном сорте власти – о владычестве над собой, но и это больше смахивало на обычное самообладание, гармонию и ненасильственный контроль, чем безраздельное господство одного и покорное послушание второго.

В конечном итоге, править должен тот, кто прав. А разве может быть правым такое существо, чьё первое ухо осаждает демон-оборотень, а другое отдано на растерзание безумству и безмолвию? Исключено!

Сложив руки домиком и приняв позу печального мыслителя, Чаттир уже начал сожалеть о скоропостижных и необдуманных решениях в зале со столь говорящем именем, но в дверях нарисовались приглашённые им владыки племён, вожди и попечители храмов. Пришлось сразу напускать на себя уравновешенный и неприступный вид.

Лёгким жестом Дан поприветствовал явившихся и предложил им войти. В числе пришедших были и верховные служители двух прочих храмов, и лично Наездница на Снах, именно та особа, с которой Чаттир не горел желанием встречаться. Забавно, но сколько бы Телльимер не уговаривал древнего придумывать и приумножать желания, как раз их становилось всё меньше в поле зрения утомлённого исследователя. Время нынче текло медленней, и день не спешил завершаться, а дела лишь плодились.

После долгой беседы, совместными усилиями, Чаттир и Сувнамми нашли общий язык с членами племён тирры, и итурны разбрелись восвояси. От имени богини Дан уже приказал хаттам прекратить глупые родственные распри, а теперь лунг надеялся хотя бы на словах разрушить стену между дриадами и людьми, соединяя то, что изначально создавалось цельным. Только Намми не нравились его далеко идущие планы.

За стенами храма стояла глубокая ночь. Чаттир испытывал жажду, его мучил голод и клонило в сон, но вредная Колдунья Родника не собиралась усмиряться, она с жестоким наслаждением изводила своего спасителя бесконечными капризами, однако не торопилась покидать убежища в потустороннем измерении и дарить в ответ обещанное.

— Золотце, покажись уже мне.

— Нет! – игриво промолвила ведьма, очевидно, имея в виду «да, конечно».

И, наконец, зазвучал её реальный голос, а не просто призывы и повеления в голове Чаттира.

— Желай! – сладострастно изрекла она.

— Я не желаю, я жалею. Но разве такое сулил мне наш контракт, ведьма? Ведь я не желаю жалеть!

— Что… это Вы мне, Аман-Тар? – удивлённо произнесла Хардуна-Лилия, замершая в открытых дверях, но тень демона-оборотня успела исчезнуть, и дриада ничего не поняла.

Она, как и любой досужий обыватель, решила, будто Чаттир Дан лишился ума, ввиду своего грандиозного и возвышенного происхождения, парящего где-то в мутных облаках. Говорят, что высокого в горах воздух разряжен, и там совершенно нечем дышать. Видимо, как раз подобная беда и подкосила лунгов.

Плечи Хардуны уже покрывала бордово-малиновая мантия верховной жрицы, отороченная золотистой тесьмой и отделанная кисточками из блестящего бисера. Женщина выглядела весьма впечатляющие и величественно, к лицу ей приходился и наряд, и новое положение в обществе, благодаря которому Лилия чуть ли не буквально стала выше. Голова её держалась теперь прямо и статно, и, вероятно, даже расцвели дополнительные бутоны на одеревеневшей короне дриад, в промежутках между которыми заколосились пышные грозди зелени. Жаль, что Чаттира всё это не волновало.

Он устало подпёр подбородок рукой, с трудом припоминая, зачем вообще пригласил свежеиспечённую сановницу к беседе, однако гостья первой начала запоздалый разговор:

— Аман-Тар, позвольте принести Вам свои глубочайшие извинения за мою грубость и неуважение. Клянусь, этого впредь не повторится. Я была глупа, и слепа, и наивна… – она мелкими шажками посеменила к креслу Чаттира, где тут же рухнула на колени, – …раз посмела думать, будто Вы появились на острове Мелла́ напрасно, без какой-либо цели.

Залу Благих Решений освещали десятки масляных ламп, за розжиг которых отвечал отдельный послушник низкого ранга, не участвующий в празднестве, а лишь бродящий по лабиринтам храма с предзакатного часа с длинной палкой в руках – единственным магическим предметом, «ат-ат», что итурны доверили хаттам. В палатах для общих собраний лампы источали успокаивающий янтарно-медовый свет, чуть отливающий красными всполохами, так противоречащий с остальными бело-синими светильниками, и так похожий на тот, что порождает привычный домашний очаг.

Но Чаттир Дан откинулся на спинку трона и его скульптурную физиономию окутал густой, непроглядный мрак до такой степени, что смущённая Хардуна даже не могла рассмотреть его мужественных глаз. Лунг повёл рукой, давая понять, что ему не интересны самобичевания жрицы, ровно, как и не нужны её оправдания или унижения, но она продолжила:

— Теперь я вижу, что Вы, Аман-Тар, подобны гигантскому зелёному змею из вод Юк-та, стражу Зоба Драконов. Вам просто необходимо поглощать живую плоть, чтобы твёрдо держаться на ногах, чтобы…

— Не припомню, чтобы я хоть раз «поглощал» нечто ещё живое, – насмешливо перебил жрицу древний, изрекая очередную колкость и поступая так, как сделал бы каждый его н’тал.

Он поднёс указательный палец к нижней губе и задумчиво постучал по ней.

— Хардуна, ты вообще хочешь быть жрицей? Хочешь прожить всю жизнь в храме, взаперти, стоя на коленях перед окаменевшими богами – безжизненными статуями, не рассчитывая получить взамен хоть какое-то наслаждение?

Лилия испуганно подняла широко распахнутые глаза на лунга, болтающего какие-то нахальные непристойности в присутствии Наги, Колдуньи Родника, и щёки её зарделись. Она пару раз взмахнула густыми ресницами, и затем горячо и страстно вымолвила:

— Да, Аман-Тар! Конечно хочу! Это ведь моё предназначение. Это моя судьба.

— Ох, женщина, лучше бы тебе никогда не узнать, что такое судьба, – нахмурившись, выпалил древний. – Я имею в виду, разве ты не хочешь найти подходящую пару, обзавестись узами с кем-то, заложить очаг, создать семью? Или, быть может, ты мечтаешь странствовать? Нага поведала мне, что на твоём месте может очутиться любой итурн. Слышишь? Она бы приняла любого, а ты могла бы стать свободной.

Хардуна, наконец распознав направление, в коем склонялся хитрец-лунг, брезгливо хмыкнула и отвела голову в сторону от собеседника, упираясь взором в стену, но так и не поднявшись с колен. Лилия сочла, что всё это – сложная и мудрёная проверка, затеянная Богиней и порученная её верному приспешнику – лунгу, ведь всякому жителю Ассалгота было доподлинно известно, какие искусные и изворотливые эти ясноокие древние, когда дело касается бесед. Ныне ей следовало соблюдать чрезмерную осторожность и тщательно обдумывать каждый шаг, каждую озвученную реплику, и в целом вести себя так, будто она ступила на тонкий лёд. Ибо меньше всего, уже добившись самой главной цели – поста верховной жрицы – Хардуна хотела бы прогневать богов.

— Мне не нужно иной свободы, помимо служения богам! – пропела дриада, смыкая ладони у груди в молитвенном жесте и наигранно закатывая глаза. – Тем более, Аман-Тар, я же итурн, а итурны боятся очагов, открытых источников пламени. Огонь для нас смертелен, словно людская чума, или поражение плоти бессмертных.

«… не нужно иной свободы, помимо служения богам», на этой фразе Дан едва не расхохотался в голос, но, всё-таки, сумел сдержать и свой змеиный язык за зубами. В конце концов, он желал помочь неразумной девчонке, лишь благодаря «стараниям» злого рока (и чуть-чуть проделкам бесовских сил) слишком рано принявшей бремя тяжёлого долга на посту, который, по причине юного возраста, ещё казался ей сладким обещанием счастливой жизни, а не тем, чем он поистине был. Не ради Хардуны-Лилии, разумеется, сейчас потел Чаттир, сочиняя внушительные речи и свивая тонкие словесные сети из уловок, но ради собственного подельника, друга, слуги – Фара Дайнакиля.

— Твой миткас безупречен, Лилия. Почему бы тебе не отправиться вслед за моим помощником, Фаром, в Мак-Такон, там сесть на лодку и отплыть в Митсилан, в Джархил, город красной звезды? У вас появится прекрасная возможность поупражняться во владении языком, во всех смыслах. Или хочешь сказать, что никогда не мечтала об этом?

— Я не могу, ты же знаешь, – отрезала дриада, снова спрятав свой пылающий взор от древнего. – Вы же знаете, Аман-Тар, что итурны навечно пустили корни на острове Черепах, что мы сплелись побегами с местными растениями, кустарниками и деревьями. Моё священное родовое древо Опур виднеется из храмовых окон, и утором я Вам покажу его, оно растёт на небольшом возвышении, поодаль от прочей зелени. На заре его красную, багряную листву озаряют первые лучи солнца, и оттого древо выглядит ещё более прекрасным. Оно будто горит безвредным пламенем, а листья словно обращены в языки божественного огня, не увечащего, но лишь радующего взгляд. Ветви древа Опур тянутся ввысь и порой кажется, что они своими раскидистыми пальцами поддерживают небесные диски, или что на пышной кроне прилегли отдохнуть облака…

Наверное, Чаттир за целое знакомство ещё ни разу не слышал, чтобы Хардуна говорила о чём-то столь увлечённо и возвышенно. На малейший миг ему даже лично захотелось прогуляться под шелестящими и раскачивающимися на ветру ветвями дерева Опур, что тут и там блистали медно-кровавыми листьями, хвастаясь на всю округу таким редким и мастерски сшитым платьем. Древо богов, древо царей, не иначе. Но вскоре лунг опомнился, ведь ему надо было придумать, как же соблазнить Хардуну побегом. Не растительным, а самым посредственным, таким, который не укоренятся на землях свежими силами, а, напротив, дарствует глоток свободы.

— Что, если взять саженец древа Опур с собой, в кадке? – загадочно предложил Дан, постукивая пальцами по губам в такт с собственными мыслями.

Однако, именно тогда Лилия решила, что в этом провокаторе такта не наберётся даже на ломаный ри. Впрочем, в лунгах заложена масса положительных черт, за исключением любезности и обходительности, которые, стало быть, не были предусмотрены великим конструктором, когда ещё подписывался и направлялся в работу заглавный чертёж мира. Женщина искривилась и наморщила нос, после чего жалобно взмолилась:

— Прошу Вас, Аман-Тар, мой Повелитель, оставьте эти попытки подловить меня на неверии или на малодушии, я всецело предана Богине Наге, Колдунье Родника. Я была рождена для служения ей. И, хоть сама не успела породить потомков, я уже готова ко всему, что предначертала мне небожительница, Владычица ручья! Молю, не отказывайте мне, примите меня.

Она снова склонилась, да так низко, что её цветущая корона коснулась сапог Дана. Крошечные, полупрозрачные светло-синие жучки, больше смахивающие на тлю или клещей, начали переползать на обувь божественного представителя Наги. Древний нахмурился, раздражённо и разочарованно потёр рукой подбородок, из-за чего тот даже раскраснелся, но исследователю так или иначе придётся признать, что сегодня он проиграл, и что, каким бы могущественными и волшебными не казались лунги для прочих происхождений, то всё равно у них не завалялось столько энергии, сколько потребовалось бы для убеждения этой чересчур упорной и несговорчивой древесной дамы.

Чаттир знал, что сразу по принятии сана верховного жреца итурну надлежало пить дурманящий напиток – так называемую ракку, что производилась из корней и цветков голубых лотосов и тирры, и приправлялась застывшей и перетёртой смолой растения «рак». Снадобье это обладало приятным и охлаждающим вкусом, и знатно затуманивало разум. Пожалуй, Хардуна уже взялась за ритуал и пригубила опьяняющего напитка, и поэтому спорить с ней дальше не имело смысла, точно также, как и стараться её увещевать либо наставлять на путь истинный.

— Аман-Тар, – внезапно Лилия нарушила тишину, – хатты толкуют, будто присутствие богини в храме можно не только почувствовать кожей и ощутить нутром, но и увидеть воочию. Это правда? Вы видели госпожу-Нагу, как её посланник, как изьявитель её воли?

И вот тут Дан не устоял и самодовольно улыбнулся.

Он чинно поднялся на ноги, отряхнул и поправил камзол, затем подал руку коленопреклонной Хардуне и помог ей встать и возвыситься, пускай не до собственного уровня, но хотя бы сравняться с ним плечом.

— Значит, ты ещё не бывала в святая святых? Позволь, моя дорогая, я сопровожу тебя и представлю Богине.

Карие глаза Лилии, восторженно вытаращенные на Чаттира, мигом заискрились. Древний, крепко держа верховную жрицу за руку и ведя её в направлении демонического убежища, рисовал в воображении, что же сподобится нафантазировать Хардуна, когда столкнётся один на один со своей «богиней», особенно если учесть её нетрезвый рассудок, ослабленный раккой и церемониальным голоданием.

Дриады могут выглядеть несгибаемыми и крепкими, будто древесные стволы, но это – лишь иллюзия, и Чаттир отменно усвоил такие садоводческие азы острова Мерлокк.

Всю дорогу Дан зловеще и коварно улыбался, а Лилия, не подозревая подвоха, улыбалась ему в ответ. В большой обрядовой зале женщина тихо поинтересовалась у проводника:

— Как думаете, Аман-Тар, а Фар пожелал бы остаться в храме, со мной?..

Но Чаттир не изрёк ничего вразумительного по поводу предпочтений своего помощника, зато его улыбка расходилась всё шире и шире, как самый обрывистый и резкий каньон. Обнажились белоснежные, словно глазурованные зубы древнего, и он приступил к каверзному допросу, когда завёл Хардуну в спирально закрученный коридор святая святых:

— Почему ты хочешь видеть Богиню? Простой веры тебе уже не хватает?

Лилия смущённо притупила взор. Этот напыщенный лунг постоянно вынуждал её краснеть и испытывать неудобства, но она теперь занимает пост верховной жрицы, и обязана научиться отражать любые атаки стойко и достойно. И выходить сухой из вод.

— Разве это не прекрасно? Узреть собственное божество? Получить такую честь, получить такую милость – дозволение смотреть на него без покрова, без посредников?

— Ты должна зреть его своим сердцем, – язвительно вышептал Чаттир, склоняясь к причудливо изогнутому женскому ушку. – Если нет этого зрения внутри, то нет и веры. Вера, это ведь тебе не знания, женщина. И ей не нужны подтверждения, ибо она сама слепа, и глуха, и не внемлет доказательствам. Если твоя вера идёт от неуверенности, то это только значит, что она ненастоящая.

Последние слова Дан бросил резко и размашисто, будто сеял семена сомнений в почвы чуток прояснившегося разума, и Хардуна не в силах была оторваться от чарующего и завораживающего лика древнего мага, воина и, безусловно, главного поборника научного познания, но никак не сподвижника богов. Но как же складно и убедительно он заговаривал её! Лилия не могла взять в толк, отчего всевышние существа назначили в свои глашатаи именно его. Этого… этого богохульника и просто-напросто невежду!

У неё было припасено множество возражений и ответов, острых и тонких, будто ежевичные шипы, таких, которые каждый священник рад был бы вогнать под ногти неверующим и нечистым, исключительно во имя славы божьей и торжества истины. Но все заготовленные речи улетучились из головы верховной жрицы, пока она неотрывно смотрела в колдовские глаза древнего. Святые писания рассыпались по мраморному полу, Хардуна прошлась по ним и те с хрустом треснули и разбились. Возможно, остатки зазубренных текстов застряли где-то в складках её многослойных одежд, и стоило только протянуть руку к широкому воротнику или к объёмной, задрапированной юбке, и поискать среди морщинок ткани, чтобы вновь вооружиться каким-нибудь холодным нравоучением… Но Лилия не захотела возвращаться к старому, ибо где-то в глубине своего колючего сердца она знала, что лунг не ошибался. Знала, что он дело говорил.

Ей тоже нужны были очевидные доказательства существования Наги, точно так же, как и многим поколениям жрецов до неё. Не то, чтобы женщина совершенно не верила в божественное начало Колдуньи Родника и в её физическое воплощение в мире под лунами Цер и Дион, в конечном итоге, ведь вся жизнь Лилии с первого вздоха вертелась вокруг храмов, благоустройства окрестных садов, церемониала, обрядов, умащения статуй и почитания образов. Просто… Хардуна всегда считала, что Владычица Ручья – это скорее создание просветлённого ума, олицетворение сил природных и разрушительных стихий, проявление неземной и непостижимой сути майна, но никак не нечто из плоти и крови, способное спуститься вниз с парящих за облаками островов и снизойти до таких букашек, как она или старик Ксур-Диб. Зачем Наге столь скучная и унылая компания, когда она может купаться в лучах славы и обожания, заодно с источником дневного тепла – с золотым солнцем, недоступным для других с подобного угла?

Так или иначе, много времени прошло и много воды утекло с тех пор, когда племя тирры было диким и свободным, когда ритуалы итурнов оставались кристально чистыми, будто отражающими первобытное состояние древнейших островитян – местных ручейков. И когда вера дриад сохранялась прозрачной и незамутнённой, когда ей не требовались доводы разума и наглядные подтверждения, когда она ещё окрыляла каждого сопричастного, ничего не требуя взамен. Всё-таки, столетия тесных связей с лунгами и эльфами не прошли для итурнов даром, они немалому научились у более высоких собратьев, в том числе различным искусствам и ремёслам, наукам, например, врачеванию и ведению сельского хозяйства, наблюдению за ночным небом. Но теперь, взирая на звёзды и их пересечения, итурны из благородных семейств больше задавались вопросами в стиле древних: «что всё это значит, что тут происходит, из чего оно слеплено и по каким законам работает», чем старозаветным: «а смотрит ли Нага на меня в ответ?»

Поэтому, Хардуна-Лилия чувствовала себя ребёнком накануне празднества Прихода Вод и Великого Цветения, дня, когда столы ломились под весом свежесобранных спелых фруктов, испечённых пирогов, мёда, орехов, и прочей редкой и лакомой снеди. Её пальцы дрожали, а виски налились кровью.

В виски Чаттира Дана тоже словно кто-то неистово стучал. Тук-тук-тук, отворяй врата, это поспел не изысканный фрукт, это поспело безумие… Лунг понимал, что виной всему его разгульное, неуёмное воображение. И демоническое сарто ведьмы, конечно.

Наконец, спиральный коридор завершился. На исходе Хардуне подумалось, что это малое путешествие обернулось самым долгим и трудным на её веку (видать, всё потому, что итурны вообще не привыкли к странствованиям). Но с каждым новым шагом её крохотной ножки, закованной в вычурную и неудобную обувь на высокой платформе, жрица ощущала прилив свежих сил. Тёмное, мерцающее помещение святыни наполнялось густым и сочным ароматом, неслыханным доселе женщиной, у Лилии закружилась голова от переизбытка нового и неизведанного, и дриада уже не понимала, кого надлежит благодарить за такую милость – богов, лунгов, или дурманящий напиток.

Вскоре глаза Хардуны привыкли, её постоянные спутники – жучки и паучки на короне – принялись светиться усердней, и прямо у кромки воды Лилия разглядела чудовищное существо самого устрашающего облика. Оно вздымалось из глубин безмятежных вод, извивалось чёрными, блестящими кольцами, покрытыми ромбовидным, тёмно-зелёным узором и коричневыми пятнышками. Вдруг змеиное тело стало приобретать очертания женского торса, обзаводиться талией, руками, шеей, грудью и ключицами и впоследствии увенчалось крупной головой, которую, от уха до уха, рассекла безумная звериная ухмылка. Позади чудища трепыхался капюшон из волос, вторящий формам воротника кобры, и создание это, постоянно играя массивным хвостом, шипело и искрило зловещими алыми зенками.

Хардуна в ужасе отпрянула, прикрывая рот рукой, согнутой в локте, но Чаттир Дан не позволил жрице сбежать и так легко покинуть свой пост. Напротив, древний чуток подтолкнул Лилию по направлению к неземной гостье, и обезволенная женщина более не сопротивлялась. Она решила покориться судьбе, свесила конечности по бокам и поплелась к демону-оборотню.

Нага ничего не говорила, лишь извивалась и шипела, иногда высовывая наружу длинный змеиный язык и словно прощупывая им фигуру приближающейся жертвы.

— Теперь ты веришь? – язвительно спросил Чаттир, проходя в святыню следом за Лилией.

По бокам вытянутое, полукруглое помещение опоясывал узкий каменный бортик для подношений, на котором уже дожидались божественного внимания чарки с вином и питьём из перебродившего мёда. Дан беззастенчиво опустошил три ёмкости подряд, пока Хардуна восторженно и богобоязненно хлопала ртом, будто немая, а Сувнамми исполняла роль Владычицы Ручья.

Внезапно гигантская женщина-змея разинула свою пасть так широко, что стало невозможно рассмотреть ни её подбородок, ни лицо, и издала столь пронзительное рокотание и скрежет, что бедняжка Хардуна, опешив, упала наземь. Дриаде мерещилось, что сами небеса разверзлись, пропуская божественный лик Колдуньи Родника, который, отчего-то, оказался не столь красив и прелестен, как было принято о нём думать в народе. И теперь божество вещало для неё на древнем, давно забытом наречье, вселяя сразу и трепет, и уверенность в собственной исключительности. Спустя пару мгновений Лилия прекратила прикрываться рукавом мантии, встала на колени, выпрямила туловище, закрыла глаза и расплылась в блаженной улыбке. Как раз в этот миг Сувнамми окатила жрицу брызгами, взбаламутив и взбив воду в бассейне змеиным хвостом.

— Ах, это божественная роса благодати! – прошептала зачарованная Хардуна на родном языке.

Чаттир, наблюдающий за спектаклем из темнейшей точки за статуей льва, грубо водрузил на пьедестал опорожнённый кубок, четвёртый по счету, который он приговорил, и подлетел к верховной жрице.

— Довольно, моя госпожа. Богиня сообщает, что рада видеть Вас, но Вам уже пора на покой.

