Том первый. Добрые знамения.

Знак у дороги I

География, как сказали бы где-нибудь в Мирсварине, или же землеописание (по менее притязательным порядкам Ривер-Немма) вызывала наименьший интерес в юном Валенторе из всего того, что заботливо и с усердием преподавали ему многочисленные учителя с самых ранних лет. Да и очень трудно назвать истинной географией, даже с послаблениями, этот свод краеведения, зиждущийся лишь на скудных описаниях Имперских просторов, вперемешку с поверхностными сведениями о северных объединённых королевствах и северо-западных островных государствах. Ни один лунг не отважился бы на столь сомнительное и рискованное предприятие, ведь побоялся бы прослыть лжецом. А лунги не терпят подобной славы.

Валентор, побывав в Мирсварине и проведя там довольно много времени для смертного человека, вздумал вдруг, что сам частично является лунгом, и посему всё то, что некогда узнал от пылкого и нервного учителя о «географии», он предпочёл бы попросту перечеркнуть, скомкать и выбросить в мусорную корзину за ненадобностью, посрамлённое и заклеймённое как «совершенно бесполезный вздор».

Но, как это не забавно, из всех наук, прививаемых молодому Валентору, будущему сокрушителю Тёмного Ткача и хозяину мрачного близнеца Тельмасс, именно география могла бы пригодиться больше прочих. Ведь в долгом странствии ему не понадобились ни десятки имперских диалектов, давно уже ушедших под толщу минувших эпох, ни красноречие, коему искомый житель Лемна так и не обучился вовсе, ни (в особенности) логика, против здравомыслия которой он будто бы восстал на «диких землях», противопоставляя ей всю личную волю и все вольности чувств.

И, как это не плачевно, как раз карты Империи страдали от острого недостатка в точных и достоверных данных, зачастую нанесённых на их шершавые пергаменты некими горе-путешественниками, большую часть своих «приключений», что никогда не приключались действительно, выдумавшими. И это – в лучшем случае. В остальных же, разбавленные и суевериями, и предрассудками простого люда, и граничащие с культовыми приданиями, сведения об отдалённых землях составляли собой лишь огромное и незыблемое ничто.

Но, как выяснилось позже, это самое «ничто» властвовало тоже не над каждым, а для некоторых и под небесами Ривер-Немма не возводилось в абсолютную и безграмотную тьму, но порой значило нечто, даже многое.

Не удивительно, что и местное, имперское землеописание оставляло желать лучшего, намного лучшего. Валентор отчётливо знал, что размещается по краям огромных земельных угодий Ривер-Немма, но сколько в нём городков, городищ, поселений и подворий он даже не догадывался. Двигаясь до границ Диких Земель из Лемна лишь по одобренным властями дорогам с пропускными воротами и навесной сторожевой башней над ними – гнездовьем ведомств передвижений – историк не замечал всего того, что творилось за окном его вполне благоустроенной повозки, всецело вверяя собственную жизнь извозчику. До достижения рубежей с Мирсварином Валентор истратил на какое-то восторженное, беспамятное созерцание пейзажей почти три луны, однако он так и не осознал масштабов неведения имперцев не только о том, что залегает у них под боком, но и касательно всего многообразия и величия того, что простиралось в пределах их собственной отчизны.

Теперь же, устремляясь на северо-восток из Мирсварина, Валентор поверить сам себе не мог, что знал когда-то так мало о родине. Он решил провести Металлию не по государственным дорогам, наводнённым и стражей, и проходными пунктами, но по южным территориям Ривер-Немма, которые всегда в Лемне несли на своих очертаниях следы дурной, прогнившей и зловонной славы, и зачастую объявлялись «дикими местами» всем образованным столичным людом. Заочно. Сейчас исследователь и начинающий маг полагал, будто всё, что его сородичи-имперцы именуют «диким» достойно, как меньшее, пристального осмотра и изучения. И, не дозволь Всевышние, дикое внезапно обернётся развитым и культурным, в какой-то мере даже образцовым, но всегда крайне захватывающим и поучительным, стоит лишь бросить на него один незамутнённый взгляд.

Итак, ведя любимую женщину по южным провинциям Ривер-Немма, Валентор жалел, что до сего момента ничего не знал о географии собственной страны. Зато, этот маленький недочёт в его походную похлёбку тоже добавил особенную, терпкую и запоминающуюся приправу, ибо каждое крошечное открытие, совершённое на имперских дорогах, принадлежало не одной только Металлии Дрейк, но было честно разделено поровну между двумя странниками, будто желанная добыча.

Ещё Валентор жалел, что не сумеет показать самые прекрасные и фантастические картины Ривер-Немма хозяйке ясного близнеца, расположившиеся на западе, на Ржавом плато, где вся земля налита красной, насыщенной охрой, и заходящее солнце тоже почти всегда выглядит алым, будто проржавевшем от соприкосновения с медным горизонтом или железистыми почвами плоскогорья.

Но путь двоих был иным, и пролегал он через иные края, тоже немного пустынные, малолюдные, перемежаемые степными просторами с каменистыми, почти лишёнными жизни пустошами, заваленными кочующими из-за ветров горами светло-янтарных песков.

И коренные народы, занимающие пригодные для обитания, но по-прежнему суровые долины, вели здесь древнее хозяйство, нерушимое как временем, так и имперскими войсками, и подчинялись исключительно законам прошлых лет. Отсталые, тёмные, невежественные дикари – вот что правительство Лемна думало о местных, но южан подобные наветы никак не беспокоили, они продолжали делать то, что делали их славные предки. Прежде и сам Валентор считал южан не более, чем малоразвитыми нелюдимами, отвергающими всё лучшее, привнесённое на их земли светозарной Империей, но после пересечения почти половины Мирсварина и доброй части Ривер-Немма историк изменился во взглядах.

Что же до его спутницы, Металлии, то она всегда полагала, будто существует лишь два типа взглядов на мир: рассудительный и предрассудочный (или предосудительный?). И Империя просто тонула в болоте предвзятой суеверности. Однако, как это ни странно, её южные пределы наименее всего погрязли в предрассудках, хоть крепкие и кряжистые сыновья местных благородных отцов знали о географии ещё меньше, нежели юный Валентор. Для них на всём белом свете, непременно озарённом ликом Бледного Суллуна, имелось только три города – Лемн, столица Имперская, Тодно́р – великий пограничный город, былой центр и родоначальник Полтинного культа, – и собственное подворье. А слово «император», как и слова самого Императора здесь не значили ничего.

Южные господа-землевладельцы продолжали занимать неудобные, продуваемые насквозь замки, в длинном главном зале которых спали все приближённые, где каменные полы «чертогов» устилало сено и опилки, а своды не знали белизны из-за нагара от открытого огня. Замки, где, зачастую, повелитель не имел даже отдельной комнаты и почивал за ширмой на помосте вместе с супругой, где почти не наблюдалось окон, где практически не имелось мебели и ничего не чистилось годами, зато возлюбленные своры охотничьих собак владельца ели и испражнялись, не покидая стен жилых. Где кухни располагались либо в отдалённых пристройках во дворе, либо вообще под навесом на свежем воздухе, и еда в редких случаях достигала столов хозяев в первозданном, горячем виде.

Суровые люди, блюдущие заветы отцов своих и дедов, охраняли богослужителей и рабочий народ, и являлись чуть ли не маленькими королями собственных владений. Пожалуй, они принадлежали к доисторической породе, давно отжившей своё, и казались всего лишь отголоском устаревшего мира, где все зависели ото всех, и никто не желал подчиняться кому-либо. Зато на юге всё ещё помнили, что это такое – настоящее, радушное гостеприимство, до сих пор исповедовали ценности чести, отправленные «передовыми» гражданами Ривер-Немма на задворки бытия лет эдак сто назад, и неусыпно придерживались старинных обычаев, которые сыграли Валентору и Металлии на руку.

Миновав такие поселения, как Воло́мница, Амнидо́рс и Со́лдайн, что выстроились в ряд от крайних границ Ривер-Немма и Мирсварина до Тодно́ра, крупного города промеж южных и центральных регионов Империи, путники подобрались к Хеч-Ела́ну, заключительному селению, издревле относимого Лемнским научным содружеством к южным. Произошло это на исходе последней луны лета, а ведь Металлия и Валентор покидали Мирсварин (в частности, Крайний Северный Дэль) под конец зимы, когда на разрушающихся шпилях Ар Катура ещё можно было приметить останки снега. Снежные навесы тогда столь мило и призывно блистали на ярком солнце, что Валентору даже сделалось немного печально, ведь избранница его последовала стародавнему совету не менее древнего друга, Элезгора, и продала безнадёжный замок-дворец. Новые владельцы посчитали, что разваливающееся здание лучше будет разобрать, а превосходные материалы пустить на что-то свеженькое, менее помпезное, но более современное и устойчивое.

С иной стороны, снос замка Ар Катур, чьё название звучит, словно громкое имя почитаемой и лучистой звезды на небосводе (однако такой, чья слава померкла теперь), ознаменовал завершение пути в Переделе для Валентора и Дрейк, по крайней мере, на определённый срок. Имперец познакомился с Металлией близ этого замка, и первый раз побеседовал с ней о «Диких Землях» под неусыпным наблюдением множества дряхлых украшений на стенах его. Для Дрейк же дворец вообще обернулся символом целой эпохи, покрова, как сказали бы лунги, прошедшей под заглавием «болезнетворное пристрастие к Эоле, Ульлиллане Таннаум». Так что, историк решил в итоге, что он даже рад распрощаться с этим вычурным строением, и прекрасно, что неровный, резковатый абрис его останется в прошлом.

И вот так, в последнюю зимнюю луну, недавно отметив свой двадцать девятый день рождения, Валентор, на пару с Металлией Дрейк, покинул и Предел, и Мирсварин, перешагнув лёгкой поступью коня через невидимые северные границы. Но, что для одного выглядело как крайний север, другому казалось самым южным рубежом Ривер-Немма.

Спустя долгое, но увлекательное время, проведённое в разъездах, двое, навсегда связанные клятвой на хатре из пяти букв, не без приключений добрались до обветшалого Хеч-Елана, господином-землевладельцем которого являлся не менее обветшалый (но достославный) старик.

Сколько граждан проживает в Империи? И от её западных окраин, что острыми уступами Ржавого плато Одиночества Лила граничат со славным, тёплым Морем Нове́ка, до восточных берегов Крайнего Моря – всюду селятся люди, и один ничего не знает о быте и нравах другого Ривер-Неммца, тогда, как о герое Зарадьяне (Галахране), смутьяне и драконоборце, знает каждый малограмотный, тёмный отшельник и нищий калека.

Прежде, лет сто назад, подобные истории, прославляющие деяния Зарадьяна и восхваляющие его стать да удаль, сочиняли и распространяли поэты-сказители, именуемые кое-где то ли певцами утренней зари, то ли её ловцами (или ловчими?). Во всяком случае, и нынче в южных провинциях Ривер-Немма знатные господа не чурались путников, но с радостью их принимали, и за сытным ужином без изысков внимательно выслушивали рассказы гостей о далёких странствиях, уже, правда, не надеясь подчерпнуть что-то поэтичное о Зарадьяне или муках любви. Однако, хозяева и не страшились прослыть нерадивыми простаками, ограбленными мошенниками с большой дороги, как доброе большинство северян и жителей центральной части Империи, которые никогда бы не допустили незнакомцев к столу. Судя по всему, в былые времена подобных сочинителей-путешественников величали всё же ловцами, но не ловчими…

Несмотря на неоднородные, долгие годы, пройденные Металлией в тени Мирн Разора, она не собиралась опускаться до столь жалких и гнусных затей. Вообще, дорога в Ривер-Немм чудилась ей сказочным, но не особенно-то приятным путешествием, словно возвращением в прошлое. В старое и истерзанное прошлое, где всё окружающее было выцветшим и истлевшим, похожим на руины или разбитые камни цивилизаций минувших лет, уже непригодные для использования, но такие, из которых кто-то настырный всё равно выстроил новое, заведомо отжившее своё. Однако, и Великая Госпожа неплохо втиснулась в роль «рыцаря»-поэта, непривычную и свежеиспечённую, и оттого заманчиво пахнущую хрустящим, насущным хлебом.

За спиной Металлии спокойно дожидался своего часа лирн, музыкальный инструмент лунгов, но древняя не спешила пускать его в ход, на потеху смертным. Она, высокомерная и чуток надменная, никогда не посчитала бы даже самого радушного землевладельца-южанина достойным того, чтобы его развлекала музыкой «бродячая» женщина лунгов.

Всё же, лирн свой долг выполнил, и ведущую партию отменно исполнил, превращая подозрительных чужестранцев, одетых в искусно пошитые, иноземные нарды (с претензией, так сказать), в рыцарей-поэтов родом из давних сказаний, которым открывались почти любые двери. До Хеч-Елана.

Местные владыки, в отличие от прочих жителей Ривер-Немма, немало знали о лунгах, эльфах, сатарийцах и митринах, и вели со многими из них довольно скудную, унылую торговлю. Когда какой-то караван, видимо самый заблудший и неудачливый, пересекал границы Империи, то следовал её южному краю, в западном или восточном направлении, ибо каждый выходец из Мирсварина самоуверенно считал, что в Ривер-Немме делать откровенно нечего. Может, у Хеймана достаточно диковинных даров и изобретений, которыми он мог бы поделиться с хворым Ривер-Неммом, но, коренное население терпеть не могло всякого рода новшества. Да и предложить что-либо Мирсварину взамен Империя была не способна – не водилось у неё в изобилии богатств, сравнимых с сокровищами Предела.

И майн, необходимый для всякого мага, вероятно, даже более необходимый, нежели воздух, здесь не оседал на каждом камешке, не заполнял каждый закуток, и чувствовалась острая его нехватка. Валентор постепенно начинал страдать, но всё-таки кое-какие крупицы, тусклые магические вспышки, подкапливали силы и просачивались сквозь ткань мироздания из потусторонних миров, ярче всего ощущаясь в укромных, отдалённых уголках. Тогда хозяин мрачного близнеца подолгу задерживался у «истока», наслаждаясь тем, как его тело будто бы заполняют несуществующие, радость несущие искры, и что-то сосредоточенно писал. Затем путники трогались в дорогу снова.

Наречённые поэтами-рыцарями, странствующими изобретателями (в местах, где изобретения не одобрялись ни культом Полтинны, ни Новым Императором) Металлия и Валентор спокойно добрались до града Хеч-Елана, однако они выглядели куда более грозными и зловещими, чем рядовые обыватели даже в глазах южан. Словно тени от мрачных туч посреди засушливого лета, что сулят и дожди, и облегчённые вздохи, и процветание посевам, но и вихри, неподвластные смертным, и ураганы, и возгорание травы, иссушенной жарким, знойным дыханием лета. Казалось, будто хозяева близнецов Тельмасс, чуть что пойди не так, молниеносно налетят на любое поселение и обрушат на земли испепеляющие молнии. Простолюдины и крестьяне их попросту боялись, ведь Металлия была вооружена не только лирном в этом путешествии, но и легендарным мечом, что делало её прекрасную, стройную фигурку ещё более неоднозначной, и ещё более сомнительной. Женщина, которая каждое утро не надевает корсета, верхом в седле с раздвинутыми ногами, да ещё и в штанах, с мечом на поясе. Небывалое дело. Небывалое! И запретное.

Городские стены Хеч-Елана венчали дряхлые ворота, с подкосившимися башнями по бокам, где заседали представители ведомства перемещений Ривер-Немма. И, хоть Валентор с лёгкостью и без лишних расспросов получил на своих бумагах все необходимые печати, отчего-то он чувствовал, что власть здесь мельчает. Это – последний рубеж здравомыслия и правопорядка. А дальше – лишь неблагоприятная Империя из его кошмаров. Посты досмотра появлялись на дорогах всё регулярней, а цвет оттисков насыщался краской по мере того, как Металлия и историк подбирались к Лемну, но Валентору по-прежнему мерещилось, будто чем ближе странники подступали к центру Ривер-Немма, к самому сердцу страны, тем больше отстранялись от имперской трезвомыслящей головы. Дак где же залегает эта самая голова? Неужели в устаревших порядках землевладельцев юга? Не может быть!

И когда двое влюблённых оставили позади Хеч-Елан, окружённый деревянными домиками и пёстрыми полями, обнимающими городок под замковой горой, Валентор окончательно поник.

— Наполни лёгкие воздухом убывающего лета! – тихо озвучил мужчина наставления для самого себя. – Он лёгок точно также, и грудь твою не утяжелит.

— А твою что утяжеляет? – колко отметила его спутница.

Ветер попался в ловушку её наспех заплетённых, непослушных волос, невероятно густых и пышных для блондинки. Хватало единственного беглого взгляда, дабы оценить могущество этой гривы, и тут же, с лёгкостью упомянутого воздуха с Хеч-Еланских полей, можно было заключить: перед тобой на гнедой кобыле возвышается вовсе не человек.

Валентор только снисходительно посмотрел в разноцветные глаза женщины. Ей так шёл имперский наряд южных провинций – укороченный жилет, по кромке ворота и по бортам отороченный тёмно-коричневым мехом, на волосках которого разыгрывалось настоящее, золочёное «светопредставление» благодаря озорному солнцу. Сам жилет, пошитый из плотной, бархатистой ткани, был мрачного, бордового цвета, недра которого увлекали в глубокие, винно-кровавые дали. Поверхность едва искрилась, украшенная бронзовой нитью. Пожалуй, из великого разнообразия на рынках только эта вещица отражала вкус Металлии хоть в какой-то мере, и она-то стала сувениром из-за чужбины, которая древняя захотела приобрести.

Разумеется, впереди всё совсем не так безнадёжно и сумрачно, как казалось в тот день Валентору. И что же, позвольте спросить, вполне предсказуемая Империя могла прятать под сенью покрова порядочности? Что-то такое, что притаилось бы за гранью фантазий Металлии, самых смелых и самых отвратительных? Едва ли в кругу лунгов сохранились столь жуткие и грязные горизонты, которые никто из бессмертных не посмел бы раньше вообразить. Правда, лунги, в отличие от людей, прекрасно знают, что истинный дом для подобных бесчинств и злодеяний – именно, что в фантазиях, многие из которых вообще не должны покидать пределов головы.

Но воздух, упомянутый свежий воздух, с каждым мигом всё больше наполнялся терпкими запахами увядающего лета: колосьями и сеном, яблоками, наливками из фруктов, медовыми тыквами. Лето умирает, но на трупе его произрастают чудесные злаки и плоды, и всю округу заражают пряным, сладковатым ароматом осеннего изобилия. И это – вовсе не ядовитые пары. Это аромат нового года, месяца Мелины, но, когда путники прибудут в Лемн, все торжества и чествования богини урожая уже подойдут к концу, а празднества и ярмарки отгремят потому, что пересечь главные ворота столицы Валентор планировал только к завершению второй луны осени.

Изобилие на столах, как и радость от пиршеств, имеют все шансы растянуться в длину и вширь, порой смакуемые горожанами до середины зимы. Возможно, Металлии всё-таки придётся по вкусу этот иноземный фрукт, его запах и плоть, и она не будет воротить носа без разбора от всего, что есть в Лемне самобытного, как поступал прежде Валентор в отношении Предела. Имперец очень надеялся, что его родина хоть чем-то сумеет угодить любимой женщине, или же не сильно её разочарует. Ведь он сам уже давно позабыл всё дурное, зловонное, гниющее и скверное, что оставил почти четыре года назад на столичных улицах, в его деревянно-каменных строениях, на растерзание пронырливых и вездесущих свиней.

Среди рдеющих ржаных полей, будто дышащих вместе с проходящими мимо путниками, Валентор внезапно вспомнил седые слова, которые прочёл в одной знаменитой имперской книге о путешествиях. Книга эта была чуть ли не главным литературным достоянием Ривер-Немма и высоко ценилась в кругах тех, кто умел читать и мог позволить себе приобретать столь диковинные вещи. Во времена беспокойной и тревожной юности молодой господин частенько перелистывал пожелтевшие страницы сборника и предавался мечтаниям о собственных разъездах. В конце последний главы говорилось примерно следующее:

«…Только один из тысячи смог бы вернуться из такого путешествия, ибо существуют миллионы дорог, и никто не может быть уверен, что из несметного множества сумеет отыскать верный путь домой…».

И сейчас, когда имперец именно, что возвращался домой, в Лемн, он вдруг понял, что подобные слова могли иметь в себе тонкий скрытый смысл, а не лишь то, что лежало на их поверхности, доступное для каждого, не обременённого ни плодотворными размышлениями, ни упорным самопознанием. Валентор знал теперь, что этот самый заветный путь домой – он только начинается, и даже лично для него, несмотря на весь сокровенный опыт, полученный близ разверзнутых врат Мун-Кемелана, где, казалось бы, всё стало предельно ясным. Нет, доро́г, опоясывающих нечто округлое, то, что не имеет краёв и рубежей, действительно много. Может, сотни тысяч, и выбери ты любую из них, уже не сможешь уверенно утверждать, будто легко и просто выйдет вернуться домой. Но путь существует, и исследователь движется вперёд.

— Я всё ещё ищу, – прошептал Ривер-неммский гражданин, совместно с Металлией пересекая городские врата Лемна, покровителем которых выступал Кенферон, бог удачи, и которые значились бы просто южными в нормальном мире.

Спутница-лунг не расслышала этого тихого шёпота, или же учтиво сделала вид, будто ничего не слышит.

Первое, что неприятно удивило Металлию – это практически полное отсутствие мостовых в Лемне. Исключение составляли редкие площади, дома знати и некоторые управленческие здания. Но даже такой небольшой ковёр из твёрдого каменного покрытия, что приличествовал всякому закоулку в Эль’Тариоте, в Лемне совсем не спасал ни от грязи, ни от луж, ни от нечистот, нередко выбрасываемых горожанами прямо из окон (невероятная наглость!). Безусловно, никаких стоков для отхожих вод в имперской столице не наблюдалось, что уж говорить о какой-то мистической канализации, о коей местные власти не слыхивали отроду.

По улицам сновали разномастные свиньи, ничем не сдерживаемые и никак не ограниченные. В Ривер-Немме бытовало мнение, будто город дарствует свободы, наравне с вольностями, и главным образом на сим поприще преуспела столица, но здесь Лемн обставил бы самый передовой оплот вольнодумия Мирсварина! Ведь в Пределе и помыслить не могли о том, чтобы распространять привилегии на животных. Особенно, на свиней!

Разумеется, всё это – свобода и воля для жирных свинок – существовало только в воображении Металлии тогда, как власти Лемна просто-напросто пренебрегали обязанностями и закрывали глаза на произвол граждан, заодно с выпасом мелкого скота в общественных местах. Оно и понятно, когда улицы тонут в грязевых болотах, а стены домов, разрастающихся вширь после второго этажа, почти смыкаются (напоминает Сатару, но в более скверном толковании) и не пропускают к земле солнечного света, взращивая и культивируя сырость, плесень, грибок, на каких-то там свиней уже и вовсе не обращаешь внимания.

Запах, к слову, стоял отвращающий! Ничего общего с тем медовым ароматом изобилия, «нектаром», который, по заверениям Валентора, должен был стелиться вдоль каждой дороги и укутывать любого прохожего своим сладостным одеялом. Видимо, счастливец-историк и сам позабыл, как же порой неприятно находиться посреди Лемна. Забвение путешественника всему виной, что вымарывает всё скверное, оставляя лишь добротное: лишь приятные воспоминания для того, кто долго шёл. «Не думай о плохом!» – шепчет оно вполголоса на границе сознания. Не думай о плохом, и не смей о нём помнить.

Помимо чудовищной грязи, которая, скорее всего, служила рассадником болезней и приманивала полчища крыс и вшей, ещё Металлию поразило бесчеловечное отношение горожан к нищим, калекам и раненым. Валентор сообщил ей, что заключённым в Империи тоже не позавидуешь, и верилось в это без малейшего затруднения, однако женщина всё равно возмущённо и неодобрительно вздымала бровки вверх на всяком шаге.

Юродивые собирались у одного-единственного храма бога-врачевателя, где им дозволялось находиться, если же они устремлялись в другие кварталы или на городские рынки в поисках крова и пропитания, то их ждало откровенно ужасающее обращение. Дремучие чащобы мракобесия, не иначе (это имкас!) – вот, что Металлия думала о Лемне в первые мгновения своего визита. Империя казалась Дрейк менее притязательной, менее разборчивой, чем Мирсварин, но более нестеснённой в чувствах, где поселенцы проще и доступней выражали то, что у них на сердце, и от ликующего веселья могли легко сойти до самозабвенного плача, предварительно промчавшись по лезвию ножа.

Было в Ривер-Немме и нечто, роднящее его с Пределом, и особенно – Лемн с Эль’Тариотом. Напыщенные, нарядные и многочисленные храмы богов, например. Проезжая верхом мимо центрального, посвящённого Бледному Суллуну, Металлия случайно соприкоснулась взглядом со священнослужителем, что бездействовал у врат в святилище, увитых пышной растительностью. Женщина впилась в неизвестного разноцветными глазами прозорливого лунга, но тот не ответил ей взаимностью, просто стоял недвижимо, как и прежде, в компании таких же жрецов, облачённых в просторные мантии светло-небесного цвета с капюшонами молочных тонов, расшитыми по кайме едва заметной шелковистой нитью, выкрашенной в палевый. Его лицо не выражало ничего, полное, безукоризненное безразличие, и даже незнакомка верхом, вооружённая и обряженная в странные вещички не вызвала в нём интереса. Глаза жреца, пустые, опорожнённые и обесцвеченные старостью, но не принадлежащие истинному слепцу, почти не двигались, и Металлия невольно вздрогнула от отвращения.

Впоследствии выяснилось, что встреченный жрец входил в разрастающийся и укрепляющийся культ Полтинны, который, по словам Валентора, ошибочно (и неясно почему) теперь причислял себя к поборникам Бледного Суллуна. Изначально упомянутый культ посвящался очень древнему и мрачному подземному богу[1], и название своё получил от имперской медной монеты достоинством в пятьдесят единиц – полтины – в плату за которую можно было заказать у духовных лиц и первоклассный ритуал почтения сверхъестественного, и заупокойный обряд для почившего. Но всё изменилось, и жрецы Ордминора решили вдруг, что они служат и Суллуну, ведь Суллуну было выгодней служить.

[1] Ныне бог этот именуется «Ордмино́р»

В Империи водилось множество богов, и многие из них имели собственную родину – какой-нибудь захудалый, либо напротив, удалой городок. И положение на алтаре Всевышние занимали согласно значимости искомого селения. Правда, порой случалось так, что какой-то бог приобретал невероятную известность, будучи выходцем из мелкой деревни. Именно так произошло с Бледным Суллуном. Но теперь, к седьмому году от начала правления Нового Императора, все лучше места в душах имперцев, как и на столичной карте, были чётко закреплены за определённым божеством. Совершить некого рода переворот и добиться новых высот на пьедестале идолов за последнее столетие удалось лишь культу Полтинны.

Как и было принято в крупных городах, храмы Лемна тоже утопали в пышной зелени садовых растений, окружающие себя жизнью и живительной силой цветов. Металлия только хмыкнула, подумав, что здесь всё цветёт, но ничего не процветает.

Лемн раскинулся по двум берегам широкой, могучей реки Милна́р, и, как только гости из Мирсварина шагнули на правый её берег, то до дома учёного и полноправного писца Палат Славословия было уже рукой подать, из-за чего обеспокоенный Валентор занервничал ещё страшнее. Небольшое жильё его располагалось на улице таких же домиков, первый этаж которых традиционно отводился под мастерскую или торговую лавку, занимаемую ремесленниками, членами определённого цеха.

Цехи эти, немного похожие на дома митриникийцев или на их же гильдии, всё-таки были более мрачной и закостенелой структурой, напрочь лишённой тяги к переменам и невосприимчивой к улучшениям. Цехи всеми средствами препятствовали новшествам и пресекали дорогу любым изобретениям, устанавливая свои правила во всём – от цен на изделия, до качества и количества исполненного, и вплоть до одобренных цветов продукции. В итоге товары получались пусть и добротными, но однобокими.

В доме Валентора никакой лавки не имелось, ведь здание ему досталось ещё от деда и представляло собой скорее аванпост старца-учёного в Лемне, от которого легко и быстро можно было добраться до рабочего кабинета в Палатах, минуя почти все опасные закоулки, тонущие в грязи, даже в сезон мокрых снегов.

Но цеха, наравне с культом Полтинны, что сам дорвался до власти и отчаянно стремился никого более туда не допустить, до сих пор являлись главными оплотами неприязни Империи ко всему новому, и иноземному. И дела здесь обстояли ещё хуже, чем в Дэле Перевёрнутой Луны. Казалось, что густые, вездесущие туманы стелются над Лемном тогда, как если поднять кверху голову, можно было обнаружить яркое, блестящее солнышко над столицей Ривер-Немма, и никакой мглы. Марево суеверности и поклонений прошлому струилось из многочисленных жаровен культа Полтинны и из печей глав большинства цехов, заодно принявших видный сан среди жрецов. Валентор всегда это подозревал, но отойдя от Ривер-Немма на приличное расстояние, смог особенно чётко усвоить всю целостность картины. Имеется ли здесь ещё что-то для хозяина мрачного близнеца? Осталось ещё хоть что-то?

Да, и он это знал. Оно залегало тут, на сырых и узких улочках, за стенами его старого двухэтажного домика с небольшим чердаком. Вот нужное здание уже мелькало за плавным поворотом, но Металлия придержала лошадь, едва не замерев.

Прохожие изучали всадницу, кто-то восторженно, кто-то осуждающе посматривал на неё украдкой, но всякий с крайним интересом, цепляясь взглядом за роскошные одежды родом из Эль’Тариота. Металлия облачилась сегодня в парадный кафтан, богато украшенный россыпью камней и изысканно вышитый серебряной нитью, неизменно тёмных тонов, которые по-прежнему были очень дорогими в Империи. Скроенный по фигуре в области груди, плотно прилегающий к талии и подчёркнутый широким атласным поясом приглушённо-алого цвета, наряд расширялся и расходился до колен, имеющий глубокие разрезы по бокам и один сзади, для удобства езды верхом, и отдалённо напоминал некую дамскую одежду, но недостаточно дамскую для Ривер-Немма.

У шагающих мимо добропорядочных мужчин Дрейк вызывала ступор и трепет, они старались как можно скорее спрятать от неё растерянный взор, перебежать на другую сторону улицы и вообще скрыться с глаз долой.

— Они все на меня смотрят, тогда, как в Пределе никто не замечает меня, – усмехнулась Великая Госпожа.

Валентор, уже успевший спешиться, ухватил её лошадь за поводья и в оправдание сограждан сказал:

— Я просил тебя надеть платье и не хвалиться мечом, и тогда твоя персона не вызвала бы этого помешательства.

— Может, ещё в корсет прикажешь затянуться? – немного возмущённо, но игриво вымолвила собеседница. – Не бывать этому. В Мирсварине никто не может указывать свободным жителям, что им дозволяется надевать, а что возбраняется. Что за тюрьма?

— Корсет… не откажусь, – Валентор сладострастно растянул губы, и солнце, угодившее на его чистую, белую кожу, столь громко спорящую с лицами местных (каких-то серых и землистых цветов), будто отразилось ото лба и щёк историка яркими искрами, улыбаясь в ответ погожим днём. – Заманчивая идея, наденешь его в спальне. Что же касается тюрьмы… «это тебе не Мирсварин», любовь моя.

Повторил он стародавние слова Дрейк. Из-за чего она снова хмыкнула, не покидая седла, наклонилась к Валентору и зловеще прошептала:

— Тогда попросим один взаймы у твоей доброй жёнушки.

— Она… она мне не жёнушка! – негодующе отчеканил имперец, вцепляясь в ногу древней. – Тайли, не надо, не говори так.

Он отстранился, и хозяйка ясного близнеца с лёгкостью и изяществом танцовщицы выпрыгнула из седла. Изъяла у попутчика поводья и как бы случайно добавила:

— Иди, я позабочусь о наших лошадях.

— Не надо этого делать. Выделять мне пространство для изворота. Я ведь совсем не думаю изворачиваться!

Валентор грозно скрестил руки на груди, пытаясь изобразить некую оскорблённость, но Металлия молча удалилась, разок обернувшись и двусмысленного подмигнув приятелю. Тот всё-таки тоже улыбнулся, собрался с мыслями и постучал в нужную дверь. Никто не открыл, тогда он постучал ещё раз, настойчивей. Заколотил прямо-таки.

Когда-то у историка имелся собственный ключ (ну, разумеется, это же его дом), но в долгом путешествии он где-то выронил вещицу, потерял её. Но, даже если бы не лишился отпора, то вряд ли бы сегодня решился просто взять и отворить замок без предупреждений. Как-никак, уже больше трёх лет миновало с тех пор, как исследователь покинул Лемн, и скорее всего Дамала вовсе не ждёт возвращения суженого, и уж точно Валентора не ожидают те, кто теперь занимает дедовский особняк. Не учтиво было бы ворошить замочную скважину своим же ключом спустя годы, и славно, что тот пропал. Это знак!

Дверь распахнула какая-то напыщенная служаночка, немного миловидная, но не слишком опрятно одетая. Скалиться и злословить она не стала, ведь тут же окинула пришельца оценивающим взглядом, и моментально постановила, что незнакомец очень даже статен и хорош собой, но, главное, весьма богато наряжен – в роскошный камзол из плотного, тёмно-изумрудного бархата, явно заморского производства. И причёска его выглядела рискованной – чересчур длинные волосы для мужчины, да ещё и аккуратно заплетённые в косу и собранные сзади в маленький пучок, и серьга в левом ухе, на золотое кольцо которой нанизывалась круглая бусина небывало блестящего, будто пламенеющего камня (тот огненный опал, что раздобыл Валентор, его хватило не только на украшение для Металлии). На поясе чужака покоился меч в ножнах, на навершие которого водружалась широкая мужественная рука в перчатке. Ну, что ж, в Империи достойные господа тоже носят оружие ежедневно.

— Да? – заискивающие поинтересовалась молоденькая служанка, оставляя все «ты кто такой будешь» и «чего расшумелся» не при делах.

И затем совершила нечто поистине непозволительное – крайне нескромно подмигнула пришедшему.

— Да? – непонятливо переспросил гость. – Я – хозяин этих владений, то есть, этого дома. Валентор, сын Эсна́я, внук Сельдэ́риуса, младший писец Палат Славословия.

— Нет, позвольте, этот господин дома. Вы его ищите? Валентора?

— Что за вздор? Я – Валентор!

Прокричал имперец, едва удержавшись от того, чтобы не топнуть как следует сапогом по деревянному крыльцу, однако стены окружающих домов и без того задрожали от звуков его могучего голоса.

— Нет, господин, не может быть, – испуганно запищала служанка.

Вдруг ей на подмогу подоспел «хозяин». В дверном проёме показался некто. Некто знакомый, кого настоящий Валентор знал с рождения, и тот, с кем его постоянно сравнивала родня, неизменно в ущерб историку.

— В чём дело, что за шум? – фыркнул парнишка, жадно поедающий яблоко, одетый довольно небрежно: в льняной рубахе на голое тело, наспех прикрытой простым камзолом, наброшенным только на одно плечо.

— Этот господин, он… – продолжила невнятно мямлить девица.

— Он, что? – наконец, владелец оторвался от сочного плода и уставился на гостя незваного. – Дядя?

Юноша раскрыл от удивления рот, потратив всё внимание и прозорливость на то, чтобы признать в обновлённом Валенторе, словно улучшенном лично великими имперскими богами, прямого родственника крови, брата его глубокоуважаемого отца.

— Дядя? – вновь откликнулся тем же самым вопросом гость, будто эхо в пустом коридоре. – Когда же я успел для тебя дядей сделаться? Раньше ты имел наглость звать меня исключительно по имени.

Служанка, осознавшая вдруг, что застряла промеж двух противоборствующих вершин, поспешила удалиться, так и не получив желанного – ни расположения, ни даже откровенного взгляда от заманчивого красавца-чужака.

— Или же теперь… ты захотел и моё имя себе присвоить, Риш? – строго выговорил высокий и рослый Валентор, нависающий над захватчиком-Ришем и проталкивающий его в глубину дома, без прикосновений, лишь посредством грозного облика.

Риш, или же Ришминга́р, старший из семи сыновей брата Валентора, именитого военного служителя, был всего на год младше своего дяди и всегда соревновался с ним, в прежней жизни скучного мирянина. Риш казался родичам, особенно бабке с дедом, более успешной (но менее привлекательной) версией Валентора, кем-то, из кого поистине мог выйти толковый «знатный господин». Отец историка, мужчина по имени Эснай, был однажды помолвлен с дворянкой, но так и не взял её в жёны, ведь повстречался с матерью Валентора – молодой, очаровательной и неотразимой дамой, не имеющей никакого положения в обществе, правда, слывшей первой красавицей в деревне. Полководец не устоял и позабыл все честолюбивые мечты. Старший сын Эсная, брат Валентора, решил, что, он-то уж определённо заслуживает лучшей доли и более высокого статуса, и каким-то чудом сосватал знатную госпожу. Происхождение – это, пожалуй, единственное из достоинств супруги брата имперца, и дети у двоих вышли не слишком благообразные на лицо, если говорить мягко, и если обрезать все острые углы, кои заодно не мешало бы стесать и с физиономий отпрысков «счастливой» четы.

— Что всё это значит? Что ты делаешь в моём доме? – возмущённым и требовательным тоном продолжал допрашивать племянника Валентор, взмахивая в воздухе руками.

Лунги всегда так поступали, но не имперцы, и Риш в страхе отпрянул, облокачиваясь на небольшой шкаф для посуды позади себя.

— Дядя, мы ведь думали, что ты погиб! От тебя больше трёх лет никаких вестей не было, да и в Палатах… в Палатах сказали, что нам не следует тебя дожидаться, что ты якобы пропал. Пал при выполнении секретных поручений от самого Императора, о подробностях которых нам знать не полагается! Нам… нам даже выплатили пособие за твою несвоевременную гибель на посту!

И пока Ришмингар стоял, как вкопанный, и оправдывался, Валентор рыскал взад-вперёд по своему дому и не узнавал ни единого предмета в нём. Вот в углу тихой тенью промелькнул тёмный кот с зелёными глазами и белым пятном на грудке, которого владелец не брал в услужение. Вот вся парадная посуда заменилась на иную, более вычурную и безвкусную. И его сундуки для книг куда-то исчезли.

— Дядя, ты так изменился! С трудом признал тебя! Что… с твоей рукой?

— С рукой? С рукой всё отлично, – сосредоточенно ответил хозяин мрачного близнеца, замирая напротив собеседника и смыкая оставшиеся пальцы правой в кулак перед его носом. – Это всё разумно, но отчего тогда привратница назвала тебя моим именем? И что ты делаешь в моём доме?

— Видишь ли, дядя… Дом этот завещал господин-прадед, да упокой Аротрин его душу, тебе. И… И…

— И?

— И на семейном совете старшие решили, что проще будет мне сменить имя, чем переписать бумаги на Ришмингара, сына Лаудра, внука Эсная, правнука Сельдэриуса…

По прекрасному лицу Валентора проскользнул уродливый призрак гнева. Он многое мог представить, многое вообразить, но такого произвола даже в кошмарном сне не предвидел.

— И что это значит? Теперь ты – Валентор, и я – Валентор?

— Нет, дядя. Валентор – это я теперь. А ты – безымянный мертвец уже как два года.

Риш сам не знал, откуда в нём взялось столько смелости и как он сумел высказать неожиданно объявившемуся, опасному родственнику всю правду такой, какой она была, без послаблений и плутовства. Вероятно, подобным способом парника отдавал дань прошлому в последний раз. Ведь обычно сутулый Валентор распалял в племяннике лишь чувство собственного превосходства, от которого ныне не осталось даже уголька. Будто бы вся спесь Риша сбилась одним ударом о новую, звеняще-прекрасную поверхность далеко не бледного странника, хозяина мрачного близнеца. Догорела, сохраняя после пожара горстку безжизненного, остывшего пепла.