Лунг резким движением помог Лилии подняться на ноги, а, вообще-то, просто бесцеремонно привёл сановницу в вертикальное положение и сразу направил её к выходу. Удаляясь, Хардуна пару раз оглядывалась на Чаттира и Нагу, но Дан лишь помахал дриаде рукой в знак того, что той лучше бы поскорей убраться из святыни, пока она ещё не до дна исчерпала терпение безрассудной и вспыльчивой богини.

Затем Чаттир, продвигаясь ближе к озеру, захватил по пути из миски сочный, крупный алый фрукт, предназначенный для Наги, и тут же впился в его сладкую мякоть, издалека напоминающую плотный и крутой студень. Хлынул сладкий сок, и в уголках его губ образовались неряшливые подтёки. Рядом стоящая женщина уже сбросила свои иллюзорные наряды из чешуйчатых шкур, колец и раздутых воротников, и выглядела вполне нормальной. Её чёрные, влажные волосы приклеились к спине и предплечьям, украшая соблазнительное тело Телль’Араша волнистыми завитками, будто крошечными обсидиановыми змейками,, и Чаттир, жадно поедая фрукт, убрал одну прядь, самую навязчивую.

Чело Сувнамми покрывала новая очаровательная безделица – сетка из изящных золотых звеньев цепочки с круглыми, блестящими камушками и жемчужинками, попеременно нанизанными на изделие.

— И какое же из твоих обличий истинное? – как-то угрожающе поинтересовался Дан, пока его глаза наливались гневом, или яростью, или…

…может, всего лишь страстью? В целом, в нём разгоралось одно из тех неприглядных и приземистых чувств, которое Чаттир, как заправский лунг, ещё не успел вкусить и изведать как подобает случаю.

— Я – демон-оборотень, или ты забыл, глупышка? – она, навернув кружок на носочках по своей оси, устремилась к рельефным стенам, избегая Чаттира. – Все мои обличия истинные, как у душевно больного, или страдающего раздвоением личности.

Прикончив фрукт, Дан помчался за ведьмой, молниеносно её догнал, ухватился за покатые, нежные плечи и развернул смутьянку к себе лицом.

— Обещай, что не тронешь девчонку, – сурово и строго выговорил исследователь.

— Только если она не окажется такой же гнилой, как и её родственники. А то, знаешь ли, прогнить до сердцевины – судьба всякой древесины.

Мощные, напряжённые пальцы Чаттира поскользили по влажным плечам Намми, и, минуя её точёные ключицы, начали стальной хваткой смыкаться у женщины на шее, будто самое опасное в мире, и самое изощрённое ожерелье.

— Возможно в старости. На исходе жизни, коли не попадёт в костёр. Но она ещё молода, а значит, свежа внутри.

— Молода и беззаботна, как твой помощник, Фар Дайнакиль. Ах… – ведьма чувственно закатила глаза, – …эльфы мне гораздо больше по нраву, чем эти грязные итурны, в коре которых гнездятся черви и жуки, а в душе которых зияет пустая бездна.

— Ты и пальцем его не коснёшься, он уплыл, – прорычал Чаттир, приближая лоб ко лбу демона и смотря чётко ей в глаза. – Ты не сумеешь испортить его или растлить, он непогрешим, как свет звезды или как чистейший кристалл, который совершенен даже в диком виде, и которому, в отличие от мнения большинства, не требуется огранка.

Лунг в порыве враждебности и неприязни стал сдавливать горло пленницы, однако колдунья будто вовсе не ощущала боли, но даже получала странное удовольствие от всего происходящего в её мрачном и сыром убежище.

— Но ты ведь желаешь знать, что было в его сладком сне? Том, который я испила?

— Так… это случилось в реальности? – настороженно спросил Дан, разжимая пальцы и ослабляя захват. – Нет!

Правда, спустя лишь пару мгновений он резко передумал и звонко прокричал:

— Да, демоны тебя пожри, да! Я желаю знать!

— Да – наиболее краткий ответ, не так ли? – усмехнулась она, жадно искря глазами. – Он просил одолжить ему всего-навсего один твой поцелуй. Именем богов он клялся, что потом бы тебе вернул его. Что скажешь?.. Было такое на самом деле? Приключалось?

Да… имел место подобный жаркий случай, что практически довёл эльфа до греха. Но «на самом деле» тогда Чаттир решил, что не дело это – совращать собственного помощника, определённо, покусившегося на губы господина исключительно по вине лунговского сат. Впрочем, Дан не собирался оправдываться за то событие, ни перед остроухим, ни перед н’талами, ни, в особенности, перед всякими лживыми демонами, вероломными и презренными.

— Хватит заговаривать мне зубы, женщина, и держать впроголодь. Теперь я хочу досыта наесться, – прошептал лунг, посматривая на Намми с вожделением и претензией. – И вообще, на хатре нет разницы в длине между «нет» и «да», тебе ли не знать? Там всегда ровно по три буквы.

Он прильнул носом к её тонкой шейке и глубоко вздохнул, сперва насыщаясь прекрасным ароматом, что стелился вокруг ведьмы. Хозяйка ручья облизнула палец приятеля, который до сих пор бороздил просторы её блестящих щёк, запустила к себе в ротик этого гостя незваного, а потом укусила так больно и сильно, что из перста древнего заструилась кровь. Колдунья усердно вылизывала и посасывала сей разверзшийся источник сокровенного и запретного нектара – лунговскую кровь. Величайшую сладость и отраду не только для вампиров, и безнадёжно больных или хворых, но и для неё – представительницы вида загадочных существ из потустороннего мира. Грудь Телль’Араша принялась интенсивно и возбуждённо вздыматься, она часто и прерывисто дышала, и Чаттир, взирая на то, как ведьма наслаждается очередным его даром, не вытерпел и аккуратно поцеловал её.

Намми не долго сопротивлялась, впившись пылающими губами в уста лунга. Потом резко оторвалась от влажного и горячего поцелуя, отпрянула от напарника и двусмысленно спросила:

— Ну, что, вкусно?

— Да. Хочу ещё! – громко и отчётливо провозгласил древний.

Намми оплела его выдающиеся плечи, а потом разрешила свершиться тому, о чём Чаттир так много размышлял и фантазировал в последнее время – позволила лунгу слиться с ней воедино. А ведь Дан уже начал думать, будто ведьма только чешет языком. Благо, язык её очень длинный и достаёт до самых укромных уголков.

Но, по всей вероятности, заверенный договор связывал колдунью невидимыми узами и заставлял исполнять обещанное. И, хотела она того или нет на деле, уже не представлялось возможным выяснить. Договор был важнее слов, в нём написанных, важнее всякой первостепенной и непреложной истины, важнее всех высоких и чистых понятий, которым служил каждый древний, независимо от обстоятельств и от личных убеждений, и эта неоспоримая значимость довольно страшно пугала Чаттира. Но, как бы там не повернулись карты на столике для предсказаний – как положено, боком или вниз головой, у Чаттира про запас теперь всегда будет припрятан этот странный, зловещий договор. А договор, в свою очередь, довлел над Телльимером мощнее гирсов и обетов. Он мешал демону сближаться с майном, мешал ему вступать в магический поток и беспрепятственно претворять в реальность своё любое чуть затлевшее, мимолётное желание.

Тогда возникает вполне резонный вопрос… Отчего же демон-оборотень одержимо и самозабвенно искал столь тягостных для себя долговых отношений? Это всё тот же первородный изъян лунговских сердец принуждал его? Изъян, раздобревший на мрачных Тчеланских хлебах и доросший до настоящей бездны?

Хардуна-Лилия в действительности ничего не поняла из того, что только что приключилось. Одурманенная, она шла по спиральному коридору, плавно и грациозно раскачиваясь из стороны в сторону, словно на волнах собственного удовольствия, и не слышала ни разговоров в тайной зале, ни фраз, выкрикнутых Чаттиром на миткасе, ни той возни, которая занялась сразу после её отбытия. Все мысли жрицы переключились на родной язык, и дриада в единственный миг будто стала невосприимчива к чужим наречьям, будто вовсе позабыла их.

Она воображала, что вступила в запретный сад богов, где все кусты усыпаны благоухающими цветами, и где на деревьях произрастают чудесные плоды, покрытые золотом, которые охраняют суровые и непредсказуемые наги-воины. Но женщина пришлась по вкусу местной предводительнице, Колдунье Родника, величайшей на свете чародейке и огромнейшей змее, своей короной поддерживающей целый остров Черепах. Хардуна опустилась на колени перед Властительницей, прикрыла глаза и подставила ладони, и Богиня собственноручно выдала священнице пригоршню золотых фруктов, делясь с гостьей самым лучшим. Плоды были чрезвычайно тяжёлыми и шершавыми, но тёплыми, и, сложив большую часть подарка в просторные рукава обрядовой робы, Хардуна тут же вгрызлась в один. Тонкая корочка надломилась, хрустнула, будто лёд или застывший сахар на глазури, и рот Лилии наполнила согревающая, вязкая жидкость из текучего драгоценного металла, но она чувствовала, словно поедает нечто животворное и насущное.

В церемониальной зале рядом с ручьём Цирата новоиспечённую верховную жрицу ожидало простое и безыскусное ложе, на котором она обязана была проспать три ночи подряд, согласно обычаям итурнов. Днём Хардуну должны были наставлять в вере другие жрецы из высших санов, особенно её «десница» – гата Т-Ам Дукей, который читал бы для женщины священные писания и повторял бы с ней тексты, вечер отводился для молитв в уединении, а по ночам Лилия оставалась бы в полном одиночестве. Возле её постели – так называемой корри – покоился фонарь из стекла и невесомой, белоснежной стали. Кто-то несведущий с беглого взгляда легко бы принял этот прелестный металл за тайлин, но увы, тайлину не нашлось места на Мерлокк те Аграш, ибо сей остров не облюбовала какая-нибудь упавшая звезда, как и недра его не пронзили тоненькими иглами жилы драгоценной руды в доисторические времена. Зато нынче, правда, на эти края обрушилась напасть в виде демона-оборотня под заглавием «падшее светило», но и с него тайлина – как с дракона разума и дельных доводов, а с козла – молока. Впрочем, фонарю были бы ни к чему все эти креплёные тайлиновые изыски, ведь он предназначался для кое-чего магического и нёс в себе не только свет, во всех смыслах наделённый волшебным блеском, но и майновые искры. А майн, как известно, огибает тайлин, не терпя его стабильность.

Когда вымотанная и усталая Хардуна добралась до постели из грубых тканей, в фонаре рядом с подушкой уже порхали колдовские бабочки из сияющего, пульсирующего бело-синего пламени, как отголосок того зелья, которое содержалось в предмете, и как намёк на крошечных существ, которым Ассалгот вообще был обязан наличием столь неоднозначного снадобья. Речь шла о том, что в Пределе именовалось «омиртетией» – о сонной пыльце.

У кого-то размышления о ней вызывали бурю ярких фантазий, у других же при одном упоминании омиртетии случался приступ острой подозрительности или даже печали, потому как сонная пыльца обладала удивительным свойством – она одурманивала и насылала забвение на всякое происхождение, независимо от его «малости» или «великости», и лунги здесь не составили исключение, несмотря на то, что они так привыкли к собственной исключительности. Пожалуй, на тропе войны (или примирения) с омиртетией впереди оказались вовсе не ясноокие древние, а озёрные эльфы – самые настоящие дикари по меркам лунгов. Говорят, будто где-то в Пределе, среди великих Зеркальных водоёмов в предместьях Кильтера, озёрные эльфы испокон веков жили в зарослях того растения, из коего и получается запретный порошок, а затем даже взялись выращивать его, и, вроде как, приобрели весьма полезную устойчивость к омиртетии. Что бы там не было, Хардуна ничего не знала о Хеймане или о хозяйстве предков своего возлюбленного остроухого, Фара Дайнакиля, однако и у неё завалялся кое-какой секрет.

Жрица разлеглась на жёстком матрасе, набитом соломой, (который из-за промозглого дыхания храма уже начал отсыревать), расправила подол кипенного церемониального одеяния и малиновой мантии, распределила длинные рукава и аккуратно разложила их по сторонам от себя, затем бережно открыла дверцу фонаря и на волю выпорхнули нежные, дрожащие бабочки. Их полупрозрачные тельца из холодного света чуточку искажали пространство, и везде, где бы они не пролетали, вспыхивали и пышно расцветали кляксы белого майна, приукрашая погружённый во мрак зал.

Хардуна мысленно прочла молитву, и омиртетия, источаемая фонарём по кличке Гжарр ат-ат (что переводилось как Осветлитель Снов), быстро распространилась вокруг неё узкими завитками, похожими на усики бабочек. Во всяком случае, именно так представляла Лилия. Её глубокий, беспробудный сон призван был напитать Богиню-Нагу и ознаменовал собой главную жреческую жертву от лица самого жреца. А грезящая в своих странствиях по иным мирам обязалась искать милость и благосклонность Колдуньи Родника, как и всевозможные подсказки и ответы, знамения, сигналы и символы – лишь для того, чтобы затем верно истолковать их для хаттов и собственного народа. Но нерадивая Лилия думала только о Фаре Дайнакиле, о том, как было бы славно, согласись этот красавец осесть с ней в храме Голубого Родника, на острове Черепах, помогать ей в управлении хаттами и наставлять в послушании богам… Может, эльф однажды даже зажёг бы новую жизнь в её чреве, и эта жизнь уж точно родилась бы отмеченной небожителями – и возвышенными эльфийскими предками, в жилах коих струится могущественная магия, и перстом Божества.

Фар уплыл, конечно, но ещё не всё потеряно, ведь его хозяин, словно якорь и словно самый мрачный центр притяжения, до сих пор находился здесь, рядом, в паре шагов, за концентрическими кругами коридоров и за мраморными стенами святая святых, совместно с Нагой, Чудесным и Великим Божеством, которому лунг служил. Хардуна счастливо улыбнулась, не размыкая век, но пыльца омиртетии собрала последние капли самообладания с ресниц женщины, и умыкнула их, будто жатву из росы уверенности в происходящем. Зелье столкнуло разум Лилии в объятья снов, жрица испустила робкий вздох и провалилась в забвение.

Витиеватая, кованая дверца фонаря Гжарр ат-ат должна была вскоре затвориться, дабы не исторгать наружу лишние и ненужные крупицы пыльцы, а призрачные бабочки тут же растворились бы в воздухе, подтверждая для проходящих по краю залы служек, что всё идёт по загаданному пути.

Вообще, омиртетия в изобилии вырабатывалась на Мерлокк те Аграш, и даже старый-добрый город Киф, всегда получающий приз первенства в том, что касалось смертоносных и опасных снадобий и ядов (или каких иных недостаточно законных предприятий), здесь плёлся бы далеко позади. Потому как в запрудах и топких болотах близ Зар-Лорнго с заботой и любовью разводилось растение с большими, тёмно-зелёными сердцевидными листьями и маленькими цветочками в форме колокольчиков – лучший источник сырья для усыпляющего зелья. Ночью цветки колокольчиков выбрасывали «сонную пыль» – пыльцу, мерцающую в лунном свете, которую распространяли бледно-жёлтые бабочки-лунницы, лакомящиеся нектаром растения. Другие насекомые старались избегать этой пыльцы, ведь от неё все жучки попросту впадали в оцепенение, но сама по себе, без приложения коварного ума и недобросовестных рук, пыльца не могла как-то повлиять на крупных животных или, тем более, навредить кому-то, вроде лунга. Вовсе нет, и для того, чтобы превратить скучную и унылую сонную пыль в одноимённую пыльцу приходилось изрядно попотеть, вкладывая в её производство недюжинные знания и умения. Мастерство и магию.

Изначально сонную пыльцу использовали многие происхождения для защиты от насекомых в лесу – ибо не имелось у них в распоряжении столь чудесной и выгодной лунговской крови «из кристаллов рудаса», которая отравляла бы и умерщвляла всякого кровососа, дерзнувшего покуситься на неё и навострить свой ушлый хоботок на тело какого-нибудь бессмертного первопроходца. Но дни сменялись днями, года – годами, и кому-то пришло в голову «взбодрить» снадобье из сонной пыли майном, спиртным, горчичными грибами и… араш знает, чем ещё. Ни Кифские умельцы, ни озёрные эльфы, ни итурны не поделились бы рецептом омиртетии с кем-либо из непосвящённых в тайны производства, и так это зелье забвения и спокойствия обрело собственный непроницаемый полог из мифов, сказок и легенд.

Предполагалось, что трое суток кряду будет продолжаться однообразный обряд – днём Хардуна станет постигать тонкости веры, углубляя её столпы в основание сердца с помощью молитв, священных текстов, голодания и распития ракки. Ночью же жрица впадёт в беспробудный сон при содействии омиртетии, в компании только тьмы и фонаря – маяка для её собственных надежд, освещающего дорогу к новой жизни в роли чужого светоча. А затем воспрянет, поднимаясь с ложа обновлённой на заре четвёртого утра, и постель «корри» перевоплотится в «ат-коррат», или светлый одр. Её восшествие в сан верховной жрицы полностью завершится, она преобразится под одеждами, подобно бабочке-луннице, которая заползает в кокон уродливой гусеницей, а покидает оболочку одним из прекраснейших в мире существ. Хардуна-Лилия прозреет, целиком обретёт все полномочия, предназначающиеся ей, и станет управлять храмом, раздавать указания служкам и помощникам, и нести хаттам и итурнам глас божеств.

Однако, когда возле тебя селятся лунги, уже ничего не желает следовать задуманному и вышагивать по стройной, давно проторенной предками стезе! Перемены словно висят в воздухе, и ты, чуток потрудившись и протянув к ним руку, можешь лично на себе ощутить их влияние. Благотворное или нет, вот, что волновало Хардуну.

На первых порах второй ночи, когда Хардуна ещё только разлеглась на ложе, но не успела отворить дверцу фонаря, в её обитель без приглашения вторгся тот, о ком она мечтала – Фар Дайнакиль. Хвала Небесам, хвала Колдунье Родника! Значит, эльф не уплыл в город красной звезды, в Джархил, но остался на острове Черепах. Возможно ли, что ради самой жрицы?

Фар, держа охапку различных вещей, вопросительно поглядывал на Лилию, которая расположилась на бесхитростной постели в роскошных нарядах, и между складок её одежд мелькали проворные, шаловливые женские ножки. Босые.

Она лежала, подоткнув левую руку под ухо и бережно прижав правую кисть к фонарю возле настила, обустроенного прямо посреди церемониальной залы. Вблизи колебалась вода ручья Цирата, мимо гуляли сквозняки, ибо спальное местечко жрицы было выбрано скверно, и открывало доступ для происков ветра. Дайнакиль, слишком поглощённый собственными мыслями, едва не споткнулся о дремлющую Лилию, но вовремя остановил уже занесённую ступню. Помощники Хардуны из племени черепах ещё не потушили все свечи и лучины, расставленные по бокам залы, и иноземный охотник с улыбкой наблюдал, как горячие красные и рыжие блики скользят по обнажённым дамским плечам, показавшимся в широком вороте смятой одежды, напоминающей халат.

Дайнакиль игриво повёл бровью, ведь вначале Хардуна его не заметила. Но вскоре женщина почувствовала чьё-то присутствие, распахнула веки и узрела нависающего над ней эльфа с горой тряпья, свитков, книг и двумя сундучками, коронующими весь его скарб. Обрадованная Лилия тоже улыбнулась и приоткрыла ротик, но Фар опередил её, вымолвив:

— Ох, прости, я не хотел тебя тревожить, просто не заметил и чуть было не споткнулся о тебя. Т-Ам Дукей сказал, что хозяин в святая святых с… с «нагой».

Через силу выговорив последнее слово с пренебрежением и даже злобой, Фар отвёл взор в сторону, не желая глядеть в любвеобильные глаза подруги и нагло лгать. Он знал, что в этом храме мало что божественного сохранилось, и что святая святых уж точно была осквернена посетителем из потустороннего, туманного и мрачного мира, но никак не озарена дополнительно лучами славы Богини-Наги, или ещё кем-то там… Никаких золотых печатей вечности, ничего возвышенного или величественного.

Эльф раздражённо хмыкнул.

— Да, так и есть, мой господин, – тихо и волнительно прошептала жрица, приподнимаясь над ритуальным ложем на локтях, – а мне устав храма и обычаи велят спать здесь три ночи, и три дня проводить в молитвах, восхваляя Богиню. Я ведь тебе не раз объясняла, Фар.

Мужчина опять хмыкнул и коварно улыбнулся. Он не больно-то одобрял «суеверную веру» своей подружки несмотря на то, что образ жизни дриады, ровно как и она сама, так разительно напоминали мать следопыта, шаманку с берегов Кура и Элез Кура. Впрочем, в беспорядочных и спутанных кругах озёрных эльфов дела обстоят гораздо хуже…

— Что ты принёс в мой храм? – поинтересовалась Лилия, и Дайнакиль подумал, что прозвучавший вопрос вовсе не столь однозначен и скуп на смысл, каким кажется на первый взгляд.

— Да ничего важного, моя госпожа. Наши с Чатом вещи, но в основном хозяйские.

Хардуна поднялась на ноги, расправила своё роскошное платье и важно подплыла к пришедшему. Длинными и тонкими пальцами она занырнула в эльфийское имущество, и сперва жрице попалась изящная тёмно-фиолетовая накидка с ярко-розовой шёлковой подкладкой из рытого бархата, страшно красивая и поражающая уровнем исполнения. Лилия едва ли не ахнула в голос, но сдержалась, ведь ныне ей не позволялось ронять бездумных возгласов. Точно так же, как и не позволялось вступать в праздные беседы с теми, кто никакого отношения не имеет к храму и к служению божествам. По углам скрывались её «помощники» и жрецы рангом пониже, которые всегда были рады застукать первосвященницу за чем-то худым или непристойным, а затем пытаться извлечь из засвидетельствованного выгоду.

— Да, эта мантия особо хороша, – хмыкнул Дайнакиль, и его губы расплывались в широкой, нахальной улыбке, всё больше и больше смахивающей на хищный оскал. – Мы с хозяином натолкнулись на неё, когда изучали морскую живность на берегах залива Билингор, в скромной лавке на отшибе одноимённого города. Пришлось срочно приобретать.

Фар водрузил между собой и Хардуной всё барахло, принесённое им из исследовательского шатра и спасённое от разграблений жадных и пронырливых стражей-итурнов и приспешников верховного правителя Тёмного Лорнго, с которым эльфу удалось-таки договориться кое-как. Потом зверолов выхватил из общей свалки бархатистую фиолетовую мантию и расправил её на вытянутых руках, демонстрируя для Лилии тонкую и мастерски сотканную материю – всё то, в чем жрица не была искушена. Женщина потянулась к изделию, что предлагал ей эльф, слегка дотронулась пальцами до мягких волокон пушистого бархата и проскользнула по накидке ладонью.

Проблема заключалась в том, что ни Чаттир Дан – счастливый и гордый владелец облачения, ни, тем более, Фар Дайнакиль, не желали его носить, ибо… ибо оно создавало слишком нарядное, нарочито женственное впечатление, несмотря на то, что лунги вообще не верили в «мужские и женские» определения, и в соответствующие приложения к ним. У древних считалось в порядке вещей наряжаться в то, к чему склонялось их сердце, но эта разноцветная и блистательная во всех отношениях накидка была исключением. Она так и осталась нетронутой, никто ни разу её не надел. Дан думал, что когда-нибудь встретит «ту самую даму», может, даже не возлюбленную, а просто дорогую и верную подругу, которой он пожелает вручить своё выдающееся приобретение из Билингора, или что презентует его будущей жене Фара перед вступлением в брак, по случаю, так сказать.

Но Хардуна не проявила большого интереса к накидке, что не мудрено, ведь в церемониальной зале после заката всегда было чересчур темно, и жрица, которая не владела столь же зорким и передовым зрением как Фар или Дан, попросту не поняла, в чём кроется секретный смысл. Она быстро переключилась на книги, острыми углами выпирающие между двумя сундучками на горе из одежды. Приняв в руки один из томов, она провела пальцем по переплёту, повертела фолиант в руках, но так и не сумела разобрать, что было начертано на обложке, потому что не знала старого хатра.

— Это любимый трактат господина, – отчитался остроухий, – его сочинил в стародавние времена другой лунг, видный исследователь и великий музыкант по имени Зар Нефициан Марг.

Хардуна открыла книгу и взялась изучать первую страницу, на которой выделялись строки, вынесенные автором в верхний правый угол.

— А здесь что написано? – зачем-то спросила Лилия.

Она ведь никогда не увлекалась прежде рукописями Дана или трактатами древних в целом, сохраняла равнодушие к произведениям на более приземлённый лад, вроде стихов или повестей о любви и дальних странствиях… Но эти буквы, именно эти буквы, отчего-то жгуче и навязчиво притягивали её туманный взгляд.

— «В самую тёмную ночь года радуйся тому, что скоро начнёт возвращаться свет. В самый длинный день года помни о том, что вскоре воцарится мрак повсюду…» – эльф перевёл для собеседницы, но затем добавил от себя, – хотя, на хатре это звучит лучше, а я не слишком силён в построении речей.

Хардуна раздосадовано нахмурилась и резко захлопнула томик, грубым жестом возвращая его Дайнакилю. Она, как и все местные, не разделяла общего высокого мнения о лунгах, считая их существами странными, непонятными и отчуждёнными. Явно «не от мира сего».

Следопыт в свою очередь думал, что в этой фразе заключалась основная беда древних, заодно с главным их преимуществом – лунги настолько непокорны и своевольны, что всегда желают того, чего нет, и избегают то, что имеется сейчас в наличии. Древние будто просто не способны радоваться и печалиться тогда, когда приказывает им это делать случай, или судьба – всё зависит от названия неизвестной переменной.

Но когда ты – создание старинное и бессмертное, разве вообще стоит помнить разницу между днём и ночью и как-то их друг от друга отличать? Разве тогда уже не всё едино в своей однообразной, рутинной бесконечности?

Но вместо истинных соображений на предложенную тему Фар небрежно вымолвил:

— Одно я знаю наверняка – сегодня ты красива, как никогда.

Он подмигнул подруге и хотел было положить ей руку на обнажённую шею, но Лилия приблизилась к эльфу первой, и тут же ей в нос ударил неприятный запах, исходящий от ночного посетителя. Женщина сурово свела брови и наморщила носик, но охотник, вновь взяв в охапку хозяйский скарб, вдруг повторил вопрос, что он совсем недавно задавал Т-Ам Дукею на пороге храма:

— Где Чаттир, он в святая святых?

Этот запах… Хардуна определённо сталкивалась прежде с его дурным душком… прогорклым и несвежим… не может быть!

— Ты! – злобно скалясь, прошипела жрица и раздула ноздри. – Ты ел мертвечину! Я… я не буду прикасаться к тебе больше! Не стану целовать тебя!

Но Фар уже твёрдой походкой направился к наиболее священному помещению в церемониальной зале.

— Мне надоели твои запреты и глупые правила, женщина. Я желаю есть то, что я желаю есть. И вообще… то, что происходит в порту Мак-Такона, там же и остаётся, освещённое лишь мерклым блеском красной звезды, мерцающей на горизонте…

Эльфа внезапно понесло, и он продолжал вещать нечто странное и отрешённое, всё, что вдруг зарождалось у него в голове, а Хардуна искрила ему вслед прогневанным взглядом, но, тем не менее, как только зверолов скрылся из виду, прошептала беглецу вдогонку:

— Прошу, потом возвращайся ко мне, и раздели со мной ложе…

Но её печальный возглас целиком поглотила вездесущая тьма, он не достался отзывчивому эху и даже слабым отголоском не достиг до эльфийских ушей. Долгое время в храме Голубого Родника стояла тяжёлая и удручающая тишина и будто бы ничего не приключалось вовсе. Словно нигде не порхала бабочка, не плескалась вода. Только столбы лунного света, проникающие в залу из отверстий в куполах, бесшумно распластывались по полу и колоннам, наделяя каждый объект жутким, губительным сиянием.

Хардуне мерещилось, что именно сейчас перед ней обличается первозданная суть предметов. И она – демоническая. Казалось, что лучи Дион и Цер стирают угольное напыление с залы и обнажают тлеющие майном искры, что всё вокруг изваяно из пылающих вулканических глыб, ввезённых на остров Черепах прямиком из разверзнувшейся неподалёку бездны, и, так и не сумевшие найти успокоение и полностью остыть, камни продолжают гореть изнутри. Лилии стало невыносимо страшно. Напряжёнными, искривлёнными пальцами она вцепилась в настил и подушку, но вскоре тревога унялась, уступая место другим переживаниям. Женщиной завладело любопытство, ведь она никак не могла понять, что же такое творит Чаттир Дан в святая святых с Богиней-Нагой и с её возлюбленным Фаром Дайнакилем. И почему последний всё никак не возвращается.

Лилия пыталась сделать усилие и получше прислушаться, но ровным счётом ничего не улавливала, и тогда её затягивали бурлящие вихри мыслей, посвящённые новой жизни в храме совместно с эльфом. Коли Чаттир Дан покорно сидит возле Богини и, возможно, даже ей прислуживает и растолковывает её волю для других (что не удивляет, право слово, ведь кому, как не лунгу – существу древнему и мудрому – знать настолько старинный и ветхий нажий язык?), то куда уж остроухий сбежит? Разве он вообще посмеет сдвинуться без указа господина? Вряд ли.

Хардуна представляла, каких успехов сумеет добиться при помощи лунга и эльфа, под покровительством самой настоящей богини, имеющей и плоть, и кровь, и даже голос в этом мире. Воображала, как она облагородит храм Голубого Родника, превратив его из запустевшего, захолустного уголка тысячи печалей в нечто процветающие и сияющие во славе Колдуньи Родника. Думала о том, что другие Наги-прародители итурнов и хаттов так и не спустились с небесных островов, а это значит, что вверенный Хардуне храм – избранный, и лучший из возведённых, а она лично, как и весь её род – помазанники божии. Затем Лилия фантазировала о том, что ждёт её и Фара, как они объединятся, сплетая руки под звучанье брачных клятв, и уже общим могучим кулаком возьмутся править… вероятно, всем островом Черепах.

Позабыв об обряде и фонаре Гжарр ат-ат, женщина поднялась на ноги и, ступая на цыпочках и подобрав длинный подол платьев, направилась в сторону святая святых. Её манила неизвестность, а жажда всё мигом прояснить подталкивала в спину.

Сперва, шагнув на ледяные плиты закрученного по спирали коридора, Хардуна пожалела о том, что не прихватила с собой фонарь, но, стоило женщине пройти чуток дальше, как она узрела тусклое пламя от ещё не погасших масляных ламп. Светильники слегка покачивались в порывах ветра, задувающего снаружи и стремящегося к секретной комнате Наги. Потоки воздуха гудели, напоминая грохот волн, и Хардуна живо нарисовала перед собой картину, будто она прикладывает к уху извилистую и причудливую раковину моллюска, а потом тут же проваливается в её глубины, где, согласно легендам, таится то ли сердце богини, то ли сам дух морской. Вдруг у верховной жрицы закружилась голова и ей пришлось опереться о стену, по которой затем она и поползла вперёд.

Под ногами и сбоку от Хардуны дрожали сине-голубые блики светильников, добавляющие дополнительных трудностей. Они то отвлекали и без того рассеянное внимание Лилии, то вообще бесстыдно искривляли пространство, играя переливами на мраморе и сплавляя пол, потолок и стены воедино. Порой женщина полностью терялась и не знала, куда двигаться дальше и где искать ступням опору. Но, всё-таки, она преодолела коридор, ведь вскоре впереди забрезжил неяркий жёлтый огонь.

Хардуна замерла в паре шагов от последнего поворота, размышляя над смыслом собственных поступков, но любопытство, ревность и страстное желание узнать что-то запретное и недостижимое гнали её вперёд. Предприняв заключительную попытку скрыть своё присутствие и опустившись на колени, верховная жрица, почтенная и уважаемая сановница и будущая владычица храма Голубого Родника, в столь недостойной позе, на четвереньках, поспешила к входу в центральный зал святая святых.

И то, что открылось перед Хардуной, моментом заставило раскрыться полностью её надутый рот. Распахнув глаза, ахнув и прильнув к стене, словно к защитному укреплению, Лилия молча взирала на крайне пикантную, но весьма однозначную сцену – на полу, возле бассейна, посреди вороха подушек и одеял возвышались три сидячие фигуры, Фар Дайнакиль, Чаттир Дан и какая-то пышногрудая, темноволосая, почти голая женщина. Она расположилась между двумя мужчинами, которые сверкали обнажёнными торсами, затмевая точёными мышцами и блестящей кожей лучины и свечи. Они будто соперничали друг с другом и каждый хвастался личной, неповторимой и обольстительной красотой. Шею, плечи и руки Фара покрывал плотный узор из чёрных или тёмно-синих татуировок, и он смотрелся более одетым, чем остальные участники ночной пирушки, окружённые со всех сторон блюдами с редкими фруктами, медовыми сотами и сладкими булочками, что пеклись специально для богини. В золотых и медных чашах и кубках с вином отражались несравненные тела эльфа, лунга и этой девицы, которая то и дело ласкала пальцами словно высеченную из камня грудную клетку Дана. Но на долго её не хватало, и она быстро перескакивала на грудь Фара, где начинала выписывать пальцами круги. Со всяким последующим витком ладони неизвестной опускались всё ниже и ниже…

Кожа Чаттира Дана будто излучала безупречный белый свет, и лишь распущенные чернильные волосы лунга, длинные и блестящие, удосуживались предупредить зрителей о том, что перед ними до сих пор обычный ниед, а не один из всевышних и всевидящих существ.

А эта женщина, на которой из облачения только цепочки и амулеты, неужели она и есть воплощение Богини-Наги? Её карамельно-золотистая кожа мерцала в блёклых лучах лампад, словно кто-то рассыпал над ней пригоршню мелко перетёртой слюды. Интересно, конечно, однако ни в какое сравнение не идёт с тем невообразимым и восхитительным созданием, что Хардуна наблюдала при первом посещении святая святых. Разумеется, невозможно умом понять божественный промысел Наги, но всё-таки… неужто ей понадобилось призывать на Мерлокк те Аграш лунга и эльфа исключительно ради плотских утех? Она что, не могла итурнами обойтись?

Лилия злобно выдохнула, из-за чего тут же сурово отругала себя в мыслях за лишний шум. Впрочем, сейчас верховной жрице вряд ли бы пригодились всякие уловки и ужимки, чтобы остаться невидимкой в этой тайной зале. И даже если бы её засекли пытливые глаза древнего или эльфа, то сразу отвернулись бы, не желая глядеть на нечто, что не так сладко и не столь аппетитно, как кое-что, уже маячащее вблизи. Тем временем Чаттир жадно поцеловал Колдунью Родника в губы, оплетая её плечи могучими ручищами, а затем женщина передала ещё не остывший поцелуй Фару Дайнакилю, прильнув к остроухому.

Хардуна в ярости вцепилась в мраморную отделку стены и со скрипом и скрежетом провела по ней ногтями. Что это значит, что её драгоценная Богиня, кажется, способная принимать любые обличия, всё-таки пренебрегла ей? И Фар пренебрёг ей? Лилия воочию видела, как раскраснелись его губы, изголодавшиеся по ласкам и поцелуям, и каким туманным, влажным и искрящимся взором эльф смотрел на женственную плоть Наги, но… не только на её плоть. По меньшей мере половина вожделенных взглядов следопыта доставалась его собственному господину. Чаттиру Дану!

Это он во всём виноват! Это он!

Хардуну обуяли гнев, стыд, отвращение, ненависть к лунгу, и тут помутневший рассудок решил взбунтоваться и сыграть против хозяйки. Недолго думая и не дожидаясь, когда двое богомерзких сластолюбца сольются с божеством, Хардуна подскочила на ноги. Пошатываясь и раскачиваясь в такт лампам на потолке, она побежала к постели «корри» за фонарём, ведь в окутанной дурманом голове Лилии созрел план, как же быстро и надёжно исправить ситуацию и как проучить заносчивого, древнего, наглого смутьяна. Раз и навсегда.

Подлетев к ложу и исключительно чудом не упав из-за пышного наряда, Хардуна подхватила фонарь и ринулась обратно в зал Наги. Добравшись до входа в святая святых, жрица спрятала светильник в объёмных рукавах мантии и прокралась за одну из массивных статуй, пока по помещению стелилось сладострастное и разгорячённое дыхание троих любовников. Затем Лилия присела на колени, прочла заклятье над фонарём Гжарр ат-ат, направляя его пары к воркующим, открыла дверцу магического артефакта, улеглась поудобней и зажмурилась, выжидая, когда омиртетия свершит свои полночные дела. Перед погружением в сон дриада сосредоточилась на мысли как можно скорее отойти от марева забвения, и последнее, что она предприняла – это дотронулась до рукоятки ритуального кинжала, покоящегося на поясе за её верхней накидкой.

Обычно дверца Гжарр ат-ат стояла открытой довольно долго, выпуская светящихся бабочек и исторгая снотворную пыльцу, но на этот раз створка вскоре захлопнулась, ибо именно так настроила артефакт Хардуна. Следующими в ход пошли мелкие жучки и паучки, живущие в одеревеневшей короне Лилии. Они резво покинули свои убежища в крошечных расселинах и углублениях в коре, заполонили голову Хардуны и начали вырабатывать липкий сок на спинках, которой затем втирали туда, где находились. Собственно, этот сок прекращал действие омиртетии и считался главным секретным оружием итурнов в борьбе с влиянием сонной пыльцы.

Недолго погодя Хардуна разлепила веки. Маленькие насекомые уже забирались обратно в свои норы, скрывались среди лепестков и бутонов или зарывались в грозди зелени на гребне. Гжарр ат-ат, верно и славно послужив владелице, теперь сам задремал, потухнув. Лилия приподнялась на локтях, огляделась, убедившись, что в святая святых всё притихло, и встала на ноги.

Женщина рассчитывала, что омиртетия усыпит лунга и эльфа, а жучки, заодно с заклинаниями и жреческой сосредоточенностью, помогут ей быстро прийти в себя и провернуть загаданное. Что же до Богини… то, коли Нага – настоящая небожительница, то ей явно нестрашны жалкие проделки и ухищрения обычных бренных тварей, и сонная пыльца никак не навредит великолепным змеиным кольцам и воротникам Колдуньи Родника. Ну, а если это самозванка… то она умрёт на острие ритуального ножа Хардуны. Испытать её – священная обязанность верховного жреца.

Торжественно и мрачно дриада вынырнула из-за статуи льва и пошла к ложу, вымеряя каждый шаг. Но, как только Лилия натолкнулась на краешек одеяла из тёмного-изумрудного шёлка, где отдыхали ножны с мечом, то в ужасе онемела. Перед ней распластались три переплетённых тела, руки одного плавно перетекали в руки второго, а затем объятья по цепочке передавались третьему. Все потеряли сознание и выглядели умиротворёнными и безмятежными.

Дан, спустя штаны до колен, откинулся назад, на гору подушек, но его пальцы по-прежнему смыкались вокруг левой груди темноволосой женщины. Она, в свою очередь, хоть и была очень красивой и соблазнительной и имела правильные, выдающиеся черты лица и потрясающие, пепельно-чёрные локоны, всё же больше напоминала обычную женщину лунгов, чем всевышнее божество. Хардуна на своём веку встречала не так много лунгов, но кое-кого она знала, и уж точно смогла бы отличить Великолепную Нагу от простоволосой самозванки со смазливой мордашкой, насупленными губками и едва вздёрнутым носиком. На скрещенных ногах женщины проступали какие-то загадочные радужные полосы, как будто ромбовидная разметка для будущей змеиной чешуи, а на плечах и ключицах поблёскивали крупицы слюды, но на этом всё. Одна её рука замерла на подбородке Дана, второй развратница успела проникнуть в расстёгнутые штаны Фара.

Хардуна наморщила нос и бурно вздохнула.

Дайнакиль, занимающий крайнюю левую позицию, казался чрезвычайно счастливым. Его физиономию опять рассекала улыбка от уха до уха, только теперь не надменная или заносчивая, а полностью удовлетворённая. Такая, которую Хардуна в жизни на нём не наблюдала. Женщина искривилась ещё более злобно и ожесточённо, и её лицо приняло нечеловеческие очертания, смахивающие на нечто чудовищно-змеиное. Она заметила, как одна нога Чаттира ненароком задевала пальцами босую стопу Фара. Жрица в гневе пнула в сторону нахальную конечность древнего, но тот не очнулся.

Хардуна присела на ложе между эльфом и лунгом, с отвращением скинула руку Чаттира с груди неизвестной обольстительницы и обнажила личное церемониальное оружие. Дриада набрала полные лёгкие воздуха, стараясь как-то успокоиться, но её кровь уже вскипела, и было слишком поздно менять планы, или, тем паче, пытаться изменить собственную натуру. Лилия замахнулась кинжалом на лунга и со всей силы вонзила клинок в его скульптурное тело. Чаттир не дрогнул, лишь приоткрыл рот, из которого вырвался сдавленный хрип, или ворчание… или… извращённый хохот?

Он что, смеётся над ней? Осмеивает её? Пыхтя и тяжело дыша, Хардуна с трудом вытащила кинжал из бессмертной плоти древнего, и тут же повторно вонзила лезвие в грудную клетку Дана, метясь в сердце, но неизменно промахиваясь. Краем глаза Лилия увидела, что загадочная темноволосая дама куда-то исчезла, но взор жрицы заволокла пелена кровавой жажды, и в пылу атаки она не понимала, что происходит в святилище.

Вдалеке сознания дриады вспыхнула трезвая крупица, твердящая хозяйке, что с лунгом так просто не совладать, что лунг не боится укусов стали или тычков кремня. И для того, чтобы его унять, необходимо хорошенько поддать жару. Спалить его дотла! Или… или срубить ему голову! Да, ведь это и есть самый жуткий древний страх – потерять голову.

Разумеется, даже бьющейся в горячке Хардуне было ясно, что отсечь чело от шеи – дело, в общем-то, не плёвое, и её худой кинжал – не помощник в столь изощрённом преступлении. Но женщина вспомнила, что совсем недавно видела ножны с мечом… чьи это ножны? И где они?

Лилия начала озираться и случайно водрузила окровавленную ладонь на свои ключицы, перепачкав нижнее белоснежное одеяние верховной священнослужительницы. Вдруг ножны будто всплыли прямо из пучин морских перед её очами, они лежали за неподвижным телом Дайнакиля. Хардуна перекинулась через эльфа, схватила его оружие и вытянула клинок. Только, что следует творить дальше, женщина едва ли представляла, ведь прежде ей не приходилось сталкиваться с обезглавливанием или отсечением конечностей. Взяв меч за черенок одной рукой, а второй, предварительно обмотав пальцы рукавами платьев, Лилия думала со всей силы броситься на Дана сверху вниз, держа лезвие перед собой, но не до конца извлекая артефакт наружу. Авось, что-нибудь толковое получится, а головёшка древнего соскочит с плеч долой.

Однако, в тот момент Хардуна не подозревала, что кровь сейчас бурлит не у неё одной. В напряжённых жилах Дайнакиля текла не только благородная эльфийская и печальная аранская, но и дикая озёрная кровь. У него не было невосприимчивости к омиртетии, подобно его матери, но Фар и не попадал полностью под власть сонной пыльцы, как его отец. Эльф пришёл в сознание быстрее лунга, взмахнул пару раз ресницами, и комната перестала плясать, а все предметы и объекты застыли на том месте, где успели остановиться. Чуть приподнявшись и борясь с рвотными позывами, Фар резво сообразил, что именно происходит.

Хардуна уже зависла над Даном, но эльф схватил её за мантию одной рукой, и за собственные ножны – второй.

— Ты обезумела? Ты ума лишилась? – провопил остроухий одну часть фразы на миткасе, а другую на языке итурнов, надеясь, что родное наречье легче отыщет тропу к сердцу и разуму Хардуны.

— Убирайся прочь!

Женщина попыталась отбиться от возлюбленного, но безуспешно, он был гораздо сильнее и ловчее её. Наконец заметив, что Хардуна сотворила с Даном, узрев потоки багровой крови, заливающие торс и хлынувшие на горло лунга, Дайнакиль ощутил, как в нём самом зарождается нечто недозволенное и потаённое, опасное, родом с первобытных топких болот. Эльф собирался развернуть Хардуну лицом к себе, а затем медленно душить её и наблюдать, как в глазах бестии скользят и сменяют друг друга самые мрачные и неприглядные чувства, но…

Порой выходит так, что ловкость и сила – это далеко не всё, что страннику нужно. Как известно, странник обходится малым, и если даже ему, неприхотливому и закалённому, временами бывает недостаточно подобного набора, то стоит ли вообще зарекаться о столь разборчивом и капризном, как случай? Как пресловутая судьба?