— Значит, ты получил моё имя. Мой дом. Моя должность в Палатах тоже досталась тебе? – озвучил Валентор очередное насмешливое предположение, но по гнусному выражению лица племянничка и его неловкому смешку, сразу понял, что попал в точку. – Что ещё? Где… где Дамала?

Пришелец вдруг встрепенулся, ведь пришёл сюда за другим. Не для того он вернулся в Лемн, чтобы терзать своё семейство, либо подогревать упрёками в домочадцах запоздавшее чувство вины.

— Риш? Что происходит? – раздался встревоженный женский голос, и Валентор в ужасе обернулся.

Вот она, явилась во всей красе, его суженая по имени Дамала, с маленьким ребёнком на руках. Слишком маленьким, чтобы называться потомком Валентора – историк немногое знал о детях, даже человеческих, но отличить годовалого от трёхлетнего он был в состоянии. Все трое стояли молча, недвижимые, будто омертвлённые.

Дамала всегда была немного тяжелее, чем следовало бы даме её роста, но теперь из миловидной, пышной и мягкой сдобы она превратилась в настоящий каравай, раздутый на дрожжах. Её волнистые волосы приглушённого сероватого оттенка с золотисто-пшеничным блеском выглядели, как в старые добрые времена, и упругими локонами спускались по плечам до талии, наспех собранные в лёгкие косы и отведённые только от лица.

— А… – выдала хозяйка, опознавшая в высоком, распрекрасном и разодетом мужчине своего былого жениха, отца её первенца. – Валентор… этого не может быть!

— Но это так, – спокойно и равнодушно отозвался гость, надменно поведя левой бровью. – Я знаю, что ещё тебе перепало с моего плеча, племянник.

Вообще, он не желал произносить никаких язвительных и злободневных острот, никаких пикантностей, высмеивать что-то или наоборот, пытаться выйти из ситуации с достоинством. Он желал просто обнажить клинок мрачного близнеца Тельмасс и поступить так, как завещал ему Норвагорн – разить врага одной левой. Но не сделал этого, разумеется, ведь в итоге всё сложилось весьма удачно. Но не касательно имени! От имени лучше любому захватчику убрать липкие пальцы прочь!

Тут в залу прибежал мальчишка, вооружённый деревянной палкой, и замер рядом с подолом объёмного платья матушки. В неоформленных чертах юнца угадывалось нечто общее с Валентором, и странник добросердечно улыбнулся. Неужели, и на сей раз его спутница, Металлия, оказалась права, предвидев, что у историка непременно будет потомство мужского пола? Затем в помещение неспешно вошла служанка, приняла у Дамалы с рук младшего отпрыска, а старшего ухватила за свободную кисть и куда-то увела.

Позже, остыв и оставив невнятного сорта обиду на входе, словно более ненужное тёплое пальто, Валентор и Дамала поднялись на этаж выше. Он разыскивал свои вещи, некие особенные вещи, за коими и явился, а она распиналась в оправданиях:

— Я думала, что ты погиб! Что мне было делать?

— Ты получала мои письма? Деньги, что я посылал тебе, вряд ли дошли. Ведь так?

— Письма! Какие письма! – несдержанно вспылила женщина. – О чём ты? Ты бросил меня и уехал вслед за глупыми мечтами!

— Но ты не растерялась, как я вижу. Получила вдоволь, и всего, чего желала от меня, ведь так? – Валентор сохранял беспристрастность, рыская на высоких книжных полках личного, крошечного кабинета подле спаленки.

Дамала ухватилась за предплечья летописца и впилась в его мышцы пальцами, будто пытаясь выдавить прощение и снисхождение для себя из этого полуденного призрака прошлых лет.

— Когда у вас с Ришем всё началось? Что-то мне подсказывает, что ещё задолго до моего отъезда. Ты не больно-то переживала, когда я сообщил тебе о предстоящем путешествии.

— Да… да, прости. Ты прав, да, – тараторила она. – Но он сам ходил за мной по пятам. Стерёг меня повсюду, караулил у крыльца. Я тогда решила, что он краше тебя, чуток. Сильнее, что ли…

— Что же ты не вышла сразу за него? – усмехнулся гость из Мирсварина, не смотря на женщину. – Зачем изводила меня и требовала заключить супружеские узы?

— Но твой дом… и наш обворок[2].

[2] Обворок – так в Ривер-Немме называют брак по договорённости.

— Ах, дом! – хмыкнул Валентор.

Они оба замолчали ненадолго и, наконец, их взгляды встретились.

— А старший мальчишка? Он вообще от меня?

— А ты не видишь сходства?! – оскорблённо пискнула бывшая невеста историка.

— Вижу. Он знает, кто его истинный отец?

— Его имя Гиррдо, – улыбчиво и увлечённо протянула Дамала, – очень смышлён для своего возраста.

Валентор недовольно покачал головой из стороны в сторону, возобновляя поиски и направляя усердие на сундуки.

— Отвратительное имя.

— Его назвал твой старший брат. А твой отец, он настоял на нашей с Ришем свадьбе, и Риш не стал так долго раздумывать и всё усложнять, как ты когда-то! – Дамала сама перешла в наступление, но Валентор оставался холоден и спокоен, сосредоточенный исключительно на поисках. – Обворок между нашими семьями всё равно должен, просто обязан был исполниться! Так зачем мне было отпираться от нового жениха? Риш признал мальчика, так что, Гиррдо теперь его сын, и о тебе ничего не знает, он слишком мал. Но…

— И славно. Славно. Я дам тебе денег, Дамала. Всё же, здесь моя кровь, и я обязан…

— Вал, замолчи, – прошептала она как-то томно и прильнула ближе. – Замолчи, наконец. Если ты хочешь, чтобы всё было, как прежде, то только подмигни мне. Дай знак. Я опять буду твоей. Ты так изменился… возмужал, похорошел. Я едва узнала тебя! – настырная особа провела пухлыми пальцами по предплечью хозяина мрачного близнеца, скользнула по шее до чётко очерченных скул, но он отпрянул. – Так хорош собой… скучал ли ты по мне? Или по моим ласкам? Погоди, что с твоей рукой?

— Только послушай свои ничтожные речи! – неожиданно прокричал Валентор на весь дом, и лишь затем опомнился, сверкнув разок испуганными глазами на распутницу, едва не ставшую его женой. – Что за вздор ты лепечешь? Ты меня быстро позабыла, и променяла на другого, но теперь я кажусь тебе лучшей партией, и ты вновь ринулась в бой?!

— Если ты вернулся, то я опять могу быть твоей…

— Вернулся. Но я не желаю возвращать всё назад!

Дамала только непонимающе хлопала глазами.

— С моей рукой всё нормально. То, о чём толкуешь ты – этому не бывать! Я встретил другую женщину и полюбил её всём сердцем. Сейчас я даже рад. Откровенно рад, что ты никогда не любила меня, ныне могу вздохнуть спокойно. Наконец-то! Наконец-то перестану корить себя за то, что бросил тебя здесь, в одиночестве, нуждающуюся и беспомощную, без законных прав. Но ты гораздо проворней меня. И ловчее. И выкрутилась сама.

— «Любила»… – насмешливо повторила хозяйка, и Валентор снова предосудительно на неё посмотрел. – Что ты выискиваешь здесь?! Все твои одежды нам пришлось перешить. Они не подходили Ришу, ведь ты слишком высок. Теперь ты их не признаешь.

— Одежды? Мои записи. Ищу мои старые записи. Те, что я вёл на службе в Палатах. Помнишь? Перед сном я часто ими занимался… Или же они тоже всецело Ришу отданы?

— Ах, записи, – брезгливо проворчала Дамала, закатывая зенки. – Кто-то из ведомства Палат приходил и забрал все записи, через луну-две после твоего отъезда. Записей больше нет, уймись.

— Изъяли? Спустя луну-две? Я же тогда ещё до границ не добрался! И ты так просто всё им отдала?

Она только пренебрежительно развела по сторонам руками и затем с гулким звуком шлёпнула ладонями по переднику, в знак того, что из-за каких-то там записей и переживать не стоит.

Металлия, проникшая на кухню имперского дома Валентора без дозволения всяких служанок и мнимых хозяев, восседала на стуле, развалившись и закинув ноги на стол. Она поедала яблоко, изъятое из миски, точно также, как недавно делал это Риш.

Когда же самозваный владелец прошёл в помещение и увидел высокую незнакомку, вооружённую, в странных иноземных одеждах, невероятно притягательную обладательницу почти совершенного лица, правда, осквернённого какими-то жуткими тёмно-зелёными чешуйками у разноцветных глаз, то чуть было не вскрикнул. Затем попросту оцепенел.

Неизвестная с аппетитом поглощала яблоко и посматривала на вошедшего, словно на вошь, или на червя. Низкорослый и какой-то щуплый, с длинным, изогнутым носом, смахивающим на щербатую скалу, со смазанным подбородком и безвольными, нервными губами, Ришмингар лишь отдалённо напоминал Валентора. Образцовыми оставались только его густые каштановые волосы и быстрые, подвижные глаза, и их цвет, подтверждающий общую с историком породу.

Какое-то время эти двое провели в полной тишине, переглядываясь. Однако, вскоре Риш спохватился и приступил к медленному тактическому отступлению, но в проходе натолкнулся на Валентора.

— Что за женщина у нас на кухне? – прошептал он втихаря дяде, надеясь, что гостья окажется незнакомой с имперским наречием, которое она отменно знала под наименованием «часлнат».

— Это, мой любезный племянник, Металлия Дрейк, Металлический Дракон Предела, Великая Госпожа, пятый аркан Мирн Хатра, – исследователь указал сомкнутой пятернёй на любимую. – Ясноокая древняя во плоти! Мой чаарун, женщина, с коей меня связывают нерушимые узы.

— Бывший пятый аркан, – поправила его представленная.

Металлия поиграла бровями, очаровательно насупив ротик и едва улыбнувшись, в знак приветствия для родни друга, и взмахнула в воздухе огрызком от яблока.

— Да, конечно. Бывший пятый аркан. По совместительству, можно сказать, твоя тётка ныне. Так что, поклонись ей и изволь радушно принять, как почтенную гостью.

— Я… не очень понимаю тебя, дядя… – осторожно пролепетал Риш.

Тут на кухню проскочила взволнованная Дамала и тоже уставилась на Металлию. Неожиданно, древняя поднялась на ноги и подошла почти вплотную к прежней невесте странника-имперца. Дрейк как-то язвительно улыбалась, и Валентору стало немного стыдно за то, что эти двое вообще столкнулись лицом и лицу. Ведь земли мирские столь велики и просторны, изрезаны и пересечены столькими дорогами, но всё равно нашёлся некий дурацкий способ свести тех, кому лучше бы вовсе не встречаться. И вот теперь хозяину мрачного близнеца явно не удастся избежать прославленных лунговских острот по поводу былой избранницы, не способной похвастаться ни красивыми очертаниями тела, ни приятным нравом или выдающемся характером, очевидно, совсем не соперницы для Металлии. Но кто знает, что эта несносная женщина древних будет там думать, в своей мрачной и тяжёлой голове, утайкой?

— Тайли, это Дамала, моя бывшая наречённая, и её муженёк, мой племянничек, Ришмингар, – прошипел Валентор, и Металлия тут же нахмурилась.

— Вы… желаете остаться на обед? – обходительно поинтересовалась упомянутая Дамала, но историк подхватил свою истинную спутницу под руку и повлёк её к запасной двери.

— О, нет! Благодарствую! Сомнительная и отвратительная вышла бы трапеза… Пожалуй, мы поищем пристанище за стенами… извне.

Валентор почти вытолкал из жилища Металлию, отчего-то совершенно не сопротивляющуюся, и бросил Дамале на прощание ещё до того, как за ними захлопнется чёрная кухонная дверь:

— Я посмотрю, что можно предпринять насчёт дома. Возможно ли переписать его на вас. Я пришлю к тебе гонца с документами и надеюсь, мы больше не увидимся. Надеюсь, все наши взаимные претензии разрешены, навсегда.

Но хозяйка уцепилась за запястье историка и задержала его.

— Постой же! Ты остановишься в Лемне? Куда ты пойдёшь? А родителей будешь навещать?

— Я не знаю, Дамала, – он высвободился от навязчивой хватки неблаговерной и развёл руками по сторонам, затем обернулся к Ришмингару и ткнул племяннику пальцем в нос со словами. – А ты, моего имени ты не получишь! Это я тебе обещаю.

И ушёл, держа за руку Металлию, предварительно выплатив Дамале приличную сумму золотом, которая помогла бы и ей, и всему её честолюбивому семейству жить без каких-либо забот. Разумеется, без тех забот, кои можно упразднить с помощью денег. В отсутствии верности, честности и незыблемых моральных качеств Валентор не в силах был помочь бывшей невесте, или же просто не желал ей помогать. Чрезмерно много трудов!

После того, как хозяин мрачного близнеца в красках обрисовал суть беседы с Дамалой и Ришем для хозяйки ясного, её щёки вспыхнули алым, и она в гневе выпалила:

— Твоё имя! Твоё имя вздумал присвоить?

— Да ладно тебе, – уже успокоенный и основательно подумавший Валентор похлопал подругу по спине. – Это же только имя. Его нельзя выписать в единичном числе. И использовать лишь раз, для единственного.

— А дитя? Ты уверен, что никогда больше не желаешь видеть собственного потомка?

— Это не мой ребёнок. Во всяком случае, от меня там всего-то набор внешних признаков, не более того. Это ребёнок Риша.

— Но это ложь! – возмущённо воскликнула Металлия, сама не понимающая, в какие дерби углубляется.

— Нет. Это – закон и право Ривер-Немма. Когда мужчина признал отпрыска, тот считается его подлинным наследником, и с этим ничего не поделаешь. Закон, и немного имперских печатей на бумаге плохого качества.

Валентор расслабленно хмыкнул и обвил плечи Металлии неповреждённой левой рукой, чуть прижав спутницу ближе.

— Кстати, о бумагах и о печатях. Придётся нам наведаться в Палаты Славословия, ибо то, что я искал, покинуло дом.

Или же оно никогда не покидало обветшалых стен здания? А историк успешно позабыл, где именно хранил нужные записи? Возможно, те спокойно лежат в кабинете Валентора в Палатах и дожидаются то ли явления хозяина, то ли назначенного времени, которое доберётся до них первым и пожрёт, не побрезговав, каждый исписанный листок? Время – чудище настолько прожорливое, что поедает даже несъедобное, а не только надкусывает это, а затем отбрасывает в сторону, словно безумный больной или неопытный малец, пробующий все предметы на зубок.

Имелась ещё одна причина – честолюбивая – для посещения Палат, ведь Валентор хотел оказаться с глазу на глаз со старым Учителем, и с наместником и главным Чтецом, Вартраном. И вывалить перед стариками на стол кипу бумаг, своё исследование Мирсварина, путевой дневник, тщательно переработанный и подготовленный для имперского читателя, с массой приложений, таких, как карты, словари, указатели местности и списки арканов Хатра и перечни должностей Мирн Каса.

Да и ведомство Палат Славословия – подходящее заведение для решения любых вопросов с документами, наподобие проблемного завещания деда или незаконного присвоения чужих имён, наравне с ценным имуществом.

Ну а пока имперец просто вёл возлюбленную в лучшую таверну Лемна, где полы покрывал тонкий слой опилок и песка. Желал угостить её хмельным мёдом – напитком, характерным и даже знаковым для столицы Ривер-Немма, каким-нибудь свежеиспечённым пирогом, что граждане Империи поглощали ежедневно в больших количествах, или же висом – крепкой выпивкой тёмно-карамельного цвета, чем-то напоминающей нэл.

— Да и вообще, однажды ты породишь сама нашего наследника! – насмешливо протянул Валентор, заглядывая в лицо любимой и загадочно улыбаясь.

— И не мечтай! – сурово, но игриво ответила она.

* * *

Оказалось, что попасть на приём к владыкам Палат Славословия не так-то просто, когда ты там якобы не работаешь, и когда у двоих Валенторов в Лемне имеется одинаковый набор документов, и почти что одинаковая родословная (из-за последнего обстоятельства возникла большая путаница).

Металлия опасалась и всячески предостерегала друга от посещений Палат, ибо было трудно предсказать, что примутся делать с его нежданным явлением вышестоящие чины. Они ведь совсем не жаждали возвращения Валентора на родину, и не ратовали за доброе здравие и долголетие хозяина мрачного близнеца, а доносов не получали из ведомства передвижений только потому, что соглядатаи на проходных пунктах отмечали в учётных книгах имя и почтовый адрес уже числившегося и в Палатах, и в Лемне Валентора (за которого в ту пору отдувался Риш). Имя вполне законопослушного и добропорядочного гражданина, вообще-то сидящего в столице и не спешащего путешествовать, но откуда были бы известны такие подробности в отдалённых службах всех этих глубинок?

Руководство палат либо закрыло глаза на несуразную ситуацию, либо сочло произошедшее заурядной ошибкой – но предупреждать родню историка о его возвращении не торопилось, ровно, как и пытаться выяснить, в чём заключалась суть дела. Более того, верхи лишь единожды получили полноценный отчёт со всеми надлежащими бумагами, составленный после того, как Валентор и Металлия уже покинули Тоднор и направились в Лемн. Доклад этот прибыл в ведомство многим позже самих путников и на судьбу их никак не мог повлиять, и вызвал, разве что, вспышку гнева в том, кто разбирался с инцидентом по долгу службы.

Валентор и сам не был глупцом. Он отменно понимал, что наличествует здесь некий риск впасть в ещё большую немилость или возможно даже угодить под опеку мрачнейшего из ведомств – стражей Ллойн, – но искушение оставалось слишком велико. Молодой господин отчаянно хотел поглядеть в старческие глаза Учителя, и проверить, что же в них отразится, когда ученик, от которого так легко и безропотно избавились, которого отослали на верную гибель, вернётся, да ещё и исполнив в лучшем виде вверенную работу, сам уже способный преподавать и наставлять, и не нуждающийся более в науках старого проходимца и лжеца.

Поэтому, отмахнувшись от беспокойств Металлии, словно от своры назойливых мушек, и заклеймив их женскими (а, как известно, женщины часто беспокоятся по пустякам), Валентор всеми правдами и неправдами устроил себе аудиенцию с деятелями Палат Славословия, благо, всё же память об успехах его деда – Главы Палат и Великого Летописца Лемна, как и прадеда-основателя – потворствовали настойчивому историку. Визит этот происходил под покровом тьмы, но темнело в конце осени в столице Ривер-Немма довольно рано.

Чтобы организовать «свидание», пришлось расстаться с монетами на связках, или же «раскошелиться», как говорили в Империи. И вот, всего лишь за пару серебреников и кувшин отменного южного вина (с которым не больно-то хотела разлучаться прежняя хозяйка, Металлия) у неброского входа в обширное, почти полностью каменное здание Палат Славословия Валентора встречал подкупленный стражник, и заботливо провёл его до нужного кабинета.

Но на пути возмутителей спокойствия возник надсмотрщик дверей, затем нарисовался второсортный глава хозяйственных отделов и один из стариков-библиотекарей, из нескольких каморок писцов выплыли их владельцы, и в коридорах промелькнула ещё парочка учеников, и каждому надлежало заплатить мзду за проход. За возможность, так сказать, обернуться кривыми, подвижными тенями на стенах, отброшенными чем-то неведомым, извне, тем, что доносится из узких окошек и преломляется тусклым, но тёплым светом лучин. И без капельки майна, без его участия и каких-либо слов и знаков, нарушители превращались в бестелесных, абсолютно прозрачных приведений. Нечто перевоплотилось в ничто.

Тот, к кому так рвался Валентор, ждал его в одном из роскошных (по имперским меркам, разумеется) приёмных залов знати, расположившись за деревянным письменным столом на кресле с узорчатой спинкой, мягко обитом и подходящем для престарелого седалища. Историк прикрывал свою особу просторным плащом, в одной руке держа стопку бумаг с наработанным для Палат материалом. На самом деле, среди документов числились лишь копии, снятые наёмными переписчиками, ибо оригиналы даже кто-то столь наивный, как Валентор, не отдал бы на растерзание властям Лемна. Хозяин мрачного близнеца, может, хотел бы всё переписать собственноручно, да не справился бы и за несколько лет, ведь ещё не овладел навыками письма левой на должном уровне.

Широкая створчатая дверь захлопнулась, и провожатый покинул подозрительного чужака в компании местного повелителя – нового учителя Палат. Подкупить почтенного труженика пера оказалось не так-то просто, и, похоже, даже волшебные лунговские дайны из чистого золота едва ли могли переломить волю служителя, но тут вмешалось нечто, что Металлия привезла из Эль’Тариота – дурманящий арак. Бархатный мешочек обещанного арака плюхнулся с глухим звуком на стол между двумя господами, добавляясь к уже выплаченным деньгам.

В полумраке тёмно-фиолетовый цвет куля для трав смотрелся ещё более насыщенным и диковинным, притягивающим взгляд. В небольших светильниках, полупрозрачной перегородкой для которых выступала тонкая роговая пластина, медленно тлели дорогие свечи, тихо треща. Они окутывали залу приятной дымкой из невесомого, но такого насущного, согревающего, рыжеватого света, что на душе невольно становилось как-то безмятежно и мирно. Впрочем, странник из-за далёких краёв знал, что напрасно в нём зародилось это чувство облегчения.

Будущий собеседник Валентора, даже не открывший рта и не поприветствовавший вошедшего, увлечённо играл с золотой монетой, которую не постыдился принять из рук вольнодумца и смутьяна. Вечерний гость, не признавший вначале старого знакомого в роли наставника и ожидающий лицезреть совершенно иного господина у руля Палат, понял вдруг, почему цена очной ставки очутилась такой странной – какой-то там чужеземный арак. Также историк неожиданно осознал, почему подмастерье некогда любимого им Учителя всегда создавал впечатление настолько мрачного, тревожного и замкнутого типа. Виной всему дурное пристрастие к дурманам, а арак – вот воистину король подобных недостойных забав. Король дураков.

Валентор хмыкнул, и по иссушенным, тонким устам Алкадара пробежалась улыбка непонимания. Несомненно, тот не мог знать ни о Тёмном Ткаче, ни, в особенности, о презрительных словах Роматта касательно «двоих дураков», но было уже поздно. Валентор уже посмеялся, и Алкадар решил, что угодивший в немилость смутьян смеётся лично над ним, достославным Великим Учителем Палат.

— Чистейшее золото! – воодушевлённо, и вооружившись взором безумца, провозгласил Алкадар. – Но монеты-то иноземные! Значит, ты всё же отыскал путь обратно, мой милый друг, Вал.

Алкадар, новый Великий Учитель, столь снисходительно и бесцеремонно обратился к посетителю, как даже Металлия почти не обращалась к Валентору. Так, как молодого господина величала, разве что, матушка в его глубоком детстве и старший брат летописца.

Историк продолжил устрашающе и коварно улыбаться, поскольку ещё в Мирсварине отлично усвоил правила похожей игры. И теперь был способен обыграть в неё многих, вероятно, даже некоторых лунгов, и уж определённо почти каждого имперца. Ведь это он привёз в Ривер-Немм доску, кости и карты для такой забавы, не Алкадар. Водрузив на стол кипу бумаг, Валентор покрыл верхний лист ещё парочкой монет и добавил:

— Золото, воистину, чистейшее, и лучшее из того, что можно добыть в Пределе. Но намерения твои отнюдь не чисты. Хотелось бы верить, что ты действительно оценишь моё трактат по достоинству, что он дойдёт до самого Императора, как и до каждого грамотного жителя Империи, но верится с великим трудом. Я ведь теперь безбожник, как ты уже слышал, и слепо верить не привык. Хватило бы хотя бы на одно захудалое издание того, что я тебе вручил…

— Издания?! И не мечтай! – сердито одёрнул младшего писца вышестоящий по званию, имеющий полное право выше стоять и на ногах, однако какими-то судьбами не изволивший оторвать свой зад от подушки и подняться, дабы счёт поровнять. – Даже не вздумай распространять по Лемну выдержки из своего исследования! За тобой откроется настоящая охота, все ищейки уставятся на тебя. Стражи Ллойн тебя загонят, как бы ты не храбрился, как бы не выгибал спину и не расправлял плечи и как бы крепко не сжимал рукоять меча. Сгниёшь в темнице.

Валентор снова хихикнул, но так и не сказал наглецу, что бывал уже в местах пострашнее, чем тюрьма славного Лемна.

— Ты верно поступил, раз решил отдать свой трактат Палатам. Ты должен скрыться, исчезнуть. Тебе не рады здесь.

— Я желал говорить вовсе не с тобой, Алкадар, но с Учителем, или же с Главным Чтецом.

— Милостивейшие господа не хотят тебя видеть. Главный Чтец тебя не примет. Он скорее согласится на казнь, нежели принять тебя! – прокричал Алкадар и голос его разнёсся на всю пустую залу. – А Учитель…

Старика-учителя величали И́видо, и прежде он питал поистине тёплые чувства к подопечному, подающему большие надежды. Если бы не вольнодумие и не спесь юного Валентора, тот вполне мог бы потеснить Алкадара и занять пост подмастерья Ивидо, а затем и вовсе обставить всех в Палатах Славословия и усесться на кресло Главы, Первого Летописца Лемна, нагретого ещё дедом хозяина мрачного близнеца.

— …Восприемник твой почил год назад, мой молодой друг. Боюсь, он тоже откажется принять тебя, раз ты теперь безбожник.

По лицу говорящего вновь пробежала нахальная улыбка, будто молния из блеска на поверхности золотой монеты. Неужели историк платил за это? Не велика ли цена за праздную болтовню?

— Ну, а личные работы, записи, что вы изъяли из моего собственного дома?! – негодуя, прошипел Валентор и искривился.

— Так было угодно советам Палат, так было угодно Вартрану. Лучше не суй своего носа в это змеиное логово. Ты изменился, бесспорно. Но тебя не сумеет защитить ни твоё новомодное оружие, ни иноземные деньги, ни вся твоя роскошная, дорогостоящая одежда! Любая броня здесь бессильна, восставшая против Императора, против жрецов Полтинны, против Империи. Ты понял меня? Тебе повезло, что нынче в Лемне проживает два Валентора из рода Сэльда, это, считай, и обелило тебя.

Алкадар небрежно соединил кисти рук перед лицом и постучал пальцами друг о друга.

— Как полагаешь, я дал тебе сполна для того, чтобы посетить свой давний кабинет? – уже спокойно вопросил Валентор, благоразумно решивший не погружаться более в логова рептилий, даже одной шальной, залётной ступнёй.

Учитель опять постучал пальцами и притворно располагающе улыбнулся.

Уже в своей старой, скромной коморке, весьма горделиво и неоправданно именуемой «кабинетом», Валентор возобновил розыски того, что оставил однажды в Ривер-Немме и того, что ещё здесь осталось. Для него.

Всё сложилось удачно, и, хоть на прежнюю должность младшего писца взяли Риша, тот не обладал ни прекрасным почерком Валентора, ни способностями или усердием дяди, и кроме формального звания ничего не получил, а место историка так и продолжило пустовать. Его кабинет был отдан во власть огромных серых крыс, которые вынюхивали что-то неизвестное среди бумаг, нетронутых ищейками Палат. Крыс вскоре распугал свет, брызнувший от оглашённого чертежа заклятья, кои исследователь старался в Империи не читать, дабы не привлекать излишнего внимания. Но крысы за достоверных свидетелей не сгодятся, даже если те и загремят в комнату допросов стражей Ллойн, то вряд ли сумеют что-либо рассказать палачу под пытками. Внезапно дверь скрипнула, имперец вздрогнул, но развеять чары не успел. Его дыхание сбилось, а затем заледенело.

Но человеку снова повезло: в проходе показалась обтянутая в тонкую тёмную кожу фигурка Металлии. Видимо, подношение, что однажды совершил Валентор богу Кенферону, покровителю благодатной судьбы, при котором он волей случая подменил пахучие зимние цветы собственной кровью, пришлось по нраву адресату-небожителю. Боги, они кровожадны, и всем цветам мира предпочтут терпкий привкус крови, не травы.

— Я слежу за тобой, – зловеще проговорила Металлия и затем улыбнулась, – драконьим и лунговским глазом.

— Как ты проникла сюда?

— Легко! – самодовольно изрекла женщина и прильнула к возлюбленному, касаясь его холодных губ своим пылким ротиком. – Поцелуй же меня. Неужели ты никогда не мечтал, сидя в этой жалкой комнатушке, что однажды сольёшься с женщиной прямо здесь, на этом столе?

— Что? – усмехнулся Валентор, не ожидавший такой выходки от подруги.

Хотя… почему это, не ожидавший? Ведь нечто подобное – именно, что в стиле Металлии! В стиле лунгов.

— Знаешь, тогда я старался держать пальцы выше уровня пояса, и тренировать свой почерк, но не другую ручную работу.

— Что же это, боишься, что твои истинные возлюбленные – книги – увидят нас и примутся ревновать? – томно прошептала она на ухо человеку, прижимаясь к нему всем телом и юркими пальцами ухватываясь за шнуровку на штанах.

Только глаза Валентора вздумали налиться туманной, сладострастной поволокой, как он неожиданно вспомнил, куда запрятал пропавшую вещь. Бережно отстранив ручки спутницы от своего торса, он устремился к письменному столу, над которым возвышался ряд деревянных полок. Одна из них выделялась чрезмерной толщиной, и Валентор, аккуратно сместив с подставки все прочие предметы, поддел пальцем тоненькую крышку тайника и извлёк оттуда небольшую тетрадь в плотном кожаном переплёте.

— Скажи мне, как я мог забыть, что положил её сюда?

Имперец показательно вытянул руку с находкой к окну. Вечерний свет, льющийся из проёма и почти полностью предоставленный только-только взошедшей над горизонтом луной, озарил ничем не приметную книжицу – дневник Сельдэриуса, деда Валентора, именитого путешественника. Историк получил эту вещицу в личное распоряжение давно, ещё до смерти родича, на своё шестнадцатилетние, когда занял должность послушника при Великом Учителе Ивидо. Дневник был написан на диковинном наречии, которое Валентор не понимал, и секреты которого дед отказывался открыть внуку при жизни. Но теперь хозяин мрачного близнеца знал, что язык этот – хатр, смешанный с часлнатом, и он, наконец, сможет разведать побольше о бытии своего предка.

— На чём мы остановились?

Валентор небрежно перекинул дневник через плечо (тот приземлился ровно на письменный стол) и заключил Металлию в объятья, покрывая её лицо и шею пылкими, влажными поцелуями. Так, как они оба любили.

Под светлым, ясным небом нового дня, праздничного и посвящённого одной из многочисленных богинь Лемна, Валентор и Металлия следовали пыльной, грязной дорогой в столичную харчевню. Не самую лучшую, не самую обширную, и, уж определённо, не самую чистую. Такую, в которую никакой уважаемый господин не поведёт благовоспитанную даму, но что делать, если дама выкажет столь неоднозначное желание по доброй воле? Лично?

Металлия хотела оценить образцово-показательную лемнскую таверну, без прикрас. И выбор пал на местечко, в коем сам Валентор-то ни разу не бывал, но только слышал парочку скверных историй о нём от сослуживцев. И вот, уже на подступах к такому «достославному» заведению, путникам перегородила дорогу огромная свиноматка со светло-серой щетиной, кое-где разбавленной белыми и чёрными пятнышками, будто наугад рассыпанными по звериной спине специальным свиным богом-покровителем. За хрюшкой, степенно пересекающей улицу, семенил весь её выводок, и Валентор и Металлия недовольно переглянулись, так ничего и не предприняв. Свинья шла своей дорогой и в своём темпе, и всё было для неё несущественным, безразличным. Особенно светло-сизые, чуть мерцающие тени раздосадованных странников, отброшенные на тропу, которую она неспешно брала штурмом. Животина могла бы даже окатить наблюдателей брезгливым взором, если бы сумела пересилить собственную натуру и подняла бы морду высоко вверх. Но этого не произошло, разумеется, несмотря на расположение чествуемой в тот день богини Шриммы, что благоволила и свиньям, и приплоду их, но устоявшийся ход природы всё-таки никак не могла переменить.

Уже сидя за деревянным столом в тесной и промозглой таверне за кружкой разбавленного чем-то посторонним вина и тарелкой очень характерного для Империи густого лукового супа, историк мрачно произнёс:

— Они возомнили, что Риш оказал мне великую услугу, забрав родовое имя себе. Моё имя. Ведь именно потому меня никто не задержал на путях к Лемну… Ну, хотя бы Алкадар не поинтересовался, «что не так с моей рукой», как делали это все прочие. До него.

Затем исследователь презрительно хмыкнул и подвёл под подбородок ладонь, необходимую сегодня для удерживания тяжёлой головы и предотвращения падения оной прямо на стол, перед любезной подругой.

Металлия его не слушала, но зачарованно опускала ложку в похлёбку и извлекала её обратно, на свет дневной, уже полную какой-то липкой и вязкой субстанции, полупрозрачной и отдалённо напоминающей варёный лук, но более однородной. Суп, составленный из белого репчатого лука и лука порея, открылся во всей своей бесхитростной красе перед ней. Ничего более странного древняя в жизни не пробовала, и, вообще-то, не спешила пробовать даже теперь.

Раздался плеск, ведь Дрейк отправила содержимое ложки обратно, в тарелку.

— Пожалуй, я наконец-то нашла то, что даже Норвагорн бы не съел. Жаль только, он не сможет оценить такие «изыски», – усмехнулась она.

— Люди едят здесь не для того, чтобы получить какое-то удовольствие, Тайли. А для того, чтобы выжить.

Действительно, человечество постоянно гналось за вкусом, и в Мирсварине настигло его в лице ожирения и непрерывного чревоугодия, в Ривер-Немме остающихся недоступными для большинства, но крайне желанными (и даже желательными) для знати и обеспеченных слоёв. И несмотря на то, что Металлия всегда утверждала, будто она не испытывает привязанности к пище, именно древняя просила возлюбленного провести её по различным заведениям и предоставить на пробу всевозможные местные блюда, словно сама пыталась сочинить некую поваренную книгу первопроходца по Империи.

(С чем Империю есть лунгам, и зачем её есть лунгам – вот два основополагающих вопроса этого несуществующего, воображённого труда).

Металлия отведала уже и дорогостоящих, но сомнительных на вкус пирогов из пяти-шести видов разношёрстного мяса, уложенного в тесный саркофаг из толстого, пресного теста, по твёрдости свей сравнимого с известняком. Не прошла мимо таких разнообразных по наполнению, но таких однотипных похлёбок, что прокипели на огне слишком много времени, будто позабыв о докучливом беге часов. Близко, очень близко (собственным ртом, коли говорить точно) она познакомилась с пресноводными моллюсками, весьма неаппетитными, коих поедали лишь беднейшие из горожан, но которые лично ей понравились. И вот теперь ещё это… этот «шедевр» имперской кулинарии из сладкого белого лука, почти ничем не приправленного.

— Я ем ровно для того же, – сверкнула глазами хозяйка ясного близнеца. – Но это… это слишком даже для меня!

Она звонко рассмеялась, но искристый смех её на сей раз не вызвал в Валенторе ни радости, ни лёгкой улыбки. Он задумался о печалях и о скорби, связанных с Ривер-Неммом, и связывающих его навсегда с людским происхождением.

— Как жаль, что в этом гнилом уезде власть достаётся тем, кто меньше всего её заслуживает, – задумчиво и уныло прошептала женщина, обращая взор в окно, словно угадав перемены в друге.

— За такие крамольные разговоры окажешься в сырой темнице Лемна.

— Боюсь только, подобным решением мои пленители сыщут себе судьбу менее завидную, и более мрачную, нежели я получу по их вине, – хмыкнула она.

— Охотно верю!

Валентор разочарованно вздохнул, ведь внезапно вспомнил всё то, что желал забыть, и что похоронил здесь, в тенях от неказистых зданий Лемна, посреди его сырых, промозглых улиц.

Теперь и речи не было о том, чтобы надолго задержаться в Ривер-Немме. Привнести свет и просвещённость в Лемн – это мечта деда историка, но отнюдь не его собственная.

Валентор не собирался более приспосабливаться к миру, который был чужд ему, которому он никогда не принадлежал и который отторгает его ныне. И, уж определённо, летописец не планировал вразумлять имперский люд или спасать народы своими неурочными внушениями и увещеваниями. Скорее (и охотней) хозяин мрачного близнеца вырвал бы и выбросил каждый след, любое напоминание, что вытравил Лемн на его внутренней поверхности, так, словно это был неудачный черновик детства, отрочества и юности, но совсем не первые главы жизни, изменить и выправить которые не по силам ни смертным, ни бессмертным небожителям.

Чтобы пустить корни в этом мире Валентор должен был бы оплатить наивысшую цену и расстаться с крупицей души, в существовании коей убедился только в Мирсварине.

— Но ты права, да. Да. Люди – просто чернь, дрянь и грязь. Как свиньи, которыми заполнены подворотни Лемна, но свиньи лучше – откровенней, не предают, не подставляют, не умеют лгать.

Всё же, та великая гармония, о которой твердил Владыка Элезгор, она оставалась где-то на уровне горизонта, призрачно видимая, но почти прозрачная, пока ещё не досягаемая для путешественника-имперца. И достижима ли вообще? Гармония между духом лунга и телом человека, точка равновесия… вот, чего теперь историк желал достичь в конце.

— О чём ты говоришь? – недовольно фыркнула Металлия. – Ты – тоже человек. И я люблю тебя. Самое прекрасное в жизни – это чистое, незапятнанное пороками сердце. И твоё по вкусу мне, в отличие от этого варева, – древняя игриво провела пару раз ложкой по плёнке, что успела образоваться на супе.

Валентор и Империя? Всё-таки, вероятно. Возможно, когда-нибудь… когда-нибудь, но точно не сейчас. И не сегодня. Сегодня он мечтал отправиться в далёкие странствия, хотел разыскать давно пропавшего наследника эльфийского престола Инлир Ли Она, ведь совсем не желал, чтобы его любимая женщина что-то была должна постороннему, неблагоразумно поклявшаяся будущему сершану оплатить свои старые счета. Больше всего Валентору претила мысль, что Металлия так и не сумеет расквитаться с черноволосым Галангором, а что может быть хуже для лунга, чем неоплаченный долг перед надменным, высокородным эльфом? И что может быть неприятней, чем это злосчастное обещание для верного попутчика такого лунга?

Он улыбнулся, не отрываясь от собственной миски.

Нет в мире ничего красивей, чем чистое и праведное сердце, источник доброты, верности, всего ясного и светлого, словно совершенный, прозрачнейший кристалл? Зеркало для прозорливых, всевидящих лунговских очей, порой присущих разным происхождениям?

— Если бы в красоте имелся хоть какой-то смысл, мне бы хватало каждый день лишь взгляда на тебя, – тихо и мрачно подытожил Валентор, протягивая руки к ладоням Металлии и принимая её пальцы в дар.

Великая Госпожа только хмыкнула, но тогда имперец поднял на неё свои поникшие, карие и блестящие зеницы, и добавил:

— Думаешь, я о лице твоём? Бесспорно, оно – хорошо и пленительно, но далеко не так чудесно, как то, что скрывается от глаз.

Валентор – не раб Суллуна, которого, возможно, не существует вовсе. А если он не раб всевышнего Суллуна, то уж точно не имперский подневольный, пленник. Пришлось вернуться в начало, дабы вспомнить всё забытое. И он вспомнил, крайне болезненно, нежеланно для себя. Забвение и полный отказ от прошлого – это не достойный выход, и даже не спасительная притирка для хворых, в надежде на лёгкое исцеление без каких-либо затрат.

Имперец и госпожа Предела так и сидели, не притронувшись ни к выпивке, ни к еде, держа друг друга за руки. Прочих посетителей таверны от странной картины отвлекло иное, более тревожное зрелище, сулящее кое-что яркое и неповторимое – хлипкая дверь отварилась с грохотом, и в душное помещение ворвались стражи Ллойн.

Валентор, приметив новоприбывших гостей харчевни в отражении глазурованного сосуда для вина, заподозрил неладное и ещё крепче сжал ладони Металлии.