Дайнакиль был резок и неаккуратен, и потянул Хардуну за руку. Видать, неправильную. Могучий, верный эльфийский клинок выскользнул из ножен до конца, но вместо того, чтобы полоснуть горло древнего или ужалить дриаду, от суматохи он развернулся, рассёк ткань халата и мантии, залетел в подмышку Лилии и впился в хозяйский корпус. Фар ощутил, как его пронзает холодный металл, и никогда ещё восприятие реальности охотника и зверолова не было настолько чётким или острым. Хардуна, заключенная почти что в объятья эльфа, судорожно ахнула, когда поняла, что натворила только что. Она чуток развернулась, чтобы наблюдать за ходом теней и полос света, перемещающихся по лицу её прекрасного избранника, которому жрица собственноручно нанесла неизлечимую рану. Эта игра света и тьмы, блеска и мрака, разразилась благодаря трепетанию лучин и свечей, и бессчётным отражениям крошечных язычков пламени на обрядовой посуде и в воде. Хардуна всецело осознала свой чудовищный поступок ещё до того, как все складки её платья улеглись. Она попыталась извлечь меч из тела Дайнакиля, но, почему-то вместо того, чтобы вынуть артефакт наружу, вонзила его ещё глубже в торс Фара.

Уста эльфа разомкнулись, выпуская на волю что-то слабое и невнятное, и, не разобрав шёпота приятеля, дриада вымолвила:

— Нет!

Дайнакиль нахмурил брови, прикрыл глаза и хмыкнул. Внутри эльфа что-то булькнуло, а затем это «что-то» вылилось изо рта остроухого и потекло прямо на плечо Хардуны. В конце концов она вытянула клинок из живота Фара и в ужасе отбросила меч в сторону. Но сказать Лилии было нечего, и она продолжала шептать тихое «нет», словно скверное и беспомощное заклятье, не способное убедить в своей правоте даже ложных богов.

— Нет! Нет! Нет!

Но Хардуну никто не слышал. Загадочная чаровница будто растворилась в воздухе, Богиня-Нага не удостоила вниманием жалких смертных, да и демоны и бесы, которые, скорее всего, и попутали Хардуну, тоже не захотели явить себя взору преступницы. Чаттир не приходил в сознание.

Хардуна трясущимися руками гладила бледнеющие щёки Дайнакиля, который вообще не желал сейчас лицезреть жрицу, который предпочёл бы плюнуть ей под ноги, чем принимать участие подобной вероломной особы. Но у него просто выбора не было, и эльф бормотал одно и то же:

— Намми…

— Что? – переспросила Лилия, прислоняя ухо к окровавленным губам возлюбленного.

— Намми… ты где… помоги…

— Нами? Что… что это? Нет! Не говори, береги силы.

Впрочем, как раз сил у Дайнакиля больше не осталось, он устало закрыл глаза и провалился в небытие. Сердце Хардуны тут же сковал леденящий ужас, распространяющийся по телу заиндевевшей паутинкой из отчаяния и безысходности. Она решила, будто Дайнакиль испустил последний вздох и уже отдал богам душу, но следопыт до сих пор держался за жизнь. Только дриада не удосужилась проверить, дышит эльф или нет, сохранился ли у него пульс, и сосредоточилась исключительно на себе.

— Нет… – чуть слышно произносила жрица, отрицая всё случившееся.

Но с каждой блестящей поверхности на неё поглядывало надменное, озлобленное и высокомерное отражение, противоречащее в ответ:

— Да…

Испуганно вертя головой и не понимая, что происходит взаправду, а что ей мерещится, Хардуна обратилась к глянцевому лезвию собственного клинка, перемазанного в лунговской крови. Лилия вытерла кинжал о рукав и сказала:

— Нет.

А зеркало ей молвило:

— Да.

Тогда, вооружившись, Хардуна подползла к пруду и, стоя на четвереньках, принялась усердно всматриваться в безмятежную водную гладь. Внезапно воды содрогнулись, двинулись, по ним промчалась рябь, а потом со дна поднялась сама Хардуна-Лилия, ныне уже не итурн-дриада, а жуткий, гниющий и разлагающийся призрак ручья Цирата, с водорослями и змеями вместо волос и с венком из прибрежных цветов заместо короны. Её распахнутые глаза зияли бельмами, как у слепца-Созерцателя покоя, о которых Лилия даже не слыхивала отроду, а лоб и нос покрывала рыбья чешуя. Верховная жрица подумала, что попала под влияние какого-то чудовищного проклятья, и что из дриады она теперь должна перевоплотиться в отпрыск Голубого Родника, в нимфу, или наяду, или… в дух пресного источника.

Нечестивое убийство, кровопролитие, предательство и возлюбленного, и Богини, и собственного народа… наконец, нарушение уставов храма – всё это было призвано вовсе не очистить Хардуну, оно должно было её запятнать. Вот, какую судьбу для Лилии уготовила Провидица-Нага, а приключившееся сегодня в святая святых – это лишь ступень, лишь испытание, по прошествии которого Хардуна раскрепостится, сольётся воедино с окружающей природой, и обретёт подлинное бессмертие. Пускай, устрашающее и неприглядное. Ну и что?

Последний раз пытая удачу, Лилия робко произнесла:

— Нет?

Но с мрачных вод на неё снизу вверх, но свысока, взирало её личное чудовищное воплощение, твёрдо и уверенно отвечая:

— Да!

Тогда Хардуна покорно исполнила предначертанное – вонзила себе между рёбер волнистый клинок ритуального кинжала, опять мимо пункта назначения, и занырнула в воду. Странное, изогнутое лезвие церемониального оружия напоминало пламя, или язык гадюки… Хардуна столь отчаянно желала, чтобы в её сердце распалился истинный огонь любви, но там скорее отыщет место яд змеи, хотя, на деле, промахнулись оба …

Обсидиановые воды сомкнулись, поглотив тело Хардуны, и, будто малость поперхнувшись, выплеснули на сушу несколько капель жидкости, угодив на руку лунга.

Однако Чаттир Дан очнулся лишь спустя какое-то время. Он, лежащий среди роскошных одеял и шёлковых подушек, подскочил с постели Телль’Араша, словно ошпаренный. Древний, как и заведено в его роду, окунулся в кошмар, бесконечный, липкий и тягучий, где его преследовали по гниющему, полумёртвому болоту какие-то жуткие, трупные духи стоячего ручья. А когда догоняли, то крючковатыми ветвями, растущими у них вместо лап, принимались хватать Дана и увлекать его в тухлую воду и тащить на дно, где планировали разорвать на части. Но Дан ускользнул.

Его веки стали невероятно тяжёлыми, а голова гудела и кружилась – так всегда происходило после кошмара, и, хотя когда-то Чаттир слыл великим и доблестным воителем, нельзя сказать, что он к такому привык. Ощупывая собственное тело и попутно знакомясь с повреждениями, нанесёнными Хардуной, Дан не мог сообразить, что приключилось. Почему всё обернулось настолько скверно. Вроде бы, только что, он был весьма доволен и почти полностью удовлетворён, ведь Фар Дайнакиль вернулся с отличными вестями, и два верных друга, уже вдвоём, собирались заняться кое-чем особенно приятным, весёлым и вдохновенным с кем-то третьим, но потом… Самообладание будто в миг покинуло Чаттира и реальность куда-то исчезла.

Раны лунга уже успели затянуться, и, озираясь по сторонам и поправляя одежды, Дан не смог найти ничего подозрительного. Свечи в святая святых практически догорели, лучины давно потухли, и вокруг воцарился мягкий, бархатистый полумрак, разбавленный светящимися сине-зелёными точками на потолке. Создавалось впечатление, что тухлые духи всё-таки утащили Дана под воду, и теперь он на дне ручья Цирата.

Из-за искажения света и красок Чаттир не сразу заметил дыру на животе Дайнакиля, как и кровь, повсюду разбрызганную темнеющими кляксами. Древний вначале решил, что его помощник просто спит, уставший. Но почему-то нигде не наблюдалось Намми, хозяйки опочивален, и грязный меч отца Фара валялся в углу, обнажённый, без заботы и защиты ножен. Эльф никогда не относился столь небрежно к фамильному оружию, и в сердце Чаттира, ещё не окрепшее и не готовое биться в полную силу, вторглись сомнения. Естествоиспытатель молча подполз к приятелю на четвереньках через скомканную постель, а потом узрел чудовищную картину, пострашнее той, что привиделась ему в кошмаре.

Дайнакиль лежал на спине, одной рукой прикрывая глубокую, проходящую насквозь рану с неровными краями, из которой сочилась кровь. Вероятно, кто-то неумелый, сперва пронзив следопыта острым клинком, пытался вынуть меч наружу, но то ли по вине неопытности, то ли из-за смятения так и не смог гладко проделать задуманное. Он провернул клинок вправо и влево, затем загнал его в корпус пострадавшего по самую рукоять, покрутил ещё чуток и только потом изъял.

У Дана невольно разинулся рот и округлились глаза. Трясущимися пальцами он дотронулся до плеч Дайнакиля, и сразу стало ясно, что эльф до сих пор жив. Только вот Чаттир не спешил вздыхать с облегчением и радоваться, ведь он уже сталкивался с похожими ранениями на телах других лунгидзуров, во времена второго Беспокойного покрова лета, и в период иных конфликтов. И до добра подобные повреждения не доводили… они всегда вели к смертному одру, или к последнему пристанищу для упокоения души, даже бессмертного мужчину. Зачастую славная эльфийская жизнь после таких ранений завершалась на погребальном кострище.

Чаттир схватил первую попавшуюся шёлковую простыню и разорвал её на тонкие полоски, планируя перевязать Фара и уже потом попытаться перенести его в более удобное местечко. Но от звука трещащей ткани охотник пришёл в себя. Он поднял веки, и тут же во мраке вспыхнули его неотразимые, ярко-фиолетовые глаза.

— Ах… – раздался стон эльфа.

Дан испуганно посмотрел на приятеля. Его терзали догадки и подтачивало желание вникнуть в суть несчастного случая, но древний прекрасно осознавал, что Дайнакилю нельзя тревожиться и лучше строго соблюдать тишину. Поэтому Чаттир только радушно кивнул другу в знак того, что заметил его пробуждение.

— Это всё Хардуна… она… она обезумела и пыталась отнять твою сокровенную жизнь, тан чатар. Она… отравила нас чем-то, или наслала могучее заклятье. Затем пару раз ударила тебя…

— Не говори. Я запрещаю тебе говорить, – прошептал Дан.

Он хотел, чтобы приказ прозвучал грозно, но ничего не получилось – в голосе древнего даже непосвящённый услышал бы ноты тоски и безысходности. А Фар Дайнакиль входил в самые близкие и причастные к Дану ряды. Он отменно понимал Чаттира, и лишь злобно выругался на эльфийском, после чего продолжил:

— …затем Лилия пару раз ударила тебя кинжалом. Когда я очнулся, она уже занесла мой меч над твоей шеей, и я… я думал остановить её, но… но что-то пошло не так, как видишь.

Охотник язвительно усмехнулся. Он надеялся развеять марево рока таким нехитрым способом, что было весьма непросто, посреди столь удручающей и тяжёлой ситуации, под гнётом всех неблагоприятных прогнозов, которые Фар прочёл по взгляду Дана.

Эльф хмыкнул. Надеялся… разве можно? Разве можно вообще так незатейливо и простосердечно поддаваться уговорам надежды и верить в нечто лучшее, в провидение удачи или благоприятный исход, когда любому слепцу становится ясно, что дальше – лишь тьма, и за поворотом уже ничего хорошего не ждёт?

Вдруг Фар просветлел. Отчего-то, он отчаянно захотел узнать какие-нибудь мудрые и важные нравоучения древних по этому поводу и хрипло спросил, пока Чаттир тщательно и аккуратно бинтовал его рану:

— Почему… считается, будто у надежды и безнадёжности общее происхождение?

— Это потому, что надежда рождается только тогда, когда всюду властвует полная безнадёжность, – подавленно ответил лунг, быстро уловив направление, в котором движется его приятель. – Молчи, Эмин-Тар. Прошу.

Но, быть может, Дайнакиль и без того слишком долго и упрямо молчал тогда, когда не следовало бы хранить тишину? И вот теперь кто-то проделал в нём самую настоящую дыру, и все слова, нужные и ненужные, которые застревали прежде где-то в эльфийском горле, или чреве, они вдруг отыскали собственный выход наружу, свой личный путь, и просто начали вырываться на свободу.

После того, как Дан завершил перевязку, он нашёл свой камзол, обшарил карманы и извлёк драконий амулет из тёмно-синего кристалла.

— Я… я не знаю, почему Хардуна это сделала, но скажи ей… но передай ей, что я её прощаю, – шептал остроухий.

— Сам ей передашь. Замолкни уже.

После ранения Фару стало невыносимо холодно и им завладела дрожь, ведь зверолов потерял много крови, но теперь всё изменилось. Ныне эльф чувствовал, как его тело охватывает жар, как его щёки и уши начинают пылать. Горячка приближалась с каждым новым витком времени, и Дайнакиль не желал растрачивать понапрасну драгоценные мгновения. Он продолжал вещать, невзирая на протесты и запреты Чаттира:

— Неужели… неужели это и есть обычная жизнь? И неужели где-то существует другая?..

Однако Чаттир, будучи лунгом – созданием упрямым и своевольным, не собирался мириться с происходящим. Он не слушал загробных речей друга, а лишь лихорадочно размышлял о том, что можно предпринять и как сделать так, чтобы эльф не почил здесь и сейчас, вверяя свой дух, бесспорно благородный, Имниалу Иллироуму и Силлабе Палле.

— …и его как мираж, как видение, рукой сняло?

— Намми! Помоги же! – закричал в отчаянии Чаттир. – Где же ты?

Дан попытался всучить Дайнакилю его драконий амулет, но эльф наотрез отказался принимать обратно то, что он сам когда-то подарил древнему. Вместо того, чтобы взять мистический камень из драконьего внутреннего уха и, возможно, найти в нём опору и успокоение, следопыт накрепко сжал кулак Чаттира с талисманом, ничего не говоря и поручая уже своему приятелю приглядывать в Мирсварине за своим возлюбленным украшением. А это даже в лунговской среде стоит тысячи слов, и Дан прекратил сопротивление.

Внезапно эльфу пригрезилось, будто позади Чаттира в чернеющей мгле стоят призраки его дорогих родителей, держащиеся за руки. Прославленный отец Фара, великолепный воин и матёрый охотник на Тчеланских демонов, и мать-шаманка, испещрённая алыми татуировками Толковательница Сновидений, преследующая духов в потустороннем измерении, будто породистая ищейка.

— Да… это нравится мне, – счастливо и пугающе усмехнулся Дайнакиль, поворачивая голову на бок, пока его друг усердно призывал Сувнамми. – Увидимся в Ределе, Аман-Тар. Только… дай мне… па…

— Да заткнись ты уже!

Чаттир хотел было подхватить Дайнакиля на руки и унести прочь из этого сырого и затхлого помещения, где уже потухли все источники света, и где затухала самая последняя, самая важная и самая ценная – бессмертная жизнь. Но лунг почувствовал, как самообладание покидает его друга и как улетучивается сознание эльфа, растворяясь где-то на мерцающем потолке. Возможно, его прекрасная и незамутнённая душа приняла огоньки на чёрном куполе за истинные звёзды, и потому спешит оставить собственную клетку из плоти и костей и вознестись к тому, что её когда-то создало? Тогда… тогда надо бежать вдвойне быстрей!

— По… поц…

— Это слово короче не хатре, лучше произнеси его! – злобно прокричал Дан, брызгая слюной, но его остроухий приятель вновь сомкнул веки. – Или ещё лучше молчи, умоляю.

Впрочем, Дайнакиль уже закрыл глаза. Нет, он ещё не умер, просто лишился чувств, и Чаттир Дан продолжал в отчаянии взывать к демону-оборотню:

— Намми, где ты? Помоги нам!

Лунгом овладел дикий страх. Ведь он чётче других знал, что даже если сегодня у жизни состоится праздник, то на завтра у смерти назначено торжество. С поэзией, с нектаром забвения путешественников, со сладким, растворяющим время вином, как и полагается, как и заведено природой…

В этот момент гата Т-Ам Дукей совершал ночной обход церемониальной залы. Фонарь Гжарр ат-ат не горел, и издалека жрец не сумел рассмотреть у пруда хоть что-то, кроме холмика на постели «корри». Он решил, что всё идёт, как надо, что Хардуна спит и следует уставу храма. Из святая святых доносилась странная возня, но хатт не различил криков о помощи, он вообще ничего не понял. Потупил взор и побрёл в свою коморку.

Три дня Фар Дайнакиль провёл в беспамятстве на втором этаже храма Голубого Родника, на ложе среди белых подушек и льняных покрывал, но так и не пришёл в сознание. Безусловно, Чаттир пытался как-то облегчить муки эльфа и предлагал ему различные напитки из трав и корневищ растений. Но сами снадобья, кроме того, что уменьшали страдания и снимали жар, оказывали затуманивающие действие на разум, и порой лунг даже не знал, что лучше – лихорадка или лекарство от болезни.

Дан зашил рану Фара, но это малым помогло. Вероятно, где-нибудь в Пределе, на столе передового лекаря и хирурга, (такого как Кель Олмир), где имелись и надлежащие препараты, и инструменты, и маги, ещё можно было бы что-то сделать… Но здесь, на Мерлокк те Аграш, вдали от достижений просветлённого ума и от плодов неукротимого таланта, от всей великой цивилизации бессмертных происхождений, оставалось только ждать конца. Переправить Дайнакиля на Митсилан тоже не представлялось возможным, ибо сперва его пришлось бы нести по джунглям вплоть до северного побережья острова Черепах, в город Мак-Такон, где, скорее всего, он приобрёл бы не чудесное исцеление, а мучительную смерть от какого-нибудь дикого и неведомого науке заражения, которым, вообще-то, неподвластны эльфы, но… чем араш не шутит здесь, на прокажённых землях?

Далее, в Мак-Таконе, после того, как Чаттир и хворый дождались бы лодки всё-таки, всем богам и звёздам наперекор, то необходимо было бы плыть по бурлящим и неспокойным волнам в Джархил.

Джархил окружали джунгли, за ним, на сотни вех, раскинулись густые и малопроходимые зелёные массивы, за которыми росла окатистая горная цепь, глубокими каньонами разрубающая влажное и засушливое. Гряда скал, на некоторых языках именуемая «Трактом демонов», на других зовущаяся «Мировой прорехой», отделяла джунгли от степей, вскоре сменяющихся сухими и неприветными землями, а дальше… дальше – лишь Отмарна, да и то, до неё, как говорится, словно что от Эль’Тариота до столицы Империи Ривер-Неммской, и пешком. По бездорожью, без постоялых дворов для торговых караванов и даже без пунктов, где можно было бы сменить уставшую лошадь на новую. Не каждый странник в добром здравии сумеет вынести такое трудное и опасное путешествие, и, разумеется, для эльфа при смерти – весьма скверная идея трогаться в подобный путь. Он точно умрёт где-нибудь на ходу, а зачем терпеть лишения дороги до последнего? Не лучше ли вовсе не покидать уютную постель?

Именно так и решил Чаттир за эльфа, собственноручно обтирающий приятеля и никому не позволяющий ухаживать за ним. К кровати несчастного приходили лекари из племени хаттов, и, осмотрев недужного, советовали лунгу проделать с ним всякое… м… всякую чушь, как постановил древний. Повернуть следопыта лицом на восток, и непременно уложить его на правый бок, (неважно, что как раз эта сторона пострадала страшнее всего), повесить над изголовьем какую-то вонючую траву, и денно и нощно распевать молитвы и курить благовония. Чудно, что он уже в храме Наги-Богини, теперь якобы она ответственна за его жизнь. И за душу.

Чаттир их прогнал, однако следом явились знахари из племени тирры, итурны, и затеяли было собственный ритуал без каких-либо предупреждений. Расселись в круг у дверей покоев, взялись за руки, распустили побеги, ветви и бутоны на своих коронах, закачались туда-сюда, и в целом заколосились, будто настоящая волшебная роща. Одна из тех, где каждое деревце силуэтом напоминает живое существо… Но и это «мероприятие» не понравилось Дану, и лунг выпроводил сердобольных дриад обратно за стену.

Помимо накопившейся из-за недосыпания усталости, Чаттира одолевало глубокое отчаяние. Мало того, что его лучший слуга, верный помощник и закадычный приятель вот-вот испустит дух, да ведь ещё приходиться отбиваться от хаттов и итурнов, словно от назойливых мух, и, заодно, воевать с Сувнамми, которая не желала признавать личную вину, постоянно ссылаясь на договор. Мол, в нём чётко обозначалось, что она в первую очередь будет спасать свою жизнь, коли случится что-то поистине «неблагоприятное» или возникнет угроза для её безопасности (или для безопасности её тайны).

Поэтому, на четвёртые сутки Дан уснул прямо на небольшом креслице из плетёных прутьев, когда потянулся за тазом с водой и собирался вновь протереть лоб Дайнакилю. Ему снилось что-то странное и смутное, но потом, из общего фона невнятной картины проступил статный остроухий с горделивой осанкой. Он держал одну руку на поясе коротких штанов, а второй, вначале небрежно поправив непослушные пряди волос, ухватился за набалдашник меча. Это был Фар Дайнакиль.

Три дня подряд Чаттир вслушивался в спутанные речи больного, но охотник и зверолов шептал только обрывки фраз на наречии озёрных эльфов, на том языке, которым он изъяснялся лишь в глубоком детстве, общаясь с матерью и с племенем. Но Дан не знал этого диалекта, как и всякий уважающий себя древний, или попросту забыл его, поэтому, завидев эльфа, поспешил спросить:

— Что ты хотел мне сказать вчера? Ты говорил… говорил что-то вроде «х’аторр мируг дурон драгн’дар», что это значит? Я не помню…

Дайнакиль прищурил фиолетовые глаза и спустя пару мгновений произнёс:

— Лунги помнят всё подряд, тан чатар. А главное – помнить то, что главное. Знай, что если бы мы были счастливы, то никуда бы в итоге не пришли, а путешествие так и не началось.

Затем фигура следопыта подёрнулась блестящими чёрными нитями, задрожала, заколебалась, будто тонкая пластинка на ветру, и растворилась в воздухе. Чаттир проснулся и подскочил на стуле, однако его друг уже не дышал. Его странствия в Ассалготе слишком быстро закончились.

Ещё до пробуждения Чаттир понял, что Дайнакиль уже будет мёртв, когда древний придёт в себя. Этот следопыт и охотник… он всегда славился непокорностью и образцовым лунговским упрямством. Фар бы никогда не позволил Дану наблюдать столь печальный и угнетающий миг, который способен, разве что, запустить вперёд глубокое отчаяние и череду несчастий, чем кому-то помочь смириться с утратой или что-то предотвратить. Особенно лунгу – созданию, едва ли не всемогущему, но всё равно бессильному против законов природы. Да, Чаттир знал это, но он так и не сумел решить, что же именно видел во сне – настоящего эльфа или же только свои мечты.

Вообще-то, лунги не разделяли веры в вещие сны, в знаки и приметы, проступившие в них, как и не доверяли ответам, доставшимся им во мгле дремоты, да ещё и под покровом темноты. Однако, с другой стороны, всякому порядочному древнему исследователю было доподлинно известно, что сквозь крепкий сон можно проникнуть в Тчелан, где витают многие воспоминания о прошлом, чужие мысли, идеи и надежды, и где можно встретить не только безымянных – проклятые души умерших в ужасных муках, но и отголоски почивших спокойно, заодно с призраками ныне живущих. Тчелан – это сложное переплетение коридоров, это наслоение планов, зачастую перемешанных между собой, где былое превращается в настоящее, и где то, что не имеет плоть, обретает явную осязаемость.

Мать Фара Дайнакиля почиталась как прославленная путешественница по Тчелану, отчего бы эльфу не наследовать её дары? Почему бы он не нашёл в себе достаточно сил, даже будучи на смертном одре, дабы лично навестить старого приятеля и всучить ему свои напутствия и нравоучения? Они же так полезны, по случаю и без… особенно, когда ещё бредёшь под светом земного солнца, а к небесам взываешь лишь за тем, чтобы получить от звёзд трезвые подсказки касательно собственного местоположения на планете. Только жаль вот, что тогда небо, затянутое серой пеленой туч и облаков, становится почти полностью никчёмным…

Дан размышлял над этим долгое время, не зная, чему лучше внять – своему разуму или сердцу. Он не желал покидать комнаты, где лежало тело Дайнакиля, наряженное в роскошные убранства, аккуратно закутанное в походный плащ эльфа, с мечом предка на груди. Рядом с постелью догорали массивные свечи, которые лунг заказал специально для почившего, согласно вкусам высокородных остроухих Предела. В углах помещения расставили стеклянные лампады и каменные чаши, где тлели благовония, и, в целом, всё выглядело весьма прилично и благопристойно. Не так, конечно, как в пышных дворцах Инлир Ли Она или в богатых загородных имениях Крам Аэля, но, всё же…

— Ты планируешь избавляться от… от эльфа, или нет? – брезгливо профыркала Намми.

Сперва она хотела назвать умершего Дайнакиля попросту «трупом», но по суровому лицу Чаттира быстро догадалась, что её молчаливый и хмурый приятель не оценит такой прямоты.

— Или думаешь вымочить его в чём-нибудь, в дёгте там или в меду, и взять с собой? И получится у нас медовый эльф!

Телльимер сидела на кресле, расположенном возле оконных занавесок, и теребила собственный амулет в виде крошечного сосуда для ароматных жидкостей на шнурке, который при необходимости можно было повесить на шею, или на пояс. Сейчас Намми напоминала обычную лунговскую женщину, с руками и ногами, головой и торсом, без чешуек, струящихся волос из дыма и блеска, без хвостов рептилии и змеиных колец, и единственное, что у неё сохранилось от прежнего облика – это несносный и неуёмный двуличный язык. Она свободно перемещалась по храму Голубого Родника, ведь восстановила токи магических энергий в своём хрупком теле, как и обучилась отыскивать точку равновесия между зримым и скрытым, между миром теней и миром форм, между Тчеланом и тем, что лунги издревле нарекли Пределом.

Чаттир представил её настоятелям храма вовсе не как богиню-нагу, а как свою сестру, своего н’тала, однако теперь Намми управлялась с волшебством ещё легче и в любой угодный момент могла разыграть спектакль для хаттов и итурнов, самый правдоподобный, с божеством в главной роли. В этой обворожительной во всех смыслах женщине осталась лишь одна подозрительная и загадочная вещь – она испытывала необъяснимую привязанность к пресным водам, и частенько сидела, опустив ступни в таз. Как сейчас, например.

— Неужели… неужели ничего нельзя сделать? – отрешённо вымолвил Дан, не обращая внимания на провокации Намми и не воспринимая их всерьёз.

— Почему же… Пожалуйста! – торжественно проговорила дама, до сих пор крутящая сосуд на шее из полосатого агата.

Одно плавное движение её изящной ручки, преисполненной диким колдовством, и на серых камнях подоконника зачернели выжженные буквы из старого хатра. Взволнованный Чаттир молнией подпрыгнул к «сестре», но то, что исследователь и естествоиспытатель прочёл там, скорее можно было обозвать противоестественным и отвратительным, чем толковым делом и достойным решением его проблем.

— Это же заклятье о поднятии мертвецов! – злобно прошипел Дан, склоняясь низко к Намми, чтобы никто из служек и жрецов не сумел подслушать речи заговорщиков.

— Это идеальное заклятье о поднятии мертвецов! – едва ли не оскорблённо огрызнулась женщина.

— Ты что себе позволяешь, ведьма? Ты думаешь, я стану пользоваться этой мерзостью? Это же страшный гирс! Никому не дозволяется нарушать баланс сил жизни и смерти и менять вспять ход истории! Противоречить природе!

— Но тебе же страстно хочется этого, правда, милый мой? – надменно хмыкнула она.

Чаттир только сложил руки на груди в замок и уставился из окна на белеющий горизонт. Небеса сегодня заволокли бело-серые облака, словно нарядившиеся в погребальный саван во имя Дайнакиля, но так и не разразившиеся дождём и не сподобившиеся оплакать эльфа хотя бы тусклой моросью.

— Вдобавок… ну какой прок от этого чудовищного заклятья? – уже не столь непримиримо и враждебно откликнулся лунг. – Оно ведь не вернёт мне истинного Фара, а лишь вдохнёт ложную жизнь в его разлагающиеся останки… Да и то, «ложная жизнь» – это слишком громко и красиво сказано, жизни в поднятых мертвецах не наберётся и на ломаную ри. Меня и без того уже величают «страшным, чёрным драконом с севера», что несёт погибель, разве нам этого мало? Скоро завершится построение бочки, в которой мы и перевезём тебя в Мирсварин, но до сего момента нам нужно…

Дан, впиваясь пальцами левой в спинку кресла, на котором развалилась Намми, а правой – в подоконник, навис прямо над демоническим ухом колдуньи и принялся в него зловеще нашёптывать:

— …нам нужно расположение местных, как и доверие хаттов и итурнов. Знаешь, с какими трудами мне удалось отыскать здесь мастера-бочара? Так что, не испорти всё своими жуткими выходками и поменьше мели дурным языком! – древний не стерпел и последние слова прокричал во всеуслышание, охваченный яростью.

Он желал огреть Сувнамми затрещиной, но знал, что она, как всякий лунг, почти ничего не почувствует, и поэтому только угрожающе потряс трон демона.

— Впрочем, от тебя проку не больше, чем от этого грязного заклятья, – проворчал Чаттир, отступая к ложу покойника и будто ища поддержи у того, кто сам больше не в силах был держаться на ногах. – Ты не можешь дать мне то, что я хочу.

Дан дотронулся обнажённой ладонью до ледяной щеки погибшего.

— Ты обманула меня, ведьма.

— Легко обмануть того, кто только рад обманываться.

Но тут в голове Сувнамми занялись и загорелись какие-то идеи, она перевернулась на кресле и ухватилась за его спинку, подобно малолетнему ребёнку, и её богатые одежды из серебристого шёлка жалобно зашелестели. Телльимер выпучила глаза, поморгала, а затем игриво запела:

— Чаттир, милый мой спаситель, а кто вообще сумеет дать тебе то, чего ты поистине желаешь, когда ты лично не знал даже, что именно это было? И как мне работать в сродных условиях? Я по-прежнему с отрадой и великим довольствием поделюсь с тобой сведениями о Ределе, но разве тебе это интересно ныне?

Разгневанный Дан, не поворачиваясь, просто направил на собеседницу напряжённую руку с растопыренными пальцами, побуждая её заткнуться как можно скорей.

— И… да. «Разлагающиеся останки»! – не унималась Колдунья Родника, ошеломляющая и сбивающая с ног прибрежная волна, чудовищная Сувнамми, изменяющая до неузнаваемости те края, на кои обрушивалась, распространяя болезни и сея бедствия. – Убери отсюда этот зловонный труп! Он, что, навечно осядет между нами и примется отравлять всё лучшее, что ещё только может произойти? Убери его! Ты же лу-у-у-у-унг, а не какой-нибудь замшелый эльф или митриникиец! Ты не чтишь традиций, не совершаешь обрядов и не возносишь молитв, ты не находишь смысла в ритуалах!

Чаттир Дан, размахивая из стороны в сторону заплетённой косой позади себя, словно кнутом, твёрдыми и гулкими шагами подошёл к Сувнамми и строго навёл палец ей на лицо.

— Похороны назначены на четвёртый день после новолуния, изволь терпеть молча или убирайся обратно на дно тех болотищ, из которых я тебя выудил. Будто там приятней пахло!

— Похороны? Это… это смешно!

— Ты не приглашена вовсе! – рявкнул исследователь, грозя ведьме указующим перстом.

Пожалуй, это Чаттир всё надёжней убеждался в том, что между лунгом и Телль’Арашем практически нет ничего общего. Возможно, они были вылеплены из цельного куска бессмертного теста и пробуждены сознанием и духом древних эпох, начиная с Элан, утра первого дня. Однако для двух столь разных рек, во всём различных и противоречащих, уже не было предусмотрено единого русла ни природой, ни каким-то забытым и заповедным божеством. И пускай когда-то давным-давно они брали свой исток из одного робкого родника, ныне между их бурлящими потоками проходили океаны, возносились горы и пролегали континенты. Они разнились так, как не походили друг на друга ненависть и любовь, и не важно, что по слухам эти чувства тоже черпают вдохновение из семейного ключика.

Чаттир в это не верил. И никакой лунг не верил в это никогда. Любовь – это любовь, она щедра, широка и всеобъемлюща, однако даже в ней чересчур тесно для некоторых вещей… например, для ненависти.

— Но теперь я бы могла прийти, – хмыкнула Намми, поглаживая на шее таинственный сосуд. – Каждый Телльимер страдает под гнётом личного проклятья, но я нашла способ, как чуток облегчить ношу и сделать её более… мелкой, лёгкой и не столь вредоносной, что ли.

Колдунья подразумевала воды ручья Цирата, которые манили её сумрачной и отягчённой жаждой, подобно тому, как демоническое сарто привлекает чужаков, или как дурной порок обольщает своих приверженных поклонников. Они сулят успокоение и радость, обещают лакомств досыта, но… лишь издалека. Стоит подойти поближе и пригубить из чаши, и сразу становится ясно, что этим зельем не доведётся напиться всласть. Ведь яд только усугубляет засуху.

— Даже не думай мечтать, – внушительном тоном повторил Дан.

Уже в дверях он добавил:

— Не приходи туда, оставь меня в покое.

— Оставить тебя? Нет, мил мой, этому не бывать! – весело воскликнула женщина. – Мы теперь с тобой слиты, мы – словно капли из материнского пруда. Наши помыслы, наши чаяния, наши идеи… ныне всё это – общее, с отметкой единого происхождения.

Задержавшись в дверях, растерянный Чаттир прошептал:

— Я этого желаю, просто побудь здесь, одна.

— Тогда, да будет так! – объявила ведьма и щёлкнула пальцами. – Ещё что-то, мой доблестный воитель?

— Ещё я хочу, чтобы пронырливые хатты не лезли в наши дела и успокоились уже…

Лунг продолжал ворчать, углубляясь в дремучие коридоры храма, но Намми, по образу и подобию настоящего лунга, всё равно расслышала его просьбу.

— Да, воистину, Аман-Тар. Даже не думай мечтать.

Но, если бы она являлась «настоящим лунгом», то скорее бы Чаттир Дан получил иной указ: даже не думай. Мечтай!

Остроухие и светлолицые представители высокого эльфийского происхождения, третьего по высоте во всём Мирсварине, и, вероятно, даже в целом Ассалготе, всегда считали, что восход солнца – это отличное начало жизни, а закат – прекрасное для неё завершение.

Поэтому было решено отправить останки Фара Дайнакиля в последний путь под конец вечера, когда багряное, нагретое дневное светило пожелает принять ванну перед ночным почином, и окунётся в сизые, почти обесцвеченные воды реки Рогабра, притоком коего была Цирата. Жаль только, что Рогабра стремится на восток, а не на запад, и подожжённая, полыхающая ладья с телом и имуществом Фара не сможет живописно впечататься в закатное марево и раствориться в солнечных лучах. Во всяком случае, именно так Дан воображал себе картину погребения приятеля, и в его мечтах реальность ни в чём не уступала пышным планам, приукрашенным фантазией. Ведь разве лунгу запретишь мечтать?

Фар Дайнакиль разрывался между тремя измерениями – обществом отца, племенем матери и кругом лунгов. Он лично думал, что никуда толком не вписывается, а потому не принадлежит ни одному из них. Чаттир Дан, верный друг, хозяин и работодатель, учитель и едва ли не опекун усопшего, всегда воспринимал ситуацию иначе: он знал, что Фар впитал лучшее от каждого мира и стал невообразимо цельным. Или попросту всегда таковым был?

Согласно обычаям высокородных эльфов Предела, тело было необходимо предать огню, дабы, лишившись всего отягчающего, всех своих якорей, дух, подобно величественному кораблю, смог вознестись в небо к звёздам, и беспрепятственно парить там, среди Двойных Небес Незримых в компании других посвящённых и прошедших испытания дороги жизни и самих золотых богов.

Ритуалы озёрных эльфов сильно отличались от напыщенных и утончённых церемониалов их более культурных и благородных собратьев. В долинах озёр Кур и Элез Кур народ верил, будто умершего нужно спустить в лодке вниз по реке, чтобы, в итоге, он встретил вечность в объятьях бурлящего океана бессмертия – мифической Лассы, исчезнувшей сразу после того, как хрустальный дракон-создатель миров по имени Ра’Ум покинул Ассалгот и взмыл в космос. Заместо Лассы, разумеется, сгодится любое море, принимающее в своё чрево пресные воды ручейков и рек.

Лунги вообще не совершали погребальных обрядов, предпочитая уделять больше внимания живым и наслаждаться их близостью во время путешествий по Ассалготу, чем лить слёзы после смерти друзей, спутников и попутчиков, заодно сжигая уйму добра на погребальных кострах. Древние верили, что в Тчелане всё равно придётся вкусить одиночества и брать его приступы штурмом, рассчитывая исключительно на личные качества. А в Ределе, напротив, всё разумное, живое и сущее сольётся в единый Абсолют Уто. И, по сути, только в Пределе, на землях новых встреч, существует возможность познать какого-то конкретного другого, обрести любовь, дружбу, верного ученика, получить сокровенный и незабываемый опыт через единение душ, и затем преобразоваться самому, ещё до заветного конца.

И, хоть перед впадением в беспамятство Фар шепнул Чаттиру «увидимся в Ределе», он всё равно был благородным эльфом до победного, до краешка заострённого уха, и всё равно принадлежал племенам озёрных эльфов, о чём сообщали его многочисленные татуировки. Поэтому, Чаттир Дан, ныне распорядитель похорон, решил соединить два обычая – и, водрузив на наспех смастерённую лодку погибшего, собственноручно поджёг судно, а затем отправил его в плаванье по реке Рогабра, к устью, ведущему в океан Гитч-Лакар. И, дабы добавить в обряд нечто лунговское, Чаттир просто не ронял слёз, запечатывая внутри все истинные чувства.

Светлоглазый, ясноокий древний становился всё смурней и смурней день ото дня, из-за чего гате Т-Ам Дукею делалось по-настоящему скверно. Он с испугом взирал на траурные наряды, в которые изволил облачиться божий посланник на похороны своего помощника, и не мог понять, как рукотворная ткань, кажется, всего лишь бархатная в одних местах и шёлковая в других, может быть настолько чёрной. Непроницаемо! Будто в безлунную ночь жуткие подземные духи вырвались на волю и собрали с небес все звёзды, взимая их в счёт собственного проклятья и низвержения, словно дань, и погрузили земли в первобытный вечный мрак, сея ужас и страх.

Маслянисто-чёрные волосы лунга, походящие на расплёсканные чернила, сливались в единое полотно с его парадным камзолом и драгоценным плащом, расшитым мелкими тёмными кристаллами, синими и фиолетовыми. И только его белоснежное лицо сияло, подобно лунам, подобно цветкам омиртетии и лотосам, чистоту и привлекательность которого не смогла испортить даже гримаса скорби. Т-Ам Дукей смотрел на древнего, как заворожённый, пристально следя за горячими, рыжими бликами на фигуре близстоящего, порождёнными погребальным кострищем и закатным солнцем.

Старик-хатт пытался развеять чары видения, но безуспешно, ибо стоило только оглянуться по сторонам, как тут же приходила новая волна волшебных размышлений, что подкармливались свободным майном. Похоронная процессия остановилась возле небольшой, но изящной набережной, затерянной в порослях тёмно-зелёной травы и изваянной когда-то из белого мрамора, который нынче посерел от времени и из-за распространения лишайника. Впереди мерцал извилистый рукав спокойной Рогабры, по бокам опушённый бурной растительностью и цветущими деревьями, которые поникшими ветвями дотрагивались до искрящейся воды. Течение увлекало полыхающую ладью с телом эльфа всё дальше и дальше к горизонту, однако до сих пор ощущался нестерпимый жар костра. Ох уж эти лунги… они знают, как надлежит выжимать каждую каплю масла изо льна, и как затем заставить эти капли пылать и сверкать сильнее молний на небесах в разгаре грозы. Но на округу уже опускался фиолетовый дым сумерек, размешивающий все краски в общую палитру без оттенков красного. Лишь синь, лишь чернь, лишь ночь. Вверху затлели первые звёзды.

Т-Ам Дукей стоял по левую руку от Чаттира Дана, впереди прочих хаттов, которые исполняли причудливые и заунывные песни для усопшего. Рядом со жрецом неуверенно топтался итурн, коего Дан ни разу не видел прежде, и, набравшись смелости, старик-хатт заговорил сразу после того, как ладья Дайнакиля скрылась:

— О, господин мой, посланник Богов! Сие есть гата Ирис-Грохт, он из семейной ветки Ксур-Диба и Хардуны-Лилии. Раз уж Хардуна тоже прогневала Нагу, так и не завершив церемонии и не приняв сан Ксурайн, то мы нашли нового претендента из итурнов на роль верховного жреца. Как он Вам? Он по нраву Богине?

В храме Голубого Родника уже вовсю кипели приготовления к свежему посвящению в сан верховного жреца, не успели ещё завершиться хлопоты по похоронам. И, как верно подметил Чаттир Дан, может быть у смерти состоится торжество сразу после всякого жизненного праздника, однако, это работает и в обратную сторону. За каждым поминками спешит следующая свадьба, или обряд наречения младенца многообещающим именем. Во всяком случае, так заведено у смертных. Интересно, прожил бы Фар жизнь подлиннее, если бы его предки одарили его более уместным именем?

Чаттир недовольно хмыкнул и с раздражением взглянул на Т-Ам Дукея. Чего этот дряхлый старик к нему лезет, когда ещё последние языки пламени от костра возлюбленного… его возлюбленного друга не утихли?!

— Да-да, безусловно, – неохотно ответил Дан.

Он держал руки на груди в замке, и лишь чуток взмахнул пальцами той, что цеплялась за левое плечо.

— Воля твоя, гата. А Нага одобряет твоё решение.

Всё естество распирало лунга от желания напрямую высказать стоящим рядом хаттам и итурнам, что ему уже плевать на них с самой высокой башни храма, что ему безразличны их разногласия и не волнуют более ни глупые стены из грязи, ни бессмысленное кровопролитие среди островитян, ни непримиримая вражда племён, что он жаждет одного – познать Редел, и, окунувшись в Абсолют, заново столкнуться с тем, с кем его совершенно случайно свели Мирсваринские дороги, но, почему-то, он не оценил этого события по заслугам в нужный день. Почему?!

Ну, пожалуй, Дан хотел сейчас ещё чуток второго – чтобы настырный старикашка возле него заткнулся и позволил древнему проводить своего оруженосца в последний путь должным образом, со всеми причитающимися почестями.

— Обрети новый дом, Эмин-Тар, – прошептал Чаттир на эльфийском, отстраняясь от Т-Ам Дукея и наступая в воду. – Под неугасимыми светилами, среди лун и звёзд и Двойных Небес Незримых. Долгих лет тебе и сладких вин там, друг мой, но, разок заскучав, снова трогайся в дорогу. Впереди ждёт Редел, пристанище…

…Пристанище для истинного лунга, не рождённого, но ставшего им по собственному выбору.

Только вот даже под пытками совести Чаттир не сумел произнеси вслух такую крамольную речь.

— Если страдания ведут нас к свету, – продолжил он на хатре, – чтобы как-то возместить и уравновесить влияние тьмы, почему же тогда мы приплыли к этому заброшенному и обветшалому берегу?

Старый жрец Т-Ам Дукей непонимающе и вопросительно взирал на Чаттира и лишь хлопал глазами.