— Обещай не устраивать представлений, что бы ни случилось дальше, – человек стребовал с древней.

Стоит вернуться на прежнее место, чтобы вспомнить нечто давно покинутое, и более никогда этого не забывать, как бы не было больно, ведь всё равно оно становится неотъемлемой частицей тебя. В Империи, к слову, люди отменно умели превращать «нечто» в «ничто» без колдовства. Впрочем, столь сказочные перевоплощения имели обратную тягу. И всего лишь по указке какого-нибудь заносчивого вельможи «просто ничто», «ноль» и «сущий пустяк» мигом преображались в «нечто жуткое, опасное и неимоверно зловредное». Особенно, если на чашу весов угораздило попасть чьё-то имя, без того довольно раздразнившее и раздражающее власть.

Металлия только нахмурилась, явственно давая понять, что не собирается обещать несбыточного.

Вооружённые стражи направились вглубь таверны бодрым шагом для завсегдатаев такого скверного места, по пути задевая широкими плечами не слишком притязательную публику.

Вот она – последняя и первая точка отсчёта. Во всяком случае, что бы не произошло, воспоминания остаются в воспоминаниях. Они – в прошлом, в будущем – мечта. Его собственная дорога только начиналась, и лишь от Валентора зависело нынче, какая взойдёт на небесах звезда на этот раз. Никто больше не мог выбирать за человека, ни родители, ни родня, ни происхождение, ни Империя, ни божества.

Самый жуткий и угрюмый страж Ллойн, кажется, устремился к скромному столику, занимаемому Валентором и Металлией, и несостоявшийся Главный Летописец Лемна глубоко вздохнул и возложил руку на округлое навершие рукояти мрачного близнеца Тельмасс.

Откровенное имя

Вот-вот должен был обрушиться снег на город, но этого не случилось. Который день наливные, серо-перламутровые тучи никак не могли разразиться осадками, словно не согласные на скорое воцарение зимы… Но зима всё равно явится, рано или поздно, и никого не примется спрашивать. И снег, наконец, пойдёт…

Вместе со слякотью и холодом он принесёт долгожданный, чистый белый цвет.

Он затворил за собой старую дверь, и та издала привычный, но до сих пор крайне назойливый скрежет. Казалось, что этот омерзительный звук натягивает внутри какие-то неведомые познанию струны, те начинают колебаться, в свою очередь исполняя странную и страшную мелодию, что бередит всё. И воспоминания, и прошлое, и настоящее и даже будущее. Душу… Да, самое главное, что скрипящая «музыка» задевала именно её.

Почему? Почему так происходило? Непонятно. Непонятно вообще, отчего в доме у кого-то, кто был отпрыском столь знатного и почтенного (ну ладно… уже не столь) эльфийского рода Актерн, получила дозволение жить и процветать такая скверная дверь. Ведь её шаткое положение очень легко исправить, в отличие от всех прочих. Но Брилл Эйан не спешил этого делать, не торопился смазывать петли или менять нарушительницу тиши и глади поместья на более сговорчивую представительницу дверных пород. Потому, что… звук этот, звук затворения (или же затворничества?) всегда возвещал одно – то, что эльф, бывший тенерукий брат, ныне же полновластный правитель Разора, воскресшего из пепла, вскоре останется наедине с собой и отправится в новый путь.

Во всех иных комнатах дома Брилиана в Эль’Тариоте ютились вполне обычные двери, тайные или не очень, но всегда молчаливые и бесшумные. И только лишь эта, одна-единственная, привратница личного кабинета эльфа (а, по сути, едва ли не самых волшебных и колдовских чертогов в мире) всегда шумно и бурно приветствовала своего господина, стоило мужчине только дотронуться до ручки, и слегка подтолкнуть её.

Теперь усталый остроухий, что днями притворялся неприметным обывателем, а по ночам играл в хозяина Мирн Разора, присядет за простенький, вытесанный из древесного массива стол, нальёт себе стакан-другой отвара, и приступит к «делу», ставшему наиважнейшим для него.

Именно ради «дела» господин Брилл Эйан, Эмин-Тар, сегодня не пил ни вина, ни пива, ничего хмельного и пьянящего, и даже не увлёкся партией в облегчённый вариант кадрона, которую проводил после заката его друг, соктн по прозвищу Солнцекрад. Брилиан только наблюдал, как играет чешуйчатый и синекожий властелин уличных банд портовых кварталов Эль’Тариота, как он поднимает залог, желая отловить заветное чувство, этот тонкий, но очень жгучий вкус победы, что блистает на пиках груды мечей под именами «безнадёжно высокие ставки» ослепительно яркой искрой. Но… не сработало, соктну не улыбнулись счастливейшие из звёзд Предела, он продулся в пух и прах. Быть может, тот самый пух, который гнездился у него под взъерошенными перьями на хохолке и при всяком раздражении хозяина выпячивался вверх. А единственный острый и пряный вкус, что заполучил соктн тем вечером – это отголоски старого вина со дна стакана. Вот море смерти, где тогда потонула удача Солнцекрада.

Брилиан безмолвно следил за игрой, улыбался и потирал пальцами подбородок, болеющий всем сердцем за приятеля. Он тоже хотел участвовать, тоже желал делать ставки, но выбрал в эту ночь совсем другое.

Всё в образе, обиходе и распорядке бытия эльфа способствовало его работе. Нет, не так… не просто работе, но призванию, труду целой жизни. Всё, помимо одного – этой самой комнаты со скрипучей дверью. Брилл был приучен хранить тишину превыше чести, как и каждый предмет в доме его, но только не врата в «колдовские чертоги» эльфа.

Он смотрел, как за окном мимо протекает естество, мирно и без оглядки. Смотрел, как тусклое свечное пламя отражается от лоснящихся, словно покрытых маслом стенок круглого сосуда с водой, а затем пружинистыми лапками отпрыгивает от стеклянного шара в виде бликов, которые оседали на объектах в кабинете и выбеливали избранников. Проведя разок-другой пальцами по шершавой поверхности разложенных на столе бумаг после того, как осушил две порции зелья, эльф прикрыл глаза, и отправился. Как там говорила Великая Госпожа, «пора двигаться дальше, вперёд»?

Никто из великих и умудрённых опытом Толкователей сновидений и Созерцателей Покоя никогда бы не посоветовал пускаться в незримые странствия по Тчелану, будучи нездоровым, нетрезвым, или же одурманенным иными зельями, помощнее нэла, вина и арака. В то же самое время, никто из этих матёрых господ-первопроходцев никогда бы не возразил против азартных игр накануне похода, но, почему-то эльф решил, что так определённо будет лучше. В данном случае «лучше» и «проще» означали одно – шанс прорваться без лишних усилий на леденящие просторы Тчелана, что бы там не думали великочтимые лунги о соответствии\несоответствии обозначенных слов.

Упомянутые лунги, надо отметить, частенько грешили тем, что использовали всевозможные «недобросовестные» методы проникновения в Тчелан. Горчичные грибы, чёрная хворь, сукровица Олла, «лакомая падь» мелких хрустальных жуков – это далеко не полный перечень тех «пропусков», которыми пользовался лично Брилиан. Существовали ещё более странные тропы, разумеется, вроде попыток изменить собственное восприятие с помощью разнообразных безделушек, наподобие калейдоскопа или вертящихся масляных ламп с прорезными плафонами, которые распространяли по комнате причудливый узор из света. А ещё различные позы, дыхательные техники… даже некоторые звуки!

Впрочем, со стороны все эти ухищрения выглядели слишком диковинными, слишком сомнительными и малодейственными, походящими именно, что на причуды… на вещицы только «в стиле лунгов», и лучше (и однозначно проще!), вообще их не трогать, если ты не древний. Никогда и никому!

Поэтому Брилл Эйан из славного рода Актерн использовал в своих путешествиях по Тчелану один загадочный цветок, который ему привозили из-за заморских краёв. Дальний родственник алого лотоса, весьма распространенного в Пределе, особенно в заливе Киф, цветок этот звался чернильным полуночником в среде дельцов. По пути в Мирсварин редкий товар с северо-запада растерял многое, что прежде принадлежало ему. Запах, например. Иссушенные, скрюченные лепестки почти ничем не пахли, и для того, чтобы уловить их слабое благоухание, едва оттенённое сладостью, необходимо было заварить снадобье специальным образом. Во времена долгой дороги точно также растворялся первозданный цвет растения.

И хотелось бы сказать, что таинственные бутоны вообще не имели какого бы то ни было цвета, однако, не просто ведь так они наименовались «чернильным, полночным цветком». Резкие, чёрные, так смахивающие на спирально закрученные полоски угля, тонко нашинкованного ножом, лепестки создавали неприятное, отталкивающее впечатление. Если не чего-то зловредного и ядовитого, то уж точно бесполезного. Но всё менялось, стоило только добавить кипяток.

В высоком деревянном стакане под действием бурлящей воды лепестки разворачивались и наливались влагой, начинали блистать, и вскоре на их бархатистой поверхности можно было разобрать невидимые прежде индиговые и ярко-розовые пятна. Затем, спустя двойку нехитрых заклинаний, когда взмахнёшь пару раз ресницами, сосчитаешь до двадцати пяти три раза и раздастся звонкий щелчок пальцами, дозволялось снять пробу. Но сперва лучше бы надышаться как следует неповторимым, изысканным ароматом отвара. После чего пригубить и совершить робкий глоток. И вот, магия уже закралась в крошечный «личный кабинет» под эльфийским чердаком. Посему, это и не кабинет вовсе, а истинный колдовской чертог!

Два таких полноправных стакана, и не долог час до свидания с Тчеланом. Быстро миновав блаженный Покой, Брилл уже стучался в запретные двери «над» и «под» сознанием. Тук-тук. Раз-два. Глоток-глоток.

Жидкость отвара преобразовывалась в воздух Срединного мира, насыщенный каплями, изобилующий морозной мглой. Неспроста эльфийское происхождение нарекло Тчелан «Двойными Незримыми Небесами», ведь туманы и марева, стелящиеся здесь, будто громогласно подтверждали, что вот он – неподдельный небосклон из переменчивой синевы и густых облаков, всюду оседающих драгоценной росой.

Лёгкой, проворной рукой Брилл смахнул со лба испарину, предоставленную Тчеланом как приветственный дар, медленно открыл глаза, и побрёл вперёд, ведомый завещанием Великой Госпожи.

Что же искал Брилл Эйан почти ежедневно (вернее, еженощно) на просторах Тчеланских, наводнённых не только дымкой, но и запруженных странными, порой чудесными, а порой чудовищными видениями, разными существами, осколками прошлых лет и обломками воспоминаний? Ответ, как всегда, очень прост.

Прежде, когда-то давно, эльф разыскивал тут призрак своей возлюбленной сестрицы, Мерцающей Гвиднен Лун, которая сложила голову на службе Разора посреди мрачных и сырых лесов Дэля Луны-оборотня. Прах к праху, земля к земле, а луна к луне…

Брилл отчаянно боялся, что сестра его погибла страшной смертью, которая изуродовала ей прекрасную, незыблемую душу представительницы высшего происхождения. Дети бессмертия всегда тянутся к свету и всегда сторонятся тьмы. Но даже редкое сокровище их нетленной души тоже может быть изувечено, искалечено и вывернуто наизнанку. Ярость, ненависть, озлобленность, уныние – всё эти чёрные, чёрствые и горькие чувства после смерти способны превратить величественного эльфа в мерзкий и зловредный призрак, что скитается по бесплодным пустыням и Тчеланским лабиринтам. Брилиан искал отголоски сестры, кажется, он даже видел тень Мерцающей пару раз, отброшенную не самой женщиной, но каким-то фантомом её былой жизни, который рассеивался и таял в сенях от крон исполинских деревьев, скальных навесов… исчезал на гребнях руин. Однако истинную Гвиднен тенерукий нигде не находил.

Так и шло время, но поиски никуда не приводили. После определённых событий уже на более устойчивых и чётко вычерченных почвах, в Мирсварине, Эйан принялся искать другую женщину – Серкудну. И если Гвиднен Лун из рода Актерн умерла точно, то…

…то нельзя было сказать того же наверняка о Серкудне. Брилиан не замечал её в Тчелане, не слышал там отзвуков её имени, ни наблюдал отражений в воде, не наталкивался на приведение лунга, даже среди дремучих зарослей и в чреве самых глубоких и самых мрачных пещер. Её там нет. Серкудны нет в Тчелане. Стало быть, она всё ещё где-то коротает свой бесконечный век? Или вписалась в единство Редела?

Но, всё-таки, Брилл никогда не слыл легковерным или наивным, и продолжал искать хозяйку меча Крысолов, который до сих пор покоился у него на поясе. Много воды утекло, дождей обрушилось на каменный и стройный Эль’Тариот, и ничего не менялось лишь под Двойными Незримыми Небесами несмотря на то, что каждый раз при новом путешествии там изменялось абсолютно всё. Коли душа Гвиднен Лун не вывернулась наизнанку, не обернулась своей жуткой, опасной стороной, и эта эльфийская странница не бродит неприкаянной по Тчеланским полям, то, должно быть тогда… нет. Твёрдо заключить, что под светом серого солнца заодно не блуждает ещё и Серкудна, Брилл так и не смог. Возможно, просто не отважился признать правду, заглянуть ей в лицо?

Однако, что, если правда, обычно столь равнодушная к страждущим, лично объявится, снизойдёт до эльфа, всмотрится ему в глаза и подмигнёт? Какого цвета тогда будет её провидческий взор? Перед Эйаном предстанет белый, надёжный? Чёрный, глухой и немой? Или вовсе разверзнется кроваво-красный, осквернённый?

Нынче Брилиан ежедневно искал её, но несколько суток назад обнаружил кое-что совершенно нежданное и негаданное.

И, следуя сегодня верной тропой, эльф, властитель тенеруких уверенно шагал к заколдованному месту. Он чётко знал, куда идёт, хоть находился посреди земель, где все предметы и создания размывались майном либо до неузнаваемости, либо до трудно уловимых частот.

Тропа, пролегающая сквозь поросль низких кустарников, что любовно засиживали искорки майна – некое подобие мух и светлячков – уводила на небольшой насыпной взъём, за которым протянулся стремительный спуск к тонкой, песчаной береговой отмели. И уже там, на скромном наносе из отвердевшего песка, гостя из Мирсварина выжидал кое-кто…

Перед очами Брилла мелькали тени мелких и юрких тварей, будто разорванных в клочья, растерзанных на куски. Только их глаза, яркие, незамутнённые глаза жгучего, жёлто-рыжего оттенка сверкали на общем полотне приглушённых, чёрных, синих, серых и зелёных красок. Араши, демоны.

В Тчелане араши не сумели бы навредить бестелесным путникам, что скорее выступали наблюдателями и едва могли взаимодействовать со средой, с растительным и животным миром. Но многие выходцы из лона бессмертия боялись даже подобных встреч с демонами, ведь, вообще-то, это вполне благоразумно – бояться тлетворной скверны, особенно лунгам. Но только Брилл совсем не переживал по поводу близкого присутствия горстки жалких и беспомощных чудищ, уж слишком они выглядели немощными, словно приручённые крысы или крошечные, визгливые собачонки, избравшие себе хозяина и обречённые на вечную к нему любовь. Тени разорванных крыс, не иначе, во главе с Дирваном – Крысоловом, легендарным мечом в ножнах на поясе Брилла, который под светом Двойных Незримых Небес завёртывался слоями клубящегося дыма и обзаводился снопом искр. Он безбожно чадил на всю округу, и кажется этот самый дым привлекал обрывки тех, кого артефакт когда-то погубил. Падшие помнили своего палача, и проклинали его, но сталь клинка будто притягивала их в поле собственного сат, и несчастливцы метались рядом с оружием неспособные подавить столь тяжкое, роковое влечение к праведной силе меча.

Брилиан не боялся арашей ещё и потому, что видел лишь тени, а тени – это не настоящая угроза, они не причинят вреда даже в потустороннем измерении, в Тчелане. Во всяком случае, кому-то, кто лично повелевает ими, владыке Мирн Разора, хозяину мрака. Араши просто пересекали дорогу перед Бриллом, мчались за ним, хоть и не точно по пятам, и всегда расступались там, куда эльф намеревался водрузить ногу при новом шаге.

Преодолев холм и спустившись к берегу, Брилл взошёл на упругий, чуть влажный белоснежный песок, что захрустел под подошвами сапог. Путник степенно маршировал вдоль белёсой каймы излучины к «знаковому» месту и нашёптывал себе под нос единственное слово: «ежедневно».

Пройдя по мелководью и неожиданно шагнув на то, что водой более не являлось – на нечто твёрдое, – Брилл продолжил движение к цели, будто по стеклу. Впереди, прямо посреди тихой речушки, вырисовывался нанос песка, прихотливыми изгибами формирующий подобие ложа. Эйан недоверчиво обрушил взор к своим ногам, но то, что там располагалось, не было тонким льдом, отнюдь. Скорее, хрусталём. Чистыми и прозрачными водами из камня.

Демоны в страхе попрятались по прибрежным кустам и притихли, только их крошечные глазки горели в сумерках, пытливые и следящие за пришельцем ровно с таким же интересом, с каким сам эльф когда-то за ними следил. На песчаном ложе растянулся в царственной позе кто-то богоподобный, и Брилл, издали ещё не различив мелких деталей, сразу понял, кто именно. Ведь ответ всегда находился у него во рту. На языке.

Позади отдыхающего трепыхался занавес из посеребрённых небес, что готовились к закату, и точно над головой спящего повис острый, словно откованный и обточенный умелым мастером лунный серп из блестящей стали. Рослый и статный мужчина подпирал чело согнутой в локте рукой и полулежал с закрытыми глазами.

— Ежедневно… почему у меня лишь это словцо на уме? – вопросил Брилиан, вплотную подошедший к пьедесталу. – Дневно… наверно, всё-таки, Джнев?

Зазвучало имя, будто зов дорогого сердцу друга, и илар очнулся, открывая свои яркие, одухотворённые зеницы. Он пошевелился, и с его безупречного лица посыпались мелкие песчинки, принесённые ветром и застрявшие на коже из-за длительного бездействия.

Бриллу начало мерещиться, будто это огромная, пульсирующая рубиновая звезда упала с небес на неприметные берега и всё вокруг оплавила и опалила, превратив песок в кристаллы. Илар тем временем выпрямился и присел, но полумесяц всё равно висел на полотне небес прямо над головой эльфа.

— Видимо, мне пора извиниться за то, что я не был с тобою откровенен и сперва только прозвищем своим представился, – молвил Джнев и речи его крошились из уст пылью. – Прости, приятель. Но, верится мне, это не слишком важно. Ты же нашёл меня, как нашёл бы моё истинное имя.

Когда эти двое встретились в Митсилане, под светом привычных звёзд и лун, Джнев озвучил для Брилла совсем не то имя, которым он владел в действительности. Так частенько поступают лунги. Ну, а эльфы? Разве ж они не высоко чтут свой род, собственную семью и племя, равно как и набор букв, которым их нарекают при рождении предки, в угоду богам, отцам и дедам? Не важно. Из общей массы Джнев выделялся свободой мысли. И своеобразием. А, возможно, он просто желал жить так, как делает это обычный лунг.

После недолгого замешательства Джнев набрал воздуха, наполняя широкую, вздымающуюся грудь, по которой неспешно ползла вытатуированная змея – его частная охранница, алмазами глаз поглядывающая на наглеца, потревожившего сон её хозяина. Зенки рептилии сверкнули в полумраке, словно бриллианты, даже скромный луч отражающие брызгами слепящего солнца их радуги. Стражница не признала в пришельце угрозы, и прикрыла очи, тут же замерев, прекратив кольцевое движение по груди Джнева – будто отблеск колеса тысячелетий и бега вечности.

— Ходок по Тчелану, – проговорил Рубиновый Погонщик рабов уже более привычным голосом и опёрся ладонями на ложе.

Он то ли не помнил имени гостя, то ли не желал его помнить, или же не хотел оглашать на просторах своих речных владений – кто знает доподлинно? Но Джнев отошёл, наконец, от долгого сна, и все слова, что он произносил теперь, оборачивались возле его неотразимого лица не песком, но волшебной, сизо-сиреневой дымкой, в которой дрейфовали слога, буквы, знаки, символы – всё, что эльф привык использовать для колдовства при жизни. Всё, что пригодилось бы ему для сочинительства конструктов.

— Это не имеет значения, – прищурившись, прошептал Брилиан. – Я не в обиде. Хоть сам я никогда и не лгал тебе в ответ.

Словно властелин Разора при помощи век желал исказить идеальный образ Джнева, надломить его и проверить, что же там внутри. Видение ли это, или же реальность.

Джнев неспешно поднялся на ноги и украшения из жемчужных бусин, которые усыпали его грудь и запястья, зазвенели, дабы всякий знал, что господин ближайших земель изволил пробудиться. Вскоре он возвышался напротив Брилла Эйана, похожий на пресноводного речного бога, стоящий в точно такой же позе, как его собрат-эльф.

— Что ты здесь делаешь? – шёпотом спросил светлолицый остроухий, всё ещё недоверчивый глазам своим.

Брилл был прекрасно осведомлён о том, что по обыкновению происходит с теми, нечестивые конструкты которых уничтожают в мистическом огне башни Ум’Нидар, запрятанной среди вычурных зданий Эль’Тариота. А Рубиновый Джнев На Раут, вместо того чтобы раствориться бесследно, стать проклятым призраком, или, хотя бы, молчаливым безымянным, восседает тут, словно какое-то божество всего высшего эльфийского происхождения. Правда, такое божество, о котором уже позабыли вовсе, родом из запорошенных пеплом беспамятства веков. Но, всё-таки и такое, чьи нетленные жилки по-прежнему питают иные соки, отличные от красной крови созданий, кочующих под светом Дион и Цер.

— Что делаю? Покоюсь на волнах безмятежности, – игриво и немного ехидно отметил Джнев, растягивая губы в нахальной улыбке. – А ты что забыл в моих непримечательных владениях, на берегах моей реки, гость из подлунного мира?

Брилиан вначале думал рассказать собеседнику об истинных целях своих поисков в Тчелане и основательно расспросить его насчёт Серкудны, ведь двое бывших культистов Лассы недурно ладили при жизни, но отчего-то тенерукий изменил мнение на полпути, ещё до того, как его мысли облачились в узнаваемые слова и звуки.

Ибо в Тчелане не просто повстречать кого-то, и уж однозначно едва ли возможно столкнуться с тем, с кем тебя не связывает нечто неповторимое. А знакомство с женщиной, пусть даже с лунгом, чьё сат и притягивает, и тяготит, не может выступать в роли нити, сшивающей два в единое.

— Что ты ищешь? – добавил Джнев, но Брилл продолжал хранить молчание.

Так почему же Джнев? Наверное, потому что этих эльфов, таких разных внешне, выходцев из отличающихся происхождений, рождённых на столь отдалённых друг от друга землях Ассалгота, объединяло настолько многое, что, объявись оно всё здесь, то смело бы затопило близлежащую пойму реки и возвестило новую эпоху половодья, но так и не посмело бы отразиться в воде.

Это и прошлое, в виде безвременно погибших странной смертью сестёр, которых и Брилл, и Рубиновый погонщик искали очень долго во всём, но так и не сумели найти. И непокорность, ополчение против собственного рода, поступки, свершённые наперекор семьи, вельможам и общественным устоям. Оба когда-то вздумали вручить сердца лунгам, и предприятие это не принесло ничего, помимо боли, расходов и тоски. И оба когда-то последовали в неведомое, идущие лишь за одним – за тихим, слабым шёпотом несбыточных мечтаний, и завлечённые их звучанием на дно водоёма судеб.

Но, будучи истинными сыновьями своей родной стихии, собственной среды, которая и вылепила их, они уцелели – Джнев вынырнул из недр илистой и мутной, старой, зловонной воды и преобразил своим блеском все окрестности в прекрасный, мифический берег, не океана бессмертия, конечно, но небольшого потока вечной реки. Брилл Эйан же, в Мирсварине имеющий дело со всем грязным и скверным, со множеством нечистот, ни разу не запятнал личной репутации, и так и остался кристально чист душой. Как настоящий золотарь, трудящийся по призванию, он всегда знал, как же двояко порой бывает толкование: его ремесло означало не только того, кто вычищает выгребные ямы, но и золотильщика, старателя ювелирных работ. И именно в куче навоза эльф отрыл крупицу истины, золотой самородок, словно какой-то пронырливый жучок. И если тени не могут навредить телу, то они всё ещё очень ловко и умело калечат и коверкают разум. Впрочем, даже это не коснулось головы Брилиана. Он улизнул сухим, и цельным.

Так, всё-таки, что ищет он? В Тчелане, или в сточной канаве, или в Ассалготе, под светом звёзд?

И вот, переминаясь с ноги на ногу у песчаной отмели, Брилл Эйан из славного рода Актерн заглянул к себе вовнутрь, но так и не нашёл, что ответить тому, кто выжидал напротив него. Может, вовсе не другу… но…

— Как там моё копьё поживает? – внезапно произнёс илар. – Я скучаю по нему, оно выжгло след на этих небесах, – эльф указал пальцем на лунный серп, что нависал над его макушкой.

Брилл не выдержал и улыбнулся.

— Твоё копьё в полном порядке, на попечительстве у Великой Госпожи, как ты хотел.

— Тогда я за него не волнуюсь. Право, разве здесь оно пригодилось бы мне? – тут взгляд Джнева соскользнул с лица Брилиана и упал на его меч, на Крысолова, который до сих пор дымно клубился и коптил просветлённое небо речного надела.

Прославленные, шепчущие артефакты, чьё существо сковывалось не только из металлов, закалялось не в одной лишь воде, но и в волшебных, могущественных чарах, а заодно протравлялось в кислоте (ну, или в нектаре) душ их создателей и хозяев, их духовных близнецов, тоже обретали новое тело и свежие силы в Тчелане. И, нашедшие кратчайшую дорогу к майну, личной родительской среде, мечи, копья и кинжалы зажигались пламенем, или же покрывались чёрным, несмываемым нагаром, проявляя подобным образом свою суть и свой частный жизненный путь. Так выражалась присущая им кси – тяга к материи и материальности, преувеличенная, приукрашенная энергиями, витающими здесь, будто бы расцвеченная воображением, мощь коего нельзя вообразить!

Джнев, сразу вспомнив меч на поясе Брилла, ровно как и его прежнюю владелицу – Серкудну, покровительственным тоном возвестил:

— Не печалься сердцем, тан чатар, ведь я знаю, кого именно ты ищешь. Но ты не найдёшь её ни среди теней, ни за пеленой туманов, ни в глубине пещер или лощин. Её здесь нет.

— Тогда… где же она? – восторженно, и в то же время возмущённо воскликнул Брилл. – Она жива? Что тебе известно о ней?

— Забавно, и в этом мы похожи. На полях Ургодья всё возможно, и всего имеется с избытком. Здесь царят чрезмерность и излишества! Не хватает только двух вещей: недостатка собственной персоной, и того, что ищем мы с тобой.

То, что они оба ищут и то, чего им обоим не хватает… или, быть может, кого? Её. Её, такой разной, но постоянно, неизменно испаряющейся… Её, которую для одного зовут Серкудной, для другого – Металлией.

Её, что однажды стала луной, или ясным звёздным сиянием. Самым возвышенным и самым приземлённым, самым близким и самым отдалённым. Тем, что воодушевляет и тем, что выпивает жизнь. Непостижимым и необъятным, и самым простым, самым понятным, тем, что можно поглотить, приютить и сделать частичкой себя самого. Некоторые мудрецы нарекли это любовью, и о ней, словно о вечности, куда больше скажет многозначительное безмолвие, чем сотни тысяч чётко выверенных слов.

В культуре древних существует шесть разновидностей любви, и коли уж обоих длинноухих угораздило из всего изобилия отдать предпочтение именно «сидис», да ещё затем и применить его на практике, избрав на роль желанного попутчика лунга во плоти… Тут, как ни крути, не выпутаешься с лёгкостью фокусника из западни, но придётся потоптаться по кругу.

Впрочем, такая любовь, бесспорно, хороша. Только вот она гораздо проще и приятней, когда стоишь подле возлюбленной, или, хотя бы, когда ноги ваши находятся на общих почвах, на одинаковой земле. Но разве Джнева всегда не интересовали больше слова, фразы, буквы и знаки? Сырьё для его заветных конструктов? Так о чём илар толкует, всё-таки?

Погонщик рабов усмехнулся и попятился назад.

Всего пару шагов, но Эйан испуганно протянул простёртую ладонь к зеленокожему, будто бы пытаясь ухватиться за его статную фигуру и пресечь побег друга. Позади Джнева из песка вылепились очертания бауна по кличке Хакамора, и зверь, ничего более не скрывающий под устрашающей рогатой маской, подошёл к дорогому хозяину и уткнулся носом в его крепкое плечо. Глаза Хакаморы уже не источали чуждый, потусторонний свет. Это были глаза обычного животного.

— Теперь я знаю, зачем явился ты ко мне, – провозгласил Рубиновый Змей повелевающим голосом, как и полагалось властителю Тчеланских угодий. – Ты спрашивал, что же я делаю тут, близ лесов Ургодья. Вот мой ответ: Брилл Эйан, сын славного семейства Актерн, хочу поделиться с тобой одним секретом, таким, что вовсе не секрет. Я – мастер смертоносного волшебства, повелитель чёрных чар, истинная мерклая звезда Предела, но даже я сумел однажды пересилить натуру и начертал совершенное заклятье, единственное, что выбралось не осквернённым из-под моего тяжёлого пера. Найди его. Вот тебе мой дар в честь чудного празднества – твоей луны, твоего знака на небесах, дня твоего рождения.

Брилиан двусмысленно хмыкнул, чуть оскалившись, не решив до конца, что лучше и уместней будет выказать – признательность или пренебрежение. Или сохранить холодное, отстранённое недоверие?

— Откуда тебе известно о моём празднестве? – произнёс светлокожий эльф.

Сегодня и вправду был тот самый календарный день, когда сотни четыре лет назад мать Брилла, почтенная дама семейства Актерн, дала жизнь мальчишке, который впоследствии стал тенеруким братцем Брилианом, приятелем Джнева и Великой Госпожи, одним перстом распоряжающимся Мирн Разором, вторым же указующим в тень. Но остроухие эльфы не разделяли великой любви к празднованию таких незатейливых дат, ибо… ибо дело это довольно утомительное и весьма затратное, когда на пиршество приходится приглашать трёхзначные числа «ближайших друзей». И посему большинство эльфов, как и других представителей бессмертия, предпочитают не распространяться о днях рождения и держать подобные сведения в тайне ото всех.

Джнев ничего не изрёк в оправдание. Откуда ему известно это? Всё просто – Тчелан многое проясняет. И многое запутывает, словно в отместку, для баланса. Во имя равновесия.

— Что это за заклятье и почему оно, якобы, «дар» для меня? – потребовал объяснений Брилл.

— Не могу сказать… Меня будто бы подводит память. Не позволяет напиться прошлым допьяна, накормиться им досыта. Что-то исчезает, теряется, и голова моя пустеет… Недавно ты спрашивал, что же я делаю здесь, – спокойно и вдумчиво повторил илар. – Что я забыл здесь, или что я каждый миг ещё здесь забываю? Говоря откровенно, я и сам не знаю правды. Быть может… верится мне, что потерянное заклятье помогло бы нам двоим. Найди его ты и научись использовать, то я бы, передавая знания, тут же получил спокойствие! Полное умиротворение, а с ним и право отпариться в Редел. Редел зовёт меня, туда стремится моё истерзанное сердце.

— Этого мало… хотя бы в общих чертах расскажи о заклятии! Ты что-то темнишь, – проворчал серьёзный эльф, скрещивая руки на груди и раздувая ноздри от негодования.

— Что тлеет… что разлагается быстрее? – медленно вымолвил зеленокожий, поправляя пряди рассыпчатых серо-серебристых волос. – Тело возлюбленной или ваша любовь, не оправдавшая надежд? Или только лишь светлая память о ней?

— Что всё это значит, Джнев?! – испуганно выпалил Брилл. – Что ты имеешь в виду? Я никак не могу понять. Ты пугаешь меня, видят боги…

Однако На Раут просто улыбнулся, будто не желая отвечать. В мыслях Брилиана закипели тысячи вопросов. И всё же… как быстро тлеет и разлагается любовь? Или воспоминания? И от того, и от другого Эйан не ведал, как избавиться вообще. Да и впрямь ли он хотел поступать похожим образом?

Внезапно Джнев протянул Бриллу пригоршню мелких кристаллов, и вложил их в руку хозяина Разора, не дожидаясь действий собеседника.

— А что касается тебя, конструкт мог бы пригодиться на твоём суровом поприще, тенерукий брат. И заодно подсобил бы вам с Серкудной.

Так это дар, или мольба о помощи?

Брилиан поднёс кулак ближе к груди, разжал пальцы и узрел, как ему подмигивают прохладным блеском осколки рубинов.

— Вот. С днём рождения. Или ты принимаешь только бриллианты как залог успеха, а, братец Брилиан? – усмехнулся зеленокожий эльф.

Джнев ловко запрыгнул на спину бауна, своего верного друга, прилегшего на землю, а затем скоропалительно поднявшегося, и медленно двинулся по мокрому песку, тёмно-серому и лоснящемуся, в сторону рослых деревьев, рваные кроны которых небрежным оперением обвивали кайму сиренево-индиговых небес. Ночь опускалась на владения илара, но он уже уходил в чащобы Ургодья, ведь так именовали Срединный мир сородичи его.

Брилиан, всматривающийся то в кристаллы на руке, то в неправдоподобно длинные ноги бауна, не мог сообразить, как кто-то, будучи существом думающим и рассудительным, сподобился бы перепутать блеск рубинов с гранатовым свечением. Но люди постоянно делали это, словно не видели разницы между холодным, малиновым цветом рубинов, что всегда вторили для зрителя: «в нас таится мистический, сине-фиолетовый свет», и тёплым, горячим гранатом, бурлящим чернеющими глубинами, как кровь на закопчённом стекле.

Брилиан, никогда не просящий у судьбы бриллиантов в личное пользование, разжал пальцы и выбросил подношение Джнева прямо на окаменевший песок. Стань эти почвы чуточку плодородней, и превратись рубины на ладони Эйана в гранатовые семена – в символ его рода, то, возможно, хозяин теней сумел бы посеять что-то стоящее в Тчелане. Но именно, что посеял – потерял.

Джнев, искавший помощи старого друга, не подозревал, что вместо этого сам же протянул Бриллу руку. Заразил его странной, несвойственной для ниедов идеей: желанием сделать что-то не для себя, но для другого. Для ближнего. Для собрата, для друга.

— От тебя мне не нужно залогов, Джнев.

С этими словами Брилиан тоже развернулся и направился туда, откуда пришёл. Что, если все эти бесцельные поиски Серкудны так ни к чему и не приведут: ни к желанному результату, ни к нежелательному, но только истратят отведённый эльфу срок, выпьют его жизнь залпом, подточат разум, разжижат волю и мозг?

Лучше и верней заняться тем, что действительно поможет кому-то. И, вероятно, отыскав потерянное заклятье Джнева, Брилиан не только укажет приятелю дорогу к заветному Ределу, освободив душу зеленокожего от Тчеланских оков, но и сам себе окажет услугу. Впереди новая цель. Так вперёд!

Значит, неизвестный конструкт Джнева. Да, вдобавок к прочим несостыковкам, создатель не изволил даже робко намекнуть ни на чём его творение основано, ни на чём оно начертано. И уж точно едва ли понятно, где искать столь поразительную редкость. Впрочем, подобное неисполнимое дело как раз-таки по зубам властелину тенеруких, и, скорее всего, по завершении, после раскола окаменевшей скорлупы орешка, добыча понравится Бриллу на вкус. Однако, ему тоже не следует упускать из виду простое правило смертных: у всего, что обладает ценностью, имеется и определённая цена. Готов ли Брилл платить по счетам?

Эльф разомкнул веки, немного отёкшие от варева, что он принимал в последнее время. За окном уже светало, наставал новый день, и если это не благодатный знак, то Брилл вообще отказывался в них верить.

Он взмахнул ресницами пару раз и, окончательно придя в сознание, набросал кое-что на тех самых страницах, уткнувшись носом в которые провёл предыдущую ночь. На первоклассных листах посередине вверху была проштампована однообразная строчка: «запиши это, дабы не забыть», ведь стопка чистых бумаг для того и предназначалась – чтобы оставлять пометки. И Брилл Эйан вывел слова, ныне для него незыблемые:

— Красный. Белый. Чёрный. Разве знаю я какие-то ещё? И имя, которого нет, и снег, который не появился. Да пойдёт же снег сквозь грусть мою… пусть летят снежинки, пусть…

Лунги, которые никогда не лгут, тем не менее не спешат раскрывать и свои тайны, и потому бродят под покровом ложных имён. Серкудна… имя, которого нет у неё, что, всё-таки, заключалось в нём? В этих секретных буквах?

Эльф не обратил внимание, но за окном уже вовсю бурлил котёл зимы, завывающий, заметающий метелью мостовые, улочки и крыши зданий, соединяющий снежными хлопьями размером с мотыльков-ночниц белёсое небо и выбеленную землю. Но, это ненадолго, вскоре снег растает, как по обыкновению и происходит в светлом и славном граде древних. В Эль’Тариоте. Однако снег к лицу столице лунгов.

И если знаки ничего не значат, когда оболочка пуста и, возможно, тогда не существуют вовсе, то, когда она наполнена – знаки обнаруживаются всюду.

Знак у дороги II

Уверенным шагом, даже слишком уверенным для того, кто сразу угодил и в столь скверное положение, и в немилость к стражам Ллойн, Валентор продолжал свой ход к одной очень прославленной двери в Лемне. Слава эта, правда, была дурной, как сказали бы люди, или же мерклой, как бы выразились лунги. Печально известная Ривер-Неммская темница ныне взирала на разоружённого хозяина мрачного близнеца, зловеще и устрашающе отбрасывая на его светлую, чистую кожу неровные тени шпилей башен и угловатых выступов. По кромке зубцов расселились жирные и важные вороны, каркающие без дела и метающие блестящие искры из подвижных, масляных глаз. Казалось, что этих шумных птиц специально расставили вблизи ворот в Первую Ставку, обитель ведомства изысканий стражей Ллойн, и теперь они кричат и наводят ужас на всяк сюда вошедшего, обещая гостю и «радушный приём», и то, что покинет он злополучные стены лишь в облике кучки истлевших останков. Прощённым или нет, вот в чём заключался главный вопрос для любого заключённого, недаром так прозванного.

Но Валентор не дрогнул, предоставляя право содроганий звёздам на небосклоне, как обычно и поступали лунги. Только улыбнулся жуткой, коварной улыбкой, на десерт оскалившись и всей столице, и своим провожатым. Затем блаженно прикрыл глаза, выжидая, пока массивные врата, обитые металлическими шипами, поднимутся и пропустят внутрь желающих пройти. Раздался чудовищный лязг, гул.

Где-то вдалеке виднелись густые кучевые облака, сверху ещё сохраняющие будто ничем непоколебимый белый цвет, внизу же налившиеся сочными, свинцовыми красками. Кружевной каймой они простирались по синеющему осеннему небу, но промозглой, дождливой бахромой тянулись к земле, как бы напоминая, что сейчас не время для солнечных дней и приятной погоды. Но время водворяться зиме. Под такой вот занавес из туч завершалось прощание историка со свободой.

Валентор сам подумал о зиме, наступив на последнюю плиту мощёной дорожки, не задетую тенями Первой Ставки, что шептали свои бесчеловечные наговоры каждому прохожему, каждому страннику, пересёкшему эту «запретную» черту. Зима слышится в воздухе, звенит там, как звенят цепи заключённых в подвалах темницы. Она чувствуется и на запах, и на вкус. Ещё один шаг, и вот молодой господин уже шествует под сводом угрюмых ворот, подталкиваемый грубыми надзирателями. Ещё один шаг, и зима у дверей всякого дома в Лемне, она и её невидимые воины – холод, тьма и голод. Те самые войска у границ города, с которыми никакие власти не сумеют совладать, те самые войска, к натиску которых смертные всегда остаются почти неготовыми.

Но свою дорогу от тёплой харчевни до леденящего входа в тюрьму Валентор прошёл ровно, ни разу не запнувшись, не спотыкаясь, не обронив достоинства, только лишь парочку смешков и кривых ухмылок, вызывающих в стражниках удивление, непонимание. Страх. Словно отставной младший писарь Палат Славословия сам был предстоящей зимой – преградой на пути, грозой на горизонте, неминуемой, но крайне нежелательной, явление которой избежать никак не удастся, влияние которой никак не отменить.

Оплот стражей Ллойн, Темница Лемна, Первая Ставка, задолго до рождения Валентора превратилась в обитель страждущих, несправедливо осуждённых, истерзанных, изувеченных душ. Тех самых, которые наводняют Тчеланские туманные поля в виде бестелесных оболочек, обречённые на вечные скитания под гнилым солнцем срединного мира, свет которого не может прорваться сквозь толщу седых облаков. Призраки заключённых без права на покой мерещились Валентору в каждом уголке извилистых коридоров, запутанными тропами которых молодого господина уводили в камеру для допросов. Он знал очень чётко, что не может видеть духов воочию, что всё это – просто очередной приступ разыгравшегося воображения, всегда охочего до людских забот и невзгод.

Но всё равно живо и настойчиво рисовал в фантазиях тех, кто когда-то сгинул тут без единого шанса на защиту и справедливый суд, как бы восстанавливая образ потерпевших по падающим на сырые стены теням от их сгорбленных фигур, тоже давным-давно истлевших. Теней не осталось, как, впрочем, не осталось и записей от следствий, ничего не осталось, лишь только глухой, порожний звук. Шаги пятерых проносились по коридорам, опережая идущих, эхом заполняя все пустоты, воскрешая в памяти плит годы, когда место это было куда более оживлённым.

Изначально всех подневольных, пленников, врагов законной власти и должников заточали в старинной темнице одной из башен старого Лемна, такого старого, что он помнил ещё те дни, когда погода в окрестностях была несговорчивой и суровой. Лемн тогда выступал в качестве обыденного людского поселения на берегах реки и ничем примечательным не выделялся. Тогда ещё не существовало никакой Империи, и никакого Ривер-Немма, но по плодородным наделам уже рассеялись небольшие разрозненные королевства.

Затем город начал добреть, жиреть и разрастаться, а вместе с законопослушным населением росло и всяческое озлобленное, разнообразная чернь и грязь, и скверна. Понадобилась тюрьма побольше, понадежней. Тогда уже вместо одинокой башни, обнесённой крепостной стеной и украшенной с боков хлипкими пристройками, над округой возвысился и стал довлеть истинный, неподдельный замок. И не такой замок, какими можно наблюдать их сегодня в Мирсварине – не вычурное, причудливое сооружение со множеством комнат, переходов и стрельчатых арок, а плотно укреплённое здание с непреступными стенами и рвом. Осуждённые теперь содержались в подземельях замка, полностью предоставленные власти и милостям своих господ.

Шли годы, они складывались в десятилетия, а те, в свою очередь, слагали века (ну, как это обычно и приключается со временем, с историей, которые движутся только вперёд, упрямо не ведая о дороге назад), и Ривер-Немм смахнул с себя устаревшие замки, замещая их городскими управами в центре. Большая часть преступных жителей перекочевала в подвалы ратуш, но Лемн всё рос, развитие его продолжалось, и вот уже на заре новой эры властям вздумалось возвести столь же новое строение для подневольных. Такое, чтобы устрашало и лишало постояльцев любой надежды и веры на лучший исход.

Именно так ведомство изысканий, и стражи Ллойн в частности, заполучили в своё распоряжение Первую Ставку, чёрной, уродливой грядой вздымающуюся на левом берегу реки Милнар. Валентор всё это прекрасно знал, ибо знать подобные вещи входило в его должностные обязанности, но он даже представить себе не мог, как же много людей на этом холме сгинуло, и не одних лишь людей…

Внезапно хозяин мрачного близнеца, весь путь до камеры проведший среди собственных мыслей, порой воображающий разное, порой просто созерцающий, осознал, что направляют его совсем не в ту комнату, на которую он рассчитывал. Сумрачные коридоры никак не заканчивались, вгрызаясь ниже и ниже в основание холма. Стало быть, его ведут в подземелье.

Наконец, где-то вдали забрезжил лёгкий, тёплый свет, и Валентор сумел рассмотреть хоть какие-то предметы, расположенные по бокам, а не только у него перед носом или под ногами. То пламя от факелов растекалось по чёрным, но всё ещё чуток глянцевым прутьям крошечной клетки для пыток, в которую едва ли поместился бы взрослый мужчина. То озаряло яркими, рдеющими сполохами заплутавших крыс, норовящих в спешке скрыться от сапог шествующих. То угождало на кандалы и цепи, прикованные к стене и всеми покинутые, однако подобное «достославное открытие» не могло быть угодно никаким огням, даже наиболее мерклым в мире. И путник с юга знал это наверняка.

На куче старого, прогнившего и страшно смердящего сена Валентор заприметил странные останки, возможно, лежащие здесь с незапамятных пор. Молодой господин заострил взгляд на них потому, что череп, определённо, оказался самым ослепительным и сверкающим из всего, что он узрел в подземельях Первой Ставки. Впрочем, было в этом черепе что-то подозрительное… что-то инородное. Такое, от чего у каждого свободного жителя Лемна защемило бы сердце, и душа убежала в отдалённый (и безопасный) телесный участок. В пятки, к примеру.

У историка же просто перехватило дыхание, он сменил свою особенно насмешливую улыбку-оскал на едва приоткрытый от удивления рот, округлил глаза и выпучил их, всё внимание предоставляя «неожиданной находке».

Алебастровый, выеденный временем добела, череп совсем не смахивал на людской или, скажем, на эльфийский. Ничем он не роднился и с останками более славных и могущественных созданий, светлооких лунгов. В принципе, все три ветки Валентор вряд ли бы сумел различить только лишь по беглому взгляду на скелет, но то, что с этим позабытым черепом было что-то не чисто, имперец понял сразу.

Факелы, которые несли в руках безразличные стражники, излучали слабый, но приятный свет, проскакавший вскользь по поверхности черепа и окрасивший его на пару мгновений в рыже-розовый цвет. Широкие, большие глазницы, так не похожие на людские, уплощённая форма головы, заострённый, выдающийся вперёд челюстной нарост… всё это напоминало только одно существо, не единожды виденное Валентором в Эль’Тариоте (особенно в Архиве) – соктна! Неужели же… тут покоится соктн? Правда, бедолага вряд ли именно «покоится» в темнице, скорее валяется и собирает пыль да грязь своей главной возвышенностью и венцом – головой.

Валентор первый раз за поход обернулся и испуганно посмотрел на лидера провожатых – капитана надзирателей. Тот расплылся в довольной улыбке, прищуривая тёмные глаза, обрамлённые сетью неглубоких морщинок, что бороздили всё лицо мужчины и образовались от волнений, тяжкой службы и из-за прожитых лет. И от вина с пивом, которые он дул похлеще юного историка. До путешествия по «Диким Землям».

Да что тут вообще происходит?! Неужели же… в катакомбах Первой Ставки сложил свои кости соктнаун?! Однозначно уроженец Мирсварина, и Предела, уж точно не Ривер-Неммский гражданин?! Это – то самое, что описывал дед Валентора в личных дневниках на выдуманном наречии из совмещённого хатра и часлната?! Это – оно и есть? Та страшная тайна за семью императорскими печатями?! Или нечто даже похуже неё, нечто такое, что ещё никто не смог представить?

Валентор, чьё дорогое оружие – мрачного близнеца Тельмасс – отняли уже давно, обронил и последний острый клинок – уверенность в собственных силах. И запнулся о небольшую неровность прямо на пороге камеры, к которой его подвели. Главный надзиратель до сих пор самовлюблённо улыбался, ведь потрудился он на славу. И притащил горделивого паренька в Первую Ставку, и даже сумел ввергнуть пленника в пучину сомнений и страха, сталкивая наглеца с той высоты, на которой обычно застревала его башка благодаря впечатляющему росту.

Историк продолжал смотреть на капитана стражи и когда со скрипом отварилась дверь камеры, и когда кто-то подпихнул его в плечо, приглашая войти в помещение. Он будто требовал пронзительным взором немедленных объяснений, что же это такое. Что конкретно здесь творится, что происходит… происходило?

Валентор пристально вглядывался в лицо главаря, когда ему распутали руки, связанные за спиной. Он даже не ощутил долгожданного облегчения после того, как тугие и грубые верёвки ослабли и перестали кровожадно впиваться в натёртые запястья. Кто-то из солдат стянул с хозяина мрачного близнеца его дорогостоящий зимний кафтан, пошитый из плотного тёмно-бордового бархата и украшенный едва заметным узором, выполненным тончайшей золотистой нитью, что открывала свой истинный блеск лишь солнечным лучам. Горловину, край подола и рукавов оторачивал мягкий бурый мех, но это уже не имело никакого значения, ведь Валентор понимал, что вряд ли ещё хоть раз увидит собственный наряд.

— Это Вам не понадобится, уважаемый! – насмешливо пояснил капитан стражей Ллойн, пока историка тщательно обыскивали, изымая всё ценное и подозрительное.

Они забрали даже шнурок из его штанов, из-за чего те начали стремиться вниз, поближе к горизонту. Валентор нахмурился, подумав, что сам до такого не снизойдёт, будучи вовсе без штанов, в одной-единственной тонкой рубашке. Не упадёт он более на колени.

— Располагайтесь! – подавляя высокомерный смешок, провозгласил первый стражник. – Будьте как дома! Но не забывайтесь, Вы всё же не дома. Вы в гостях.

Когда двое надзирателей ушли, а с вольнодумцем и смутьяном в камере остались только капитан да ключник, предводитель подошёл к одной из стен и указал пальцем в направлении севера, ведь он-то чётко знал, где именно находится.

— Советую Вам провести предоставленное время с пользой и хорошенько подумать о том, что примитесь затем говорить другим господам. Тем, которые придут беседовать с Вами. Только не тратьте мгновения на пустые размышления о побеге, оправдательном приговоре, защитном слове… всему этому не бывать!

Капитан продолжал упорно тыкать в северную стену.

— У нас много различных способов заставить Вас говорить. Начнём с самого простого – зима вот-вот настанет. Сами видите, какой уже здесь стоит холод. Скоро к нему добавится ещё и голод. А затем… много металлических вещиц.

Валентор хмыкнул, потирая запястья, но капитан так и не понял, чему тот ухмыляется, злобно подскочил к пленнику и перевёл свой палец на его нос.

— Ты – калека и тебе самое место в тюрьме. Ты отсюда не выберешься, – прохрипел первый страж, а затем резко двинулся на выход.

Ключник затворил двери, замок проскрипел. Шаги, что досаждали назойливыми, гулкими звуками этим безлюдным коридорам, начали растворяться где-то во тьме.

Валентор так ничего и не сказал, ни слова, даже не спросил о странных останках, обнаруженных в углу одного из проходов. Не потому, что молодому господину сказать было нечего, отнюдь. Просто он не хотел тратить время не только на пустые размышления, но, в особенности, и на пустую болтовню.

В камере не имелось ни окна, ни какого-либо иного источника света, однако Валентору отчаянно хотелось изучить место заключения, и он прочёл очередное заклятье. Иллюзорный огонь быстро расползся по просторной, но пустой зале, и заполнил её небольшими пульсирующими шарами разных размеров. Вначале исследователь и думать не желал о том, чтобы оглашать хоть какое-то заклинание, на потеху своим пленителям. Но затем, долго прислушиваясь к темноте и изрядно насытившись и тишиной, и чернотой, он вдруг передумал. Вроде бы, за ним никто не наблюдает, а если уж за ним никто не наблюдает, то можно дать себе волю и распоясаться окончательно… и не важно, что пояс с его штанов давно уволокли стражники.

Возможно, изыскатели Ллойн только и ждут того момента, когда их подопытный обличит себя и обнажит собственные связи с майном, заиграется с колдовством, магией… ведь всем известно, что в Ривер-Немме никакой магии нет! А имеются лишь одни глупые фокусы.

Обойдя камеру целиком, заглянув под каждый неровно лежащий прутик соломы, Валентор так ничего и не нашёл. Ну, чего-то такого, что помогло бы обличить их, а не его. Что указало бы на их вину, в их сторону, а не на насупленную мину попутчика Металлии Дрейк. Но, ничего. Однако, тот череп соктна, он же не просто так взялся на своём месте?! Не материализовался на пути самостоятельно. И всё то, о чём писал дед Валентора… оно…

Нет. Здесь определённо наличествует некий смысл. Некая порочная и, как известно, особенно прочная связь. Осталось только вскрыть её. Она залегает где-то в глубине подземелья, в наиболее тёмном, одиноком и мрачном углу. Потому-то Валентор последовал за стражниками Ллойн, разве нет? Чтобы проверить, убедиться… побеседовать.

Изыскатели обещали молодому господину обыкновенную беседу, для обозначения и расстановки общих сил, и только ради неё Валентор пошёл за солдатами. Но вот теперь он здесь… А где, кстати, он? Где-то на самом дне Лемна. В его гниющем, чернеющем чреве, что полно червей.

Рассерженный и немного расстроенный, историк уселся на кучу сена, которую лично соорудил. Король посреди своих владений, не иначе! Низвергнутый, но…

Никто не говорил хозяину мрачного близнеца, что ждёт его дальше. Никто не объяснял, когда явятся на допрос писцы и изыскатели, когда на ледяные плиты залы шагнёт ещё более хладнокровный палач. Когда Валентор опять взглянет на собственное отражение в клинке меча, и когда увидит вновь Металлию.

Пленник закрыл глаза, попытался расслабиться и отправиться в Покой, дабы собраться с мыслями, проветрить голову и посвежеть. Именно так, и никак иначе, на его месте поступил бы трезвомыслящий лунг. И, главное, именно это летописцу посоветовал Элезгор, его далёкий друг вовсе не из-за далёких морей, но находящийся близ их солёной кромки, в Эль’Тариоте. «Просто плыть по течению, но с остывшей головой».

Однако, в эту самую голову, никак не желающую остужаться, просачивались исключительно горячительные и шаловливые образы, несвоевременные и вряд ли частенько рождающиеся в темницах, наподобие Первой Ставки. Валентор смыкал веки и старался расслабиться, но перед взором возникали лишь выпуклости его возлюбленной Металлии. Такие аппетитные, что слюна чуть было не начинала капать изо рта на бесплодный пол. О каком Покое могут идти речи, когда все фантазии только об одном?

Но тьма и тишина сделали своё дело, опустошая сознание, выворачивая его наизнанку. Они отняли и присвоили всё существо историка, словно алчные захватчики, (или же дотошные стражники Ллойн).

Внезапно, нечто такое, что накатилась резкой волной, нарушило безмятежность Валентора, и мужчина открыл глаза. Он сидел в благородном положении, с выпрямленной спиной и вытянутой шеей, возложив кисти рук на согнутые колени, но его что-то как будто дёрнуло, человек двинулся, разрушая безупречную позу, и поддел носком настил. Под смятым сеном ничего не нашлось, только древняя вытоптанная плита, но Валентора вела вперёд уверенность, и он приступил к раскопкам и очищению блока от грязи. Вскоре на камне высветилась тусклая надпись, начертанная чем-то острым на ломаном хатре. Сердце историка учащённо забилось, ведь в тот момент он не знал, хватит ли ему умений и навыков, чтобы прочесть её.

В старые буквы въелась пыль, и они никак не желали очищаться, не спешили обнажаться и представать перед имперцем во всей своей оголённой красе, без защиты матери-земли, ну, или в данном случае, «матери-грязи». Не просто же так кто-то, кто томился здесь до Валентора, написал эту фразу на хатре, а не на часлнате. Не просто же так он переставил в ней слога и изуродовал формы… но ещё чуток усердия, и Валентор сумел прочесть:

— …и то, что довлеет тогда, когда старые кости с тобой говорят.

Вроде бы, в оглашённом не было никакого смысла, оно походило на произвольный набор слов, если не сказать более грубо – на набор звуков. Однако, для чтеца фраза сложилась в чёткое осознание того, что следует предпринять дальше.

Валентор забросал надпись сеном, уселся обратно, закрыл глаза и направился в путь. Высеченное в камне – не какие-то там бестолковые бредни невежды, но целостное заклинание! Определённо. Точно. И начинающий маг, хоть он теперь располагался так далеко от источника первородного майна, и не особенно преуспел на почве чародейства, сейчас воспринял все предоставленные судьбой инструкции правильно. Это же имкас! Чистая вода. Кристальная. Та самая, в которой отразится вся правда.

И что это за прославленные ищейки Ллойн, если они не отыскали этого? Видимо, их именитый нюх не настолько остёр и тонок, он скорее подобен чутью, отголоски которого тревожат дряхлого пса, ослепшего и оглохшего незадолго до своего последнего дня. Или же Металлия, как всегда, оказалась права, и большинство имперцев интуитивно бежит от любого проявления майна, будто лунги от колдовского огня?

Безопасный путь на наивысшую точку

Далее всё двигалось как нож по маслу, правда, в качестве ножа выступало открытое Валентором заклятье, а в роли масла – его сознание и разум, душа, он сам. Распластанный, размазанный по тонкой краюшке реальности и будто бы просочившийся через её поры на оборотном конце и там заново вылепленный, он нашёл себя даже не в Покое, но сразу в Тчелане.

Протянул правую руку к лицу и радостно хмыкнул, ведь майн опять сотворил, казалось бы, невозможное, и восстановил ему утраченные пальцы. Да и вообще, в Тчелане Валентор всегда становился лучшей версией самого себя, и силы, что проистекали здесь, ткали ему новое тело, под стать. Выше, крепче, мужественней. Затирая притом все неровности, выправляя все вмятины, делая из, пусть и необычного, но всё-таки имперца, истинного лунга во плоти. Единственное, что не приходилось подделывать – это блеск в глазах.

Отменное выдалось заклятье! Воистину знак у дороги, ещё один, который не просто помогал моментально отыскать путь в иной мир, но сам же туда и спроваживал. Валентор передёрнул плечами и совершил первый шаг. На его поясе вновь ждал своего часа мрачный близнец Тельмасс, прячась до заветного мига в ножнах.

Тчелан – это Тчелан, его ни с чем не спутаешь, стоит лишь разок побывать на «туманных полях». Но, на самом деле, туманными эти просторы именовали только араны, во всех отношениях очень пристрастные ко мгле. Над головой мерцало блёклое, беловато-сизое солнце, которое порой можно наблюдать пасмурным днём в отражении луж. Обод сверкающего диска украшала россыпь звёзд, немых, но следящих за происходящим.

Валентор не знал, зачем он здесь. Он не знал, как именно тут очутился и что теперь ищет. Он просто искал. Продолжал идти вперёд, как вдруг промеж редких кустарников и изумрудной, высокой травы высветилась чья-то фигура.

Неизвестный стоял, согнув левую ногу в колене, и опирался спиной на ствол дерева. Он перебирал между пальцев то ли монету, то ли игральную карту, то ли ещё что… Валентор прищурился, затем нахмурился и позвал, водрузив руку на навершие меча:

— Сэн?..

Безусловно, ему никто не ответил.

Не то, чтобы незнакомец сильно напоминал Сэна, или же Норвагорна, как звали многие черноволосого, но где-то ведь должен быть этот лунг-мастер меча. Почему бы не здесь?

Фигура встрепенулась и ушла. Тёмное пятно в подлеске – вот и всё, что видел Валентор. Он прорывался сквозь заросли, выискивал тропу, пытался ускориться, даже бежал по пятам, но ничего не получалось – фигура плавно плыла, не спеша, но всегда опережала преследователя шагов эдак на сто-сто пятьдесят.

— Сэн? Кунгорат? – повторно крикнул человек, но ничего не изменилось.

Где-то Валентор уже видел подобное, когда-то с подобным встречался. У Плохого Камня, между Марнелем и Телль’Дионом, когда Элезгору вздумалось побеседовать с Толкователем-Первопроходцем, и перед запланированной встречей летописцу померещился один сумасшедший босяк.

Однако сейчас от привидения не осталось и следа. Валентор не мог больше разглядеть очертаний призрака хотя бы примерно, но продолжал настойчиво идти вперёд. Молча. Молчание – лучшее орудие охотника, не только жертвы. Если здесь не поможет клинок мрачного близнеца, то, может, сгодится тишина?..

Впереди забрезжилось что-то блестящие. Приблизившись, Валентор догадался, что вокруг небольшой, крайне живописной полянки блуждают светлячки, подмигивая прохожим своими медовыми огнями. Гость замер, любуясь ворожбой насекомых, при которой из тусклого, серебристо-жёлтого ночного света и густых теней вылепливалась картина неподдельной магической сказки. Летописец будто бы что-то нашёл.

Посреди опушки на замшелом пне, поросшем чудовищными грибами, что внушали лишь недоверие, расселся парнишка в неприметном, слега удлинённом кафтане. Он увлечённо перебирал собственные пальцы и вначале не обратил внимания на нарушителя личного покоя и уединения – на Валентора. Но затем опомнился, посмотрел на пришельца и широко улыбнулся.

Чем-то Тчеланский житель напоминал самого историка из Ривер-Немма, чем-то, действительно, он походил на Сэнмаона из Искатора. Из-за этого дикого смешения форм и красок Валентор недоверчиво прищурился, всё ещё крепко сжимающий набалдашник рукояти меча, и строго выговорил:

— Ты кто такой будешь?

— А кем таким будешь ты? – поинтересовался неизвестный.

Он подскочил на ноги, подпрыгнул к пришедшему и уставился прямо ему в глаза.

— Я – Валентор из Империи.

— Я не это спрашивал, – довольно злостно огрызнулся собеседник. – Ты – лунг или нет?

На сих словах юноша распределил руки по карманам кафтана и укутался в шерстяную ткань, захлестнув полы наряда крест-накрест.

— Ты хочешь стать охотником за дичью? Жнецом Тчеланской поросли?

Валентор недоумённо приподнял левую бровь, как обычно делала его спутница, и от которой же он обучился подобному приёмчику. Но не шелохнулся, и руку с навершия оружия не сместил.

— Нет, господин Неизвестный, – спокойно отразил хозяин мрачного близнеца, никогда не испытывающий тяги ни к охоте, ни к земледелию. – Я не лунг. Я – простой смертный. Человек.

— Но ты выглядишь как лунг! – громогласно возвестил властелин магической поляны, и нарезал пару кругов около гостя (как частенько поступал другой знакомый для Валентора древний – Кунгорат. Он же светловолосый Мизраэль). – И пахнешь точно так же!

Парнишка показательно раздул ноздри, и по физиономии имперца-путешественника проскользнула улыбка.

— Насколько мне известно, лунги вообще не пахнут. За редким исключением, – ядовито добавил человек.

Но, почему-то, напористого незнакомца подобный ответ устроил. Он смягчился, немного расслабился, отошёл от визитёра и принял некую «знаковую и загадочную» позу у одного из извилистых деревьев.

— Да, точно. Я уже позабыл это. Сидя тут, в этой дыре!

Последние слова таинственный господин прокричал на все окрестности, суровым и диким голосом.

— Ну, скоро ты и сам об этом узнаешь. Валентор. Из Империи. А я… меня зовут… Меня звали… величали… – рассказчик запнулся ненадолго, состроив сосредоточенную гримасу, – Глемирал… Гледмирал… Инд… мирал… Глен? Демоны пожри мою плоть! Я уже не помню этого!

Он в ярости всплеснул руками, но Валентор даже не изменился в лице.

— Впрочем, это не важно. Имени своего я уже не вспомню, ведь мы не были… не были знакомы при жизни.

Парнишка сверкнул глазами и по спине хозяина мрачного близнеца пробежался неуверенный холодок.

— Так ты… призрак? – осторожно прошептал Ривер-Неммский гражданин, стараясь не задеть чьих-либо чувств. И призрачных, и не очень.

Будто без того призраков в Тчелане мало!

— Призрак? – рассмеялся едва знакомый ныне тип. – Нет же! Я, что, похож на призрака? Я не призрак вовсе!..

Это – хорошая весть. Славная.

— Хотя бы не станешь чьим-то безвольным поручным, Безымянный господин, – усмехнулся Валентор, намекая на прислужников Мизраэля.

И тут же осёкся, ведь не осталось в Мирсварине никого, кто мог бы призвать в Предел тени иллюзорных посланников и управлять ими. Впрочем, «Безымянного господина» выпады противника никак не беспокоили. Он вновь подбежал к историку и выписал ему смачный щелчок в лоб.

— Дурак! – объявил паренёк. – Не призрак вовсе я, но воспоминание! Потому… потому ты и не видишь истинного меня! Ведь меня здесь нет! Ты видишь только то… ну, то, что глаза твои способны видеть. Твои жалкие, людские бельма.

О, это уже знакомые речи… сдаётся, что при жизни говорящий был лунгом, не иначе.

— Ты прочёл мое заклинание, так ведь?

Валентор растерянно кивнул.

— Ты прочёл его, и оно привело тебя сюда. Но для чего? Ты спрашивал себя, для чего я начертал это заклятье?

— Нет, однако интересовался почему.

— Почему?! – негодующе воскликнул всё более и более сомнительный фрукт. – «Почему», «отчего», «как же так» – подобными вопросами задаётся лишь невежественное тряпьё! Я начертал это заклятье для одного очень важного дела… для особенного дела… и вот оно привело тебя ко мне.

Парнишка распростёр свои руки по плечам Валентора. Руки, прикрытые перчатками…

Но быстро отскочил в сторону и почти что запел:

— То заклинание, что привело тебя, я неожиданно сочинил здесь! Точнее там, где я был. Где сложил свои кости. В Ривер-Немме. В Лемне. Везде!

— Оно помогает странникам попасть в Тчелан! – вдруг подхватила точная копия творца идеального конструкта чар, сидящая на ветке древа. – Минуя все барьеры и запреты!

— Даже собственное тело! – расхохотался ещё один вариант мага.

— Не может быть! – запротестовал Валентор. – Это – очень сложное заклятье! Его знает только Владыка Элезгор! Вернее, только он смог узреть…

— Вздор! – разгорячённо прокричал Безымянный. – Тебе прописать ещё щелбан, как лекарство от дурости и от неё же оберег?

«Щелбан»… разве так изъясняются лунги?

— Ты же сам прочёл это заклятье! И вот ты здесь! Среди нас, Тчеланских обитателей…

— Нет, я здесь потому, что совершил мысленное путешествие…

— Это неправда, – радостно и лукаво промолвил паренёк. – И ты это знаешь. Зови меня свидетелем тайного.

— Зови меня стражем туманных дорог, – вступила вторая копия загадочного создания.

— Зови меня провожатым и толкователем, – подключилась третья.

— Зови! – прокричали они все вместе.

Левый глаз Валентора дрогнул, и мужчина повиновался:

— Х…хорошо. Я призываю тебя, расскажи мне свою тайну.

Тут же все размноженные отражения незнакомца слились в единое целое, а по оттиску его фигуры промчалась лёгкая рябь.

— Да! Тайну! Мою тайну, что привязала меня к этому месту! Что не даёт двинуться вперёд какой-то частичке моей души! Крупица моих воспоминаний… я оставил её на дороге для того, чтобы она обучила других. Иных искателей. Моё излюбленное заклинание! Я прошёл с ним в руках сквозь вечность и бесконечность… всё то время, что просидел здесь…

— Вынужден тебя предупредить, я не какой-нибудь великий, вселенский маг.

Говорун скрестил руки на груди и коварно ухмыльнулся.

— Что и без твоих разъяснений очевидно каждому зрячему! А теперь вперёд! – скомандовал хранитель секретов.

Он вцепился в Валентора и подволок пленника к небольшой купели – к чаше на длинных, резных ножках, в подобие которой не раз заглядывала Металлия, когда сама странствовала по Тчелану в поисках ответа.

Собеседник вплотную приблизился к историку и соприкоснулся головой с его лбом. Янтарно-коричневые глаза Безымянного вспыхнули искрами колдовского огня, белейшими. Белее белого, они так напоминали свет, что ныне укрывал пылающим плащом Элезгора, властелина всех истинных, идеальных чар. Но белый – не значит обесцвеченный…

Мерцающие огни, выпархивающие из глазниц волшебника, выстроились в ряд, протянулись в нити, будто сплетённые из драгоценных камней, из блестящих жемчужин, и отразились в чёрной воде.

— Что ты видишь там? В отражении? – спросил страж туманных дорог изменённым (а, вероятно, настоящим) голосом.

— Себя… – размеренно откликнулся Валентор. – И звёздное небо.

— Да! Звёзды! Что они говорят тебе?

— Что они говорят? – усмехнулся историк. – Звёзды не дадут ответа, они плохие ответчики.

Но свежеиспечённый наставник не поддался на провокацию, только настойчиво всматривался в зрачки подневольного ученика.

— Что я вижу? Бледного… странника? – опасливо проворчал хозяин мрачного близнеца.

— Бледного… брр! – брезгливо прошипел Безымянный Глен. – Бледный странник, Серебряный бродяга, какое это имеет значение, скажи?

Валентор насупился, однако продолжил упорно заглядываться в водяное зеркало. Лунг упрямей ярна, но кто упрямей лунга? Человек?

Впрочем, имперец по-прежнему мог рассмотреть на поверхности жидкости лишь сгусток из звёзд где-то за его макушкой и своё собственное неудовлетворённое лицо.

— Я? Это ты скажи мне! Ведь это ты меня сюда приволок.

— Я не могу сказать тебе того, чего ты ещё не знаешь. Я – всего лишь воспоминание, просто зыбучий песок. Могу только обучить своему заклинанию.

— Тогда чего ты ждёшь от меня?! – балансируя на границах терпения, прорычал Валентор.

— Понимания. Ты должен кое-что усвоить. Такова цена за проход.

Казалось, что дорога эта дорогого будет стоить для исследователя и начинающего мага из Лемна! Однако, теперь Валентор, сын Эсная, внук Сельдэриуса, владел не только именитым мечом и собственным именем, пусть и не в одном экземпляре, но, в придачу, ещё самим собой. Поэтому летописец собрался с мыслями и сосредоточился. Так, как завещал ему Элезгор.

Тчелан, это странное место, где сила облачается в плоть и кровь, и где плоть и кровь обретает силу, лично заговорило с исследователем. Не на часлнате и не на хатре, но на языке, что был известен лишь одному имперцу. На языке его души.

Валентор опустил веки, а когда снова разомкнул их, словно бы услышал печальный вздох Металлии, госпожи его сердца. Где-то там, за пеленой облаков. На заднем плане.

Он так страстно желал её познать, но как сможет это сделать, не изведав вначале себя самого?

Вдали раздавалась тихая трель флейты, мрачной и тревожной, и историк зашептал:

— Я слышу звуки… я слышу запахи… твой глас мною руководит. Твой глаз за мной следит.

И взглянул в лицо тому, кого повстречал совершенно нежданно и негаданно на своём пути. Тому, кого даже не знал при жизни и тому, с кем Валентора связывало нечто малозначительное и неуверенное, но всё же достаточно прочное, как незаметная нить из тайлина. Ведь в Тчелане очень трудно сойтись на тропах с кем-то, кто родом не из этих краёв. И почти невозможно наткнуться на гостя из Митсилана, с которым у тебя нет ничего общего.

Возможно, поэтому случайный встречный был как будто сшит из разрозненных кусков Валентора и Норвагорна, также имеющих немало точек соприкосновения.

— Я вижу всего лишь одну звезду из множества… да и та где-то за горизонтом.

— Этот мир совсем не таков, каким ты его видишь, – принялся за старое новый знакомый имперца, – и чтобы узреть его в истинном свете нужно смотреть не глазами, но головой. И сердцем.

На этих словах оба странника обратили взор на чашу с водой. И что же за картину увидел Валентор? Новый мир для него от живописца, или только собственный мир сквозь глазницы живописца? Или какой-то третий вариант, сплавленный из двух? Свежую версию?

Нет, он смотрит на то, что волновало другого, но видит только то, что дорого ему самому.

— Свет звёзд внутри тела неощутим и незрим, однако он существует весьма вещественно, ибо душа питается им.

— Что с тобой произошло? – твёрдым, уверенным тоном историк потребовал объяснений от хозяина секретов.

— Спроси… спроси у своего императора, что. За чем они охотятся? Ты знаешь что-то об арашвире?

— Об арашвире? – удивлённо выпучивая глаза и впиваясь пальцами в бортик купели повторил молодой господин. – А ты что знаешь о нём?

— Арашвир – камедь демонического сердечника, на поверхности которого отражается блеск твоих мечтаний и грёз! Эта камедь выступает наружу и затвердевает только лишь тогда, когда создание, порождённое Тчеланом, имеет поистине великую мощь! Огромную, необузданную колдовскую суть! Арашвир – средоточие майна, его воплощение, без капельки иных энергий. Искра разумности, свет души, путеводная звезда Тчелана. Источник могущества, переносной колодец с майном… А также полная противоположность тайлина, то, что требуется для равновесия миров. Беспросветный, но белейший тайлин родом из космоса, из мёртвых звёздных глубин, и арашвир, прозрачный, но цветной, красный, пламенный, зажжённый течениями майна в животворном Тчелане…

И будто бы сейчас в этих откровениях рассыпался не загадочный заключённый ловушки Тчеланского лабиринта (да-да, это ведь именно она, и только так можно было пленить кусочек личных воспоминаний), но сам потусторонний мир. Ибо Безымянный Глен не мог этого знать, и Валентор не мог этого знать, но Тчелан знал определённо.

— Вроде бы, камни не рождаются от течения энергий, но создаются недюжинными силами в земной коре и горных массивах, если верить повелителю Келю и его изысканиям… а ему приходится верить, – хмыкнул летописец потому, как и такую скверную привычку перенял от друзей-лунгов.

Поскольку гораздо проще отчуждаться от всего неудобного, вооружившись надменностью и грубым смешком.

— Меня схватили имперцы, им нужна была моя кровь! – неожиданно выпалил узник, и его цепи тут же спали.

Затем он обмакнул палец в жидкость и продолжил:

— Написать слова на воде или же написать их водой, разве это – одно и то же?!

Но не исполнил угрозы и не стал вычерчивать буквы обещанного заклятья на едва трепещущей, чернильной глади, однако сделал это мокрым пальцем по светло-серому мрамору купели.

— Бесконечные поиски тогда, когда путеводная звезда всегда была в тебе… – неспешно озвучивал каждое выведенное слово Валентор.

— Я не дал им ни капли своей крови, – высокомерно усмехнулся узник и образ его медленно растворялся в воздухе.

Только сейчас Валентор обратил внимание на то, что под кафтаном Безымянного пряталась мигающая, ночная бездна. Он исчез.

Имперец поднёс левую кисть к глазам, и вокруг его пальцев танцевали три огонька с длинными, юркими хвостами, как крошечные, приручённые кометы. Кажется, это и есть те самые силы, из которых состоял мифический Ра’Ум, как и всё живое и неживое на этом свете (и на том) – майн, кси и тэсе’ра – триединство, нитарх вселенной, всегда ищущий идеальный баланс для каждой формы во всевозможных пластах и сферах.

Это они сейчас потрудились и раскрыли правду об арашвире? В тайлине нет ни капли майна, но майн залегает почти везде и практически во всём. Зато в «небесном» металле можно обнаружить присутствие двух других начал – океана кси и озера из тэсе’ра, и неважно, что такие понятия более присущи одухотворённым субстанциям. Скорее всего, именно по вине кси Сверкающий меч пожелал однажды вернуться к хозяину, и избрал наилучший момент для своего триумфального возвращения. В конечном счёте, тайлин – средоточие кси, его воплощение, одна из трёх главенствующих сил мироздания, и миросотворения. Энергия постоянства. Устойчивости. Не изменений.

Но… огни ручных комет тускнели, их лучезарные хвосты теряли мощь и интенсивность, и что-то подсказывало Валентору, что пора двигаться дальше. Здесь уже ничего не осталось для него.

Историк подумал, что уже очень страшно задержался в Тчелане, и разыскивать на мутных просторах Сэна или Мизраэля время ещё не настало. Пора возвращаться. Домой.

Он оглянулся по сторонам и приметил, что от поляны расходятся десятки троп. Выбрал первую попавшуюся и пошёл по ней. И коли на свете существует такое великое множество различных дорог, но все они в итоге приводят к единственному ответу, то значит ли это, что обретённый ответ – верный? «Дорога к себе».

Даже тот, кого когда-то нарекли счастливчиком, не обязательно познает истинное счастье.

Судя по всему, прежде незнакомца звали Гленмиарл, что переводится с хатра как «счастливейший из счастливцев». И он угодил в императорские сети, стал жертвой каких-то прогорклых, гнусных чар… зловонных планов. Кровь. Неужто им нужна была древняя лунговская кровь? Лунги знамениты полным отсутствием терпения, но вытерпеть могут почти что угодно. Пленник, наверняка, вынес бы все пытки, но ничего не поведал своим мучителям… как же это мерзко! Противно!

Валентор неосознанно отряхнул своё роскошное пальто, пытаясь смахнуть человечий дух с того самого наряда, что отняли стражи Ллойн.

Но судьба и случай подмигнули Гленмиарлу, и он ускользнул прямиком в Тчелан, минуя все преграды… и заодно прихватил собственное тело, не оставив его в награду палачам и истязателям.

Впрочем, и тот, кого величают огнём жизни[1], не проживёт по-настоящему долго. Кому-то только смерть приносит бессмертие, для других же бессмертие превращается в смерть.

[1] Валентор с хатра переводится как «огонь жизни». Довольно тяжёлое имя для смертного!

Почему Гленмиарл выбрал Валентора? Да потому, что никого более не оказалось рядом. Никого, кто умел бы содействовать с майном, читать заклятья, путешествовать по незримым мирам. Никого, кто обладал бы великой, бессмертной начинкой, по обыкновению присуждаемой исключительно лунгам. Глен не мог с лёгкостью сбежать из Митсилана и не рассказать свою тайну н’талам. Жаль только, он опоздал.

Бесконечные поиски тогда, когда путеводная звезда всегда была с тобой. Внутри. В душе. Тебя ведёт её зенит, её надир тебя подводит.

Валентор, лёжа на полу и раскинув конечности по четырём основным направлениям, будто беспечная морская звезда на прибрежных скалах, разомкнул веки, и тут же кромешная тьма его затворнической кельи наполнилась ярким светом белых искорок, что застряли в глазах. Словно окаменевшие и выкристаллизовавшиеся в бриллианты слёзы, они кололи и щепали кожу. Человек разок взмахнул ресницами, стряхивая последний брызг майна, щёлкнул пальцами, и тихо произнёс:

— Да!..

Но чрезмерно тихо. В итоге первый звук не уродился, и обернулся глухим «т». Та-да!

***

Охранники, явившиеся в камеру историка, точно таким его и обнаружили – лежащим, недвижимым, загадочно и блаженно улыбающимся. Почти без чувств. Они недоверчиво переглянулись, затем с трудом подняли пленника на ноги и повели, а, вернее, поволоки его в комнату для допросов, ведь с гостем из Мирсварина желали побеседовать крайне уважаемые в Империи господа.

Когда Главный Следователь стражей Ллойн наблюдал, как в помещение встаскивают пленника, а после усаживают его на кресло, он невольно дёргал верхней губой, недовольный и рассерженный.

Первый Изыскатель (он же Главный Следователь) носил не слишком-то любимое в Ривер-Немме имя «Нулл» и был выходцем из ничем непримечательного рода Сердвазар, но лицо его с самого рождения обладало кое-чем запоминающимся. Некой особенной меткой.