Вдруг, вместо вездесущих наветов Намми, в голове Дана внезапно всплыл голос виновника общей печали. Вкрадчивым и величественным тембром эльф повторил для потерянного друга ту самую речь, которую древний не пожелал слушать в святая святых, предпочтя подавить её усилием мысли:

— «Неужели… неужели это и есть обычная жизнь? И неужели где-то существует другая, мирная и спокойная, когда рождаешься в постели родителей и затем умираешь в постели детей, и будто бы ничего не происходило вовсе. А всё приключившееся за годы – всё это ровное, и его как мираж, как видение, рукой сняло?»

Воды реки Рогабра, напитавшиеся каплями из ручья Цирата, вобрали в себя всё творящееся в храме Голубого Родника в ту роковую ночь, и теперь расступились, наглядно демонстрируя Дану, что ничего не забыто, и что местные берега – совсем не заброшенные или обветшалые, во всяком случае, для его устойчивой памяти. Теперь Чаттир никогда не сможет выкинуть из воспоминаний образ этих краёв, они въелись, вгрызлись в основание, ведь где-то здесь исследователь и естествоиспытатель расстался с частичкой собственного духа. Или похоронил душу, лично обернувшись воскрешённым живым мертвецом, который не может умереть, но и жить не способен тоже?

Однако, стоило только установиться тишине под первые аккорды ночи, как над водой вспыхнули пульсирующие, красные шары размером с куриное яйцо, и поплыли вверх по воздуху, застывая на небольшой высоте.

— Это… это чудо, ага! – восхищённо воскликнул Т-Ам Дукей и мигом рухнул на колени. – Это божественный знак! Это свет Наги! Огни Исанн! Ат-ат Исанн!

— О, да! Воистину! – подхватили его подручные, опускаясь на колени позади Чаттира.

— Мой господин, Аман-Тар, – заговорил Ирис-Грохт. – Это легендарное явление очень редкое и всегда воспринимается как благое знамение. Нага призвала вашего друга в ряды своих приближённых, отныне он – её славный, бессмертный воин, отмеченный золотой печатью. Отныне он тоже божество!

Хатты затянули заунывную песню на родном наречии, вызывая в Чаттире очередную волну раздражительности, и, дабы не сорваться, древний небрежно взмахнул кистью и побрёл вверх, на холм, за которым пряталась тропа, ведущая к храму Голубого Родника.

По пути Чаттир злобно отчеканил, обращаясь к Сувнамми, которая с сего момента действительно постоянно была рядом с ним:

— Не могла обойтись без своих фокусов. Я же просил тебя не вмешиваться!

«Тише, мой распрекрасный принц», отвечала ему Колдунья внутренним голосом в голове. Они не то, чтобы заключили «прочную порочную» связь, а скорее купались в общем потоке сознания, наподобие стоячего материнского пруда, который описывала Намми пару дней назад.

«Я здесь не причём, клянусь тебе, это естественное природное явление, хоть и чрезвычайно редкое», оправдывалась ведьма. Чаттир взобрался на холм, с которого открывался первоклассный вид на долину реки, и где-то вдалеке зоркие глаза древнего до сих пор могли различить загробное свечение погребального костра Дайнакиля.

«Посмотри, мой милый, всё завершилось так, как ты и хотел. Эльф уплыл на север, в Гитч-Лакар, пост Хардуны занял другой итурн, а горемычную дриаду от губительных, истлевающих страстей освободил покой смерти. Навечно».

— Заткнись! А то, когда приду домой, я лично придушу тебя, и кулаком пересчитаю все косточки.

«Ах-ха-ха!», увлечённо и игриво рассмеялась Намми. «Я не боюсь твоих рук, Чаттир Дан, я же лунг, и скорее мне навредит кое-что колкое, что вылетит из твоего несдержанного рта, чем нож, шлепок или удар. Приходи быстрей, прошу тебя…». Но Чаттир не горел желанием играть в загадки, или соревноваться в остроумии с Намми, ибо, как не крути, она больше не принадлежала Кругу лунгов. И Дан скорее бы заживо себя спалил заодно с погибшим другом, чем водрузил бы Сувнамми в один ряд с теми, кого он уважал и кем он дорожил.

Взглянув на прощание на полотно реки, лунг торжественно провозгласил:

— Гори, золотце, гори.

Затем Чаттир пошёл прочь, чтобы впредь сюда не возвращаться.

Вновь назначенный на должность жреца итурн Ирис-Грохт, преодолев ритуальные испытания, получит звание верховного священнослужителя, и, приобщившись к божественному, разживётся признанием, заодно с приставкой «ксур», означающей «старейшину». И потом, со свежими полномочиями, подсобит Чаттиру в деле. Пока что некоторые итурны окрестили Чаттира чёрным драконом с севера, несущим погибель. Другие, уже из числа хаттов, за глаза обвиняли Дана в том, что он якобы и есть воплощение молчаливого охотника с топких болот юга, собирающего души и олицетворяющего смерть у племён черепах. Необходимо было срочно менять положение вещей. Куда приятней (и выгодней) именоваться посланником Колдуньи-Наги. Только вот всё темнеющая и темнеющая физиономия Чаттира не способствовала благополучному разрешению ситуации…

До храма Голубого Родника путь предстоял не близкий, поэтому древний опять завёл беседу с Намми, хотя… со стороны всякому несведущему зеваке казалось, будто этот странник окончательно спятил и теперь развлекает разговором сам себя.

— Фар заключил прочную связь с теми всполохами, которые уже отчалили в Митсилан с важными поручениями. Я не знаю, как птицы справятся после приключившегося и долетят ли до назначенных лиц, ведь их хозяин… ведь их хозяин отправился к праотцам, – почему-то Дан прошептал последнюю реплику на хатре, так и не совладавший с эмоциями и не готовый признать очевидную правду. – И верховный вождь племени тирры дал мне слово, что бочка будет исполнена в срок, так что… всё не так уж и скверно, и, в общем-то, мы с тобой довольно быстро уплывём с острова…

«Дал тебе слово! И Т-Ам Дукей клялся тебе. Сдаётся, теперь мы стали ещё богаче», издевательски брюзжала Намми. «Разве можно верить словам смертных?!»

Но напарник Телльимера чётко зрел, что, когда слово чего-то стоит, им не разбрасываются попусту. Для лунгов так вообще, «цена» и «слово» – понятия, близкие по смыслу, или родственные. Ибо неаккуратное, невнимательное слово может разрушить бессмертную жизнь так же легко, как варварское прикосновение – покалечить людскую.

Но Чаттир не собирался делиться мудростью с Намми, и потому шутливо произнёс:

— Слушай, Золотце. Я, пожалуй, понял, отчего дриады не едят мясного. Они страшатся, что, раз отведав запретный плод из плоти, сразу уничтожат всё живое на острове.

Древний мрачно и удручённо рассмеялся, и Намми отозвалась заливистой волной хохота, промчавшейся по его застоялым мыслям и давшей им толчок.

Через две с половиной недели все задумки Дана были исполнены, почти точно в срок. На небольшом кораблике, вызванном из Джархила и пригнанном жадным до наживы торговцем, наполовину митриникийцем наполовину человеком, лунг планировал отчалить от разваливающегося пирса Мерлокк те Аграш, навсегда покинуть остров Черепах, и уже вернуться на континент Митсилан в весьма интригующем обществе демона-оборотня, Телль’Араша, или Телльимера (как она сама себя нарекла) по имени Сувнамми. Что означало «Прибрежная Волна» на устаревшем хатре.

Уже в городе Красной звезды Чаттир собирался задержаться и обосноваться на какое-то время, дабы обстоятельно подготовиться к проникновению на земли Мирсварина. В конце концов, у древнего имелись связи в Джархиле, там было проще взять денежную ссуду, и, вдобавок, лучшее оружие Дана – его великое и славное происхождение – приобретало гораздо больший вес, когда счастливчик-владелец приближался к границам Хеймана. В Хеймане каждый рад был услужить лунгу, к тому же, там обитали другие члены Круга, древние, его н’талы, всегда готовые подставить плечо или прикрыть спину собрата.

Если верить старинным летописям и документам, то в Пределе с эпохи первого весеннего покрова не появлялись Телль’Араши. Последним был демонический приятель Атен, с которым (по легенде) они произвели целое происхождение аранское… Так что, чего ждать на этот раз – Чаттир не представлял. Теперь он мечтал об одном – пробраться в Тчелан, но не как бестелесный призрак, а как могучий лунг во плоти, промчаться сквозь срединное измерение и достичь Редела, чтобы…

Да… Хорошо, что у новой закадычной подруги Дана – Намми – в голове витали точно такие же планы. Её тоже манил Тчелан, её тоже звал Редел обратно. Но, как назло, Телльимер никак не мог вспомнить самую важную часть идеального заклятья об открытии врат, и возвращение становилось попросту нереальным. Она отчаянно старалась вспомнить, она стенала, выла и заламывала руки, перелистывала все доступные трактаты Чаттира, в надежде случайно наткнуться на нужные слова, но любые попытки были тщетными. Всегда, всякий момент существа, где-то в глубине сознания Намми мерцало тусклое ощущение, будто ей не хватает крошечной крупицы для воплощения чертежа, что ещё чуть-чуть, ещё капелюшечку, и громкие совершенные слова тут же сорвутся с языка, ведь они уже повисли на его кончике… но увы. Этого не приключалось.

Хвала богам и демонам, на просторах Предела ещё в незапамятные века второго покрова осени затерялся чертёж об открытии врат, начертанный светлым господином, Мизраэлем, вторым арканом Хатра. Заклятье не идеальное, конечно, и чрезвычайно опасное, но Чаттир твёрдо решил, что как-нибудь справиться с ситуацией, коли раздобудет пропажу. В Мирсварине давно спят дурные силы, и стоит лишь едва поворошить их прогорклое гнездо, как скверна тления потечёт из всех укромных уголков и запрудит земли уставших лунгов-старожил. Те, кто ещё способен на что-то, сподобятся проснуться, воспрянуть духом и восстать против недругов, а те, кто закостенел под гнётом времени и кто состарился душой – тех ждёт упокоение навечно, по образу и подобию Фара Дайнакиля, или Хардуны-Лилии, ибо каждому – своё. Авось, такие перемены к худшему воскресят в Пределе всё лучшее, а то он уже сам по миру пошёл… Заодно, небольшая заварушка отвлечёт внимание от Чаттира и его демонической подружки. Как-никак, лично исследователь и естествоиспытатель не желает зла братьям и сёстрам, или иным ниедам, просто…

…Просто Чаттир тоже хочет найти путь домой. Дорога – его дом, безусловно, но на исходе четвёртого покрова лета он чувствовал, что это как-то слишком туманно и слишком далеко. И, в довесок, далеко не всё, что предлагает жизнь.

— Эй, хозяин! – раздался звенящий и высокий голос торговца-митриуда.

Его бархатный кафтан, отделанный каёмкой, поблёскивал золотыми нитями и нагло заигрывал с солнцем, а на платке, обмотанном вокруг головы в несколько слоёв, сияли разномастные броши с пёстрыми самоцветами. Этот странник-мореплаватель больше перенял от своих митриникийских предков возвышенных кровей, чем у людей, а потому воевал с Чаттиром за каждую монету.

— Хозяин, пока я шёл из Джархила в Мак-Такон, случилась небольшая буря, и за борт смело пару бочек с хармой. И я из-за тебя пропустил поступление товара с Лейских островов, откуда привозят прекраснейшие ткани и такие причудливые драгоценные камни, что… – кудрявый темноволосый купец с правильными чертами лица и острыми скулами загадочно улыбнулся. – Расходы выросли, хозяин, Аман-Тар.

Чаттир неодобрительно покосился на дельца. Прежде с подобными персонами общался исключительно Дайнакиль, и эльф никогда не давал спуску всяким проходимцам, выкручивая им руки и выжимая досуха. Теперь Дан остался на поле брани один, и был не заинтересован ни в пустых разговорах, ни в торгах, ни в сохранении своей платежеспособности. Он уже залез в долги, и вдобавок потерял учётную книгу…

— Подпиши это, Аман-Тар, – мореплаватель подсунул лунгу очередную расписку, которую Чаттир незамедлительно украсил именной печатью.

После чего лунг отстранился от митриуда и продолжил созерцать, как нанятая команда переносит на приличное, крепкое судно, сооружённое в соответствии со вкусами Билингорских мореплавателей, весь его скарб. Прямо на палубе уже возвышалась огромная бочка, похожая на те, в которых эльфы переправляли вино из Крам Аэля в Эль’Тариот и Инлир Ли Он, надёжно закреплённая множеством канатов. Дан не беспокоился о её целости и безопасности, ибо никто в Ассалготе не умел так ткать и плести, как митриникийцы. И если уж остроухие Предела вверяли верёвкам с Рангамира своё драгоценное вильтеарское вино, кое они ценили выше золота, то им легко можно было поручить и судьбу сосуда с водицей из Цираты.

— Что там у тебя? В этой громадине? – полюбопытствовал купец, вновь вплотную придвинувшись к лунгу.

— Гигантские пресноводные сомы из Зоба Дракона. Это самец и самка с икрой, хочу поселить их у себя в имении и разводить там новый вид, – неохотно отозвался Дан, скрещивая руки на груди.

Бесконечная ложь ему уже поперёк горла стояла. Настоятелям храма пришлось разъяснять, что его срочно вызывают н’талы из Круга, обратно на службу в светлый град древних, и что теперь волю Колдуньи Родника должен растолковывать новый верховный жрец-итурн, Ксур-Грохт, которого якобы полностью одобрила Богиня-Нага. Спустя пару спектаклей Дан донёс весть до Грохта и Т-Ам Дукея, что Богиня всем довольна, только смертельно устала и желает вернуться обратно на заоблачный остров. Потом он сочинял байки, будто отправил свою сестрицу-н’тала, Намми, в Джархил раньше себя, иначе настырные хатты всё равно бы заметили её отсутствие на палубе, а сейчас ещё и это…

— Эка диковинка! – хмыкнул моряк. – И стоит ли рыбина таких растрат? Так или иначе, прошу, Аман-Тар, на борт! Боги попутного ветра сулят нам доброе и славное путешествие, но только если мы поспешим и отчалим в назначенный срок!

Торговец выдал парочку жеманных пасов руками, как обычно любили поступать его соплеменники-митриникийцы, когда подгоняли на судно нерасторопных пассажиров.

— А разве сомы не исчерпают всю жизнь из бочки и не издохнут в стоячей воде? – купец задавался вопросами, поражая Дана и сообразительностью, и докучливостью.

— Я всё предусмотрел, Трин-Тар. Берегись, и сам не исчерпай моё терпение.

— Всё! Замолкаю! – хитро и хулиганисто сверкнув глазами, вымолвил митриуд. – Видать, не задалась твоя охота, исследователь.

— Воистину. Скверная вышла поездка. Я многое потерял в ней, и до сих пор продолжаю терять, – Дан сурово нахмурился.

— Да-да! Ценю твоё терпение, Аман-Тар. Исчезаю.

Купец приставил правую ладонь к груди, поклонился Чаттиру и спустился в трюм, оставляя лунга в одиночестве. Одетый во всё чёрное и мрачное, Дан смотрелся немного устрашающе. Его облик наводил тоску на всякого, взглянувшего на древнего, даже с прекрасного северного берега острова Черепах, усыпанного белоснежными барханами песков и украшенного редкими пальмами, где словно вовсе не нашлось бы места для печалей.

Дан не покидал своего поста, когда корабль поднял паруса и тронулся, он не отошёл от бочки ни на шаг, когда Мерлокк те Аграш принялся мельчать и темнеть за бортом судна, и даже когда крошечный отпечаток острова поглотили бирюзовые, волнующиеся воды Гитч-Лакара. Лунг просто опустился на палубу, присел, упираясь спиной в бревенчатую ёмкость, и взялся ждать окончания путешествия.

Демоны-оборотни, в отличие от настоящих лунгов, не впадали в кошмар при неблагоприятных обстоятельствах или из-за ран, а погружались в приятный, сладкий сон. Они мечтали? Вряд ли… но Чаттир всё равно чуток завидовал Намми. Как бы там ни было, теперь она – единственная его ровня, его родня. Та, которая знает его подлинные желания, мысли, страдания… Та, которая его понимает.

Дан, надевший сегодня перчатки впервые за долгие годы, вертел в руках драконий амулет, доставшийся ему от Фара Дайнакиля. Вроде, вещица простая и неприметная для лунга, однако она чем-то околдовала Чаттира, так, что древний не в силах был отвести глаз от неровной, шероховатой поверхности кристалла и всё водил по нему большими пальцами.

Если маг гниёт со своего рта, то воин разлагается с тления сердца. А когда ты воин, и одновременно маг – то так ещё трудней всегда оставаться молодым, чистым и свежим. Но для Фара Дайнакиля, талантливого мага, умелого охотника и матёрого следопыта, это ничего не стоило. В своей культуре он считался греховным плодом порока, но на поверку оказался наиболее непорочным из всех земных существ. По крайней мере, так думал Дан.

Древний видел, как за бортом мелькают волны и к его глазам подкатывали жгучие слёзы сожаления. Иногда слёзы могут сказать больше слов, но никогда слёзы не смогут вернуть Чаттиру его. Здесь и целого океана Гитч-Лакар, и пересолёных вод бессмертия Лассы будет недостаточно, поэтому лунг запретил себе плакать понапрасну.

Лёгкий удар под рёбра, щипок, пощёчина, подзатыльник… вот, чего сейчас хотел мужчина, ведь так было всегда у них заведено – острый словесный тычок в сопровождении щадящего насилия, как отговорка от влечения, как зарок, предотвращающий дальнейшие подвижки к запретному.

Неужели провидец-лунг очутился настолько слеп, что не разглядел вблизи самую простую и посредственную истину?

Когда рядом твой друг, должен ли ты в первую очередь ему уступить дорогу к собственному сердцу?

В небе вскрикнули птицы и Чаттир запрокинул голову, упираясь макушкой в бочку с запечатанным внутри демоном-оборотнем. Пожалуй, пернатые странники и покорители небес возвращаются на Мерлокк те Аграш, прознав о том, что Телль’Араш покинул свою вотчину, прежде неусыпно охраняемую, и путь теперь свободен.

Не раз в течение долгой жизни Дан слышал, будто птицы свободны, однако птицам никогда не доведётся ощутить подлинную свободу. Их гонит голод, их преследует страх.

Безрассудному животному свобода попросту недоступна, потому что она обретается через вознесение духа, она постигается просветлением ума. Ведь лишь усилием воли можно настоящую волю познать. Зачем же тогда Дан такое сокровище на суетные желания поменял? Разве это поступок лунга? Или малодушного глупца?

Глубоко повздыхав и поборовшись с приступами плаксивого отчаяния, Чаттир кое-как поместил голову между согнутых колен, и закрыл её руками. Намми почуяла перемены в приятеле по каналам прочной связи, подплыла туда, где сидел Дан, и сделала вид, будто обнимает его фигуру в знак поддержки, минуя ограду из балок, брусьев и металлических колец. Однако вот что интересно: она сочувственно улыбалась при этом или коварно скалилась? Кто знает правду? Кто видит сквозь препятствия и может с точностью сказать?

Впрочем, какая ныне разница? Ведь главное – помнить только то, что главное. И дорожить лишь теми словами, которые никогда не устареют в веках.

Сотый

— Сегодня нам точно повезёт! – громко и торжественно изрёк человек средних лет, с головой укутываясь в индиговый плащ, который явно не подходил ему ни по уровню исполнения, ни по роду деятельности.

Уж слишком вещица была изысканная и добротная. И не то, чтобы владелец внешне напомнил какого-нибудь жалкого оборванца или воришку из портового квартала, просто всё его поведение, ровно, как и выдающиеся черты лица, красноречиво говорили всякому зеваке о том, о чём сам болтун старался не распространяться – о его положении в обществе. Нет, этот темноволосый и коротко остриженный мужчина с лёгкой щетиной никогда не принадлежал высшим правящим слоям, и уж точно не был вхож в дома сершанов и алкиноров Предела (во всяком случае, по добросердечному приглашению – что он вытворял, пока стражи закрывали глаза – та ещё загадочка), хоть и отчаянно желал казаться со стороны без малого знатным вельможей. Но вокруг гуляли студёные и промозглые ветры, принуждающие человека защищаться тем, чем он был богат – этим треклятым плащом из плотного бархата, усыпанным множеством пуговиц и украшенным тесьмой с бисером. В конце концов, это же Тчелан, родина туманных ледяных полей, разве можно здесь как-то обойтись без происков холодных вихрей? Нет, вряд ли.

Роматт неодобрительно и брезгливо взглянул на собеседника, сражающегося с полами облачения, которые постоянно разлетались и надувались, не желая смыкаться и утеплять хозяина. Видать, в Тчелане дозволялось нафантазировать себе любой наряд и какую угодно оболочку, но управлять ими на должном уровне получалось только у тех, кто заслуживал подобные «почести». Те, кому они были под стать.

Самодовольно улыбнувшись, Туарлатор посмотрел на свои похорошевшие и окрепшие руки, наливающиеся силой и первозданной молодостью всякий раз, как лунг погружался в Покой, а уже оттуда проникал на заповедные поля Срединного мира. Срединный мир, Междумирье, ведь именно так величают эти неприветные края араны и люди, с которыми Роматту приходилось общаться всё чаще и чаще, ввиду… ну, ввиду многих обстоятельств. Его бесконечных поисков заклятья об открытии врат, его тесной дружбы с Мороком Уз-Мерилисом, его «неизлечимой болезни» – расщеплённой и разорванной в клочья души, а ещё из-за усугубляющегося день ото дня телесного дряхления и приближающейся старости, которые вынуждали древнего поглощать души других существ, неизменно малого происхождения. Так что, он тоже, отчасти, стал смертным. Но, только не на Тчеланских просторах. Для кого-то, сдаётся, тут поистине залегают самые туманные на свете поля, как и непроходимые дебри, чащобы и лабиринты, а для Роматта Туарлатора, Великого Странника, знающего все пути и тропы, срединное измерение превратилось в вольные луга, пронизанные блестящими нитями секретных откровений. В земли, где творятся настоящие чудеса.

— Ты говорил точно так же, когда мы встречали семьдесят восьмого претендента. Утверждал, что нам «повезёт», – лунг резко одёрнул спутника. – А… да что там! Ты говоришь так каждый раз!