Под правым глазом следователя, начиная от нижнего века, расплывалось огромное бордовое пятно, и прекращало распространять своё винное (или же кровавое?) влияние только под скулой. В Империи простой народ был весьма суеверным, и Нуллу пришлось вынести немало издевательств и упрёков, пока он не забрался на высоту собственной должности. Частенько прохожие тыкали пальцем в его серую фигуру и в ужасе перешёптывались о том, что якобы это сами демоны из Междумирья коснулись костлявой дланью щеки несчастливца, и опалили его. Нулла обвиняли и в связи со злыми силами, и с демонами, и в чёрной магии, во ведовстве…

Теперь же, когда щуплый юнец Нулл вырос и превратился в Первого Изыскателя, он с довольством и наслаждением обвинял других, других же и награждал «особыми метками», образовавшимися от соприкосновения с обычным огнём. Когда-то прежде пятно постоянно испытывало владельца на прочность, но однажды он стал тем, кто испытывает всякого, и отметина прекратила давить на хозяина, обернувшись чуть ли не знаменем (или знамением) дела его. Ныне Нулл принуждал людей выносить что-то, однако сам не вынес из своего непростого детства ничего, помимо ожесточения и злобы.

Родись он где-нибудь в Пределе, судьба Нулла могла сложиться совершенно иначе, как и судьбы всех тех, кто оставался один на один в комнате для допросов с Главным Следователем, но он появился на свет в Ривер-Немме. В точности, как Валентор.

И сейчас, с трудом протиснувшись сквозь все эти сложные годы, Изыскатель стоял напротив кресла обвиняемого и неоднозначно посматривал на просветлённый лик Валентора. Пленник казался Нуллу странным, каким-то выхоленным, выбеленным, вычищенным до кристального скрипа. И ни следа непосильной работы, ни тени увесистого бремени, что обгладывают плоть с тел даже не сдирая кожи, выставляя все кости напоказ. И всё это пышное, завидное здоровье после заключения!

За длинным письменным столом, уютно расположившимся вдоль окна под аркой, восседали ещё четверо господ, приглашённых к беседе. Первенство среди них принадлежало лысому и пузатому, прикрывающему раздобревшее брюхо светло-золотистой мантией. Он нервно теребил в руках пару листов неплохой бумаги, уже кем-то исписанных, и в нетерпении изучал «гостя с югов». Возраст мужчины не поддавался определению на глаз, ибо слишком много на толстяке было лишнего – и веса, и сладок одежды, и украшений, стремящихся во что бы то ни стало повторить своим цветом отделку мантии. Даже лицо его, словно покрытое салом, чрезмерно ярко блестело, отвлекая внимание от истины и от отметок прожитого. Но звание грузного господина, как и его имя, знал почти любой бездельник, ибо он занимал почтенную должность Главного Писца Изысканий.

Трое других, тоже высокого ранга (но не настолько высокого, чтобы упоминаться в присутствии Первого Изыскателя и Главного Писца), смирно сидели на предписанных местах и перед каждым вздымалось по массивной башне из бумажных стопок. Один стул пустовал, закреплённый за Следователем Нуллом, но тот предпочитал держаться на своих двоих, выше всех окружающих. Беспокойные руки, тоже почему-то закованные в чёрные, тонкие перчатки, он прятал за спиной, сведёнными в крепкий замок.

Капитан охраны пытался привести Валентора в сознание и вертел его голову так, чтобы глаза узника хотя бы примерно направлялись на следователей, но всё безрезультатно. Историк чувствовал приятное и лёгкое, почти невесомое опьянение Тчеланскими откровениями, и улыбался, как деревенский дурачок. Широко и лучезарно.

— Вы ничего ему не давали? – грозно прошипел Первый Изыскатель, поглядывая остро и сурово на капитана стражей Ллойн. – Он странно себя ведёт…

Мужичка передёрнуло от этого пронзительного взора, и от жуткого пятна на щеке следователя, теперь вызывающего в каждом подчинённом оторопь, а вовсе не суеверный вздор.

— Ничего! Клянусь! Бледным Суллуном клянусь, мы его таким и нашли, уважаемый изыскатель!

Нулл только безразлично хмыкнул.

— Ну, что ж. Посмотрим, что он знает о древних и их землях, и что сможет сделать для Императора.

Изыскатель прошёлся по зале допросов, словно хищник в личных владениях, и остановился рядом с креслом Валентора, нависая над заключённым. Слипшиеся пряди тёмных волос, что давно не знали не только мытья, но и благотворного влияния расчёски, задели кожу хозяина мрачного близнеца и тот едва наморщил нос. Этот запах… человеческий смрад… Да, в Империи люди не чтут водных процедур.

— Чему ты радуешься? – чуть ли не по слогам проговорил Главный Следователь. – О чём мечтаешь? О былом блеске Диких Земель, что остались позади тебя?

— Может, они и остались позади меня, но они не оставили меня позади! – надменно провозгласил Валентор, всё ещё не нашедший ни точку опоры в реальности, ни равновесие между мыслями и чувствами.

Его голос наполнил просторную комнату, звонкий и ярко звучащий. Такой, каких давно здесь не слышали.

Но Нулл никак не отреагировал на туманную реплику подозреваемого, и повернулся к тому спиной.

— Император оказал тебе величайшую милость, сослав за южные границы, и чем ты отплатил ему? Неповиновением?

Однако испытуемый молчал, как будто по-прежнему пребывая в Тчелане.

— Почтенный Нулл, прошу, присядьте! – призвал к порядку соратника старый Писарь, постукивая кипой бумаг о край стола, дабы выровнять все листы под единый стандарт. – У нас множество вопросов к уважаемому летописцу Валентору, наряду с интереснейшими предложениями! Так что, присядьте, не надо, не пугайте его. Не наводите страх.

Худосочный Первый Изыскатель, обряженный в какой-то сомнительный, серо-чёрный плащ с ненужными на первый взгляд ремешками и заклёпками, уселся на свободный стул, перед этим хорошенько попыхтев, будто бык разъярённый.

— Господин Валентор, – продолжил Главный Писец, обращаясь к пленнику, – у нас имеется масса вопросов по поводу Вашего труда… кхм… Вашей работы о Диких Землях. Или о Мирсварине, если Вам так будет угоднее. Здесь, в своём трактате, Вы многое пишите о магии, о заклятьях…

— Постойте! – неожиданно бодрым и трезвым тоном прервал говорящего сам Валентор. – Когда это вы успели прочесть мой трактат? Там без малого тысячу листов! Нет, не может быть. Ничего вы не знаете о моей работе. Ничего у вас на меня нет.

— На Вас? Что Вы, что Вы… позвольте, – заискивающе улыбаясь, протянул толстяк. – Мы не собираемся ничего «заиметь» на Ваш счёт, и ни в чём Вас не обвиняем…

— Это громко сказано! – встрял Главный Следователь, но Писец вновь перебил его.

— …мы просто желаем знать поболее об этом… майне! И о колдовстве! Насколько Вы искусны в нём? А что касается Вашего сборника… были у нас способы всё разузнать. Но не печальтесь об этом.

И действительно, наивный Валентор даже предположить не мог, что переписчики, к которым он обратился, первым делом побегут с его рукописью в ведомство стражей Ллойн, и только затем приступят к выполнению заказа. У Изыскателей многое было на Валентора теперь, очень многое, и они запросто могли бы обезглавить хозяина мрачного близнеца. Особенно тогда, когда Старый Император отдал душу в распоряжение Великого Бледного Суллуна и почил, и вряд ли бы сейчас осилил вставить своё «защитное слово» в обвинительный приговор для наглеца-безбожника. Но следователи не хотели расправы над историком, они хотели совсем другого…

— Так приступим же! – нетерпеливо зачастил Первый Писец, по-прежнему постукивая стопкой бумаг по краю стола. – Вы многое пишите о магической энергии, мы здесь зовём это течениями, или же токами чародейства, токами ведовства…

— Но «это» зовётся майном, – прошептал Валентор, лукаво улыбаясь и скрещивая руки на груди.

Постепенно он приходил в себя.

Тучный судья тоже улыбнулся в ответ, довольно располагающе, без следов язвительности.

— Как пожелаете, как Вам будет угодно. О «майне». Вы не думайте, будто нам ровным счётом ничего не известно о «майне», кое-что мы знаем о нём. Вы могли решить, будто мы ничего не знаем, но это всё оттого, что мните теперь нас дикарями, а себя – светочем культуры и первопроходцем. Но, поверьте, уважаемый господин Валентор, мы знаем о майне достаточно. Кстати говоря! – повысил голос Писарь и взглянул на своих сослуживцев из Палат, которые тщательно документировали ход беседы. – У Императора, великого и славного, даже имелся придворный маг! Но… он умер, понимаете? Он был очень стар…

«Уважаемый господин Валентор» уже принялся устало закатывать глаза, подозревая наперёд, куда клонят эти знатные особы.

— …Но что для одного – могила и конец всему, для другого – начало и рождение новых возможностей, так? Вы напрасно могли посчитать всех нас дикарями и нелюдями за то, как эти неотёсанные стражи Ллойн обошлись с Вами, но и сами должны понимать, что такая чернь... они же знают только одно, и делают лишь своё грязное дело. Но мы, мы совсем не такие. Мы – цивилизованные люди.

Нет, всё же здесь счёт никак не может быть ровным. Или равным. И Валентор, безусловно не заинтересованный в каких-либо императорских предложениях или «милостях», просто продолжал улыбаться. Что же это за предложения такие, когда вначале тебя раздевают чуть ли не догола, а затем пытаются запугать заключением в темнице без единой крупицы света? Это шантаж, а не выгодная сделка!

— Насколько Вы преуспели в магии?

— Я вовсе не великий маг. Не владею словом заклинателя… да и руку мастера, мне, как видите, повредили, – историк выставил вперёд правую длань, демонстрируя каждому присутствующему, о чём он толкует.

Главный Писец и Первый Изыскатель переглянулись, однако пузан не прекращал вещать:

— Для нас это не играет роли, господин Валентор. Но Императору бы очень хотелось видеть рядом с собой человека, который умеет… который знает, как содействовать с токами ведовства.

— О, нет. Благодарю. Мне не интересно, – с насмешкой откликнулся хозяин мрачного близнеца.

— Но Вам станет интересно. Через пару часов, пару дней, пару лет… – прошуршал Главный Писец, искривляя рот в нахальной улыбке, что рассекла его мину от уха до уха.

— К слову, о словах, – неожиданно серьёзно вставил Первый Изыскатель, подпирающий лоб согнутой в локте рукой и до этого всё время что-то внимательно высматривающий среди записей. – Ты пишешь, будто слова имеют ключевое значение для колдовства, но прежние маги на верховных должностях не разделяли такой… сомнительной веры. Что ещё за слова?

— Да-да, – подтвердил Писец, покачиваясь в такт, снова нацепивший маску добродушного толстячка-благодетеля. – Расскажи нам об этих словах. Дай нам их.

Валентор чуть было не рассмеялся. Он запрокинул голову и принялся ёрзать на кресле, внезапно ощутив себя поистине лунгом, что оказался лицом к лицу с кучкой глупых, неуёмных смертных, которые всеми правдами и неправдами пытаются выманить из него единственный верный ответ для всего. Ответ, которого не существует в природе.

Как описать то, что продолжается бесконечно, используя лишь то, что имеет определённый конец?

— Да не в словах смысл, – нехотя, разбавленным тоном, протянул молодой человек. – Важно то, что остаётся по ту сторону слов…

— Это нам совершенно не ясно! – возмутился Писарь. – Нам требуется чёткий ответ. Нам нужны заклятья, свод слов и инструкции к ним.

— Инструкции? Что ж. Вот вам инструкции: в заклятье необходимо вложить частицу души и крупицу времени, в коем оно рождается. Что-то мимолетное, но продлённое до вечности. Порыв, маленькое, одноразовое откровение, будто отпечаток самого естества на рыхлом песке, который вот-вот сметёт накатившаяся волна перемен. Необходимо придать словам яркость, окраску и нужные оттенки чувств, но не предать при этом себя!

Все пятеро судей переглянулись и спустя пару мгновений Главный Писец заключил:

— Это всё равно совершенно не ясно! Видимо, Вы пытаетесь нас обмануть! Это очень опасная и зловредная затея… Впрочем, расскажите нам о другом теперь. Может, новая тема будет для Вас проще и более… кхм… осязаемой. Вы зовёте в своём труде это арашвиром.

Опять арашвир?! Столько лет спал себе мирным сном на пальце Мизраэля и никого не беспокоил, но стоило ему угодить на шейную цепочку Металлии, как о камне заговорили все! И в Тчелане, и в Империи… да что же это такое? Словно эта женщина не из тайлина вовсе, но из какого-то другого материала, намагниченного и притягивающего исключительно одни неприятности!

— Да… имеется такая… штука, – сквозь зубы процедил Валентор и уставился в стену.

Затем неосознанно кивнул.

— Этот камень всего единожды удалось обнаружить в демонических останках. Мы не знаем, что это такое.

— Но здесь Вы пишите, – изрёк Главный Писарь, подавляя уже изрядно скопившуюся ярость и до сих пор стуча опухшими пальцами по листам, – что наперсники Ваши, древние, именовали сей камень «демоническим сердцем», и утверждали, будто тот обладает особенной силой!

— Нет у него никакой «силы». И камня у меня тоже нет.

Изыскатель и писарь разочарованно посмотрели друг на друга.

— Но камень нам поистине нужен. Он нужен Императору. Послушай…-те. – продолжил толстобрюхий, выпустив, наконец, бумаги из рук и сомкнув пальцы в замок.

Его золотой перстень на промежуточной фаланге блеснул фиолетовой, аметистовой искрой.

— Послушайте, уважаемый Господин Валентор. Лучше будет для всех, если Вы нам всё расскажите, а затем на великих радостях от того, что мы достигли взаимопонимания, примите вверяемый Вам пост. Работать на благо Императора и Ривер-Немма – это Ваш долг, как гражданина. Как мужа образованного, выходца из Палат Славословия. Тем более, такая работа может стать очень приятной, и принести немалую выгоду лично Вам и всему Вашему роду. Только представьте, что словно по «волшебству» Вам вдруг станут доступны любые мыслимые, и даже немыслимые мирские блага!

Но, почему-то, вместо «мирские» Валентор услышал «людские». Он просто сидел в расслабленной позе и потешался над представлением, разыгранным для него верхушкой Империи, её государственной шеей, на коей покоится коронованная голова правителя.

— Любое запретное наслаждение!

Хозяин мрачного близнеца прищурился, снова скрещивая руки на груди. Теперь, когда Металлия Дрейк заполучила в наследство всё имущество Мизраэля, Светлого господина и второго аркана Хатра, а историк выступал наследником Госпожи Предела, то вряд ли Император сумел бы подкупить его совесть «мирскими благами». Скорее всего, Валентор был богаче Императора, только либо не знал об этом, либо знать не хотел. Или просто скромничал и не выпячивал вперёд кошелёк и монеты на связках.

— Нет, это мне совсем не интересно. Давайте поступим так: я пойду своей дорогой, а вы – своей. С миром разойдёмся, ибо места на путях хватит всем.

— Мы не разойдёмся в таких стеснённых обстоятельствах, в таких узких коридорах, – усмехнулся Первый Следователь, намекая на туннели под Ставкой.

— Всё равно вам нечем меня подкупить. У меня всё имеется в достатке, – улыбчиво выговорил Валентор.

Тогда изыскатель Нулл потёр рукой трехдневную щетину на лице и задумчиво возвестил:

— Всё, кроме пальцев… так? Хочешь остаток времени в темнице просидеть? А мы, пока что, возьмёмся за твою семью, за твоего брата и престарелых родителей. За сына. За твою жену! Женщину…

Валентор начинал злиться. Он уже был готов взорваться и подорвать на этом всех присутствующих, совместно с Первой Ставкой.

— Темница… я заглядывал в темницы Эль’Тариота, и они чище и благообразней, чем любой Имперский храм! Думаете, я променяю тьму Мирсварина на имперский свет? Да самый пламенный огонь Ривер-Немма не сравнится с глухой ночью Предела! Ярчайший блеск Империи только растлевает душу, так как в нём нет правдивости.

Старый писец негодующе закашлялся и заворчал, поскольку для него слова о храмах и огнях Империи сделались истинным оскорблением и святотатством. Но Валентор, наряду с большинством лунгов, отлично знал, что всегда существует миллион поводов оскорбиться, и только один – оскорбить. И историк не желал никого оскорблять.

— Вот поэтому мы не приглашаем на подобные беседы верховного жреца Суллуна. Несчастный старик от сродных заявлений схватится за сердце и схватит удар, – прошептал Нулл для пузана, прикрывая рот рукой, дабы подозреваемый не прочёл сказанное по губам. – Теперь ещё и богохульствуешь! – и повысил тон почти до крика, уже обращаясь к пленнику. – Блеск чужбины ослепил тебя! Блеск… верится мне, древние не ценят внешних особенностей…

Изыскатель поднялся на ноги и неспешно направился в сторону Валентора, пока другие присутствующие собирали бумаги со стола.

— …а нам, «простым смертным», до́лжно поступать по их завету и образцу! Разве нет?

Нулл склонился над молодым господином и опять пряди его непослушных волос тончайшими змейками устремились к лицу гостя из-за рубежей.

— Так что внутри тебя? Мы вскоре выясним это. Вскроем грудную клетку и заглянем прямо в сердце, а затем в твою гнилую башку! И найдём всё, что нам причитается!

Следователь уже попросту кричал на Валентора, иногда орошая его слюной, и Первый Писарь не думал более останавливать или остужать соратника.

Четверо из пятерых судей удалились. Двери за ними закрылись, оставляя Валентора и Нулла один на один. Но, нет. Не совсем так, ведь всё-таки Нулл не был ни глупцом, ни простаком. Свою работу он всегда отменно делал. В тайной комнате, что незаметно скрывалась за поворотом в самом тёмном углу залы, дожидались назначенного часа стражники, палач, и кое-кто ещё.

— Распрощайся с мечтой! – злокозненно объявил главарь ищеек.

— У меня лишь один вопрос к вам: где мой меч? Верните мне его, ибо оружие это слишком древнее и слишком славное, берущее свой исток в далёких покровах, среди тех дней, – каждое последующее слово Валентора звучало всё грознее и острее, наточенное и опасное, разящее не менее ловко, нежели клинок мрачного близнеца, – …когда ваш прадед, первый пращур, знавался с прабабкой вашей – вшивой, дряхлой псиной, от отпрысков которой и идёт весь ваш грязный род!

Однако на этот раз «д» тоже не удалось имперцу и оглушилось, превращая «род» в «рот». Та-да?

Нулл молниеносно извлёк кинжал из ножен и подскочил к Валентору, искря обнажённым лезвием. Ему на выручку подоспели трое стражников, один из которых стремительно зашёл историку за спину и опустил свои тяжёлые лапища на плечи подневольного, придавливая его к сидению и не позволяя уйти. Двое других охранников привязали руки молодого господина к подлокотникам, но человек не особенно сопротивлялся, всегда знающий, что он – не выдающийся воин или боец. И не маг, как бы сегодня вельможам того не хотелось.

— Мне позволили остаться с тобой наедине до утра, – зашептал Нулл, вновь наклоняясь над Валентором любовно потирая остриё клинка. – И сделать тебя более… сговорчивым, что ли. Так давай же поговорим с тобой. Без обид и без обманов.

— Я не собираюсь поступать на службу к Императору. Я ему не слуга. У меня свои планы, – решительно отразил хозяин мрачного близнеца, отворачиваясь от зловонного дыхания Следователя.

Хуже демонической скверны, по правде сказать!

— Ты меня разочаровываешь. И начинаешь утомлять. Не усложняй всё. Попадали сюда мужчины достойней и крепче тебя, и все они сдались. Рано или поздно. Но лично для тебя гораздо, гораздо лучше будет сдаться прямо сейчас.

Нулл схватил Валентора за лицо и принялся сжимать его щёки, искажая небывалую привлекательность, присущую человеку. Изыскатель внимательно всматривался в глаза историка и по привычке искал там что-то, какой-то отголосок, тихий отблеск того, с помощью чего пленником можно будет легко управлять.

— Ты вообще знаешь, для чего создавалось ведомство Изысканий и стражи Ллойн? – продолжил допрос хозяин положения, внезапно выпустив из рук голову узника и отдалившись. – Для того, мальчишка, чтобы пресекать кривые толки, выжигать инакомыслие, упразднять неверие и ереси. Чтобы разыскивать самое ценное для Императора. И мы это выдавим из тебя.

Выдавят?.. Неужели он имеет в виду кровь? И воспоминание Глемиарла из Тчеланского лабиринта не шутило?

— Ты, вроде бы, любишь книжки. Маленький, книжный червяк.

— Ныне я – король червей, – усмехнулся Валентор.

После чего получил жёсткую пощечину.

— Никогда не перебивай меня, щенок. Я тебе не добрый лысый обжора, но твой самый страшный, самый грязный кошмар. В общем-то, я тоже люблю читать. У меня имеется любимица среди книг. Сейчас я представлю её тебе!

Нулл воодушевился, вытаскивая из потайного кармана сюртука, скрытого за плащом, небольшой сборник очень «особенных» правил.

— Это – руководства к тому, как развязать язык и нравы такого глупца, как ты. Сейчас я ознакомлю тебя с парой отрывков, чтобы ты знал, чего ожидать. Не рассчитывай выйти отсюда целым, или же невредимым. И достойной смерти тебе не видать.

Из тайной комнаты в залу проник очень дряхлый старик, закутанный в дорогие одежды, пошитые из тканей, что соткали, казалось бы, даже не выдающиеся умельцы, но феи из сказочных Тчеланских глубин.

Поистине, Валентор пока что не мог вообразить, что происходило здесь, и для чего всё это происходило. Он не сложил ещё разрозненные детальки в целостную картину, а потому не догадался, что за «страшную тайну» хранил Император и его приближённые.

Выплывший будто неоткуда старик – Первый Врачеватель императорского святейшества. Весь потрёпанный и пошарканный, и ровно такими же знаниями – потрёпанными и пошарканными, – он пытался добиться для своего покровителя заветной жемчужины каждого власть имущего человека. Бессмертия. Телесного, такого, что выглядело столь привычным в Мирсварине, сколько же небывалым в Ривер-Немме. Императору не было дела до духовных высот, он желал одного – жить вечно.

— …и когда вы услышите глухой хруст, обвиняемый может потерять сознание»… М-м-м… Ну, что, получше, чем твоя соблазнительная повесть?! – пока врачеватель едва волочил ноги в сторону Валентора и Нулла, последний с упоением читал выдержки из инструкций к пыткам, которые будоражили лично его.

И вот свершилось! Однажды этот усталый дед-алхимик, что провёл по меньшей мере пять десятков лет за изучением древних трактатов, наполненных заблуждениями других «почтенных Имперских старцев», вздумал, будто он определил такой рецепт. И для волшебного снадобья требуется кровь лунгов.

Что ж, вероятно, в этом «открытии» залегало крошечное зерно истины, жаль только, ничтожное по своим размерам. Кровь лунгов действительно обладала удивительными свойствами, но несмотря на то, что питала собой ткани и органы нетленных созданий, она никак не могла повернуть время вспять и смерть превратить в бессмертие для тех, кто не был изначально наделён бесконечно долгой жизнью.

Даже Валентор испытал на себе её благотворное влияние, и имел неосторожность написать об этом опыте в дневнике. В Мирсварине, в общем-то, всякому дозволяется писать что угодно (но не где угодно, нет! На стенах управленческих зданий выводить что-либо строго запрещалось, и за нарушение взимали вполне приличные штрафы). Однако, когда это самое «что угодно» попадает на границы иных земель, не столь снисходительно смотрящих на свободы, оно оказывается под властью местных законов.

Слухи о том, что какой-то незадачливый путник из Мирсварина явился на родину, пригубив на чужбине заветной лунговской крови, да ещё и овладев колдовством, быстро достигли правительственных ушей. И тут уже никакие должности деда, прадеда, отца и брата Валентора вместе взятые не сумели бы отгородить его от длани Императора. Ведь Император желал одного: лунговской крови, сладчайшей пищи для древних, жутких, подземных богов.

И центральным кроводобытчиком в этой истории выступал Нулл Сердвазар. Он уже крепко-накрепко вцепился в перепуганный лик хозяина мрачного близнеца, когда к парочке подобрался старый лекарь со странными инструментами в руках.

— Хотя, ты и сам так соблазнителен будешь, что мы для тебя найдём лучшее применение, на слово мне поверь, – Главный Следователь надменно похлопал подопытного по щеке. – Мы знаем, что ты пил кровь древних, мальчишка. И мы выдавим из тебя всю её, до последней капли! – провозгласил он потусторонним голосом, держась за голову узника.

Это что, смертный приговор?

— Вы – идиоты! Это было почти четыре года назад! Откуда во мне сейчас кровь лунгов?

— А та женщина, что с тобой в Лемне? Разве не древняя она? – коварно протянул Нулл, внезапно ослабляя хватку.

— Она тут не играет роли. Она ушла из Лемна, она уйдёт из Ривер-Немма. Забудь о ней, тебе не найти её… Изыскатель. Сколько не смотри в толпу, сколько не следи за горизонтом, тебе никогда её не отыскать.

— Как мне надоели твои высокопарные речи! Первым делом вырежу тебе язык!

— Язык ему нужен для ведовства, – тихо, но нравоучительно прохрипел старый врачеватель, аккуратно постукивая тонкой металлической трубкой по носу Валентора. – Не трожь его язык, и прочее, что пригодится нам. Иначе Император тебя покарает.

— Что вы хотите от меня? Кровь? Или же моё умение мага?

Старикашка сделал едва заметный надрез на руке пленника, взяв образец крови для экспериментов, и вяло поплёлся в сторону того коридора, из которого выполз.

За узким и извилистым проходом, что начинался у края восточный стены залы для допросов, залегала следующая комнатка, гораздо скромнее и меньше в размерах, где обычно коротал время императорский лекарь. Он и сам был почти что изыскателем, и неустанно что-то высматривал в своих жертвах. Далее, за его коморкой, шёл очередной коридор, затем небольшая опочивальня, где отдыхала стража, за ней – ещё одна сеть туннелей, испещряющих всю Первую Ставку. Таких сложных и запутанных, что без дополнительной карты новичку в них было уж никак не разобраться, и даже имперские боги не пролили бы свет на устройство этого зловещего здания.

Глубокая ночь опустилась на город и из-за окна перестал литься хоть какой-то свет, но в итоге Нулл всё же остался наедине с Валентором. Палач приблизился к историку и прошептал ему на ухо:

— Нам нужен Блекский камень, арашвир, ты и сам знаешь, что это источник ведовских токов. И кровь твоей спутницы, древней.

Молодой господин тревожно сглотнул, перепугавшись всего того, что ещё ему придётся проглотить в Империи не по собственной воле. Его сердце суматошно билось, и вены пульсировали где-то у висков, всё ближе подбираясь к поверхности кожи и стремясь выдать своего хозяина. Валентор не хотел выказывать истинных чувств и доставлять неприятелю наслаждение властью и превосходством, но было уже слишком поздно. Ещё одно мгновение, один взмах ресниц, и по лбу летописца пробежит капля пота, в которой отразится самодовольная ухмылка Главного Следователя, что стоял напротив с пыточными щипцами в руках.

Что Валентор знал о настоящей Империи, без прикрас? Чтобы он не знал о ней, вряд ли бы ему сегодня хватило этих знаний. Вряд ли бы ему помогли самые чуждые, мутные и грязные фантазии, случайно всплывающие перед глазами посреди ясного дня и тут же гонимые прочь. Вряд ли пришли бы на выручку сны и кошмары. Слухи, отрывистые сведения из скабрезных трактатов… Что было на уме у Нулла и чем он поистине промышлял? Что точно держал на вооружении и чем именно разверзал жертвам уста?

Валентор не мог всего этого представить, ибо никогда не размышлял о подобных вещах, но он страшно боялся, что не сумеет выдержать всех предложенных испытаний. Ведь, достойная смерть… нет, разве об этом стоит мечтать? Через две луны имперцу должно исполниться тридцать лет, маловато для мудреца, и демонически ничтожно для лунга, но уже сейчас хозяин мрачного близнеца чётко знал, что достойно умереть нельзя, но можно только достойно жить до конца.

Да… вряд ли ему хватило бы знаний о тёмной стороне человека, о всех мерзостях, что таятся под вполне узнаваемой людской личиной, на самом дне того, у чего нет дна.

Но внезапно раздался лязг и гул в глубине туннеля. Валентор снова неровно сглотнул слюну.

***

Сонный и ленный (но исключительно по ночам!) Лемн укрывался одеялом, испещрённым звёздами, словно чёрным бархатом, который усыпали крошечные дырочки, проеденные молью времён. И теперь через эти дырочки проникало искрящееся белое сияние даже сквозь толщи густого, непроглядного мрака. Как на ладони зияла бездна мироздания, выкованная тьмой, или, всё-таки, её вылепили могущественные и неведомые силы из лучистого света совместно с небесным огнём?

Город кутался точно также, как каждый житель его оборачивался тёплыми покрывалами посреди собственной постели в преддверии зимних холодов.

Металлия взирала на Ривер-Неммскую столицу с возвышения, удерживаясь лишь на одной ноге на тонком выступе у окна третьего этажа вполне пристойного, благополучного дома, что возвели пару десятилетий назад недалеко от центральных площадей местные власти, желая дарствовать строение кому-то. Например, выдающемуся военному деятелю, за выслугу лет и преданность государству.

И с новой позиции женщине открылась совершенно иная картина, недоступная прежде. Если бы какому-то художнику однажды пришло в голову изобразить Лемн на полотне –непременно следовало бы выбрать точку обзора с высоты птичьего полёта, ибо так город мог показаться даже ровней для любого уроженца Предела. Аккуратные домишки и их безмятежные крыши, запутанные улочки… дремота и спокойствие. Что ещё?

Хорошо бы, на холсте всюду стелилась тьма, или хотя бы сумрак, способные утаить нечистоты и тех самых настырных свиней, которые захватили столичные переулки. Заодно с другими животными, что прятались под крышами жилых зданий и за личинами людей. При попустительстве ночи было не разглядеть их произвола…

Металлия, поддавшись странному порыву из глубин, вытянула носок в направлении распластавшегося перед ней спящего Лемна, но быстро опомнилась и водрузила стопу на парапет. Шаг на твёрдую поверхность, одно резкое движение, и удар кулаком в окно. Решётка сетки не выдержала натиска лунга, к которому никогда не была готова, звенья погнулись, стекло потрескалось, и посыпалось вниз, словно град или полупрозрачный снег. Как только образовался разъём, Великая Госпожа просунула в него руку, нащупала запор и отодвинула в сторону крюк. Рама слегка скрипнула, но без труда отворилась вовнутрь. И тёплые опочивальни, в недрах которых ещё тлел охровый свет, вздохнули таким противоречащим с улицей, горячим дыханием и будто прошептали нарушительнице: «привет»!

«Империя вам рада, но вы ей – нет»…

Дрейк проскользнула в помещение, следом закрывая окно, потерпевшее небольшое надругательство над собой, но в общих чертах уцелевшее. Никто из жильцов даже не проснулся, ни шелохнулся, бывшая тенерукая сестрица не приметила острым взором лунга ни единого движения на свежих простынях округлого, внушительного ложа. Там спали двое… Металлия усмехнулась, отряхивая кожаный рукав куртки и перчатку от назойливых, въевшихся осколков, и те покрошились на пол, издавая едва уловимую трель. Тусклый белый свет, исходящий от звёзд и никогда не расцениваемый людьми как порядочный источник освещения, ярко блеснул, отражённый мелким обломком стекла, и угодил прямо в глаза одного из отдыхающих.

Когда сновидец нехотя разлепил веки, Металлия уже стояла рядом с постелю, угрожающе устремляя остриё ясного близнеца на его зрелое лицо, лицо хозяина спален. Клинок сиял сильнее углей, что всё еще дотлевали в крупной медной жаровне в то время, как огонь в очаге давно потух. Да, ясный близнец Тельмасс всегда был жаден и жаждал света не менее, чем крови червивых сердец.

Мужчина, выступающий и владельцем опочивален, и всего верхнего этажа здания – знака императорской милости и расположения – долго не мог прийти в себя и думал, будто всё ему привиделось. Ему мерещилось, будто это сказочная дева-воительница, прекрасная и обольстительная, словно согревающий осенний рассвет, наставляет на него своё оружие и указывает тем самым, что он избран. Для чего? Каких-нибудь великих подвигов, деяний… или же, что повелительница фей из древних легенд спустилась к нему, чтобы наградить молодостью, не вечной, но всё же более продлённой… Или что он умер во сне и настала пора отправляться в мир иной, на поля блаженства, в компании той, о которой он всегда грезил.

Но, отогнав прочь всю эту юношескую, мифическую глупость, мужчина опомнился, едва не выкрикнул что-то и потянулся к личному оружию – небольшому кинжалу, который постоянно ночевал по долгу службы подле почивающего господина, но сам не дремал никогда. Однако Металлия давно опередила хозяина, и он приметил свои же ножны у в руках незнакомки.

Мужчина, которому на следующий день должно было стукнуть пятьдесят, так похожий и, одновременно, так не похожий на Валентора, носил имя Лаудр и являлся родным братом историка.

— Ты кто такой... такая? – обезоружено прошептал он, натягивая одеяло почти до носа и стараясь полностью заслонить как собственную обнажённую фигуру, так и очертания той, которая лежала рядом.

— Я просто тёмное пятно, серый страж, ночное отсутствие цвета, – угрожающе тихо вымолвила гостья незваная, так, чтобы окружающие поняли, что шутить она не намерена.

Но меч посетительница спрятала обратно в ножны, сегодня удобно расположившиеся на её спине.

— Что происходит? – заспанным голосом протянула третья участница «ночного происшествия».

Девушка немного приподнялась с подушек, и простыня, целомудренно прикрывающая её моложавые и упругие формы, сползла и оголила полную, сочную грудь. Полнолуние в Мирсварине тоже самое, что и в Ривер-Немме, правда?

Металлия вновь ухмыльнулась, припоминая босяка Римна, что однажды имел наглость очень дерзко отзываться о её «благодатных холмах» и выпуклостях.

Молодая особа, спавшая подле Лаудра, никак не могла быть его женой, ибо жена военачальника проживала в семейном имении за чертой города, уже родила ему семерых сыновей, и сама, без пары мгновений, была счастливым юбиляром пятого десятка. Но эта дама на ложе, скорее всего, не достигла ещё и двадцатилетнего возраста. Её белое лицо, блестящий, озорной румянец, подвижные глаза и оживлённые, чёрные волосы смотрелись столь нарочито противоположными для слегка помятой и подпорченной морщинками фигуры напарника по утехам, что Металлии невольно пришла на ум совсем иная идея.

Дрейк взирала в сторону постели, и видела среди разбросанных покрывал и одеял себя и Валентора. В будущем. Внешность обманчива, и лет через двадцать обучится лгать ещё краше и уверенней, громогласно заверяя всякого зазевавшегося, что он старше неё. Но. Всё, как всегда, окажется иначе на самом деле, и человеку никогда древнюю по возрасту ни догнать, не перегнать…

В момент неуверенного замешательства Лаудр попытался загородить тело подруги от неприятельницы своим корпусом в то время, как девушка обвила его крепкие и мускулистые руки тонкими, изящными пальцами. Он поверить не мог, что всё это происходит в реальности. Что его так легко застали врасплох, и что он так и падёт, безоружный, в постели, рядом с женщиной, которая даже ему не законная супруга, не мать его детей.

— Лау, что происходит? – испуганно пролепетала наложница и лицо её изуродовал подлинный ужас.

Металлия очнулась и отошла чуток подальше, желая обозначить, что вовсе не собирается делать что-то противозаконное, ненадлежащее, то, в чём подозревали её эти двое. Как там говорится в людской среде? «Упаси Всевышние», она же лунг, а не какой-нибудь бесчестный вор или разбойник! Она же лунг… и кто тут в её глазах поистине преступник?

— Послушай. Забирай то, за чем явилась. Если это – моя жизнь, то не причиняй вреда деву…

— Расслабься. И надевай штаны, – приказным тоном, в своей манере, возвестила Дрейк, бросая в несчастного (без малого) деверя его собственные одежды, которые успела подхватить с пола. – Давай побеседуем. Дело касается твоей семьи.

Она отвернулась и вскоре бесцеремонно присела за мраморный столик, на который водружалась обширная серебряная ваза с фруктами, сумевшими дотерпеть до зимы. Яблоки, гранаты… ничего больше.

Лаудр покорно поднялся с постели и натянул штаны, но пальцы его дрожали, как будто впервые лет за тридцать. Что это за женщина, гостья из тьмы ночной, и что ей нужно в спальне высокопоставленного военного? Да ещё и в преддверии его пятидесятилетия…Ой… не к добру это всё!

Мужчина подобрался к столу и наконец смог хоть как-то рассмотреть посетительницу. Её светлые волосы, что скрывались под капюшоном кожаной куртки, ловили отблески и словно искрились, и Лаудр уверовал, что перед ним красуется отнюдь не простой человек. Уверенность окрепла, стоило мужчине разок заглянуть в разноцветные очи прелестной незнакомки… и он обомлел, нервно сглотнув ком в горле. Точно также, как где-то в Первой Ставке глотал своё отчаяние его младший брат.

— Ты кто такая и что тебе надо? – сурово повторил старший сын Эсная, изучая чешуйки над скулами Металлии.

— Мы не знакомы, но я многое слышала о тебе. От твоего брата, Валентора. Теперь мне нужна твоя помощь. И ему нужна твоя помощь. Он загремел в подземелья Первой Ставки, и мне ли разъяснять, чем это грозит? Я… его женщина, так что, давай поговорим наедине.

Металлия вгрызлась в яблоко и по залу растёкся звонкий хруст. Она переживала о том, поверит ли ей родственник возлюбленного, или того придётся гнать кнутом по всему Лемну. Ведь у Великой Госпожи не было припрятано козырей в кармане, у нее вообще не имелось каких-либо тайных отсеков для карт или ножей. Ничего, что могло бы подтвердить её рассказ, и ничего, что способно было засвидетельствовать их с Валентором отношения. Лунгам всегда хватало слов, а уж когда это слово между двумя начиналось (и завершалось) на «с» и состояло всего из пяти букв… тут всякие кольца, брачные обеты, тем более «законные документы», оставались не у дел.

Лаудр стоял и поглядывал на Металлию неодобрительно, но, скорее всего, неодобрение это проистекало из осознания того, что он, взрослый, зрелый, опытный человек, отчего-то верил незнакомке. Старый вояка упёрся руками в бока и тут к тесному кружку шептунов подплыла барышня с ложа, уже накинувшая атласный халат на собственные плечи, и поспешившая проделать то же самое для плеч покровителя. Лаудр ненавязчивым движением проскользнул по руке девушки, и этот невинный жест в любом обществе никто бы даже не заметил, за исключением лунгов. Металлия улыбнулась.

— Мо, иди, пожалуйста, займись чем-нибудь, пока я побеседую… с этой… с этой дамой, – старший брат Валентора оказался на редкость сговорчивым и понимающим.

Металлия совсем подобного не ожидала, и именно потому забралась в окно спальни посреди ночи, как какой-нибудь наёмный убийца из глупых историй имперцев.

— О, нет! И не подумаю! – надменно прошептала девушка, прильнув к рослому телу друга. – Сегодня мой день! Я тебе обещала… а ты обещал мне, – игриво и двусмысленно заявила она, подмигивая тому, кого нескромно звала Лау, помещая мужчину похожими речами на ещё более шаткую позицию.

Видимо, стоять в неудобном положении повсеместно – семейная черта!

— Тем более, коли разговор идёт о Первой Ставке… будто ты, старый демон, знаешь, как проникнуть туда?

Наложница по примеру Металлии ухватила яблоко из миски, и тоже надкусила его, заполняя хрустом зал.

Поскольку Великую Госпожу не особенно волновали вольные (ровно как и невольные) свидетели, и вести беседу в уединении она желала лишь ради блага Лаудра, древняя без прикрас и прелюдий выложила то, с чем заявилась в чужие опочивальни без приглашения.

Валентор, в той самой таверне, где влюблённые пытались отведать именитого имперского супа из лука, лично решил проследовать за стражами Ллойн и потолковать «о том, о сём» с почтеннейшими господами из суда, ведь ещё в ночь до роковых событий ознакомился с дневниковыми записями деда и узнал, что в высших слоях Ривер-Немма творится нечто неладное. Снадобье… дед нынешнего молодого Императора тоже скитался по свету в поисках некого снадобья… и даже почти подступился к нему. Во всяком случае, Сельдэриус клятвенно утверждал на потёртых страницах, в зашифрованном тексте, будто друг его и соратник (тогда только жрец Суллуна, после – сам Старший Император) во времена совместных странствий пробовал на вкус это запретное лекарство… Лунговскую кровь. Нет, о главной составной части «животворного эликсира» хозяин мрачного близнеца не рассказал даже Металлии, эту деталь он стыдливо утаил.

Однако, историк хотел выяснить, в чём заключается суть дела. Поэтому и отправился за стражами Ллойн. Только потом молодой господин понял, куда именно его ведут… Дрейк ринулась за ним по пятам, и всё видела своими глазами, но ещё в злополучной таверне Валентор взял с древней словно, что та не будет вмешиваться. До определённого момента. Шли дни, и Валентор не возвращался. Металлия думала наплевать на всё и поспешить на выручку дорогому сердцу другу, но вдруг оказалось, что проникнуть в путанные подземелья Первой Ставки – это не то же самое, что и пробраться в Палаты Славословия. Вдобавок, хозяйку ясного близнеца останавливал ещё один пунктик соглашения с возлюбленным.

Когда истекло число дней, отведённых Валентору на разведку, Госпожа Предела помчалась к его старшему брату, ведь тот входил в узкий круг лиц, которых могли бы допустить до Первой Ставки без дополнительных расспросов.

— … не может быть! Этого не может быть! – ошарашенно вторил Лаудр, потирая щетинистый подбородок. – Если бы Вал угодил в такую переделку, я бы знал! Мне бы доложили подчинённые! Но я ничего об этом не слышал, никто ничего не говорит…

Он растерянно покачал головой из стороны в сторону, упираясь взглядом в ножны собственного кинжала, что уже давно покоились на мраморном столике между ним и Великой Госпожой.

— Вообще никаких слухов о новом заключённом!

— Да ну? – немножко надменно прошептала черноволосая подружка Лаудра, вскинув брови. – А у меня имеется кое-какой… слушок.

Она хмыкнула, поднося к глянцевым, розовым губам не менее блестящее яблоко – очередную жертву ненасытной ночи – и рукава её просторной фиолетовой мантии вздрогнули и зашелестели.

— Говорят, будто в подземелье Первой Ставки и правда содержат ужасающего преступника с юга, из-за границы, – молодая женщина продолжала откусывать маленькие кусочки от плода своими идеальными, жемчужными зубами, и порой забавно выпучивала большие, круглые глаза, – поэтому-то Великий Писарь отменил нашу сегодняшнюю встречу… не хочет, чтобы дух этого злодея даже краем миазмов задел меня. В эту ночь он будет в палатах для допросов, через кои я всегда прохожу по пути к Писарю. Говорят, что заключённый – могущественный чёрный маг!

На последнем слоге она скорчила такую умилительную гримасу, что Лаудр чуть было не расхохотался в голос.

— Но я-то в магию не верю, всё это – шутовство и кривые толки. Я решила, что Великий Писарь просто не желает меня видеть, потому что нашёл более привлекательную даму, да и разве мало бывает причин, чтобы отменить свидание? Сама я тоже приложила руку к этому…

Металлия и старший брат историка только усмехнулись на слове «магия». Хозяйке ясного близнеца опять пришлось иметь дело с теми, кто сам никаких дел не имеет с колдовством, и оттого упорно не верует в чары, а Лаудр… он просто знал, что волшебство есть. Не такое, которое связано с майном, с заклятьями, с демонами… но другое. То самое, что заставило его в преддверии старости полюбить всей душой эту юную, легкомысленную особу. То самое, что каждую его мысль, каждый вздох и трепет сердца посвящало ей… Магия в реальности – это магия реальности.

— Теперь-то я думаю иначе, и всё сложилось для меня в цельную картину! Лау… неужели твой брат – злой колдун?

— Мо!.. – немного пристыженно рассмеялся мужчина, смыкая руки на груди в замок. – Никакой он не колдун, не существует на свете злых колдунов, не забивай себе голову. Он… он ведь не колдун, нет? – затем перевёл взор немного опущенных серых глаз на Металлию, и требовательно поднял вверх одну бровь.

— Когда ваши следователи обнаружат, что Валентор отнюдь не великий колдун, то… что будет? – поинтересовалась Дрейк.

Металлия недовольно искривилась, ведь не завалялось у неё в запасе свободного времени для пустых разговоров. Смерть идёт по пятам… в особенности, когда твой возлюбленный смертен.

Лаудр же отчаянно перебирал в уме все возможные (и невозможные) способы пробраться в Первую Ставку так, чтобы не выдать притом себя и не вызвать волну подозрений в страже. Но тут им обоим помогла маленькая, слабая женщина по прозвищу Мо.

В действительности родители нарекли её Мона́нтой, и Всевышние лично отметили произведение пылкой страсти двоих низкоранговых дворян необычайной красотой и соблазнительностью, как и надлежащим характером. Ещё в пятнадцатилетнем возрасте Мо решила пойти на обучение к придворным дамам своеобразного толка, именуемым в Ривер-Немме дворцовыми красавками. В честь одноимённого растения – привлекательного и ядовитого. Кто-то невежественный обозвал бы Мо заурядной проституткой, но она обладала лёгким и приятным нравом, искрила образованностью и поверхностными талантами, а также преуспела на поприще доставления мужчинам всяческих удовольствий. Однако, досуг в её компании облагался соответствующим налогом.

Были у Мо разные покровители, среди которых числились и богатейшие из купцов, и священнослужители, и государственные деятели, но на общем фоне выделялись только две фигуры, одна из которых – это непомерно огромная туша Первого Писаря, вторая же – рослая и развитая Лаудра. Последнего девушка и сама по-настоящему полюбила, только никогда бы не осмелилась признаться вслух.

Именно из-за наличия любопытных связей Мо знала множество вещей, которых ей знать не полагалось. Которые вообще никому не полагалось знать, и даже Лаудр подивился тому, что возлюбленная его рассказала в ту ночь о Первой Ставке.

Главный Писарь, которого в народе величали Хрипящем Вепрем, всегда славился неуёмным аппетитом и за единственный ужин мог поглотить гуся, пару куропаток, баранью ногу и восемнадцать сладких пирожных, обильно запивая всё перечисленное двумя кувшинами кислого вина и парой-тройкой кружек медовухи. С такими пристрастиями продвинутого едока самому обжоре было крайне трудно передвигаться, и поэтому Император позволил для своего верного (но жирного и неповоротливого) пса великую вольность – обосноваться в Первой Ставке. Об этом мало кто знал, но Мо знала, ведь слуги водили её туда на свидания с покровителем сквозь тайный проход, что начинался в сухом доке на берегу Милнар под крышей захудалого трактира. Следовало только сказать пароль на ушко хозяину, будучи в компании элитной стражи, и тотчас открывались все пути и двери.

Немыслимая удача, как и возможность незаметно проникнуть в тюрьму! После истории наложницы было совсем не трудно составить план, и вскоре Лаудр рылся в сундуках в поисках уместных одежд. Он уже успел облачиться в списанную военную кирасу и даже не забыл прихватить собственный шлем, ибо ничуть не горел желанием сверкать направо и налево знакомой для Лемна физиономией, но Металлия одёрнула мужчину:

— Да, самое время принарядиться! Что ты там ищешь? Пойдём же, вперёд!

Лау предосудительно поглядел на женщину, которая была немного выше его ростом, но всем видом дал собеседнице понять, что никакой даме с ним не сравняться, и уж точно не опередить его по высоте положения. Женщины… они постоянно суют нос туда, где и без их острого нюха слишком тесно. Вытащив старый сюртук с потрёпанным пальто и перекинув пыльное добро через руку, он изрёк:

— Скорее всего, стражи Ллойн отнимут у Валентора всё. Даже человеческий облик.

Последнюю реплику он прошептал очень тихо, сам ещё не до конца определившийся, желает ли уколоть Великую Госпожу побольнее, или с неё уже хватит. Жаль только, Лаудр ничего не знал о преимуществах лунговского слуха.

— Да и тебе стоит переодеться, – задержала их в дверях Мо, неоднозначно осматривая облачение Металлии, которое завершалось кожаными штанами. – Я подобрала кое-что.

Наложница развернула перед будущими налётчиками одно из своих платьев для свиданий, в меру откровенное, в меру блестящее, дополненное полупрозрачным платком цвета талого масла с вышивкой из бисера и камней в виде цветов и звёзд.

— Ну, нет, я этого не надену, – не удостоив вниманием предложенное убранство, отрезала Дрейк. – Иначе мне придётся сражаться там голой, ибо в таких одеждах я явно не сумею управлять телом на пределе возможностей.

— Сражаться?! – испуганно и как-то возмущённо вскрикнул Лаудр. – Что ты затеяла? Думаешь, сумеешь справиться со стражами Ллойн? Да они вмиг нас обезглавят! Насадят наши головы на пики и украсят ими стены Ставки, устраивая для воронов бесплатный пир!

Но хозяйка ясного близнеца не приняла в расчёт предостережения старого вояки, точно так же, как он не принимал всерьёз её слова. Великая Госпожа двинулась, но упорная Мо ухватилась ей за предплечье, другой рукой протягивая небольшую диадему.

— Надень хотя бы это – отличительную метку каждой моей сестрицы-сослуживицы.

Несмотря на то, что рассвет, до коего оставалось ещё довольно далеко, знаменовал бы вступление Лаудра в почтенный пятидесятилетний возраст, его любовница получила подарок первой. Ещё перед тем, как отправиться на ложе, мужчина преподнёс девушке новый венец, смастерённый на заказ и нёсший на оборотной стороне гравировку – выдержку из их общего любимого стиха. Украшение обошлось в пугающую сумму, наполовину сопоставимую с теми средствами, что уже были истрачены на предстоящее торжество в имении родителей жены Лаудра, куда получил приглашение почти всяк знакомый и имеющий приличествующий случаю костюм. Помимо Мо. Ведь Лаудр просто не мог позвать её, и не важно, кого конкретно он предпочёл бы лицезреть за столом.

Впрочем, то, чего желал старый военачальник, вообще никогда не имело силы и не находило отражения, ни в глазах его семьи, ни на службе, да даже в зеркале, наедине с собой, Лау избегал появления дерзких личных притязаний в виде особенно навязчивого мерцания зениц.

Сейчас, правда, это не играло большой роли, в отличие от того, что одно из украшений высокосветской наложницы списали с поста и оно могло бы в освободившееся время обвивать лоб другой женщины тонкими, изогнутыми прутьями.

Венец Металлия приняла, тут же разместив его на голове, предварительно снимая капюшон и распуская отросшие, пышные волосы. Подруга военного протянула платок незнакомке, древняя взяла и его, чуток поклонившись для Монанты и прошептав:

— Благодарю, госпожа, ты оказала мне большую услугу, – и спешно покинула залы, мотнув на прощание своей пепельной копной.

Лаудр невольно проскользил взглядом по этим небывалым, блестящим прядям, но ничего не произнёс и быстро отвёл пристыженный взор. Всю волю матёрый вояка пустил на то, чтобы сдержанно распрощаться с Мо:

— Если я не вернусь к рассвету, или того хуже, пропаду без вести, лучше не расспрашивай обо мне у своих покровителей. И не рассказывай никому о том, что сегодня здесь произошло…

— О, нет, что ты! Рассказывать подобные вещи мне настрого запрещено. Тем более, такими историями моё окружение не удивишь. И не важно, как тебе удалось нынче удивить меня, – усмехнулась женщина и игриво покачала бёдрами из стороны в сторону, явно намекая на то, что было между двумя до отхода ко сну, и до появления на горизонте светила под названием «мерклая звезда Металлии».

Лаудр натужно улыбнулся, притягивая возлюбленную ближе, и затем очень строго и сурово возвестил:

— Здесь не до шуток, Мо. Лучше бы тебе сейчас скрыться из моего дома и никому не говорить, что ты сегодня вообще меня навещала.

Он прикоснулся морщинистыми губами к её лбу, но она не ответила, только улизнула из объятий и уплыла во тьму спален.

Сердце старшего сына Эсная забилось так страшно и гулко, что он, хладнокровный служивый, и по совместительству законный имперский убийца, никак не мог справиться с этим неурочным стуком. Твёрдыми шагами мужчина пересекал лестницу и пытался каблуками сапог заглушить столь навязчивый бой, но ничего не выходило. Человек ещё надеялся, что спустится вниз и выскочит на мрачные, промозглые улицы Лемна и уже не обнаружит странную ночную гостью возле дома своего. Но единственное его желание, загаданное на день рождение, и то не исполнилось…

Металлия была тут как тут, стояла рядом с крыльцом, скрестив руки на груди. Она уже обмотала голову новообретённым платком, довольно широким, и его матерчатые хвосты свешивались чуть ли не до самых лодыжек женщины, так, что их колеблющиеся полотнища любой случайный прохожий смог бы издали принять за юбку, или же за подол платья. Лаудр, почти нестерпимо нервничающий и словно пребывающий посреди снов, пошлёпал к Металлии, и уже вдвоём они двинулись в направлении сухих доков, к указанной таверне.

По улицам скользили причудливые тени, отброшенные крышами и стенами зданий, и редкими скелетами деревьев, что уже подготовились к зиме и сбросили листву. В отличие от горожан, растения почему-то предпочитали разоблачаться к приближению холодов… Лаудр испугался собственных мыслей. А что, если это – знак, и разоблачат его на пару с Великой Госпожой?

Или же загадочную даму послали как раз из Первой Ставки, дабы проверить надёжность и преданность Лаудра, и он с шумом и позором провалил такое хитрое испытание? Позабыв о присяге, о своей жене и детях, о внуках, обо всём, даже о здравом смысле, побежал сломя голову в неизвестном направлении, ведомый жутковатой особой женского пола… в штанах! Она ведь не носит корсета, а за спиной у нее дожидается удобного случая настоящий, неподдельный… меч. Лау поглядывал искоса на Металлию, и хоть древняя не глядела на мужчину в ответ, она всё равно знала, чем тот занят во время путешествий по пустынным столичным переулкам.

Да и как вообще Вал умудрился вляпаться в подобную переделку?! Он же – тихий и скромный парнишка, никогда не выступающий против воли родителей, как он сумел… Как он сумел пройти сквозь Дикие Земли, вернуться в Империю похорошевшем (судя по слухам), да ещё и под ручку с этой… с этой женщиной, обладающей пронзительным, устрашающим взором, обольстительными волосами и… мечом! Определённо, не человеком! И затем сподобился попасться в лапы стражей Ллойн, получить клеймо опасного чёрного мага… Неужели же... все эти сказки, все эти россказни о Диких Землях – чистейшей воды правда?

Тут Металлия молча протянула сопровождающему её мужчине пухлый мешочек, доверху забитый золотыми монетами местного производства. Имперскими. Она малое знала о Лаудре, и не хотела в такой ответственный момент выявлять, что поистине им движет – любовь к брату, или иные соображения. Вроде бы, люди всегда начинали неровно дышать, когда в их ладони опускались увесистые, блестящие монеты… Зачем рисковать? Ведь теперь Металлии по-настоящему было, что терять.

— Что это? – недовольно нахмурившись, проворчал Лау, но его речи процеживало опущенное забрало шлема.

— Твоя плата за переправу, – усмехнулась Дрейк, намекая на какие-то людские верования, в которых перевозчику душ надлежало оплатить проезд в иной мир после смерти.

— Оставь это при себе. Если всё так, как ты говоришь, то я желаю помочь дорогому брату, а если не так, то эти деньги только сыграют роль улики и обвинят меня ещё страшней. Если мы попадёмся, то я всю вину переложу на тебя. Скажу, что это ты меня принудила, девчонка. Но… но ты ведь не девчонка, верно?

Он замер и уставился на Металлию, обвивая её предплечье пальцами. Кожаный рукав куртки Дрейк заскрипел.

— Ты ведь даже не человек. Ты… ты древняя! Прямиком из наших легенд! Пожирательница света!

Лаудр злобно отбил каждое слово языком, и те вполне могли бы разнестись по безлюдным улицам Лемна и заполнить их, делая произнесённое достоянием любого, кто пожелал бы что-то услышать и располагал рабочими ушами, однако вокруг никого не было, помимо онемевших стен, деревьев и столбов. Ведь ряженые уже добрались до доков и встали рядом с дверью, у той самой таверны, на которую указала наложница Мо.

— Воистину так, господин! – провозгласила Металлия и принялась отстёгивать своё оружие.

— Этого не может быть! О, Великий Суллун! О, Куннован! Это не может быть правдой…

— А теперь послушай меня, – грозно прорычала древняя из имперских легенд, лунг из реального Мирсварина, – если вздумаешь выдать меня, или того хуже – предать, я тебя переломлю пополам голой рукой. Понял? – она так быстро подскочила к Лаудру, что тот и опомниться не успел, затем схватила мёртвой хваткой сопровождающего за горло. – Опустошу тебя, вырву твоё червивое сердце, и пальцем не щёлкнешь, и глазом не моргнёшь! Сам примешься по карманам искать нужную монету для стража душ, но не найдёшь её, и пожалеешь обо всём! Узнаешь, какая я пожирательница света.

Но бывалый военный не испугался женских угроз, невзирая на то, что Великая Госпожа приподняла его массивное тело в воздух одной левой. Лишь смотрел в её разноцветные глаза, любовался, как блистает в них отражённый откуда-то огонёк, и медленно млел.

Металлия, не выжидая ответа, постепенно ослабила захват, решив, что вдоволь напугала немощного смертного.

— Я не из тех, кто предаёт. Не знаю, что наговорил обо мне Вал, – насмешливо, но хрипло прошептал потерпевший, потирая шею взопревшими ладонями.

И пока Металлия возилась с ножнами, Лаудр добавил едким тоном:

— Да… Валентор всегда любил, когда им помыкают. Вы двое отлично поладите.

— К твоему сведению, – злобно прошипела женщина, подставляя указательный палец к носу военачальника и миловидно скорчившись, – я никогда бы не воспользовалась преимуществами происхождения против него. Вот, – и неожиданно для Лаудра всучила собеседнику оружие. – Держи при себе, только не вздумай его обнажать. Это мой меч. Только лишь мой, понял?

Безусловно, старший брат историка ничего не мог знать о представлениях лунгов, и сам не представлял, что Металлия совсем из другого мира, где одни не используют личную силу во зло или во вред. Но и другие, наряду с этим, не ищут выгоды от собственной слабости, дабы кем-то манипулировать или управлять.

Широкий платок, который укутывал голову и добрую часть тела хозяйки ясного близнеца, проскользил по её одеждам, издавая при движении приятное, тихое шептание.

— Как тут не понять, – задето хмыкнул провожатый. – Повинуюсь, моя госпожа!

Он постучал кулаком в дверь таверны, но внутри ничего не происходило. Ни шагов, ни шума, ни суеты. Лаудр постучал ещё раз, и ещё, демонстрируя свой пылкий нрав и нетерпение. Металлия тем временем занялась нарядами и расстегнула куртку с рубашкой так, чтобы ложбинка между её «благодатными горами» выделялась более наглядно. Пыталась руками как-то их оформить и направить, и молотящий в дверь солдат уткнулся взором в грудь Великой Госпожи.

— Что ты творишь? – прошептал он.

— Пытаюсь сделать свои достопримечательности… более примечательными.

— Тогда лучше покажем им тебя сзади! – неосознанно выпалил мужчина.

Тут же маленькое окошко на двери открылось и в проёме замаячили крохотные красные и липкие глазки стража, под стать этой смрадной конуре.

— Доброй ночи! – уверенно объявил Лаудр, неожиданно резво вжившийся в новую роль и понявший вдруг, что она ему особенно по вкусу. – Привёл свежую избранницу, юную прелестницу для почтенного Первого Писаря, отворяй немедля! Омблот.

Последнее слово вообще не имело смысла, но его надлежало произнести специальным образом, как пароль. Именно этому слову обучила Лаудра его знойная Мо перед отбытием.

Внезапно мужчина сделал такое, на что раньше никак не осмелился бы. Он распластал свою пятерню и с размаха шлёпнул Металлию по выдающейся, аппетитной и круглой попке, коварно притом улыбнувшись. В тот миг древняя не разделила воодушевления старого деверя, но приложила все труды, чтобы не измениться в лице и не врезать наглецу в отместку.

На самом деле привратник, изрядно напившийся виса перед сном, не был заинтересован в спектаклях, и пропустил бы прибывших при звуке одного «омблот». Его помутневшие мигалки уставились на вздымающуюся от дыхания грудь древней, и мужичок не обратил внимания ни на подозрительные чешуйки на коже женщины, ни на её странное облачение. Этот пройдоха, Хрипящий Вепрь, Главный Писарь, он любил наряжать наложниц в рискованные и дикие одеяния. Только в последний момент охранник пристально посмотрел в разноцветные глаза пришедшей, и чуть было не заподозрил нечто неладное. Но Дрейк повела бровью, и он повёлся.

Сторож повернул ключ в замке, запор со скрипом отворился, но внезапно Металлия просунула руку в окошко, вцепилась в кафтан неприятеля и с лёгкостью ударила бедолагу лбом о дверь. Разумеется, лёгкость эта была всего лишь миражом, таким, что всегда рождается от умелых и ловких движений мастера, и привратнику она пустяком совсем не показалась. Скорее, наоборот – тяжёлой и болезненной подачей. Выпивоха просто обмяк и с грохотом рухнул на пол.

Лаудр откинул назад забрало и выпучил серые глаза на Металлию, готовый вскипеть.

— Ты что вытворяешь, женщина?! Как мы теперь туда попадём?

В отличие от спутницы, он не расслышал, что проблема с замком отпала сама собой, заодно с нерадивым стражником. Но Великая Госпожа чуток подтолкнула дверь вперёд, и та своей податливостью объяснила поводырю ситуацию без слов. Створка упёрлась в тело бессознательного стража, а Дрейк язвительно улыбалась, и мужчине ничего не оставалось, как признать поражение.

— Послушай, давай лучше я буду руководить нашей… «вылазкой». Я знаю дорогу, во всяком случае!

Однако, вместо того чтобы смотреть в глаза древней (или по крайней мере ей на нос), Лау упорно продолжал вглядываться в ложбинку между упругими грудями женщины. Металлия всегда снисходительно воспринимала выходки «простых смертных» и не слишком-то возражала против такого произвола. В конечном итоге, кому от подобных вольностей сделается по-настоящему больно? Пусть старый родственник получит хоть какое-то возмещение за беспокойство.

Как только нарушители прошли в помещение и лунга с ног до головы окатил красноватый свет, доносящийся из пары жаровен, Лаудр понял, отчего именно он так настойчиво (и вполне непристойно) пялился на прелести Великой Госпожи – там, едва прикрытое полупрозрачной тканью шёлковой рубахи на тонкой золотой цепи трепыхалось нечто сияющее… крупное кольцо, подвешенное как амулет и увенчанное небывалым камнем. Лаудр уже где-то видел этот кристалл, и приметил украшение сразу после того, как Дрейк расстегнулась.

Блекский камень, не иначе! Самоцвет как будто подмигнул военачальнику яркой искрой. Сомнений нет, в перстне самого Императора Лау видел в точности такую же драгоценность! Минерал назывался Блекским в Ривер-Немме, ибо когда-то украшал символ власти правителя одноимённого королевства, его царские регалии – резной жезл. Но, как известно, Империя разрослась, заполняя собой всё пространство «от Ржавого плата Одиночества Лила на западе до славного, тёплого Крайнего Моря на востоке», вместе с тем запруживая и приличные наделы с севера на юг, и не осталось более места для какого-то там Блекска на Ривер-Неммской карте. Но вот для камня… для легендарного, таинственного и великолепного камня местечко, однозначно, нашлось.

Лаудр практически ничего не слышал о светло-жёлтой, чуть золотистой, но чрезвычайно яркой драгоценности, однако военный знал, насколько высоко Император ценит этот трофей.

Металлия, опустившись на колени перед привратником, подняла связку ключей. Тем временем в комнатушке от шорохов, необычных звуков и возни начали просыпаться спящие на посту охранники. Сперва их утомлённый жизнью взор падал на пришедших, затем на лежащего на полу и безмятежно «отдыхающего» соратника. Тут же пары снов и выпивки стремительно рассеивались, и «бдительные» стражи подскакивали на ноги, хватаясь за оружие.

Пока Лаудр размышлял о каменных перипетиях и только чуток обнажил собственный меч, Металлия невероятно быстро и умело усмирила всех охранников, что выбегали на неё с клинками наготове. Безоружная. Одному прилетело кулаком в висок, второму под рёбра в левый бок и затем в затылок, третьего унять тоже не составило труда – противники были изрядно пьяны, и госпоже быстро наскучила неравная драка. Она старалась сдерживаться и не бить стражей в полную мощь, а то, кто знает этих людишек… лунг только чихнёт, а человек уже помрёт.

Однако Лаудр смотрел на Дрейк очарованными глазами, позабыв о Блекском камне, и о великих холмах госпожи. Ему казалось, будто Металлия совершает нечто невероятное, укладывая на пол без сознания одного за другим взрослых, крепких мужчин.

— Вот это да… – прошептал он, словно своё первое в жизни заклинание.

Хозяйка ясного близнеца подошла к столику, за которым велась игра в карты между стражами Ллойн, сопровождающаяся обильной выпивкой, пока участники не вознамерились отойти на покой и обустроиться на близстоящих койках. В бутылке из пузырчатого, зеленоватого и толстого стекла было ещё полно виса – креплёного спиртного напитка, коим в Лемне любит злоупотреблять едва ли не всякий зрелый мужчина. Вис чем-то напоминает нэл, но качество его существенно хуже, правда, имперцы выдерживают прозрачную жидкость в бочках, отчего она принимает весьма приятный карамельный оттенок. Металлия обхватила разгорячёнными пальцами бутыль и принюхалась к горлышку.

—Желаешь выпить? Я бы отвёл тебя в более спокойную харчевню, – усмехнулся Лау, после потасовки всё ещё чувствующий себя потерянным и каким-то даже уязвлённым.

Ведь он собирался и лично защищать спутницу собственным мечом, пускай та лунг по происхождению, пускай она обладает великими силами и немалыми способностями, но всё-таки по-прежнему остаётся хрупкой женщиной. И планировал самостоятельно вызволить из смертельной опасности младшего брата, неумелого и незадачливого книжника, могучей рукой выставляя юнца в должном положении, так, как Лау и привык обращаться с Валентором. Но что теперь?

Теперь же, неуверенно расположившись на ступеньке кривой лестницы, что уводила вниз, в самое чрево подземелий Первой Ставки, военачальник поглядывал на Металлию, никак не проявив себя в бою, и ощущал, как к нему подкрадывается трясина густых, обволакивающих и тёмных мыслей. А что, если… эта женщина задумала завлечь его в историю куда более мрачную и сомнительную, чем он думал раньше? У неё на шее Блекский камень, почти в три раза крупнее, чем у Императора, и Лау, добропорядочный и всегда соблюдающий законы до этого момента, сопровождает столь страшную особу в секретнейшее место Лемна?! Для чего, позвольте спросить?

Хозяйка ясного близнеца, не церемонясь с замешательством напарника, обильно полила поверженных стражей выпивкой. Действие это вызвало очередной приступ тревоги в Лаудре, он задёргался, но Металлия опередила незаданный вопрос:

— Расслабься. Я так сто раз делала. Пусть попробуют оправдаться перед начальством и доказать, что мы вообще здесь были, в то время, когда от этих глупцов разит выпивкой за веху…

Закончив обрызгивать неприятелей висом, Дрейк ступила на ту же лестницу, и когда её взгляд встретился с непонимающими глазами Лаудра, древняя добавила:

— …тем более, я же – всего лишь девчонка. Как считаешь, кто-то из них пожелает прилюдно признать, что девчонка разобралась с четырьмя стражами Ллойн, будучи без меча или кинжала в руках?

Она лукаво ухмыльнулась и углубилась во тьму. Последним, что видел Лаудр, стал длинный шарф, ещё совсем недавно принадлежащий его возлюбленной, ныне до сих пор укрывающий голову возлюбленной Валентора, его младшего брата.

Один шаг и петля затянется?

Собравшись с силами, опустив назад забрало шлема и мысленно умоляя о помощи всевозможных Имперских богов, Лаудр побрёл за Госпожой Предела. И впереди его ожидала лишь беспредельная тьма…

Тотчас провожатый сам обернулся ведомым и ухватился за руку Дрейк. Вначале он двигался исключительно благодаря Металлии, вполне неплохо сориентировавшейся в кромешном мраке, но когда мужчина заметил в отдалении свет, тут же замер и шёпотом произнёс:

— Зачем ты отдала мне свой меч?

— Испугалась, что не совладаю с искушением и воспользуюсь им, – пространно разъяснила гостья из Мирсварина.

Нет, Металлия никогда не славилась кровожадностью и не жаждала испить сей проклятый нектар победы, но, в отличие от Валентора, коли доходило до праведного дела, была не против пролить чуток крови, и своей, и чужой. Именно Валентор не хотел оставлять багряных следов за собой в Империи и стребовал с Дрейк обещание, что она не примется убивать направо и налево всех неугодных в Лемне, и, чтобы не случилось, сумеет сдержать лунговский гнев.

— Как так получилось, что настолько хорошенькая особа вообще решила взяться за оружие? – Лау продолжил допекать спутницу, шепча как зачарованный слова, которые не посмел бы озвучить раньше.

Однако он не решился задать главнейший из вопросов: как так сложилось, что подобная женщина досталась его брату-неумехе?

— Звёзды мне приказали, – издевательским тоном отозвалась Дрейк.

— А Блекский камень? Откуда он у тебя? Что ты действительно задумала?

Металлия нахмурилась. Повернулась к настырному допросчику и обрушила на него всю тяжесть собственного испытующего взора провидицы, присущего, по-видимому, не одному лишь Элезгору.

— Я «задумала» только то, о чём и рассказала тебе, господин-неверующий невежда: вызволить твоего брата из заточения и затем убраться прочь из этого гнилого королевства…

— Ривер-Немм – это не королевство, – усмехнулся Лаудр, водрузив одну руку на навершие меча, а вторую заткнув за пояс.

Он до сих пор посматривал на Металлию чуточку свысока, и немного осуждал её вызывающее поведение. Женщина завернула за угол, избрав не ту дорогу, и военачальник горделиво заявил:

— Ты не туда идёшь, победоносная воительница.

Великая Госпожа раздражённо повертела головой из стороны в сторону, но всё-таки ответила:

— Сперва желаю отыскать меч Валентора. Меч утаить проще, нежели его хозяина. Может знаешь ты, о великий проводник, где мне искать оружие?

— Это может быть слишком опасно! – позабыв назревающие разногласия, прорычал Лау, вмиг догнавший лунга и прильнувший к ней вплотную. – Если ты не чинясь расправилась с бездарной охраной, это вовсе не означает, что все стражи Ллойн – неумелые глупцы. Нам лучше держаться плана, верной дороги.

— Держаться верной дороги – это всегда верно, – надменно отчеканила Дрейк и потянулась вперёд, но Лаудр крепко ухватил её за руку.

И кто вообще добровольно изберёт неверную тропу в самом начале пути?

— Нет, госпожа. Нам лучше поспешить в палаты допросов и покинуть это местечко ещё затемно.

— Я не покину здесь мрачного близнеца Тельмасс, – твёрдо возвестила Металлия. – Где он может быть? Догадки имеются?

Но Лау только пожал плечами, не понимающий, о чём толкует его спутница. Люди давно позабыли те времена, когда и сами давали оружию звонкие имена или славные прозвища, и на поясе Лаудра покоился вполне заурядный меч, безымянный, такой же, как у каждого состоятельного гражданина в Лемне.

Однако Дрейк, не поддавшись на уговоры, пошла туда, куда манил её внутренний голос, куда влекло её чутьё мага. Нет, конечно, она не была магом, но после недавних событий всецело разделяла веру в провидение магического чутья, которое будто бы прилипало к древним, словно к магниту. И если маг – это магнит для магии, то касательно чутья можно уверенно сказать, что оно – определяющая и неотъемлемая черта любого лунга, независимо от его особенностей.

Вдобавок, Металлией руководило нечто уникальное и неповторимое, незримо объединяющее двух близнецов – мрачного и ясного, и отмечающее одного владельца для другого указующим перстом судьбы. То самое, смутное и неуловимое, что при создании вложил в комплект Норвагорн. Металлия совсем недавно лишилась первого хозяина Тельмасс, и вовсе не горела желанием так же скоропалительно лишаться ещё и второго. Она, вместо подобной перспективы, предпочла бы спалить всю Империю целиком и дотла.

Лаудр никак не желал следовать за госпожой, ведь не понаслышке знал, как легко заплутать в подземных туннелях Первой Ставки. Мо научила его паре строчкам незамысловатого, пикантного стишка, с помощью которого девушка лично проходила подземелья тюрьмы до палат допросов, обустроенных уже на поверхности, под светом Суллуна. Лау и его возлюбленная испытывали нежную пристрастность к рифмоплётству, и зачастую забавлялись сочинительством в тайне ото всех. Но что будет, когда старый солдат откажется от знакомого маршрута и бросится на поиски некого (вероятно, даже не существующего вовсе) меча? Стих способен вывести лишь в одно помещение, и тропа пролегает только в одном направлении, но и то, до тех пор, пока не отступишь от распоряжений хотя бы на шаг.

Осознав, что время на колебания почти истекло и вскоре мужчина окажется в одиночестве посреди коридоров Первой Ставки, практически без света, без искрящихся волос Металлии (зато с её мечом), он нервно передёрнулся от негодования и помчался за лунгом.

— Что это за меч такой, ради которого ты готова рискнуть своей и, в придачу, моей жизнью?

— О, это самый славный меч, идущий под всеми покровами, и просвечивающий их насквозь. Хотя нет… не так! – она прервалась возле какой-то невыразительной двери. – Так можно сказать о его ясном близнеце, мрачный же затмевает небеса мерклой и чадящей тенью.

Лаудр неодобрительно хмыкнул, скрестив руки на груди, но внезапно Дрейк ударила левой ногой в корпус двери, и чуть ли не снесла её с петель, заодно вырвав защёлку, чем до глубины души напугала провожатого.

На этот раз мужчина попытался сделать вид, будто он куда более подготовлен к схватке. Вояка обнажил безымянный меч, но этого не понадобилось – в комнате никого не обнаружилось из живых, только полки и подставки, переполненные и едва ли не трещащие от изобилия награбленных «улик». Металлия прошла внутрь, Лаудр продвинулся вперёд по её следам, так, словно на полу нагрянувших стерегли смертельные ловушки, но могущественная стопа древней их тут же обезвредила от единственного соприкосновения с подошвой сапога.

Пока Госпожа Предела высматривала нужные ножны и ждала отклика души, Лаудр закостенел в унылой позе, безвольно опуская руки по бокам, будто сражённый сам. Нет, он подозревал бесспорно, какую игру ведёт и Император, и Ривер-Немм, и, в особенности, стражи Ллойн – властелины Первой Ставки, но о размахе происходящего понятия не имел! Оружие! Здесь было столько оружия!..

Разного, непонятного, заморского и заграничного, на всё ещё блестящих клинках и лезвиях которого отражался далёкий, тусклый свет, доносящийся в хранилище из коридоров. Все эти двуручные, чудовищные мечи, сабли с искривлёнными клинками, копья с необычными наконечниками… откуда они здесь взялись? И, главное, зачем?

Металлия твёрдой дланью ухватилась за ножны мрачного близнеца, малость вытянула клинок из них, дабы убедиться, что это – тот самый артефакт, а не простая копия. Видимо, местные либо не знают, что за оружие угодило к ним в лапы, либо не предают мечу такой цены, на которую может рассчитывать любой из близнецов Тельмасс в стране более просветлённой.

— Что здесь происходит? Что это за склад?.. – растерянно простонал Лау.

И вместо того, чтобы предложить мужчине достойный ответ, Металлия выдала ему второго близнеца в ножнах. О, счастливейший из смертных в Лемне! Даже не ведает, какой чести он удостоен, и как повезло ему держать комплект Тельмасс, ради коего в Пределе многие пошли бы на самые тяжкие и грязные преступления. А тут, под громоздкой толщей Первой Ставки, что возвышалась над столицей чёрной, изломанной скалой, военачальник бесплатно и безвозмездно получил набор, пускай только на пару взмахов ресницами. Другим такое и не снилось! Видимо, строение это собирает под своими стенами лишь удачливых счастливчиков, таких, как Лау и одноимённый Глен[2].

[2] Имеется в виду Гленмиарл, что переводится с хатра, как счастливейший из счастливцев.

Спасители Валентора выскочили из хранилища трофеев, вернулись на исходный перекрёсток и далее уже Лаудр возглавлял продвижение, вооружившись стишком ловкачки-Мо.

— …Хрипящий Вепрь сожрёт восемнадцать пирогов, обставляя всех богов, – мычал себе под нос военачальник, петляя по коридорам.

Числительные означали примерное количество шагов, тогда, как первая буква следующего за ними слова – направление: право, лево, назад, вперёд.

И под неразборчивые звуки скабрезного стишка, высмеивающего как ненасытный аппетит Первого Писаря, так и его немощность в постели, наряду с раздутым, безобразным телом и «пятьюдесятью четырьмя» язвами на брюхе, Металлия и Лаудр добрались до нужного места, поднявшись из недр Ставки и даже этого не осознав. По дороге госпожа Предела узнала, что У Писаря нет мозгов, и в высказываниях его всегда не хватает слогов… ну, и тому подобное, то, что любой лунг в приличном обществе устрашился бы вещать ввиду безыскусности и непервосортности сочинённого. Да и вряд ли бы вообще удосужился сочинять похожее. Но вот Лаудр испытывал неподдельную гордость за находчивость и сообразительность возлюбленной девушки, которая была младше его ровно на столько лет, сколько прожил Валентор.

Сердце Металлии учащённо забилось, и стоило только отварить нужную дверь, что поддалась легко и без натуги, оно будто совершенно обезумило. Тихий ропот, с которым древняя вошла в Первую Ставку, разыгрывался сильней с каждым пройденным шагом, при воссоединении с мрачным близнецом целиком заполнил её голову, и вот теперь поглотил всё существо Великой Госпожи, обернувшись истинным рокотом. Но ждать оставалось недолго, ещё капельку, один миг, единственный взмах ресницами и перед глазами лунга уже стелилась неприглядная правда…

За обшарпанным письменным столом дремал какой-то мальчишка. Он даже не заметил посторонних, его не взбудоражило чьё-то присутствие, и Металлия и Лаудр вполне успешно смогли бы проскользнуть мимо. Однако видавшая виды масляная лампа почему-то горела, и отблеск подкопчённого пламени угодил на ушную серьгу паренька… явно принадлежащую ещё пару дней назад хозяину мрачного близнеца. Из чистейшего золота Предела, со вставкой из огненного опала, точно такого же, из которого были вырезаны бусины, вплетённые в волосы Металлии Дрейк.

— Кто это, знаешь? – тихо произнесла госпожа, едва шевеля влажными губами.

И Лаудр смотрел на неё снова, как зачарованный. Виной всему горячий свет, блики в разноцветных глазах древней и искры, что при каждом движении так и норовили осыпаться с её благоухающих волос… не буквально, разумеется. Но всё-таки.

Мужчина только отрицательно покачал головой, и тогда хозяйка ясного близнеца подлетала к столу, ухватила парнишку за шею и подняла его в воздух на одной руке. Лаудр не удержался и хихикнул пару раз, ведь словно со стороны глядел на себя самого посреди доков, до вступления в Ставку. Многим ещё так повезёт?

— Ах… ай… кх… – из сдавленного горла жертвы посыпались лишь междометия, разбавленные вздохами и ахами.