— Ну, ничего, ведь я верю в лучшее! Я один веду нас к успеху, а ты… ты только ворчишь, как старый дед! А остальные… они дак вообще просто мерзость! Гнусные, бесполезные вши!

Роматт, изучающий своё великолепное тело, складно сложённое и могущественное, выстроенное Тчеланом по образцу того, которым он владел до «грехопадения» и нарушения гирсов, мечтательно прикрыл глаза. То же самое проделал его спутник, и двое как бы слились воедино на мгновение, после чего хором провозгласили:

— Да!.. Славная выдалась тогда пробежка!

Но вскоре два сознания вновь разделились, и уже в одиночку Роматт объявил:

— Да… семьдесят восьмой, вероятно, лучший из всех. Главный, и единственный его недостаток – он был не тем, который нам нужен! И он уже помер! А мне… а нам, нам необходим ещё живой. Тот, кто сумеет прочесть конструкт и кого майн не уничтожит после.

«Семьдесят восьмой», о котором сплетничали двое Тчеланских путешественников, действительно при жизни слыл славным малым, хоть и ввысь и вширь считался весьма большим среди людей. Жаль правда, он почил ещё как три века назад, а когда Роматт нагнал его призрак, то не смог выведать у усопшего ничего дельного. Пожалуй, этот бравый сатарийский вояка не оставил после себя наследников, его род прервался, как и у многих других «претендентов», проверяемых Туарлатором со знаменитым лунговским упорством и чутьём чистокровной ищейки. Суеверный человек давно сказал бы, что исследуемая семейная ветка проклята, но лунги не верили проклятьям и наговорам, зато свято доверяли слову, даже такому, которое озвучивал внутренний голос. И внутренний голос шептал Роматту, что надежда есть. Она уцелела.

Или… это были не его личные соображения, а лишь мысли кого-то из числа поглощённых? Да что они вообще могут знать, все эти убийцы, разбойники, клятвопреступники и должники совести?

Ведь когда Туарлатор обнаружил идеальный конструкт Джнева о поглощении душ, то в нём тут же сыграло честолюбие лунга, и он взялся испивать начинку исключительно падших и вероломных, полагая, что подобным образом подсобит целому миру, и малость очистит горизонты от преступного сброда. Однако, в итоге вышло иначе, и Роматт услужил разве что себе… причём скверную службу. Теперь его неизменно мучало и терзало что-то инородное, не дающее ни спать, ни отдыхать спокойно. Каждый миг Туарлатора одолевали тысячи смятённых желаний, принуждающих древнего и искушённого странника то объедаться сладостями, то напиваться вдрызг до состояния животного, то пускаться во все тяжкие в области телесного, похотливого и плоского. Роматт больше не знал, где было «его», а где «чужое», и только посреди Тчелана он обретал собственное сознание, выселяя из головы всё постороннее и наносное.

— Ага, семьдесят восьмой был чудным, – темноволосый мужчина поддерживающим кивком одобрил речи приятеля. – Не то, что прочие… Вспомни хотя бы пятьдесят четвёртого, этого туполобого конокрада и шулера!

Человек презрительно плюнул влево, подальше от ног склочного и вспыльчивого древнего, лишь бы тот не кипятился и не принял столь неприличный жест на свой счёт. Хрустальные, светло-голубые людские глаза сверкнули, звёздным блеском пронзая мглу Срединного мира и как бы ненароком подтверждая, что владелец их и хозяин не так прост, как видится издалека. Да, быть может, он – лишь один из числа поглощённых Роматтом, но, вероятно, недаром судьба повернулась именно так, как она это предприняла.

— Хе-хе, – зловещие усмехнулся Туарлатор, крепче ухватываясь за дорожный посох, вырезанный из кости доисторического животного, а затем побрёл по одной из троп. – Помню-помню. Пойдём, не отставай! Мы уже довольно освоились, чтобы двигаться вперёд. А двадцать седьмую помнишь? Эту ведьму с грязным ртом, которая в своих котлах варила не зелья, а супчик… то из котов и псов, а то из заблудших путников, и продавала его всяким вздорным девицам под видом эликсира молодости и здоровья. И отчего, вы, смертные, верите в подобные глупости?

— Не представляю! – язвительно фыркнул спутник лунга.

Затем чуток подумал и добавил:

— А ты бы сам не захотел избавиться от старости и немощности, пусть даже такой ценой?

Роматт, замерев, будто вкопанный, широко распахнул веки, взмахнул ресницами и изумлённо произнёс:

— Какой ещё ценой? Мне прекрасно известно, что этого не бывает в природе, где всё идёт своей чередой.

Однако на заключительном слове левый уголок губ Роматта дрогнул и искривился. Его рот до сих пор принадлежал древнему, и ни при каких условиях не собирался безропотно вещать то, что ныне противоречило взглядам и помыслам владельца. Ибо Роматт именно, что выступил наперекор природе и естественному ходу вещей, когда решил во что бы то ни стало задержаться в мире под светом Дион и Цер. Он волен был смириться с участью каждого лунга-клятвопреступника и расстаться с жизнью, сохраняя за собой ясный взор, незапятнанную честь и доброе имя, но, подобно зверям и смертным, предпочёл бороться до последнего. Впрочем, финальная цель не оправдала ожиданий и вложенных средств… Только загнала его в бедственное положение, и он страшно жалел о содеянном.

— Или помнишь восемнадцатую?.. Ох, и за что мне такое горе? – щетинистый в бархатном плаще вздохнул громко и печально. – За что мне такой позор? Всё это «достославное» семейство? Такое ощущение, что издревна нас прокляли боги и…

— Издревле, – поправил его собеседник, значительно вырвавшийся вперёд.

— …прокляли боги и покарали безумием и бесчестием!

Поистине, создавалось впечатление, будто какие-то зловредные духи прокляли протяжённую родовую ветвь, которую тщательно изучал Туарлатор на просторах Тчелана и Мирсварина, и к которой относился сам несчастный вопрошающий. Мужчину звали Крылатый Певец Рухолан, или Рухолян (но временами в порыве гнева Роматт величал его Рухлядью), и погиб он давным-давно, причём по вине колдовского перста своего нынешнего «задушевного опекуна», когда столкнулся с ним в тёмном переулке ещё величественной и незыблемой Сатары, столицы людей-долгожителей. Рухолан был одним из тех, у кого напрочь отсутствовали планы на будущее, а из воспоминаний о прошлом завалялось лишь нечто мутное и блёклое, что затонуло на бутылочном дне.

— Или двенадцатого, двенадцатого помнишь? – зачастил Рух. – Эти его бесконечные и беспричинные вопли, и повторяющиеся, въедчивые словечки. Бедолага совсем выжил из ума…

— Трудно выжить из того, чего в помине не было. Сдаётся мне, что двенадцатый уже явился в этот мир умалишённым, – размеренно и монотонно отчитывался Роматт.

— А четвёртая? – издевательски хмыкнул человек, намекая, будто эта упомянутая четвёртая – «дама» ещё более жуткая и несносная. – Она вообще почти не разговаривала, зато как умела читать заклятья!

— Это да… – согласился Роматт, потирая волевой подбородок свободной рукой.

Именно такая особа требовалась двум искателям и покорителям Тчеланских просторов – способная к магии, к ведовству. Но, очень желательно, ещё и вменяемая, а не рассекающая городские предместья в чём мать родила, или прикрывающаяся шкурами коз и бубнящая под нос нереальные проклятья и наговоры. Или, хотя бы такая, которой можно управлять.

— А третьего помнишь? – на радостях Рух забылся и вплеснул кистями. – Он совершенно не походил на других! Такой кучерявый, бородатый и грязный, одержимый то ли бесом, то ли божеством!

— А второй? – отразил его атаку собеседник.

— А первый?

— Первым был ты, – строго заявил Роматт, поднимая вверх левую бровь.

— Ах, да…

Рухолан был сатарийцем, по крайней мере, частично, ибо в жилах его отпрысков и предков смешалась кровь чуть ли не всех существующих в Мирсварине происхождений, однако, выделялась, всё-таки, человеческая.

В лучшие годы Сатара знавала множество прекрасных и выдающихся мужей и дев, только Рухолан никакого отношения к ним не имел, потому и впал в немилость судеб и угодил прожорливому лунгу на обед. Крылатый Певец, сам того не подозревая, входил в лоно незаметного семейства, которое почти не оставляло следов на ткани мироздания и в летописях Мирсварина, зато оказало серьёзное влияние на всю историю Предела. Уже после смерти и последующего «преображения» (а, по факту, простого присоединения обрывков его души и воспоминаний к точно таким же огрызкам от Роматта), Рухолан многое для себя открыл и уяснил одну громкую истину: он – потомок преинтересного творения… вернее, ниеда, что сам однажды сотворил знаковую вещь. Или же это Роматт поведал Певцу столь чудную весть? Кто теперь с уверенностью может ответить, когда всё переплелось и спуталось воедино?

Неожиданно лунг затормозил на распутье, и Рухолан сумел-таки его догнать. Роматт расправил широкие плечи, дёрнул вначале левым, затем правым, прикрыл глаза, глубоко вздохнул и тут же его лицо озарила блаженная улыбка.

— Обожаю местный воздух… Здесь витает нечто… особенное. Животворящее.

Человек лишь раздражённо хмыкнул и искривился в отвращении, ибо, по его мнению, в Тчелане «витали» только дымы от сотен костров, чад тысяч коптилен и угар от миллионов свечей, или стелились влажные и промозглые туманы сырых могильников на худой конец. Но никак не парили и струились ароматные, вдохновенные облака из майна, которые навязчиво мерещились Роматту.

— Хорошо, наверное, быть лунгом. Но только без этих мрачных заморочек, – Рухолан мечтательно закатил зенки, в очередной раз представляя, как бы он безраздельно завладел дюжим и статным телом древнего, изгоняя прежнего хозяина прочь, обратно в лес, словно злого духа или какого шаловливого беса, занявшего то, что ему не полагается по званию или роду деятельности.

Роматт сурово покосился на приятеля и отчеканил:

— Без мрачных заморочек ты не настоящий лунг. И, вообще, отчего я доверился тебе? Ты – лунгидзур, и даже не ицоль. Ты постоянно ошибаешься, и ни разу так и не угадал нужного нам выходца из этой дрянной семейки. Зачем я отдал тебе своё предпочтение и провожу большую часть времени с тобой?!

Туарлатор раздражённо постучал посохом по отвердевшей, мёртвой почве, пронзая спутника устрашающим взором колдуна и старого безумца.

— Затем, что только у меня имеется чутьё на это дело. Только я смогу отвести тебя к собственному потомку крови, и только я знаю, что нам непременно повезёт! Я сердцем чувствую, что этот – именно тот, который нам нужен.

— Сердцем? – насмешливо переспросил древний. – Оно до сих пор у тебя в наличии? Или ты потерял его ещё тогда, когда промышлял грабежом и мародёрством? Обронил где-нибудь, впопыхах скрываясь с места преступления…

Роматт опять злобно блеснул глазами на правах великосветского судьи, который, как бы, сам ни в чём подобном не замечался и не участвовал, и не важно, что думали о Туарлаторе его собратья, н’талы.

Чуток помедлив и позволив спутнику сориентироваться и уловить нужный потусторонний бриз, Роматт вновь начал разоряться и давать ценные наставления:

— Вспомни, чему я тебя учил. Остановись, расслабься и положись на внутренний голос. Пусть интуиция тебя ведёт. Необходимо слепо довериться ей, даже если сперва кажется, будто всё, что она советует – это полнейший вздор. Я же сто раз тебе разъяснял! – вдруг вспылил лунг, и Рухолан наблюдал, как на его белоснежном лбу вздымается и надувается вена. – Я же сто раз тебе это втолковывал! При каждом новом посещении в Тчелане всё меняется до неузнаваемости, кроме одного – ты постоянно меня разочаровываешь!

— Ну, прости!

— Обычным «прости» ты не выторгуешь местечка в моём теле, когда я в следующий раз приглашу к своей постели эту девицу, Тетранду. Она ведь по нраву тебе? Придётся дожидаться улыбок от счастливых звёзд и надеяться на провидение удачи…

Крылатый Певец, которого прозвали подобным образом лишь из-за особо ловких ночных перемещений по сатарийским крышам и невероятного таланта по заговариванию зубов как стражникам, так и миловидным «девицам», внимательно засмотрелся в мерцающую Тчеланскую даль. Человек, распихав руки по карманам, напрягся и принялся усердно размышлять о том, где же надлежит искать пропащую фигуру загадочного и неуловимого чтеца заклятий, но Роматт, узрев эту волевую натугу, огрел Руха посохом.

— Глупец! Нет! Не надо думать! Это невозможно «выдумать» или постичь усилием мысли. Ты это должен знать. Сердцем, коего у тебя, судя по всему, не имеется вовсе!

— Что, «это»? – непонимающе хлопая мигалками и уязвлённо потирая затылок, прохрипел потерпевший.

— Дорогу. Дорогу к цели, – уже спокойно, размеренно и даже чуток величественно провозгласил древний. – И почему у тебя в голове ни одно моё словно надолго не задерживается?

Туарлатор окинул взором своих роскошных, орехово-болотных глаз колеблющийся и нечёткий облик спутника, больше смахивающий на приведение или на размытую водой картинку, написанную грязными красками, и язвительно заключил:

— Ах, да… потому, что у тебя и головы-то уже нет на плечах.

Рухолан, подавляя обиду и печаль, вытянул перед собой руки, которые то обретали ясные очертания, то будто малость смешивались с окружением. Он опять невольно вздохнул, сожалея и о потерянном навсегда личном теле, и обо всём упущенном, но внезапно услышал подсказку от того самого «внутреннего голоса», считаться с которым его обучал лунг.

— Нам туда! – весело улыбнувшись, проговорил человек.

В бодром темпе он пошагал по одной из тропинок, избрав наконец направление, и Роматт испытал некоторое облегчение, тоже поверив на долю мгновения, что им «сегодня повезёт».

Несмотря на то, что Норвагорн всегда утверждал, будто Роматт Туарлатор ни в чём не был первым (и даже слова такого не знал), всё-таки мастер меча ошибался. Потому, что не обладал необходимым объёмом сведений для полноты и верности суждений. Например, он и не подозревал, что ещё в первом покрове весны Роматт Туарлатор, заодно со своим старинным другом Циндарном Могучим и его чааруном, великой чародейкой Виржитар – Негранёной, Возлюбленной Драгоценностью, организовал скромное подобие будущего Мирн Разора. Роматт прекрасно разбирался в кастрах Тчелана, в переплетениях его туннелей и в наслоениях его пластов, но никогда не торопился кого-то посвящать в совершённые открытия, предпочитая беречь их ради собственного блага.

— С чего ты вообще взял, что мы преследуем правильную династию? – забурчал недовольный Рух, бредущий вдоль насыпной тропинки, которая светлой полосой разрезала пышные, серо-угольные кусты.

Междумирье представлялось для человека как нечто инородное и зловредное, и он боялся каждого предстоящего шага, ибо промеж его ног мелькали какие-то тени, а под ступнями порой искрился неясный майновый блеск. Рухолан не умел читать или сочинять заклятий, он и в жизни не помышлял о колдовстве, и вот теперь его суровый, грозный стражник-древний принуждал беднягу выслеживать дальнего родственника, якобы наделённого редчайшим магическим даром. Как он должен был это сделать, если не ощущал никакой связи?

— Вдруг, ты обманываешься? В моей семье никто не проявлял особого интереса к заклятьям.

— Да-да, – заворчал Роматт, нахмуриваясь. – Никто не проявлял интереса к заклятьям, только вот ты не знал своего отца, а твой отец – своего, и так до начала времён. Прямо-таки вереница из безотцовщин, взращённых улицей или безразличными и сумасшедшими матерями! Тяжко поверить в то, что эта ветвь берёт свои корни на столь благородной и возвышенной почве…

— Помню-помню, очередная твоя байка о том, что «все мои далёкие предки ведут своё происхождение от случайного союза ицоля с недюжинной силой и смертной женщины-сатарийки»…

Рухолан опять погрузил сжатые кулаки в просторные карманы бархатного плаща и с отвращением улыбнулся. Конечно, ему льстила мысль, будто в венах всех его предшественников текла кровь ицолей, наиболее загадочного и малочисленного происхождения в Пределе, и второго по высоте после светлооких лунгов, однако он не понимал одну простую вещь: как это могло приключиться. Как настолько славный и чудесный вид ниедов, насквозь пропитанный волшебством, удосужился дать толчок к развитию рода Крылатого Певца, в котором значились, разве что, только умалишённые, одержимые, кровожадные, вороватые, лживые и похотливые, и во всех смыслах порочные люди. Взять хотя бы его! Больше походит на то, что Роматт изрядно заблуждается.

— Никакая это не байка! Это явь! – прорычал Туарлатор и оскалился, словно дикий демон. – Это случилось ещё в первом покрове зимы, в эпоху сражающихся городов сатарийских равнин в долине Сайритис, когда её бескрайние дали усыпали веси, разделённые урочищами из мелководных рек, рощ и озёр. Жил-был один ицоль, но он погиб прежде срока, так и не оставив после себя потомков. Так считалось в его семье. Он не успел дать жизнь другому бессмертному или полубессмертному созданию, у его жён и наложниц не было детей. Однако, ни мать ицоля, ни его отец понятия не имели, что перед смертью юноша успел сойтись с женщиной из важного сатарийского племени, и она зачла дитя, о чём сама не подозревала долго, слишком долго, пока не стало уже поздно размышлять и что-то предпринимать. Так она приютила в себе, и в Мирсварине, страшную тайну, которая существовала и развивалась сама по себе, без чьего бы то ни было участия, пока я не ввязался.

Роматт самовлюблённо хмыкнул и запустил руку в густые, каштановые волосы, чрезмерно коротко остриженные для лунга. С такой причёской он издали напоминал скорее знатного человеческого воина, чем странника-древнего.

— Эта сатарийская женщина углубилась в леса Руба и там родила своё дитя, и вот так к чистой крови ицолей и драгоценной лунговской примешался какой-то тлетворный червь, который испортил целое древо! Его плоть поразило гниение и внутреннее разложение… А, поскольку за древом никто не следил и не ухаживал, теперь очень сложно найти, куда именно убежала каждая из веточек, скрещивающаяся с другими растениями как попало… Поэтому нам с тобой, приятель, приходится заниматься этим и ежедневно колесить по Тчелану. Только здесь я способен отыскать потомков того ицоля.

— Что в этом ицоле такого особенного? – Рух замер и уставился на сопровождающего. – И с чего ты вообще взял, приятель, что ты уловил верный след? Если даже этот злополучный отпрыск лунга не подозревал о своём потомке? Если, по всеобщему мнению, та линия прервалась насовсем?

— С того, друг мой, что Тчелан всегда рад поделиться тайнами с тем, кто понимает его спутанные письмена и внемлет скрытым указателям. Тчелан поведал мне об этом…

— Всё. Дальше я дороги не знаю, – растерянно прошептал Рухолан, всплеснув руками по бокам.

— …и Тчелан же приведёт меня к успеху. Мы едины с ним. Он, будто дневник каждого почившего на свете, бережёт и пестует любые потаённые мысли. Однако, с другой стороны, если ты не желаешь чем-то делиться и хочешь сохранить это лишь для себя, тогда зачем вручную выписывать секреты и марать бумагу, скажи-ка мне? Так ты только оставляешь пометки для того, кто, обнаружив тайник, наберётся смелости, откроет книгу и прочтёт её, а затем тебя обличит, – Рух молчал, он всё равно не вник, зачем жить на страницах чужих дневников вместо того, чтобы сочинять собственную повесть.

Произнося эту речь, Роматт изучал пыльный, серопесчаный горизонт. На ухабистой скале впереди он приметил свою моложавую тень – образ того искателя и путешественника, который бороздил местные просторы на заре культурных веков лунгов, совместно с другом, Могучим Циндарном. В длинных, слегка вьющихся волосах этого красавца, собранных в высокий хвост, раскачивались орлиные перья и кожаные шнурки с драгоценными камнями, а лицо странника покрывал плотный слой красной и чёрной краски, согласно манере старинных эпох. Роматт-молодой совершил изящный и размашистый пас рукой, демонстрируя себе нынешнему, куда лучше пойти в том случае, коли он уже потерялся.

— Сюда, – скомандовал Туарлатор, увлекая приятеля в заданном направлении.

Мужчины шли среди барханов из пепла и пыли, и вдруг вдалеке показался демон. Рух до помутнения сознания боялся демонов несмотря на то, что араши считались обыденностью Тчелана, их бессменными коренными обитателями. Однако человек просто ничего не мог с собой поделать. Он принялся судорожно ахать и охать, и учащённо вздыхать, поэтому Роматт вынужден был совершить незапланированный манёвр, и увести напарника в укромное убежище, которое возвёл лично. По сути, убежище представляло из себя небольшой, мрачный закуток в пространстве, куда практически не проникал свет, и который не замечали другие путники или местные жители.

Туарлатор вполне мог отсиживаться в тёмном пристанище невероятно долго, гораздо больше, чем длится бренное существование смертного, но даже в Тчелане за этот срок тень его людского приятеля лишилась бы остатков рассудка и окончательно бы умом тронулась, поэтому лунг не позволял себе подобных вольностей. Ведь такая выходка – выход только для него. Впрочем, коли судьба принудила бы его, то древний легко мог скрыться в этом коконе от любых невзгод.

Мимо шагало огромное и грузное чудовище на тонких ножках, пока Роматт и Рух неподвижно стояли за барханом. Добравшись до гостей из Ассалгота, чудище будто бы почувствовало что-то, по его массивной и длинной шее проскользнула рябь, и демон повернул голову, уставившись прямо на пришельцев. Его черепушку венчала безликая маска с пустотами вместо глаз и рта, и Рухолан жалобно пискнул, столкнувшись со столь странной тварью. Но демоны, как водится, не проявляли интереса к путешественникам из материального мира потому, что те оставались всего-навсего бестелесными и немощными призраками. Араш грациозно и плавно отвернулся от вторженцев, и, словно гигантский корабль пустыни, поплыл по своим делам.

Только чёрный корпус монстра освободил обзор, как человек сразу узрел то, что искал изначально.

— Вот оно! Нам туда! – взволнованно вскрикнул Рух, наводя указательным пальцем на постройку из серых блоков. – Но… это же лабиринт! Даже мне ясно, что встретить лабиринт в Тчелане – это не к добру.