Но Металлия ничего говорить не стала, она просто ударила несчастного своим же лбом, и тот мигом обмяк, как и все прежние, до него, те, что побывали в её стальных объятьях недавно. Вместо того, чтобы смягчить хватку и выпустить мальца невредимым, госпожа вырвала у него из уха серьгу и сунула украшение в карман куртки.

Провожатый стоял спокойно и уже не дивился выходкам непредсказуемой чужестранки.

— Крылья Ра’Ума… – раздосадовано прошептала она, потирая указательным пальцем о большой, изничтожая следы крови. – Кажется, я нарушила слово…

Но разве ж это серьёзно? Нет, то был не гирс, и вовсе не клятва, а так… скорее шутка Валентора, брошенная для затравки.

За скромной опочивальней, где Металлия «усыпила» бдительность очередного охранника, слишком юного, чтобы считаться полноценным стражем Ллойн (на самом деле, парнишка с ворованной серьгой и Изыскатель Нулл водили тесную дружбу), растянулся коридорчик, преодолев который нарушители покоя ворвались во владения старика-лекаря.

Здесь, наконец-то, Лаудр решил проявить запоздалую инициативу, обнажил свой меч, но дряхлый алхимик, лик которого украшали глубокие морщины и тонкие нити белой, словно снег, спутанной бороды, спал, как будто уже добровольно распрощался с миром живых. Он ничего не уловил и не почувствовал. Лау было замахнулся, но Дрейк могучим движением остановила старшего брата Валентора, прошептав:

— Не следует этого делать. Скоро судьба и естественный ход вещей провернут всю работу самостоятельно, чище и ловчее, нежели сумеешь ты. И ничто не запятнает твою совесть и честь. Взгляни, он даже нас не слышит.

Металлия пробежалась пальцами по бумагам, что лежали в беспорядке, разбросанные по столу врачевателя. Кабинет освещали масляные лампадки, но даже при свете дня госпожа не нашла бы того, что искала – труд возлюбленного о «Диких Землях». Хорошо бы, отыскать его и немедля сжечь. Избавиться от этой копии, натворившей столько бед. Но древняя не встретила ни единой страницы… Трактата здесь нет!

— Чего ты ждёшь? Приглашения? – нетерпеливо рыкнул провожатый. – Как думаешь, что они сейчас делают с Валентором? Уж явно не ведут беседы, как мы с тобой.

Хозяйка ясного близнеца подняла взгляд на Лаудра, но на мужчине до сих пор значился потрёпанный шлем. Поистине, чего она ждёт? И чего так страшится теперь?

— Он там, за следующей дверью и узким проходом.

— Да. Я пойду. Благодарю тебя…

— О, не стоит. Я же ничего так и не сделал! – отмахнулся служивый, протягивая мечи настоящей владелице и заодно вручая ей суму с одеждами, что нёс с собой всю дорогу для брата. – Не нужно мне ни твоих денег, ни слов благодарности.

— Тогда возвращайся скорей. Я помню путь назад. Тебе лучше не оставаться, ведь может произойти всё, что угодно. И правильней будет, если тебя здесь не окажется.

— Да. Звучит очень разумно, – мужчина фыркнул, запрятывая подальше истинные чувства. – Ну, я пойду… а ты… ты береги его, договорились?

Дрейк кивнула, приставила сжатый кулак к груди и слегка поклонилась на манеру лунгов, и убежала с мечами в руке, перекидывая лямку сумы через плечо. Но Лаудр смотрел за её отдалением и не думал двигаться, поглощённый размышлениями и полностью ими уничтоженный. Он так ничего и не сделает? Не скажет? Не проследит за подозрительной женщиной, вверяя ей судьбу и сохранность родного, любимого младшего брата? Ради того, чтобы спастись самому, обезопасить себя, убраться с места происшествия, остаться «как бы» непричастным?.. Но только лишь как бы. Что же тогда он за человек такой?!

— …нужен Блекский камень, арашвир, ты и сам знаешь, что это источник ведовских токов. И кровь твоей спутницы, древней, – вдалеке разносился чей-то грубый голос, и Дрейк побежала со всех ног.

Она выскочила с восточной стороны залы, и Нулл не сразу сообразил, что происходит. Он не хотел отлипать от пленника ни на мгновение, но всё же оторвал взор и увидел впереди женщину в платке, в диадеме наложницы высокого ранга, что стремительно приближалась, держа по мечу в руке.

— Что… что это ещё такое?! – возмущённо прохрипел Первый Изыскатель, и Валентор тут же обернулся.

Обернулся и увидел её. Выплывающую, словно пылающий диск утреннего, обновлённого солнца, даже с верного края, с востока. Историк расслабленно улыбнулся. Металлия подбросила один меч перед собой и отловила его второй рукой, сама не понимающая, для кого теперь красуется.

— Махфада-а-арн! – позвал Нулл юношу, носителя краденой серьги, ныне безмятежно «отдыхающего», решивший, что именно его дружок притащил наложницу в Ставку. – Ты как тут оказалась, шлю..? – продолжал неистово вопить Главный Следователь, лично направляясь навстречу гостьи и окропляя свою дорогу слюной.

Но возгласы его прервали. Вместо ответа, даже за место лихого, беглого взгляда древней, он получил в нос кулаком. Удар отправил его в страну грёз, так и не дозволив закончить речь.

— Почему так долго, женщина?! – закричал Валентор. – Демоны пожри твою плоть, почему ты так долго?! Уже думал, что стану ещё легче после очередного заключения и на этот раз не досчитаюсь чего-то поистине ценного!

Хозяин мрачного близнеца напряг тело так, что у него проступили натянутые вены на шее и предплечьях. Перед глазами промелькнуло всё то, чем грозил ему Нулл Сердвазар и всё то, что так и не воплотилось в реальность. Но в мрачных, потаённых закоулках рассудка словно уже обрело плоть и кровь, и будто уже навредило одним своим наличием, как и осознанием того, что кому-то далеко не так свезло, как Валентору. Ведь кто-то испытал описанные Изыскателем пытки на себе.

От подобных леденящих душу веяний голову имперца переполнило сожаление о людском происхождении. Все эти мысли легко, легче и проворней любого умелого мага, сумели бы превратить самое утончённое уединение в повальное одиночество и отравить всякое разумное существо. Столкновение с бездной, которая разверзлась ни рядом с тобой, но в тебе. Лицом к тому, у чего нет лица. Исследователь, после близкого знакомства с Первой Ставкой, не хотел больше быть человеком, не то, чтобы находиться среди других людей.

Валентор тяжело дышал и сердце его истошно билось. Металлия нависла над креслом, к которому историк всё ещё был привязан, водрузила пальцы на ладонь попутчика и прошептала:

— Я исполнила все твои пожелания. Ты мною доволен?

— Нет! – выпалил он, но по его физиономии пробежала располагающая, задорная улыбка. – Не исполняй впредь мои желания, если они окажутся столь же глупыми на поверку! Я рад тебя видеть. Развяжи меня.

Однако вначале возлюбленная поднесла ему флягу с водой и дала вдоволь напиться, а затем, не заботясь о воле пленника и не освободив его от верёвок, прильнула горячими губами ко лбу Валентора и поскользила в направлении рта. Её прерывистое, раскалённое дыхание первым обласкало продрогшую кожу имперца, но так и не разбудило в нём вожделения, на этот раз.

— Нет, Тайли, не надо. От меня смердит. Отравляющий человеческий смрад, что так противен лунгам.

Этот запах, который, возможно, даже не слышала Металлия (или который столь страстно её привлекал), сделался слишком заметным для историка. Запах, человеческий смрад, что бередил душу хозяина мрачного близнеца, обозначал всё самое чёрное и плохое, залегающее в людях под поверхностной коркой. Неужели всё это скверное имеется и в нём?

Неужто… разве? Но… она ведь всё равно пылко поцеловала его, и Валентор ощутил под ногами твёрдую почву ещё до того, как Великая Госпожа развязала верёвки и пятки его нашли опору в плитах пола.

Тьма безгранична, но, должно быть, тогда безграничен и свет?

Вскоре молодой господин, воссоединившись и с ненаглядным оружием, и с единственной женщиной, и даже с серьгой, стоял посреди залы для допросов и потирал запястья рук.

— И что мы с ним сотворим? – поинтересовался он как бы между прочим, посматривая на бессознательного Изыскателя. – Надеюсь, ты не убила его?

— Лишь просто обезвредила. Может чуточку помяла нос. Но ему не привыкать, вроде, – хмыкнула Металлия, склоняясь над потерпевшим.

Древняя ухватилась за плащ поверженного и одним движением подняла его вверх. Затем усадила следователя в кресло и взялась привязывать конечности недруга к ножкам и подлокотникам. Путы продевались в специально смастерённые пазы, и Великая Госпожа оценила удобство «изобретения». Почему-то люди очень плодотворны и изворотливы, когда дело доходит до смерти и разнообразных способов приблизить её. Так созидательны в своих стремлениях поскорей разрушить жизнь!

— Такого, как он, только гибель может обезвредить, – злобно стиснув зубы, отчеканил Валентор, по-прежнему держа пальцы правой руки на запястье левой.

Словно сам себе надел наручники повторно.

— Ну, это я легко устрою, – двусмысленно отозвалась Дрейк.

Сперва женщина хотела потехи ради нарядить связанного в диадему и дамский платок, в которых уже не нуждалась, но быстро передумала, ведь по таким знаковым вещицам будет гораздо проще выйти на Мо и Лаудра.

Валентор тоже наклонился над креслом Главного Следователя, постучал его по щекам, в надежде пробудить и осыпать какими-нибудь острыми упрёками, но тот никак не хотел приходить в себя, и имперец сдался. В итоге, если последнее слово всегда за тобой, то и услышать его предстоит лишь тебе же, но не кому-то иному. Изыскатель останется здесь, наедине с размышлениями о том, как он пал от кулака «девчонки» и растерял в «постыдном» падении не только всю поддельную мужественность и несуществующее достоинство, но и важного заключённого, заодно с милостью своих господ. Валентор сожалел, что не сможет лично допросить Нулла, о Гленмиарле, к примеру. Но что-то всегда скрывается за пеленой времён, не даётся в руки, не желает быть узнанным.

— Они обчистили мои карманы. Настолько ловкие дельцы, что стащили даже то, к чему эти карманы крепились. Проворней их только банда детишек-соктнов из доков Эль’Тариота, которые как-то украли у меня все деньги по пути из Архива домой, а я и глазом не моргнул…

— Не переживай, тан чатар! Те соктны и Элезгору связки дайнов подрезали… правда… Верится мне, Серебряный Бык тогда валялся в беспамятстве за углом одного из притонов, – язвительно добавила в конце речи Дрейк, набросив на плечи Валентора вещи, принесённые для него старшим братом.

Валентор не сразу понял, что именно ему за одежды выдали, и лишь протянув руки в рукава и обнаружив неподходящий для себя крой и несоразмерную длину убранства, историк недоумённо уставился на попутчицу. Женщина в ответ только наморщила носик, и побежала обратно в коридор.

Бывший пленник пошагал за любимой, по дороге ощупывая и словно измеряя пальцами будто бы виденные прежде сюртук и пальто. Валентора начали преследовать неприятные догадки, он искривился, и, уже в кабинете поныне спящего без задних ног врачевателя, напал с допросом на Великую Госпожу:

— Ты что, к моему братцу ходила? Ударь меня, если это – не его сюртук! Мне опять за ним вещички донашивать?! С меня хватило сполна за молодость…

Металлия предосудительно посмотрела в карие глаза возлюбленного, всегда так её волнующие.

— Не отзывайся о нём столь пренебрежительно, он помог мне отыскать тебя.

— Что ты, мне не нужна твоя защита, милостивая госпожа, – вдруг откликнулся сам Лау, стоящий за дверью с масляной лампой в руках, так не нашедший в себе достаточно сил, чтобы сдвинуться с места. – Это всё очень в духе Валентора, поносить тех, кто оказывает ему помощь и поддержку в трудный час.

Эта встреча, которую Валентор никак не мог предвидеть, и которую даже его друг – почти всевидящий Элезгор не сумел бы предугадать – произвела столь ошеломительное впечатление на молодого господина, что он растерял все свои колкие слова. Разинул рот, развёл руки по бокам, и заледенел.

Но и на Лаудра, старшего брата историка, всегда и во всём его опережающего (не только по возрасту и по праву перворождения), свидание наложило глубокий отпечаток. Валентор, коего Лау считал и щуплым, и немощным, возвышался напротив, гордо расставив широкие плечи, с обнажённым, мускулистым торсом, едва прикрытым старыми обносками. С мечом наготове. Вот она – молодая, красивая, статная копия военачальника, только лучшая теперь во всём. Валентор, тоже будучи весьма проницательным, наподобие лунгов, улыбнулся, ощутив перемену в брате. Его замешательство. Ревность.

Даже зависть, что уж там. Неужто настало время Лаудру завидовать родственнику? Его возрасту, той жизни, что ещё лежала где-то впереди, тогда, как Лау находился примерно посередине пути и уже многое растерял в долгом странствии?

— Приветствую, – протянул исследователь первым, скорчив почтительную гримасу и приставляя кулак к груди. – Мой старший брат, мой повелитель, без чуткого надзора коего я не имею права в Империи даже в Первую Ставку заглянуть.

Между двумя отпрысками рода Сэльда, детьми Эсная, внуками Сельдэриуса, повисло столь натянутое и осязаемое напряжение, что Металлия представила, как разрубает его свинцовые нити клинком ясного близнеца. Одно умелое движение, преисполненное грации и напускного великолепия (очень в стиле её учителя, Норвагорна), искра на острие меча, и полная, долгожданная свобода для обоих.

— Вперёд! – нетерпеливо скомандовала Дрейк, взмахивая рукой в воздухе, ибо эти двое так и стояли, онемевшие. – Иначе все мы окажемся здесь соседями. Подземелья, выточенные в диорите, даже мой пылкий нрав не сможет растопить.

Она побежала первой, и Валентору тоже пришлось сделать шаг. В какой-то миг его обида на брата, злоба, разочарование – всё стало каким-то несущественным, и молодой господин, хозяин мрачного близнеца, отчего-то пожалел старика. Ведь тот пришёл сюда, за ним. Рискуя всем, и прошлым, и настоящим, и будущим.

Валентор подошёл к брату и вытянул у него из рук масляную лампу.

— Это нам не понадобится более.

— Без неё мы опять попадём в кромешную темноту! – запротивился было Лаудр.

Но историк прочёл наспех сочинённое заклятье иллюзорного света, и вот уже трое спускались в пучины тюремных подземелий в компании приятных, мерцающих зелёных огней. В побеге из Первой Ставки Металлия присвоила бремя лидерства, сохраняя небольшую дистанцию между собой и людьми и позволяя побеседовать давно не видевшимся кровным родственникам. Ведь в Лемне подобная роскошь им не представится теперь.

Лаудр, поражённый как переменами в младшем братишке, так и колдовскими огнями, невольно заговорил, и свет играл изумрудными отблесками на его озадаченном лице:

— Магия… не может быть! Так это правда! О, Бледный Суллун! О, Куннован! Но… ты же не стал чёрным магом?

От этой фразы Валентору захотелось рассмеяться в голос так, чтобы гогот его прокатился эхом по туннелям темницы. И кто же тут действительно обернулся чёрным магом?

— Да, конечно! Я – самый лютый чёрный маг Предела. А Металлия – моя подельница! – язвительно прошептал молодой господин. – Вот из верного служителя Императора превратил тебя в преступника.

— О, нет. Это твоя женщина сделала. И я сам. Так… её зовут Металлия? – как-то слишком воодушевлённо поинтересовался Лаудр, и Валентор счёл просто необходимым тут же его и одёрнуть, и осадить.

— Ты что же это, потащился в Первую Ставку в компании неизвестной, даже не выведав её имени? Я начинаю весьма сомневаться в твоём здравомыслии, брат.

— Послушай…

И вновь это многозначительное «послушай»! Все в Ривер-Немме твердили Валентору «послушай», словно он должен быть ей всенепременно послушен. Но, знай Империя хоть что-то об истинном Валенторе, то она никогда не допустила бы и мысли, не загорелась бы и блёклой надеждой на то, что кто-то, наподобие хозяина мрачного близнеца, столь непокорный и своевольный, вообще приспособлен к послушанию.

— …послушай, Волчонок, а что там? За южными границами? Что там? В Диких Землях?

— Ну, во-первых, это не какие-то «дикие земли», а напротив, житница всяческой культуры, наук и образования, родина всевозможных изобретений, исток колдовства… да не важно, лучше я не буду тебе этого рассказывать. Дольше проживёшь. Да и знаешь, тебе там не понравится. Места, где бы ты не владел своей женой всецело…

Он самодовольно хмыкнул.

— Но и где её род и знатное семейство не владели бы ни мной, ни ею, ни нашими детьми, ведь так?..

Валентор удивлённо приподнял правую бровь и покосился на брата. Неужели этот старый, замшелый увалень что-то понимает? Они находились в самой тёмной части Лемна, но только здесь молодой господин смог пролить хоть какой-то свет на непростые взаимоотношения с родственником… а что, если это он всегда ошибался? Что, если это он был тем, кто вечно недооценивал брата, не принимал всерьёз его любовь и не дорожил заботой?

Неужели в Лаудре тоже имеется кое-что потаённое? Что-то такое, что постоянно заставляло потомков Сельдэриуса не сдаваться, идти вперёд до победного и не слушать окружающих? Неужели же и Лау что-то чувствует и понимает? Что-то дремучее, об Империи? И двое сыновей Эсная куда больше похожи между собой, чем до сих пор могло казаться со стороны любому непосвящённому?

Воистину, та-да!

— Ты мне не запасной отец, и не его облегчённый вариант, – выпалил Валентор, желающий и предостеречь старика от расспросов, и разогнать неприятные мысли, что каменным сводом сложились у него над головой.

Эснай, когда-то и сам занимающий важный правительственный пост в военном ведомстве после того, как отошёл от дел, на покой, набрал немалый вес в буквальном смысле, ведь привык есть очень много, но уже не уделял должного внимания тренировкам. И когда Валентору исполнилось четырнадцать, отец его так располнел, что каждый мальчишка в деревне считал за подвиг придумать уничижительное прозвище для огромного владельца ближайших земель.

— Кстати, как там отец?

— Не похудел, не переживай, – усмехнулся Лаудр и губы его расплылись в непочтительной улыбке, что ещё сильней навело хозяина мрачного близнеца на раздумья об общих корнях и о тесном братском родстве.

— Передавай им с матушкой поклон от меня. Заверь, что у меня всё превосходно. Лучше быть не может. Я нашёл свою дорогу, нашёл своё призвание, самого себя и женщину, которая мне по душе.

Они подбирались к выходу через неприметную таверну и Валентор решил сразу подступиться главному вопросу:

— Лаудр. Вероятно, мы не увидимся более.

— Да, так будет лучше, – согласился матёрый военный.

— Но я желаю тебе всего лучшего, и от глубин сердца благодарю, что ты помог мне во время острой нужды. Не буду рассыпаться в словах, советах, мудрых изречениях, разве они тебе нужны? Просто будь осторожен, и не вмешивайся в дела Императора.

Они оба словно прозрели, а прозревать, будучи в возрасте зрелом, по обыкновению больно.

Валентор протянул распростёртую ладонь Лаудру, желая чуть ли ни первый раз в жизни пожать его пятерню без отвращения, но брат крепкими руками обхватил плечи историка и сердечно его обнял. Незадачливый парнишка, любитель писаний, книжный червь так изменился! И впервые Лау почувствовал некое спокойствие на его счёт. Уверенность в том, что тот не пропадёт.

— Ты изменился, Волчонок-Вал. Вырос, возмужал. Теперь мне не страшно прощаться с тобой навсегда.

Металлия уже мелькала на начальной ступени лестницы, выводящей из таверны, и со столичных улиц из-за двери прорывался сизый, сумрачный свет. Рассвет близится.

— У тебя же сегодня празднество! Жаль, но мне нечего подарить тебе, – улыбнулся историк, пробежавшись свободной дланью по карманам, которые даже не принадлежали ему.

— Мне ничего и не надо. У меня всё есть. Береги себя.

Они покинули подземелья Первой Ставки втроём, после чего Металлия затворила дверь за и затем выбросила ключи через смотровое окошко обратно, вовнутрь. В сухих доках стоял леденящий, однако едва заметный глазу туман, который с каждым мгновением нового дня всё более наполнялся призрачным сиянием солнца. Совсем ничего не изменилось за стенами темницы, но для Валентора изменилось всё в один взмах ресниц.

Дрейк потопала в сторону пирса. Звонкие шаги её и заполняли пустынные улицы гниющего Лемна, и будто бы оживляли их, преобразовывая в нечто прекрасное, выстроенное по образцу Эль’Тариота. Оставался только миг у Валентора в компании брата, то самое заветное последнее слово.

Но он ничего не сказал. Последовал за возлюбленной, совершив для Лаудра прощальный жест лунгов – большим пальцем коснулся левого глаза, сомкнутыми указательным и средним – правого, плавно провёл по очам в направлении приятеля, словно собирая с век слёзную росу. Одну кисть держал прижатой к сердцу, а второй взмахнул и поднял ладонь вверх.

Лау скрестил руки на груди и улыбнулся. Вряд ли он понял, что это значило. Он собрался с духом и крикнул уходящему вдогонку:

— Желаю тебе долгих лет, возьми эту женщину в жёны, и да благословят боги ваш союз многочисленными потомками мужского пола! Да осветит Суллун ваш путь!

Валентор, уже развернувшийся к родственнику спиной, разочаровано усмехнулся. Нет, Лаудр неисправим, и вот он – всё тот же. И даже если теперь вывезти его из Лемна, из Империи, то никак не выведешь весь этот суеверный бред со старческой души.

А что до Империи, то для неё сам Валентор навсегда остался в прошлом, тем не менее, продолжая существовать в насущном настоящем, день ото дня смотря в будущее, вперёд. В то далёкое и необозримое будущее, что всё ещё казалось скорее вероятностью, скорее сладким обещанием для Ривер-Немма, несбыточной мечтой. Не дурно было бы, обернись все люди в указанную сторону, но… нет, не сегодня. Когда-нибудь. В другой день. В другой раз. В мире ином.

Интересно, насколько одиноким может быть лунг в кругу н’талов, соратников и единомышленников, и до какой степени одинок человек, единственный, среди людей в родном краю?

Но неожиданная помощь приходит из неизвестных уголков. Столько лет… столько лет Валентор, оскорблённый чем-то и обиженный, неверно воспринимал опеку и нравоучения Лаудра, и сегодня, в день пятидесятилетия брата, вдруг открыл, что тот – тоже хороший человек.

Хозяин мрачного близнеца только на пирсе догнал спутницу, возлюбленную, странницу с большой дороги. Она замерла близ искрящейся воды, у кромки заплесневелых балок, чуть свесив вниз носок сапога. Вдалеке высились строительные леса, оплетающие ровными гранями клетки туловище свежего корабля, пронизанное тонкими, вездесущими лапками рассвета. Металлия опять смотрелась бы для зрителей чёрной кляксой посреди чистого и белого Лемна, но Валентор знал истину. Он медленно подошёл к ней и встал рядом, чуть соприкасаясь плечом с древней. За чертой города их уже ждали навьюченные лошади, подготовленные для побега Великой Госпожой.

Дрейк молча протянула пальцы к Валентору, и он ухватился за них, как за выверенное равновесие собственной души. Соблазнительная повесть? Нет, историк желал сочинить летопись иного рода.

Валентор порою был один в Ривер-Немме, но даже во всём Ассалготе он уже никогда не был бы одинок.

Стоит солнцу набрать силы, и туман тут же рассеется. Исчезнет, как исчезнут после восхода две мрачные фигуры из Лемна. Навсегда. Даже отпечатка от их теней не сохранится на каменных плитах набережной Милнар, в доках, ни следа. И если бы глаза смогли узреть мир таким, каков он на самом деле, то эти двое, по природе своей имеющие более яркие тени, чем любые Ривер-Неммские огни, никогда бы не запятнали пасмурную и грязную Империю.

«Не судьба!», сказали б стражи Ллойн, но разве ж этот поворот был судьбою предначертан? Или кто-то вручную его в главу вписал?

Слава, которая мне всего дороже

Киф, как и всегда, согласно своей забывчивой и всепрощающей манере, не помнил ничего, ни слов любви, ни оскорблений. Но эта встреча произошла далеко за чертой селения, возле гряды изломанных Хребтов Великана, где городские порядки не имели власти, и где даже не слышалось зловонных испарений от деревянного фагнора.

И казалось, что столь безлюдные и тихие места запомнят абсолютно всё, без искажений, ведь в их владениях так редко случалось хоть какое-то движение, помимо оползней и камнепадов с гор.

Виной всему простой костёр, оставленный без присмотра. И та незатейливая похлёбка, что кипела в котелке на нём. Один лунг, погнавшись за добычей и удалившись в горы, покинул сей тихий огонёк, второй же, разочарованный неудавшейся поездкой и без какой-либо добычи за спиной, неожиданно набрёл на уютную стоянку н’тала. Правда, во времена второго покрова весны оба древних сказали бы, что натолкнулись на «кострище н’тарла», потому как в ту эпоху в чести был совсем иной язык.

Пришельца величали никак иначе, как Пепельный (или Призрачный) Волк – Сурв Акестар на устаревшем хатре, однако позже этого белобрысого и нахального лунга нарекут Мизраэлем. Своё истинное имя он бережно хранил в тайне от посторонних, как всякий прилежный древний, и то и дело прикрывался всевозможными прозвищами. А, вообще-то, такое поведение порой затрудняло процесс узнавания и вполне известных особ.

Мизраэль держал путь из Болижа́на, небольшого городка, расположившегося у самых западных отрогов Хребта Великана и прогремевшего чуть ли не на целый Мирсварин умелыми и крайне передовыми оружейными мастерами. Древний, сидя верхом на породистой серой кобыле в яблоках, вёл за собой неприметную и кряжистую гнедую лошадь, нагруженную скарбом, и двигался по узловой тяге. Весьма добротный тракт (для таких бородатых веков) пролегал вдоль южных откосов горной цепочки, петляя среди каменных глыб и валунов, пересекая мелкие горные речушки, которые в свою очередь питали бурные потоки могучей и студёной Ас-Дайилль. В крупном поселении Ни́мдаж-Мин тракт скрещивался с другой дорогой, ведущей на север сквозь ущелье в скалах, и образовывал знаменитый одноимённый перекрёсток, облюбованный разномастными торговцами и дельцами из-за чужбин, где каждый норовил и показать собственный товар приезжим, и показаться лично.

Мизраэля не занимали ни диковинные товары лавочников, ни самовлюблённые прогулки между палатками в лучших нарядах (неужели, всё это ради того, чтобы впечатлить незнакомцев?!). Его вообще не заботил Перекрёсток Нимдаж-Мина, и даже Болижан, он углублялся так далеко от сердца Предела исключительно за тем, чтобы побывать на одном любопытном аукционе.

Луны три-четыре назад близ Болижана упала сайдаранс – ослепительная небесная звезда, горячий метеор. Во многих головах тогда зарделось подозрение, или, коли вернее выразиться – зародилась туманная надежда, что этот метеорит будет целиком состоять из тайлина, самого драгоценного и крепкого материала Ассалгота, неподвластного ни силам магии, ни чарам тления. Даже время собственной персоной привыкло сторониться и огибать тайлин крюком. На такую «подачку богов», кусочек истинного неба, сбегутся стони (или тысячи) лунгов, слетятся рои металлургов и рудокопов, право, ковали и оружейники налипнут на него, словно мухи на спелый фрукт, ведя войну за подобное неземное подспорье. И вот кое-какой ловкач из Билингора, продавец и по знаку рода, и от богов, нашёл-таки метеорит в песках, в окрестностях Болижана.

Да… найти-то он нашёл, только не стал распространяться о том, что это была за сайдаранс, и какой металл слагал её нутро. Но деловито разослал приглашения на произвольный аукцион, где собирался выставить на продажу этот самый метеорит и продать его тому, кто назовёт наивысшую цену. Похожие приглашения получили все сколько-нибудь известные оружейные мастерские, состоятельные кузнецы с добрым именем и не менее доброй славой, и, конечно, обеспеченные любители мечей.

Мизраэль в те годы тоже содержал оружейную мастерскую совместно с одной женщиной, ицолем, отпрыском лунга и знатной эльфийской дамы, которая унаследовала от родительницы имя далёкого и легендарного предка – Натта, заодно с его великим и виртуозным ремеслом. И поныне «Мастерская Натта» выпускала столь изысканные и утончённые изделия, что любой смог бы отличить их мечи и кинжалы, не глядя на клеймо. Однако работы избранницы Мизраэля всё больше и больше тяготели к затейливому украшательству, предавая свой первоначальный долг. Мечи будто бы лишались сути и искомого предназначения и превращались просто в символ власти, статуса, могущества, обрастая позолотой, жемчугами и каменьями день за днём.

Мизраэлю, то есть, Сурву Акестару, такой расклад порядком надоел, и он терял интерес к происходящему в кузнях. И на всяком парадном мече «Мастерской Натта» величественные инкрустации и неповторимые эмали на эфесах складывались для него в единообразный узор – в скуку, в полное отсутствие цветов. Так было до тех пор, пока на горизонте не возникло светило Норвагорна – жаркое и красочное, искрящееся различными оттенками, какое угодно, но только не мрачное. Не такое вовсе, о котором спустя множество веков (или даже тысячелетий) твердила Металлия Дрейк. Впрочем, о том, что чёрный блестит не менее ярко нежели белый или золотой, этому древнему ещё лишь предстояло выяснить в дальнейшем.

Услышав о сайдаранс, недавно обрушившейся на славные земли Мирсварина, Мизраэль, как и многие другие, решил, что на этот раз метеорит точно будет полностью из тайлина. Он оседлал любимую племенную кобылу и поспешил в Болижан, на аукцион, уже чуток взбодрившись и воспрянув духом. Каждый, кто имел хоть какое-то отношение к оружию, грезил о чудном моменте, когда в его руки упадёт (да, да, прямо с предвечных ночных небес) наплав тайлина. Нечего и говорить о горделивом хозяине мечей, светловолосом Сурве-Мизраэле. Он, как и все, мечтал взглянуть на конкрецию тайлина одним глазком, и, чем демоны не шутят, смастерить из него величайший на свете клинок.

В недрах Предела залегала единственная жила тайлина, это да, знаменитая Гвихс Лом, что без дела мерцала белым день и ночь где-то в горах Септ Гирис. Однако, не так-то просто было извлечь хотя бы мелкую крупицу из неё, во всяком случае, во втором покрове весны полномасштабные разработки этого месторождения ещё не начались, и город Эрнарин стоял почти пустым, ибо в те времена высшие происхождения пока не обнаружили в окрестных землях залежи эльтекримов. Но по просторам Хеймана уже в ту эру бродили слухи о Сверкающем клинке из тайлина родом с Септ Гирис, о его повелителе – Серебряном Быке, и о том мастере, что выковал столь небывалое орудие. Мизраэль, бесспорно, все эти пересуды слышал, но лично он таких возвышенных господ не знал.

Эльфы веровали в забавную легенду, гласящую, что рудные жилы подобны настоящим венам, по которым от горячего, кипящего сердца планеты Ассалгот перемещаются жидкие металлы, словно истинная кровь, а затем застывают у поверхности. Где и насыщают собой культуру древних и питают их искусное ремесло. Ниже всего в иерархии «кровавых» металлов расположились те, коих природа (или воздух) окрасили в тёмные или чёрные цвета – олово, свинец, ртуть и железо. Затем следовало серебро, затем рыжая медь, за нею – благородное золото, тяжёлое, устойчивое ко многим изменениям и влияниям извне. И, наконец, за чередой чёрного, серебряного и красного победоносно шествовал белый тайлин. Жила Гвихс Лом почиталась эльфами, будто какое-то истинное божество, порой называлась единственной артерией матери-земли, священного Ассалгота, или вовсе обозначалась как центральная ось мироздания, вокруг которой и завертелось всё, начиная от камней и червяков, и заканчивая облаками, планетами и звёздами. Ингода эльфы упоминали, что Гвихс Лом белоснежной иглой пронизывает три плана – и бренные мирские угодья, и Тчелан и Редел.

У древнего похожие речи могли вызвать улыбку сочувствия, разве что. Но лунгам белый был всегда дороже прочих цветов, поэтому они тоже отдавали предпочтение тайлину.

Только вот в Болижане выяснилось, что упавшая сайдаранс – не из тайлина, а из обычного железа, она чёрная, а не кипенно-белая, и Мизраэль не проявил к ней никакого интереса. Он вновь поник, рвение и прыть его поутихли, сами будто разбились о сухие, песчанистые почвы Болижана, заместо метеорита, разлетевшись в стороны на сотни и тысячки опалённых искр. И Пепельный Волк пошёл обратно, собственной дорогой, которая тем летним утром забралась так далеко от его первоначальной цели – от города Кифа, возведённого на крутом берегу одноименного залива, жаль, правда, не лунгами. В Киф уже давно должна была прибыть на корабле верная подруга Мизраэля, его попутчица-ицоль, обладающая в каменной части селения каким-то недвижимым имуществом. Но он не спешил к ней в объятья, напротив, задержался на пути.

Внезапно будто что-то потаённое велело Мизраэлю, этому волку-одиночке, сойти с проторенной тропы, шагнуть прочь с тракта, подступиться ближе к нагорью и вторгнуться в убежище чужака, кого-то другого, совершенно ему неведомого, неизвестного, но, определенно, однозначно лунга. Лишь лунг мог быть столь беспечен, что сподобился бы оставить без надзора не просто костёр, не только все свои вещи, но и сытную похлёбку – пищу, которая так необходима в дороге, ту самую питательную кровь земли, кормилицу плоти. Её поддержку. Нет еды, нет движения, нету сил.

Сурв Акестар, восседая на кобыле в весьма чванливой позе, окинул взором острых, сапфировых глаз небольшой закуток под навесным камнем, у подножья скал, объятый тонким рукавом стремительного и чистого горного потока. И никого на месте не застал. Никто не пал жертвой его горящих зениц, никто не просил пощады, не молил не пялиться так пристально на собственную плоть, и соответственно, не прожигать её насквозь. Из живых здесь находились только сам заблудший, вода, воздух да огонь.

Мизраэль медленно выбрался из седла и неторопливой походкой, в развалочу, направился к костру. Ещё издали он отметил, что языки пламени как-то странно и необычно облизывают подкопчённый котелок. Такие секреты обращения с огнём были известны лишь самым искусным и самым умелым ковалям и оружейным мастерам, они не могли в одночасье стать всеобщим достоянием, доступным всяким там странникам или бродягам. К поленьям следовало кое-что добавить, одну особенную примесь из толчёных минералов и солей, дабы пыл очага не ослабевал, но поддерживался на единообразной температуре и не сходил на нет. И это «кое-что» также надлежало снабдить и приправить парочкой строчек на хатре…

Да… Именно так. Порция выверенного знания, открытого научными деятелями и естествоиспытателями, их сокровище и знамя, и доля магии – слово майна и богатство колдуна – вот рецепт успеха для лунгов, на все времена. И не важно, что в головах прочих происхождений эти два русла почти никогда не проистекали рядом, так, что никто, помимо древних не осмелел настолько, чтобы разом искупаться и тут, и там, во вдохновенных и изобильных водах разума и подсознания. Лунгидзуры думали, что это глупо, и непроизводительно, «нерационально», или, наоборот, «не возвышенно, не эмоционально», «попирает имя и честь божественных существ», но кто и что конкретно при таких думах терял на деле? Несмотря на повальное упрямство, лунги издревле ценили равновесие. Возможно, в целом свете только они бы и сумели сразу совладать и с магией, и с природным естеством.

Мизраэль, словно заправский волк, побродил вдоль бесхитростной стоянки, будто измеряя её границы размашистыми, могучими шагами. Каблуки сапог его стучали, но и на этот звук никто не отозвался. Лошадь, покинутая светлым господином, недовольно фыркала, но древнего, отчего-то, вмиг перестало заботить «путешествие домой», и он не обращал внимание на нетерпеливое животное. Всё его внимание теперь предназначалось только котелку, и огню.

Выждав ещё немного, незваный гость не выдержал. Он медленно стянул светло-песочные перчатки с рук, озабоченно оглянулся, но опять никого не обнаружил рядом, и тут же обмакнул свой указующий перст в чрево котелка. Надо было бы отыскать для такого действа какой-то инструмент – хотя бы палку, например. Однако лунги видели что-то особенно острое и отрезвляющее в скромной капле боли поутру. И вот теперь эти жгучие и пряные капли под личиной густого супа обволокли палец древнего. Он мигом отдёрнул ладонь, едва не зашипев, а затем опустил добычу себе в рот. Что тут сказать? Лунги – странный народ, и именно по вине неудобоваримых пристрастий вокруг них вилось столько слухов и тайн, распределённых по постоянно ведущим кровавые бойни лагерям со стягами из «доброго имени» и «дурной славы» по бокам.

Мизраэль блаженно прикрыл глаза, планируя точнее распробовать кулинарный шедевр, преподнесённый ему то ли судьбой, то ли звёздами нетленными, то ли… кто знает, кем?

— Хм… – тихо выдавил мужчина.

«Хм» означало – «недурно». Но на самом деле из уст светлого господина рвался другой нечленораздельный звук – «мм-м-м…», что можно перевести на всеобщий язык, как «демонически вкусно». Да, это было «демонически вкусно». Это было… чрезвычайно хорошо!

Мизраэль состроил забавную сражённую мину, не ожидающий таких вкусовых вершин от посредственной похлёбки – блюда столь скучного и обыденного, что к обеду у многих лунгов от безысходной встречи с пресным жарким начинала кружиться голова.

Теперь почти каждый путник, в отдалённые времена второго покрова весны, без зазрений совести постановил бы, что такое изысканное кушанье могла сготовить только женщина, причём одна из лучших. Сложно укорить провидца-лунга в том, что он хоть на что-то глядит сквозь пальцы. Но в тот же момент лунг поразительно слеп, когда речь заходит о крайне больном и смертельно важном для прочего мира – о принадлежности к полу.

Мизраэль не взялся судить, кто же здесь обосновался до него. Вместо этого он ещё раз обмакнул палец в похлёбку, и жадно слопал свой скудный улов.

Однако время шло вперёд, а вот Сурв Акестар не спешил уходить. Солнце, прокатившись утром по привычному летнему маршруту, взобралось на наивысшую точку, обозначив сим, что настал полдень. Само собой, костёр постепенно затухал, ведь в нём сгорали поленья, и никакой умелец и вселенский маг не обставил бы всё так, чтобы огонь (даже огонь культуры древних) пылал бы вечно. Мизраэль, рассевшись под навесным камнем вблизи огороженного булыжниками кострища, следил за похлёбкой, и, здесь же раздобыв деревянную ложку, то и дело помешивал варево. После чего отправлял крошечную порцию себе в рот… как награду. Как долю, положенную ему по праву.

Огонь давно потух, котелок оскудел наполовину, но истинный хозяин яств так и не обвился. Мизраэль начал думать, что зря он вторгся в чужие владения, и напрасно так озаботился готовкой, ведь, по сути, с прежним владельцем настолько «роскошных чертогов» могло приключиться что-то скверное. Он мог уйти в горы, там споткнуться и подвернуть ногу, провалиться в какую-то расселину, упасть в реку и утонуть, стать добычей диких хищников или попросту жертвой разбойников… Что угодно могло произойти, если незнакомец не принадлежал кругу лунгов. Впрочем, так даже лучше. Ибо… ибо, если местный постоялец окажется не лунгом (чего, право, никак не может быть!), тогда всё сложится в такую мозаику, на которой Мизраэль сам себя же и обыгрывает в карты, оставляет без монетки в кармане (ну, то есть, на связке), напрочь теряет и лицо, и достоинство, злоупотребив гостеприимством, однако без хозяйского приглашения к столу. Где это видано, что гордый и могучий лунг сожрал чей-то ужин без спроса?!