Роматт выпроводил человека из убежища и уверенно замаршировал в заданном направлении.

— Может, для прочих это и взаправду «лабиринт отчаяния», а для меня же – коридоры возможностей! – Туарлатор, опираясь на магический посох, чуть обернулся и игриво подмигнул спутнику.

Наконец-то, они взяли нужный след! Наконец-то, его лично за руку провожает магическое вдохновение! И о каких вообще лабиринтах может идти речь, когда всё стремится к загаданному на счастливую звезду: «мне сегодня повезёт!».

— Это же Тчелан, так или иначе. Именно здесь развёртывается скрытый потенциал каждой сущности и всякого предмета, – лунг продолжал вещать нечто таинственное и непонятное для собеседника.

Стоило им достигнуть шершавых стен сооружения, как из глубин стали доноситься знакомые возгласы. Роматт вцепился в плащ приятеля и волоком потащил того в сердце лабиринта, ведь мигом понял, кому принадлежали голоса – Норвагорну, его обожаемому и ненавистному учителю, и чааруну мастера мечей, Мизраэлю, Владыке закона, всегда держащему слово.

— Будь груб, ударь меня, – неразборчиво и тихо шептал один из них. – Скажи что-нибудь непростительное.

— Потеряй свой ясный взор, – решительно, но пылко отвечал второй.

— Я уже потерял его. Он мутнеет за мгновение рядом с тобой. От страсти, от…

Когда путники настигли цель, то перед ними не открылась первозданная картина, а говорящие предстали всего лишь как тусклые и мрачные силуэты, как отпечатки грязи на стекле или кляксы из чернил на пожелтевшей от старости бумаге. Роматт давным-давно не мог припомнить внешность своего учителя, поэтому облик хозяина мрачного близнеца Тельмасс всегда оставался для него незавершённым наброском, которому не хватало и контуров, и полноценной штриховки. Фигура третьего аркана Мирн Хатра скорее смахивала на смутный образ, что проступает в тени крон качающихся деревьев. Сознание будто бы угадывает в такой игре нечто знакомое… но… есть ли там хоть что-то на самом деле? Должно быть, нет. Правда, порой только при помощи этой светотени можно разглядеть неполное солнечное затмение…

Впрочем, Роматт отменно помнил голос Норвагорна, это точно был он, сомнений нет. Но Рухолан, как и большинство людей, не принимал и чурался подобных тесных отношений, которым только что стал свидетелем, а потому с отвращением плюнул в сторону, выругался и злобно произнёс:

— Тьфу! Омерзительно! Я не за этим богомерзким спектаклем нас сюда привёл! И почему я постоянно здесь наталкиваюсь на что-то гадкое?

— Заткнись! Ты всё испортишь! – зашипел на него Роматт, но было уже слишком поздно.

Картинка начала дрожать, потом подёрнулась искрами майна и вовсе исчезла. Тем более, на этот раз неучтивый плевок Руха попал прямо под ноги древнему. Лунг искривился от ярости и вскипел, тогда как человек всё никак не мог уняться и гневно причитал:

— Пусть твой учитель считался великим и славным воином и первоклассным мастером меча при жизни, но каким же грязным извращенцем он был! Тьфу! Как и этот белобрысый! И почему я всегда вижу их вдвоём? Пакость! Зачем они здесь, ведь нам нужно совсем иное?

— О-о-о! – вдруг завыл кто-то рядом с Рухом, молниеносно занявший место Роматта. – Кто бы говорил, а? Неужто лучше разорять склепы мирно спящих и безвременно погибших?

Напротив Крылатого Певца уже возвышался далеко не ясноокий лунг, прекрасный и лицом, и телом, а обычный старик, чью физиономию испещряли морщинки и расцвечивали тёмно-коричные пятна. Над правой бровью толстяка, довольно окладистой, зияла громадная мохнатая бородавка. Дряблой рукой с кривыми пальцами он плотно впивался в посох Сатарийского жреца невысокого ранга, которым когда-то являлся, а левую ладонь прятал в складках бело-голубой обрядовой рясы. Щёки и нос его полыхали алым огнём так ярко, что, пожалуй, этот неугасимый маяк сумел бы приманить даже мотыльков-демонов, которые извечно обитали в Тчелане.

Рухолан ненавидел, когда в Роматте случались эти внезапные перемены, вызванные вспышкой гнева или чрезмерным раздражением, ведь потом ему приходилось иметь дело не с кое-кем понятливым и просвещённым, а с кем-то из числа поглощённых людей. И все пожранные Туарлатором «экземпляры» страшно не нравились Руху, он их презирал.

— Жирный пьяница! – воскликнул мужчина, вцепляясь в плечи неприятеля. – Тебя никто не спрашивал! И не приглашал! Где Роматт?

— Ты – ничтожный расхититель могил и насильник! – всё быстро поменялось, и теперь уже вместо обрюзгшего и упитанного дедка Рух тряс женщину, весьма складную и хорошенькую, которая тоже не упускала шанса основательно отчитать подсудимого.

— Я вовсе не насильник! Это всего один раз было! – от волнения и негодования язык Певца плохо слушался и заплетался. – Всё не так-то просто! Ты сама! Ты сама, думаешь, что лучше меня? Отравительница! Ты губила всех без разбора, и мужчин, и женщин, и малых детей! А я только брал у тех, у кого имелся излишек, и кто даже не замечал пропажи! Роматт! Вернись! Всё…

Пока Рух умолял лунга занять былое положение и возвратиться в собственное тело, магические ветры растворили стены лабиринта, и человек очутился посреди пустыни совершенно один. Его больше не защищали плотные блоки из гранита, не окружали размашистые волны барханов и даже не опоясывали пыльные кучи золы. Под ногами лежала лишь сухая, растрескавшаяся земля, никогда не знавшая ни дождя, ни половодий, и от края до края, от горизонта до горизонта небо заволакивали рыже-коричневые, гнетущие тучи, сулящие скорую песчаную бурю.

— Всё не так-то просто… это был несчастный случай, – безнадёжно простонал Рухолан, решивший, что ныне ему предстоит в одиночку прорываться сквозь ледяные туманы Тчелана и пробираться по его рыхлым пепельным полям.

— Это в конструктах Рубинового Джнева всё не так-то просто. А здесь всё и просто, и понятно! – рявкнул Туарлатор, выскальзывая из личного пристанища в прорехе мироздания.

Вот только слова сурового лунга скорее вызвали в Рухолане прилив воодушевления, нежели угрызения совести, и человек счастливо улыбнулся при виде старого приятеля.

— Мы наталкиваемся на Повелителя Норвагорна и Владыку Мизраэля, на эр-Аман-Тар, не «просто так», – спокойно и уравновешенно заголосил первый среди покорителей срединного измерения.

После скромной передышки и возобновления сил, Роматт живо уловил верный след и поманил собеседника на северо-запад.

— А потому, что они оба прочно связаны с тем, что я ищу. С…

— Да-да, знаю. С заклятьем врат. Но у нас уже имеется в наличии заклятье врат, а нет только того, кто сможет его прочесть и не издохнуть при этом. И нас не отправит к праотцам во время ритуала.

Роматт устало закатил глаза и раздражённо фыркнул.

— Какой же ты идиот, всё-таки. Как считаешь, кто породил того ицоля, основоположника ветки искусных и безумных колдунов? Что за лунг?

— Твой учитель? – вскричал Рух, изумлённо разинув рот и перебежав дорогу Туарлатору.

— Нет же! Глупец!

В порыве ярости древний взмахнул посохом, собираясь ещё разок огреть спутника, однако Рухолан, уже привыкший к выходкам Роматта и освоивший азы обращения со столь вспыльчивыми товарищами, просто-напросто пригнулся, минуя удар. Посох просвистел над головой человека, и тот радостно ухмыльнулся.

Туарлатор скорчился и насупился, признавая тем самым, что этот раунд он проиграл, и безмолвно побрёл дальше. Ненадолго воцарилась тишина. Рух не высказывал предположений и не выдвигал каких-либо догадок, поэтому Роматт не вытерпел и злобно отчеканил:

— Это Мизраэль.

— Нет! – поражённо всхлипнул смертный. – Не может быть! Белобрысый! Белобрысый? Это значит… это значит, что я беру свои истоки от… от этого блондинистого лунга? От настолько прекрасного, величественного и могучего создания? Не может быть!

Туарлатор, уже пребывающий в отчаянии, обречённо закрыл лицо рукой и траурно промолвил:

— Да я тебе эту весть всякий раз втолковываю, как мы оказываемся здесь, на дороге поисков. И всякий раз ты её забываешь! Словно в твоей голове вообще ничего нового не в силах удержаться, и после гибели она стала полностью дырявой и бесполезной! Будто ржавое решето!

Крылатый Певец Рух впервые за несколько десятилетий почувствовал себя по-настоящему окрылённым. И неважно, что он буквально пару мгновений назад поносил Мизраэля, потому как, всё-таки, принадлежать кровно настолько славному и просветлённому существу – это… это стоит многого.

Однако впереди, на низкой насыпной дюне из серо-коричневой пыли, Рух рассмотрел невнятную, дрожащую фигуру в походном камзоле длиной до колен. Но очертания незнакомца были струящимися и нечёткими, они постоянно то ли менялись, то ли перемешивались с унылыми пейзажами, и Певец, прежде никогда не сталкивающийся с подобным, тревожно спросил:

— Что это такое? Там, на бархане? Демон?

— Да нет же, – лунг брезгливо фыркнул. – Обычный человек. Так, несущественная вероятность… просто возможность, не более того. Или вообще нечто, не существующее вовсе! Не перебивай меня, мерзкий гном!

Поворчав недолго, Роматт продолжил:

— Мизраэль был отцом того ицоля… – древний не прекращал говорить, пока они спускались вниз по крутому холму, двигаясь туда, где находилась большая круговая развилка. – Ну, «был отцом», это, безусловно, громко сказано, ибо он лишь зачал ребёнка со смертной женщиной, причём абсолютно случайно, и долгие годы не интересовался собственным отпрыском. Избегал дитя и его мать, чурался их общества. Однако… интерес, особенно кровный, это дело такое – тонкое, назойливое и всепронизывающее. И неистребимое. Витки времени, течение эпох и ускользающие годы… они не охлаждают интереса. Они его подпитывают. И вот однажды Мизраэль явился в дом потомка, желая то ли предложить возмужавшему юноше своё расположение и участие, то ли взглянуть мимолётом на чудное изваяние природы. Не важно! Важно то, что вскоре ицоль сложил голову на поле брани, и, как запомнилось в народе, род его на этом прервался. Навсегда, ведь Мизраэль зарёкся не сходиться с теми, кто способен понести дитя от лунга … Но у судьбы зрели иные планы. Я подслушал как-то раз тайный разговор между Мизраэлем и его возлюбленным, моим учителем по совместительству, и вот так вот раздобыл их завалящий секрет. А далее уже Тчелан подсобил мне, снабдил меня подсказками, ответами. Ты ведь знаешь, юный друг мой, что люди более восприимчивы к майну, они легче находят дорогу к колдовству и проще ему обучаются. Люди…

Странники выбрались на массивную круговую развилку, от которой расходились узкие белеющие тропки, стремящиеся к семи самым славным и именитым городам Предела – к Эль’Тариоту, светлому оплоту древних, к Инлир Ли Ону, эльфийской столице, к Кильтеру, Марнелю, Кифу, Рилю, и, конечно, к Сатаре, хоть та уже пала под натиском костяной армии Нин, госпожи проклятого мага.

— Люди… вы будто накрепко связаны с вратами и с Тчеланом, за что высшие происхождения вас и недолюбливают, и завидуют вам, и побаиваются вас. А что до человека, который не только непрерывной линией крови и предков сплетён с создателем конструкта об открытии врат, но и с головы до ног окунулся в поток дикого майна? Майна, который расплескался по улицам и площадям Сатары, когда Нин распахнула портал? Что до такого человека? Как думаешь, приятель, разве он – не самый лучший претендент? Поэтому, нам приходиться выискивать и отлавливать всех ничтожных червяков, которые хотя бы каплей крови связаны с Мизраэлем, творцом нечестивого конструкта. Но они подобны мухам – неисчислимы, неуловимы… и столь же быстро дохнут. Жизнь ведёт их к обрыву, ещё толком не успев начаться. Сперва непосвящённому кажется, словно род Мизраэля действительно прерван, и будто всех его потомков поглотила бездна беспамятства, но я знаю, что один уцелел. Я знаю… нет! Я верю, что мы найдём такого чтеца, и он-то сплавит воедино чертёж заклятья и упразднит все неполадки! Ибо первородный майн – его истинный создатель. От тебя, как от представителя семейства, требуется одна простая вещь! Укажи, где его искать! Где?!

Роматт кричал, стоя на распутье и опять занося могучий кулак на Рухолана.

— Ну, прости! Я не слышу! Прости! – извинительным тоном залепетал человек, заслоняя голову от нападок лунга. – Я знаю, что нам жизненно необходимо найти этого чтеца, знаю, что это очень важно, что это надо сделать… Но, Роматт, мне не дано узнать. Боги подбрасывают кости, и иногда благоволят нам, тогда из слова «надо» складывается «дано», но так не всегда происходит…

Пока Певец оправдывался, Туарлатор заметил впереди крупную, изогнутую тень. Она подняла левую конечность и указала на тропу, ведущую к Сатаре.

— Кто это? – растерянно спросил Рух.

— Морок. Я же сто раз тебе рассказывал! И отчего ты слабоумен, будто старик? Пойдём, нам советуют взглянуть на Сатарийские развалины…

— Но там же камня на камне не осталось!

— Ложь, – безоговорочно отрезал Роматт. – На Золотом побережье сохранились поселения рыбаков, и уцелел небольшой городок, Замертон.

— Да! – взвизгнул собеседник, словно одержимый. – Да-да! Что-то такое звенит у меня в ушах! Звучит знакомо! Что-то… золотое, окаймлённое!

Прошлёпав пару шагов по влажному и рассыпчатому песку, Рухолан пропел:

— Нам непременно повезёт сейчас! Этот станет уже девяносто девятым. Хорошее число. Знаковое.

— Этот будет сотым, – изнеможённо прохрипел Роматт. – Ведь ты шёл под первым номером.

Крылатый повернулся к побережью, откуда доносился рокот прибоя. Пораскинув мозгами и чуток напрягшись, он выдал:

— И почему твоя знаменитая магия никак нам не поможет? Почему она не воскресит во мне воспоминания? Или не призовёт чтеца? Не принудит его лично явиться к нам в ставку?

— Какие ещё воспоминания? – лунг резко оборвал людские рассуждения. – Все испытуемые жили после тебя! Нельзя вспомнить того, чего вовсе не происходило в твоём понимании!

Туарлатора разбила дрожь неприязни, но вскоре он усмирился и зашептал:

— Магия не в силах предсказать судьбу, вернуть к жизни или дать жизнь неживому, а душу – неодушевлённому; она не управляет природой, погодой, чувствами другого. Но на кое-что она всё-таки способна. Она – и есть петля, тот самый аркан, который имеется в руках каждого. И каждый выбирает сам – повеситься на нём, стегать им себя или использовать по назначению, как оружие, как силки охотника. Это аркан для мыслей! И, дабы преуспеть, выбирай только лучшие и верные, задерживай их, осёдлывай и мчись верхом на них сквозь мрачную и непроглядную бездну! Поэтому я тебя пригрел… поэтому я вожу знакомство с тобой. По нраву мне пришлась твоя уверенность в том, что нам непременно повезёт. Ты заметил, что твердишь это в любой день, независимо от его плодов?

Рухолан покрутил головой из стороны в сторону в знак отрицания и неуверенности.

— Однако, узри подлинную мощь моей чародейской крови! Думаешь, напрасно простаки толкуют, будто тела лунгов слагает тайлин, адамант и гранит? А в жилах наших плещутся расплавленные кристаллы рудаса и бушуют реки майна?

Очи древнего Тчеланского странника взорвались изумрудно-зелёным пламенем, ярким и ревностным, и из зрачков его вверх заструились столпы пыхтящих искр, точно таких же, какие срывались с настуженных пальцев. Роматт взмахнул рукой, заряжая окрестности ощутимой и пронизывающей до костей колдовской энергией. Он как будто поддел чёрно-синюю, задымлённую быль, ухватился за её край, словно за уголок холста живописца, и сдёрнул со стены картинку, обнажая истинный лик реальности. С противоположного бока приподнять завесу событий ему помогала сгорбленная фигура Морока.

Перед Рухом на платиновой песчаной отмели, лоснящейся от набегающих и тут же отступающих волн, угнездилась целая вереница из стариков-отшельников, больных безумцев и калек. И каждый занимался своим собственным делом – кто-то выбирал гальку из намытого водой мусора, кто-то откапывал ракушки, кто-то углём царапал обрывистые фразочки на разбитых глиняных черепках, кто-то нашёптывал загадочные прибаутки, а кто-то неподвижно сидел, задрав голову и уставившись ввысь. Небеса, по порядкам Эоле те Нуранун – Злотого побережья, – полностью затягивало обесцвеченное полотно из равномерных, едва переливающихся облаков. И казалось, будто Море Снов и бескрайний океан небосклона соединяются на горизонте в неделимую цельную серость.

Эоле те Нуранун, предшествующее Морю Снов, хоть и дробило Хейман видимой межой, однако никогда не выступало истинным барьером, как и не считалось за полноценный рубеж в Пределе. Скорее морские пучины сшивали западный и восточный берега Мирсварина неисчислимым количеством судоходных дорог. Но сегодня, несомненно, своим золотым гребнем Эоле те Нуранун обозначило окончание всяких путей для Роматта Туарлатора и Крылатого Певца Рухолана. Необходимо было предпринять заключительный шаг – совершить сложный и судьбоносный выбор.

Но сердце Руха было неспокойно, оно металось и не знало, куда податься – влево, вправо, вперёд, назад. В итоге претендентов очутилось слишком много для одного шанса, и за спиной человека неусыпно маячили два суровых надзирателя – Морок и Роматт.

Испуганно сглотнув, Рухолан чуток приподнял опорную ступню, но так и не осмелился твёрдо встать на землю. Мужчина принялся усердно вспоминать всяческие премудрости, которым его обучал щедрый лунг, но внезапно отвлёкся. Сквозь серебристо-бежевые песчаные крупинки проглядывали обломки зеркала, и Рух, уловив краем глаза собственное отражение, расценил подобное происшествие как откровенное знамение и помчался по следам блестящих осколков. Его ноги грязли в песке, но каждый раз человека подбадривало лицо, поощрительно взирающее на него с очередного зеркала. Осколки складывались в настоящую тропинку, которая завершалась возле скрещенных конечностей какого-то дряхлого затворника, облачённого в тряпьё. Старичок не уделял внимания приближающемуся гостю, он продолжал бубнить бесполезное заклятье:

— …Чёрный призрак, демон ночи, тень без оболочки. Ты!

На долю мгновения Рух подумал, будто ветхий, бородатый колдун обращаться к нему, но людские надежды быстро развеялись, ибо сотый претендент так и не поднял взгляда на подошедшего вплотную Крылатого Певца, зато усердно хрипел под свой горбатый нос:

— Ты! Кто всегда прячется от взора по ту сторону снов… Ты, явись сюда, чьего имени я не знаю, но чьи тайны так страстно жажду разгадать…

Уже нависая над отшельником, что на отшибе занял стог из намытых водорослей и ракушек, Рухолан всё ещё был неуверен, тот ли это самый, который был нужен его покровителю, как неожиданно тощий старикан вонзил в пришельца острые глаза и торжественно изрёк:

— Да, я ждал тебя. Я о тебе слышал. Я знаю, кто ты такой. Понимаю, что ты такое есть. Быть может, мои зенки не столь добротно видят, как у какого-нибудь славного молодца, зато я научился по-настоящему смотреть головой.

Отшельник коснулся указательным пальцем до собственного лба и постучал по нему, намекая, что зреть в корень возможно лишь тогда, когда делаешь это своим умом, своим сознанием.

Роматта взволновала столь непредсказуемая реакция испытуемого, ровно, как и его непосредственное участие (ведь такого ещё ни разу не происходило), и лунг ринулся к людям.

— Я слышал тебя! – завывал старик. – Есть то, что тебе надо, и то, что тебе дано. Оба слова составлены из единого набора букв, и только боги…

— Только случай! – перебил его подбежавший Туарлатор.

— …только боги, подбросив кости, решают, какое предречение ты получишь в итоге, – кажется, безумец то ли не заметил древнего, то ли не воспринял его реплику всерьёз.

— Это точно он, – непоколебимо отчитался Рух перед Роматтом, и, наконец, его рослый и статный спутник довольно улыбнулся. – Я знаю, это он.

Роматт более не желал говорить, он просто отступил в тень частного убежища. Теперь у него появились очерченные планы на будущее, и он чётко знал, где надлежит искать заветного чтеца – на Золотом побережье, в городке Замертон, в порту, у огрызков маяка. А что до человека, до этого якобы Крылатого Певца Рухолана, то пускай уж он как-нибудь сам выкручивается и разбирается с неблагоприятной ситуацией вроде Тчелана, прошедшего и грядущего, призраков и демонов.

Рух огорчённо смотрел на то, как испаряется силуэт Роматта Туарлатора и вздыхал. Но это – не столь непоправимо, как представляется вначале, ибо как раз сейчас на чёрном и промасленном горизонте зажигается первая путеводная звезда. А, чуть погодя, все небеса зальются светом и затлеют прочие мигалки. Затем они сложатся в созвездия и уже своими пересечениями укажут верную дорогу. И вселят некоторую ясность.

И, по сути, бояться нечего. Потому что смерть неотвратима. Она подводит черту даже под потенциально бессмертной жизнью. Конечно, можно углубиться в укромную и безопасную нору и сидеть там до истечения эпох и вех тысячелетий… Но. Разве ж это жизнь? Без света солнца, без блеска звёзд, без дуновения ветра и движения воздуха? В промозглом, суровом одиночестве, без друга, без любви, без единомышленника? Это – не жизнь вовсе, лишь морок, наважденье скверны и видение дурных снов.

Ведь, в конце концов, умереть не так страшно, как влачить жалкое существование среди кромешной мглы и копоти…