Да… а ведь Пепельный Волк, светлый господин, именно, что уже абсолютно всё слопал. То ли не придал значения тому, как быстро мелеет котелок и как резво мелькает у рта его крупная ложка, или слабовольно поддался чревоугодию и угодил в силки небывалого вкуса похлёбки… но на дне ничего не завалялось, даже крохи. Следовало бы немедленно бросить в сосуд добрую связку драгоценных монет из числа дайнов, как плату за беспокойство и как возмещение за предоставленные неудобства, и тут же убраться прочь, но разве ж деньги можно съесть? У Мизраэля не залежалось в запасах стоящей пищи, и он не знал, чем сумеет отплатить повару. Вряд ли получится откупиться финансами – вблизи нет тяг и нет дорог, и ни трактира, ни таверны тут не сыщешь. Как не крути, справедливо рассчитаться не выйдет!

Внезапно, бойкое колесо мыслей Мизраэля застопорилось, ведь он узрел длинную тёмную тень. Её источник возвышался на западной стороне, там, куда устремлялось медленно рыжеющее солнце, и неурочный гость не смог различить каких-либо черт возвратившегося. Чужак выглядел, как мрачный силуэт из копоти на золотом стекле, и абрис его фигуры подсвечивали яркие лучи, рвущиеся будто из-за спины и вытягивающиеся струнами вокруг корпуса. Но стоило незнакомцу двинуться и сменить положение, как его тело и лицо окатил тёплый свет. То был лунг, сомнений нет.

Он нёс мелкую горную серну, перекинутую через плечи, и составной лук, но, как только завидел ответные движения н’тарла, сразу сложил дичь и оружие на землю. Затем молниеносно подлетел к своему котелку, заглянул внутрь, раздосадовано всплеснул руками, требовательно вытаращился на Мизраэля, уже стоящего на ногах рядом, обошёл неизвестного по кругу, опять взмахнул кистями и злобно фыркнул. В коем веке у Норвагорна не было слов, хоть и по-прежнему имелось слишком многое из того, что он хотел бы сейчас высказать пришельцу. Но, в отличие от Пепельного Волка, Норвагорн сразу узнал гостя, ведь видел его прежде. На аукционе, в Болижане.

Тело Норвагорна покрывали какие-то жалкие обноски. Он был весьма посредственно одет, в потёртое и унылое тряпьё по меркам лунгов, с простой холщовой сумкой, а на аукционе и вовсе не снимал капюшона с головы, и вряд ли в нём кто-то, пусть даже самый прозорливый, признал бы знаменитого мастера мечей. Ну, или хотя бы состоятельного господина-древнего. Нет, окружающим он казался лишь незрелым мальчишкой со смазливой физиономией, дерзким наглецом, что всюду лезет и никогда, никогда не закрывает рот.

Мизраэль же вообще обладал дурной привычкой задирать свой точёный нос особенно высоко и явно не сподобился бы заметить черноволосого Сэна, который был ниже его ростом. Так что, он не вспомнил Норвагорна в тот смутный миг.

А вот Сэн лукаво улыбнулся, ведь ещё в Болижане смог воздать должное горделивой стати светловолосого незнакомца. Теперь же нескромные, оценивающие взоры обоих заструились и заскользили по туловищу того, кто высился напротив. Светло-зелёные глаза Сэнмаона блеснули первыми, и Мизраэль нервно проглотил ком в горле. Его чрево было доверху наполнено похлёбкой, но вдруг Сурв Акестар, этот Пепельный Волк, ощутил невероятную лёгкость и невесомость.

До сих пор никто не потрудился развеять обезоруживающую тишину, но светлый господин и без её пыток был уверен в том, что он здесь проиграет первым. В конце концов – это его вина, это он повёл себя несдержанно, совершенно неподобающе для лунга, подло и некрасиво. Правда стояла неприкрытая, в виде опустошённого котла и потухшего огня, и выгораживаться либо объясняться не имело смысла. Правда – редкое сокровище, и драгоценный дар для древнего, сгодится и как приветствие, и как талисман по жизни.

— Я… – начал было белобрысый. – Аман-Тар, меня зовут Сурв Акестар, Пепельный Волк с отрогов Олока́тра, из Коркуджана близ скал Звёздные Останцы…

— Такой выходки от н’тарла я не ожидал! – с напускной сердитостью выпалил Норвагорн, водрузив правую руку на набалдашник меча.

И было в его голосе что-то такое, ровно, как и в его глазах, что заставило Мизраэля оскалиться вместо того, чтобы приносить извинения или пытаться как-то сгладить ситуацию. Таилась там какая-то бесноватая, непристойная искра.

— Порой я слишком увлекаюсь погоней за дичью, а когда возвращаюсь, то в моём лагере всё идёт наперекосяк, но похожее событие… Ох, такое случается впервые, – затем мастер меча диковато ухмыльнулся, не стараясь замаскировать жгучее любопытство.

И хоть одному из присутствующих традиции круга лунгов велели вначале представиться как следует и не сметь втискиваться в посторонний мир без дозволения, второму они наказывали радушно поделиться с путником всем имеющимся съестным. Может, в людской среде поступок Мизраэля навлёк бы на виновника и гнев, и вполне понятное хозяйское раздражение, и даже холодные мечи, но для древних всё, что касалось пищи и гостеприимства, не воспринималось в штыки, как и не являлось поводом для затяжной вражды. Скорее, напротив – приглашением к беседе. Так что, казалось, будто ничего страшного не приключилось вовсе.

Тем не менее, на Пепельного Волка вдруг нахлынула волна жара и мигом отступила, оставляя после себя озноб и дрожь, которые целомудренно заслонились тремя слоями роскошных одежд, и, в довесок, ещё тяжёлым походным плащом.

Однако вместо просьб и покаяний Мизраэль решил дерзить в отместку:

— Ты знаешь толк в еде. Твоя похлёбка, безусловно, была выдающейся на вкус. Чего нельзя сказать о твоём вкусе в одеждах и тяги к всяческим лохмотьям и тряпью. Здесь, без убранства, подобающего лунгу, ты похож на бездомного безумца или на сказочного духа, что спустился вниз с хребтов.

И речи его прокатились громом по своду из тёмно-бурого, затенённого камня, едва не вырезанные эхом в скале, по образу заклинания, или древних пещерных рисунков. Почти что осязаемые, они застыли где-то в глубине, там, куда уносился прежде дым костра, и где сгущался весь нагар.

— О, нет, – ответил улыбчивый соперник, по-хозяйски важным тоном. – Твои слова меня не ранят. Чтобы меня задеть, тебе придётся использовать свой меч. Только такие доводы я принимаю, и только такую перепалку сочту, как достойную себе.

Норвагорн показательно покрутил рукой по круглому навершию меча, но обнажать клинок не торопился. Мизраэль чуть отошёл от противника, не понимая точно, что собирается предпринять лично – взяться за оружие, повержено отступить без боя (ведь именно он здесь провинился), или продолжить скалиться и языком чесать. Как попятиться назад, но не запятнать при этом чести?!

Тем временем Норвагорн первым вынул меч из ножен, металл чуть зазвенел, и от лезвия отразились искры солнца. На небе до сих пор было не видно ни облачка.

Мизраэль, позабыв о разногласиях, жадно впился взглядом в столь искусный и мастерский клинок. Он был лицом заинтересованным, ибо питал большую любовь к холодному оружию и не мог оставить без внимания такую чудесную «безделицу».

Несмотря на то, что хозяин артефакта не создавал впечатление сильного воина или умелого фехтовальщика, его оружие говорило об обратном. Столь славного меча никак не могло водиться на поясе чудака-отшельника, пускай, лунга по происхождению. Нет, владелец точно знал, что он искал от инструмента, и определённо чётко понимал, насколько дорог подобный артефакт и его металл, сколько трудов в него было вложено при производстве. Ни на эфесе, ни на клинке не сверкало никаких украшений, вообще. Но меч не казался пустым, отнюдь. Он выглядел идеальным, законченным. Бесспорно, Мизраэль, как оружейник и как золотарь, уважал тонкие завитки и переплетения на изделиях, как и обилие мелких деталей, но он никогда не был мелочным. Блондин мог оценить по достоинству такую простую, и в то же мгновение невероятно сложную работу, сдержанную красоту клинка. Так кто же этот незнакомец, который бесстыдно наставляет на Сурва Акестара свой великолепный меч?

— Я не собираюсь с тобой сражаться, – надменно отчеканил Мизраэль, поднимая вверх уголок губы в конце предложения.

— Да содрогнутся звёзды! Он не собирается! Тебе придётся. Я голоден теперь, а поживиться нечем, ведь ты лишил меня обеда. Так что, с тебя возмещение за убытки. Я жажду размяться и повеселиться, коли брюхо нечем набить. Утоли хотя бы моё любопытство, – Норвагорн весьма нахально улыбнулся, обнажая белые и ровные зубы. – Кстати, меня зовут Сэн, Удильщик из Искатора.

Сэн?! Что это ещё за прозвище такое? Разве достаточно оно звучно и хорошо подходит лунгу, созданию величественному и ясноокому, тому, чьё чело не задевают всяческие хвори? Скорее уместней будет смотреться на деревенском пареньке, что, вроде бы, совсем недавно родился на свет, но уже через пару десятков лет начал болеть и клониться обратно к земле, день ото дня старея.

Впрочем, верно то, что будущие друзья, ровно как и враги, должны знать друг друга по имени. Однако Мизраэль никогда не стал бы так незатейливо раскрывать своё истинное имя первому встречному. Чужаку, незнакомцу.

— Ты должен мне теперь, – ещё более нахально процедил черноволосый, расстёгивая рядовую, но надёжную фибулу на плаще. – Или ты сам не лунг вовсе, и сло́ва своего не держишь, не отвечаешь за содеянное?

Тут видавший лучшие годы плащ Норвагорна полетел вниз, чем вызвал приступ настоящего ужаса в белобрысом противнике.

— Сэн? Разве такое имя приличествует лунгу? Не похоже. Больше смахивает на то, что ты мне лжёшь, Аман-Тар.

— Я лгу тебе? – громко хмыкнул мастер меча и отодвинулся от костра, всем своим поведением приглашая гостя на поединок. – Ха! Это тянет на весомое оскорбление, но я вроде бы уже сказал, что со мной это не сработает. Используй другое оружие, – он исполнил мечом в воздухе показательное па, и затем добавил, передразнивая голос светловолосого, – «Аман-Тар». Сэн – моё правильное имя. И как теперь ты заставишь сердце позабыть его?

Мизраэль искривился и потянулся к вороту своего плаща, аккуратного и лоснящегося чистым серым бархатом, но расстёгивать одежды не спешил.

— Я богат именами, которые неизвестны здесь ни людям, ни богам. И ни одно из них не выдумал мой отец! А ты… в этом распрекрасном облачении похож на эльфа, отпрыска какого-то кичливого семейства по кличке Кристальный, или Шелест Ветра, или… что ещё сейчас у них в чести? Раздевайся же. Или тебе обычаи нашего круга не велят вести себя смиренно в чужом доме и покорно делать то, о чём тебя испросят владельцы?

— Доме? – язвительно отозвался Сурв. – Это – не настоящий дом.

— Но я здесь уже третий день живу, так что… снимай свой плащ.

Нет, попятиться назад не выйдет – ибо за спиной Сурва Акестара возвышалась непроницаемая каменная глыба, и если отступить к ней, то таким решением можно оказать себе лишь скверную услугу – тут же очутишься прижатым вплотную к стенке. Кроме того, в данное уравнение затесалось ещё кое-что значимое… несмотря на всю нахальность этого древнего, вооружённого образцовым, совершенным мечом, невзирая на его без малого хамское поведение и двусмысленные фразочки, что-то всё равно непреодолимо привлекало Мизраэля в незнакомце. Разве бой – это не оптимальный способ сойтись поближе и развеять пелену таинственности, разрушить границы «незнакомства»? В конечном итоге, Пепельный Волк не хуже других хозяев мечей, и, вероятно, в мастерстве обращения с оружием не уступит многим лунгам. Он всегда искал возможность потягаться с кем-то достойным, что, если этот красавчик-черноволосый его удивит?

Мизраэль одним порывистым движением сорвал с себя плащ, медленно и театрально вынул меч из ножен, расправил широкие плечи и спокойно опустил ведущую руку вниз, остриём клинка указывая на землю.

— Если в твоих глазах я выгляжу, как не настоящий лунг без надлежащего убранства, то и ты вовсе не напоминаешь владеющего силой, могучего повелителя клинка, – из Сэна тем временем продолжал исторгаться непрерывный поток слов, и он левой ногой шагнул на выпирающий камень в речке, предлагая всё усложнить.

Ведь лунги не любят простого бытия.

Мизраэль, наконец, откликнулся на «радушное» хозяйское предложение скрестить клинки. И первым пошёл в наступление. Атаки его были резкими и могущественными, однако Норвагорн без особого труда отразил каждую, полностью запрыгнув на влажные булыжники. Сурву ничего не оставалось, как последовать примеру противника, но, вот незадача, обувь Акестара не благоволила боям на мечах, заодно с его одеждой. Да что там… в таких нарядах было не так-то легко держаться в седле, не то, чтобы с грацией балансировать на мокрых камнях. Светловолосый то и дело поскальзывался, едва не заваливаясь в мелководную, но буйную горную речку, и удерживался исключительно благодаря проворной левой руке, из-за чего довольный Норвагорн чуть не разражался заливистым смехом всякий раз, как пальцы белобрысого касались воды и гальки.

— Ну и каково тебе в этих скользких сапогах и тесном кафтане? – всё издевался Сэн, растягивая губы в самовлюблённой улыбке, но так и не продемонстрировал сопернику ни мастерство своё, ни силу. – Из кого же выйдет лучший победитель? Из горделивца-лунга, облачённого в шелка и бархат, или из «горного духа» в старом и рваном?

Округа наполнилась лязгом звенящего металла, блеском клинков и речными брызгами, поднятыми в воздух быстро движущимися ногами древних. Норвагорн будто бы играл с противником, увлекая его всё дальше от стоянки, вверх по течению. Но Мизраэль в чём-то поддался. Его горячая древняя кровь, что постоянно выходила за рамки умеренных температур и начинала бурлить от малейшего раздражения, на этот раз не стучалась в висках и не требовала от своего хозяина совершать какие-то срочные действия, как правило, весьма опрометчивые. Светлый господин оставался спокоен и уравновешен, хоть по его неустойчивому положению тяжко было предположить подобное. Он твёрдо намеревался этот бой выиграть, и злобе здесь не нашлось места. Прохладный ветер, прорезающий скалистые вершины, и мороз от снежных шапок в горах, на шпилях, будто помогали остудить голову.

Мизраэль сосредоточился, неожиданно выпрямился, и ловко и уверенно накинулся на противника с незащищённой стороны. Но, казалось, Норвагорн и этот выпад предвидел, он лишь дразнил Пепельного Волка, тягал его за хвост.

— Да содрогнутся звёзды, а созвездия придут в беспорядок! Ты что-то на самом деле умеешь! – прокричал черноволосый ровным тоном несмотря на то, что по лбу его уже струился градом сверкающий на солнце пот.

Точно также, как и у его соперника. Только вот голос Мизраэля не мог больше похвастаться уверенностью, или пощеголять нотками надменности, пренебрежения. Ведь лунг тяжело дышал. Он уделял гораздо меньше времени тренировкам и боям на мечах, чем ремеслу кузнеца и ювелира. Надо было усердней заниматься, так, как и полагается не магу, но хозяину славного оружия.

— Ох уж эти доисторические выражения! – в конце концов откликнулся Сурв, кряхтя и жадно глотая воздух пылающими лёгкими. – «Я богат именами…», «позабудет сердце», «созвездия придут в беспорядок…» и где ты всего этого понабрался? Я век такого не слышал… и ещё б не слышал век.

— Не «доисторические», а «изысканные»! – плавно, напевом отражал мастер меча, продвигаясь всё дальше, к Хребту Великана. – Подумай вот над чем: раз мой язык настолько искусен, что способен всё это выговорить… сейчас… на что ещё сгодится он? Но вообразить то, на что сгодится мой проворный меч, ты, увы, всё равно окажешься не в силах!

Мизраэль увлечённо улыбнулся, но потом мысленно отчитал сам себя же за столь «невиданную слабость». Что это? Что творится с ним? Он поддался на сат соперника, попал под его очарование, так заинтересован в нём и в его могуществе, что позволяет озвучивать все эти дерзкие двусмыслицы? А, значит, непременно уступит в поединке? Ну уж нет!

Пепельный Волк помнил, откуда Сэн позаимствовал такие странные и высокопарные строки – из одного знаменитого гимна, правда, весьма преклонных лет, настолько древнего, что нынешние поэты и певцы о нём давным-давно забыли.

— Сдаётся мне, в том старинном тексте также говорится, что необходимо остерегаться колдунов, искусных своей речью.

— Колдунов? – насмешливо повторил разгорячённый, но довольный Норвагорн. – Я не колдун вовсе, не служитель чудес. Битва и меч – вот две вещи, что мне по сердцу.

— Ещё бы, ведь ты, в отличие от них, требуешь от меня действий, а колдуны насыщаются силою слов. Не похлёбками.

Сэнмаон, Удильщик из Искатора, и сам поражённо улыбался, ведь не мог поверить в то, что этот незнакомец с золотисто-платиновой гривой, усыпанной тонкими косичками и шнурками с круглыми бусинками, походивший более на Льва, чем на Волка, сразу уловил, о каком именно тексте толкует мастер меча. Лунг всегда говорит с собратом-лунгом на хатре, какой бы язык в этот момент не срывался с его рта, но такая степень взаимопонимания выглядела необычной даже для древних.

Сейчас Сэн мог бы расслабленно прикрыть веки и довериться петляниям речки, что уводила двоих вплотную к скальным породам, где она и брала своё начало. Вероятно, черноволосый с лёгкостью бы победил неприятеля, который, отчего-то, совершенно не вызывал в нём неприязнь. Сразил бы того с завязанными глазами, как выражались люди. Хотя… нет. Именно его глаза, необычайные, редкие, искрящиеся светло-зелёные глаза и были главным оружием мастера меча в схватке против Мизраэля. Жаль, только обладатель столь прелестного сокровища в тот миг ничего не знал о своём преимуществе. Впрочем, Норвагорн не горел желанием заканчивать бой слишком стремительно и просто.

Лязг, скрежет и скрип металлов при соприкосновении клинков, хруст мелкой гальки и речного песка, шуршание сапог и ботинок, плеск разлетающихся брызг, журчание горного ручья, сбитое дыхание урывками двух противников и приглушённый, запечатанный рокот в их сердцах – вот истинные барабаны битвы, и излюбленная музыка для хозяев меча. И зачем же прекращать столь сладкую песнь так молниеносно быстро? Как-то не дальновидно. Не рачительно!

Интересно, почему все обстоятельства сложились так, что как только раздалась фраза о колдунах и их громкой речи, двое лунгов, балансируя на влажных камнях, подобрались к неизведанному гроту, тому, в коем таился исток речки – их блестящей дорожки из света, их ковру для сражения. Свод пещеры, почти напрочь лишённый звуков долгое время, тут же жадно подхватил подношение в виде слов, раздул их и помчал вперёд, наполняясь раскатами эха. Это… какой-то знак? В целом, лунги в подобные дела не верят, даже под небесами второго покрова весы. И даже когда небеса эти скрыты от взора могучей глыбой скалы, и сами прикрывают очи на происходящее в недрах.

Впрочем, лунги чётко осведомлены о том, что источник знаков всегда находится внутри чтеца, а не извне. Поэтому тот, кто им не верит – не верит и сам себе.

Как бы то ни было, пещера изменённым, вкрадчивым голосом Сэна возвестила: «колдуны – служители чудес». В круговороте эпох и вех тысячелетий одна жизнь не значит ничего, даже бессмертная. И каждый бессмертный Ассалгота на досуге мог прекрасно это осмыслить. Но истинные слова навсегда пронзают вечность. Не потому ли маги постоянно держат себя столь заносчиво и надменно? Но можно ли пронзить ткань мироздания мечом, приберегая слово на сладкое? На потом?

— Здесь… странно пахнет, – прошептал Норвагорн, чуток замедлившись.

Вокруг царили поразительные цвета – белый, серый, палевый, насыщенный сине-зелёный, и яркий, интенсивный голубой, и густой индиговый. Кое-где блистали тёплые медовые проталины. Грот слагали необычайные натёчные образования, они составляли причудливые столбы, вздымающиеся вверх и высотой превосходящие лунгов, они же формировали не менее диковинную бахрому, свисающую с далёких потолков, и даже массу разноразмерных бассейнов внизу, расположенных один над другим – так называемых купелей, наполненных бирюзовой водой, чистейшей на свете. Дикие эльфы, испокон веков занимающие предместья Кифа, именовали подобные купели ваннами для ног богини Пранатог, красивейшей из женщин, Блистающей Походкой. Правда, учёные умы высших происхождений уже тогда закрепили за такими структурами определение «гуровых плотин», но кого это волновало, кроме книжный червей, корпящих над бумагами ночи и дни?

Террасы из купелей устремлялись глубоко в нутро пещеры, и там-то зарождался исток реки. Помимо каменных драпировок с потолков ниспадали длинные цепочки прозрачной слизи, будто стеклянной. На кончике каждой нити скапливались густые пузырьки, в сердце которых тихо мерцал сине-голубой огонёк. Коренные жители нарекли это вещество «хрустальная (или лакомая) падь», однако никто точно не знал, что это такое – зверь, или гриб, или растение, зачем оно светится во тьме пещер, и чем оно питается. Гигантский живой занавес из хрустальной пади спускался с потолка на пару ладоней вниз, нервно подрагивая при любом дуновении ветерка, при всяком шаге лунгов.

Разрозненные племена эльфов, обитатели речных пойм, дельт и заболоченных долин, ещё не обзавёдшиеся ни общими предками с южных границ Предела, ни единым очагом культуры (все те, кого впоследствии прировняют к «озёрным»), высоко ценили уединённые расселины в скалах. Они любили гроты и пещеры, особенно столь красивые и уникальные. Эти дикари устраивали среди сталактитов и сталагмитов святилища или усыпальницы пращуров, где поклонялись духам. Проблема заключалась в том, что Норвагорн, охотно идущий на контакты с местными остроухими, ничего не слышал о таком гроте вблизи своей стоянки. Не видел его на картах, не читал о нём в исследованиях или трактатах. И даже в рассказах путников, норовящих приукрасить и преувеличить всё, что только можно, не встречалось упоминаний о пещере. Так что же это получается, столь выдающийся и знаковый уголок остался неприметным? Неужто ещё никто не открыл его?

Лунги замерли, каждый на своей стороне ручья, и бой на время прекратился. На блестящей, мокрой поверхности каменных колонн и занавесей переливами сверкали голубые огоньки пади, и жёлтыми, почти что свечными бликами расплывались лучи солнца, доносящиеся из выхода.

В воздухе действительно стоял неповторимый, очень странный (но, к слову, весьма приятный!) запах, с которым Сэн раньше не сталкивался. Источником его никак не могла являться лакомая падь, хорошо известная этому древнему мастеру меча. А вот Мизраэль уже как-то раз чуял похожий аромат… очень давно, когда бывал за отдалёнными морями, на противоположном от Мирсварина берегу Бескрайней Бирюзовой Воды, или океана Ни́рлоннан (Наннолрин в ином варианте). Но, как бы далеко вперёд не забежало колесо эпох и тысячелетий, Пепельный Волк всё ещё помнил этот запах. Он его знал не понаслышке.

Аккуратные ноздри скульптурного носа Норвагорна обеспокоенно раздувались, поглощая и впитывая новое благоухание, но прятать меч в ножны он не спешил, по-прежнему угрожающе наводя остриё клинка на соперника.

— Да… что это за запах? – Сэн озадаченно скорчился и провёл свободной рукой по взъерошенным волосам, остриженным по шею, пытаясь их как-то усмирить, чем вызвал очередную располагающую улыбку в Мизраэле.

Светлый господин молча пожал плечами, но вдруг Норвагорн ответил сам себе:

— Знаю! Должно быть, это логово глубоководного мерцающего сонного удильщика, Зверя Хакмерона.

На что Сурв только скорчился, ведь отлично понимал, что это не так, что соперник его и новый знакомый серьёзно ошибается.

— Что-то мне подсказывает, что нету здесь глубоких вод, так где же скроется твой зверь?

Норвагорн, позабыв о битве и своём пылком желании самоутвердиться, поторопился вперёд, ближе к террасам из купелей. Мизраэль последовал за ним, ведь победитель до сих пор не определился.

— Да-да. Здесь логово Зверя Хакмерона, и потому-то это местечко улизнуло со всевозможных карт. Знаешь, дикие эльфы считают, что эта тварь охраняет несметные залежи рудаса. Сонный удильщик гнездится именно в пещерах.

— Да… и он непременно охраняет рудас, – насмешливо оскалился Мизраэль, продвигаясь к дуге гуровых плотин по другую сторону от Норвагорна.

— А отчего нет?

Зверь Хакмеро́на, или глубоководный мерцающий сонный удильщик – вполне реальное создание, правда, очень таинственное, скрытное и редкое. Говорят, будто моряки иногда его находят выброшенным на берег, однако тогда этот «змей» предстаёт перед наблюдателями в образе длинной и уродливой рыбины величиной с небольшое судно, окрашенной в серебряный и синий, с острыми алыми плавниками, торчащими вверх вдоль хребта и ощетинившимися ядовитыми шипами. На теле его умещаются сотни крошечных отметин, похожих на блестящие глазки, или на павлиньи перья, и они-то как раз мерцают под толщами морских пучин. Иногда это чудище зарывается в землю и тогда уже превращается в червя, что ведёт подземный образ жизни и утаскивает добычу сквозь рытвины. В почвах он слепнет, утрачивает свой видный красный гребень и все плавники. Или устраивает масштабные гнёзда в прибрежных пещерах и гротах, привлечённый стеклянным блеском кристальных цветов из месторождений рудаса, и затем становится исполинской змеёй, но всё ещё с рыбьим гребнем на спине, к коему добавляется обширный кожистый воротник, надувающийся при опасности и при волнении животного.

Конечно, на самом деле это не так – и глубоководный удильщик не может менять своё происхождение ни из-за стихий, окружающих его, ни по собственному выбору. Он, что не говори, является огромной, опасной змеёй, которая способна проспать в секретном логове очень долго, но которой всё-таки необходимо питаться, и которая рано или поздно выходит на поиски добычи. И, вообще-то, к числу её закусок легко может примкнуть зазевавшийся, невнимательный лунг.

— Сам увидишь, когда я его прикончу, – заносчиво возвестил Норвагорн, правой ногой заступая в купель и наполовину обернувшись к собеседнику. – Узришь целые горы лучших кристаллов рудаса!

Он хамовато улыбался, и было не совсем понятно, шутит ли мастер меча, или же полностью серьёзен сейчас.

— Ты словно бедный людской мальчишка, что мечтает добром разжиться при помощи поверий из вздорных сказок и легенд, и на них же разбогатеть.

Норвагорн уже постепенно поднимался вверх по террасе из бассейнов, будто по чудно́й лестнице в чертогах речной нимфы, но он чётко слышал каждое слово Мизраэля.

— А ты… белобрысый, ты – скучный и закостенелый, как аран, который только-только явился в этот мир, но уже постарел безвозвратно.

Светлый господин, Пепельный Волк, лишь раздражённо хмыкнул. Медленно преодолев террасы белоснежных купелей из искрящегося известкового туфа, на две трети заполненные изумрудной водой, лунги проникли в необъятную галерею, ещё более насыщенную непревзойдённым, чарующим ароматом. Где-то вдалеке раздавался мелодичный гул небольшого водопада, что обрушивался с пещерных высот в широкое и тихое подземное озеро. Но вместо того, чтобы искать легендарного зверя-змея, или залежи драгоценного рудаса, Норвагорн и Мизраэль вновь схлестнулись в поединке. Как-никак, каждому из них безудержно хотелось выяснить, кто же выиграет эту битву.

Свежая обстановка ничем не помогла Мизраэлю, несмотря на свою красоту и утончённость. Казалось, что здесь, под сводом пещер Зверя Хакмерона, было ещё более скользко, ибо гладкий камень, за тысячелетия отполированный жидкостью, на дне покрывал какой-то глинистый, мутный налёт, делающий перемещения почти невозможными. За пару ударов ловкий и уверенный Норвагорн опрокинул соперника в озеро, наградив его неглубокой раной на бедре. Всё, это был конец.

Всё решили звёзды? Нет, здесь, средь скалистых недр Хребта Великана, звёзд было не узреть, только тусклые бело-голубые мерцания от хрустальной пади на воде. Всё решили неудобные сапоги Мизраэля, и его неподходящая одежда, ровно, как и недостаток практики. Во всяком случае, светловолосый лунг лично так постановил, пока сурово хмурился, лёжа на боку, обезоруженный, и пока с его лба и щёк стекали брызги, а озеро наливалось магической кровью древних.

Норвагорн радушно расхохотался, но протянул открытую руку противнику, то есть, уже (вероятно) новому приятелю. Смех его поскакал по извилистым, складчатым стенам пещеры, становясь всё громче и назойливей. Не слишком-то это учтиво – так хохотать в чужих владениях.

Мизраэль молча принял дар поддержки, и подскочил на ноги при помощи Сэна, не забыв прихватить обронённый меч. Вдруг вдали раздался какой-то необычный скрежет, оба лунга навострили ухо, напряглись, но объятий не ослабили – так и стояли, крепко держась за руки, с согнутыми локтями, разместив кисти на уровне груди. Залы всё больше и больше наполнялись громыханием и вскоре стало понятно, что пробудился тот, кто однажды взялся этот грот сторожить.

— Мне это не нравится… – тихо прошептал Сэн, инстинктивно перейдя на хатр перед лицом опасности.

— Что умеет этот твой сонный удильщик? – на хатре же вопросил Мизраэль, но было уже слишком поздно, черноволосый не успел ему ответить.

Впереди из тёмного озера вынырнуло огромное чудище, гораздо больших размеров, чем мог бы вообразить Мизраэль, и даже поболее, чем фантазёр-Норвагорн представлял в уме Зверя Хакмерона. Да что там, оно, это исполинское создание, превосходило всякую тварь, виденную во владениях Кифа до сего момента. Однако лишь потому, что пред лунгами возник вовсе не упомянутый прежде змей.

Страж пещер, извиваясь и складывая своё массивное тело завитками, скорее напоминал червя, разделённый узкими продольными кольцами на сегменты. Шкура его лоснилась чем-то серебряно-серо-синим и имела густо-индиговый узор на спине, но никаких плавников либо чешуек на ней не было заметно. Впрочем, голову монстра венчал раздувающийся, пламенно-рыжий воротник, который угрожающе и чуток величаво расправлялся, подтверждая тем самым некую связь с легендой. А за воротником прятались жуткие, длинные отростки, растопыренные и усыпанные алыми, тонкими усиками, колеблющимися по бокам от гребня, будто ветви на ветру или перья, что только благодаря насмешкам судьбы проклюнулись на чём-то, подобном щупальцам.

Морда зверя заместо рыла или носа оканчивалась клювом, злобно распахнутым, и из зоба его вырывалось шипение, клокотание и цокот. Владыка грота, завершив танец колец и прекратив извиваться, поднял в воздух кончик хвоста, на котором пестрела пятнистая трещотка, словно у гремучей змеи, только мрачно-фиолетового оттенка, и тут же пустил оружие в ход. Поднялся ужасающий шум и грохот, такой, что казалось, будто стены и потолок не выдержат и мигом обрушатся наземь. Следом за звуковой, чудовище бросилось на гостей незваных в самой обычной атаке и сперва ударило хвостом туда, где всё ещё находились ошарашенные Мизраэль с Норвагорном.

Лунги ловко отпрыгнули, ведь, несмотря на превосходящие размеры монстра, он не мог похвастаться ни скоростью, ни выдающейся ловкостью, и просто не поспевал за нарушителями границ. Приняв мудрое решение разойтись в разных направлениях, древние дразнили чудище каждый со своей стороны, и оно быстро потеряло преимущество, не способное резво определить, кого лучше уничтожить первым. Червь-змий кидался пастью то на Мизраэля, то на Норвагорна, но пока он атаковал одного, с другого края его уже жалил проворный меч второго гостя.

При очередном падении в воду, Мизраэль спешно сбросил сапоги, дабы постоянно не поскальзываться и иметь хоть какую-то возможность удержаться на своих двоих, и зашвырнул неугодную обувь куда подальше. Зверь встрепенулся и отвлёкся даже на столь бесхитростное действие – нет, он не смахивал на славного хищника, или на передового охотника, и вообще вряд ли понимал, что делал теперь.

Спустя ещё пару-тройку болезненных уколов мечом, внешне грозный зверь сжался в клубок и протяжно зашипел. Пожалуй, он потратил слишком много сил на этих жалких жуков-лунгов. Да, древние посетители по размерам скорее соотносились с пчёлами для чудища, однако раздавить их хозяин пещеры так и не сумел – ему просто не хватило сноровки и расторопности, и ведь именно это – как раз главная проблема для любого разумного ниеда Ассалгота, когда он ведёт бой с насекомыми. Мелочь, она чересчур прыткая и вёрткая, ей не трудно улизнуть от гиганта-ловчего.

Норвагорн, искря направо и налево одичалым, полубезумным взглядом и дополняя образ восторженным оскалом, запрыгнул на массивный, трепещущий ком из колец червя, подлетел к его голове и уже замахнулся мечом, желая обезглавить чудовище, но вдруг Мизраэль задержал мастера меча, прокричав:

— Нет! Не надо его убивать!

Черноволосый раздосадовано поморщил нос и свёл брови в арку, но длань свою остановил. Он непонимающе и взыскательно посмотрел на новоиспечённого приятеля, однако тот стоял чуть поодаль в забавной, весьма умилительной позе, испуганно протягивая кисть по направлению к Норвагорну, расправив все пять пальцев, в бессмысленной и безнадёжной попытке помешать н’тарлу рубить с плеча. Будто Сэн собирался прикончить любимую гончую Мизраэля просто так, или что-то в этом роде.

— Я знаю, что это… кто это такой, – Пепельный Волк начал судорожно объясняться. – Это чудище Шарг. Или Ша’Джарг, или… Впрочем, не важно. Этот зверь, он разумный. Не такой, конечно, как белые драконы, но всё же он гораздо более сообразителен, чем прочие животные. Я уже встречал похожих тварей, когда странствовал по землям за океаном Нирлоннан.

Норвагорн чутко внимал рассказу светловолосого, но и не думал убирать меч в ножны, смещать стопу с морды чудовищного червя, или, хотя бы, отводить остриё клинка от его мечущегося глаза. Слышал ли Сэн, Удильщик из Искатора, о чудище Шарга раньше? Может и так. Но Искатор слишком далеко расположился на просторах Предела от тех краёв, где обустраиваются столь диковинные звери, и слишком уж он не заинтересован в подобных легендах, не восприимчив к ним. Искатор – город каменный, он давно сам закостенел. Да и вообще, о существовании мифического создания, «чудища Шарга», мало кто был осведомлён во втором покрове весны, а напрямую сталкивались со зверем и того меньше – всего-то единицы. Неужто, светлый господин, этот Сурв Акестар, которого у Норвагорна никак не поворачивался язык назвать соответствующим образом, входил в число таких счастливчиков?

Мизраэль аккуратно подошёл ближе, продолжая говорить:

— Сам посуди, мы ворвались в его дом, потревожили его, подняли шум и взмутили воду. А когда хозяин попросил нас удалиться, мы просто обнажили мечи. Шарг битву проиграл, и отступил, и теперь просит пощады. Убивать столь разумную тварь – предприятие скверное, неблагородное. Не достойно высокого происхождения лунга.

Норвагорн снова поморщил нос, демонстрируя и раздражение своё, и недовольство, но всё-таки речи н’тарла принял к сведению, спрыгнул вниз и отстранился от поверженного зверя. Тот ещё пару мгновений повертелся в клубке, но вскоре медленно и обессиленно пополз восвояси, то и дело замирая, дабы дух перевести.

— Заступник змей и червяков, – отчеканил Норвагорн, когда в галерее остались только двое лунгов.

Он уже вновь нескромно улыбался, этой своей нахальной ухмылкой с оттенком притязаний, и Мизраэль, сам того не осознавая, улыбнулся в ответ мастеру мечей. Вдруг светловолосого в один момент переполнило жгучее желание поправить непослушную прядь волос, выбившуюся из причёски Норвагорна и ниспавшую ему на лицо. Пепельный Волк даже едва пошевелил рукой, но с ужасом и осуждением отдёрнул свои неучтивые, неуклюжие пальцы. Что такое происходит?! И чтобы заглушить шествие разномастных мыслей, абсолютно неудобных, светлый господин громогласно изрёк:

— Знай, что я этого так не оставлю. Мне нужен шанс, ещё один бой. Я требую реванш, требую дейкир, если угодно на хатре.

Практика дейкир, или риев’дейкир, обычно применяющаяся лунгами в ту эпоху, могла увлечь участников в бесконечный круговорот дуэльных битв или азартных игр (и зачастую так оно и приключалось), где проигравший постоянно требовал повтора, и «справедливости» для себя. Риев’дейкир считалось делом достойным, благим, ведь всегда необходимо давать возможность восстановить честь всякому хорошему игроку (разумеется, если он тоже древних кровей, но ни в коем случае не лунгидзур), ибо это благородно и праведно. И, в то же самое время, риев’дейкир – занятие гнилостное и позорное, на почве которого зиждутся пороки, потому как проигравший просто не в силах признать собственное поражение, поклониться победителю и с уважением отступить. Он уже идёт на поводу личной гордыни и непоколебимого упрямства, никогда не способный согласиться с результатом сражения. А победитель лишь насмехается над менее удачливым н’тарлом, и тешит своё самомнение за счёт других.

Норвагорн вместо ответа предоставил Мизраэлю небольшой поклон, прижимая кулак к груди и намекая на то, что, в общем-то, всё может быть, и, если выдастся надлежащий случай, а карты удачно лягут, то он вполне готов заново скрестить клинки с собеседником.

Затем мастер меча двинулся туда, куда уполз исполинский червь.

— Чем эта тварь здесь питается? Что… что она вообще здесь делает? Всё это странно, – задался вопросами черноволосый.

Его тёмная, статная фигура с широкими плечами мельчала, растворяясь в точно таких же, родственно-мрачных цветах пещеры. В глубине гигантская галерея завершалась массивной стеной из сталагмитов, в некоторых местах срастающихся со сталактитами, однако где-то за этим каменным лесом лежал малозаметный, узкий туннель, из которого лился медовый свет и в который же ускользнуло чудище Шарга. Норвагорн шлёпал по воде в направлении прохода, и Мизраэль последовал за ним, совершенно позабыв о том, что недавно выбросил свои сапоги из самой тонкой и изысканно выделанной кожи, и неплохо было бы теперь разыскать одежду.

— Нет, я серьёзно, что он жрёт? Камни? Здесь же нет ничего подходящего.

— Может и камни, – надменно усмехнулся Мизраэль, сровнявшись с приятелем и чуть не задевая своим правым плечом его левое.

— Ты же якобы встречался прежде с такими созданиями. А поедать камни, как мне кажется, чуток противоестественно, и уж точно полностью тщетно.

За тонким туннелем, который преодолели лунги, открылся прекрасный, чарующий вид на ещё одно подземное озеро, не имеющее снабжения с пещерой и залегающее на уровень выше остальных водоемов. Но, нет… пред лунгами простёрлась не просто вода, а нечто бурлящее и излучающее свечение, янтарное, с проблесками и прожилками будто бы из расплавленного голубого опала. Словно бултыхающиеся, текучие драгоценные камни… Именно озеро источало этот удивительный аромат, настолько странный и неправдоподобный, что даже у древних не нашлось бы слов, чтобы достоверно описать его.

Запах не походил на ягодный или фруктовый, он не был ни сладким, ни пряным, ни едким, не напоминал ничего из растительного или животного мира, зато проникал всюду, и стелился в голове.

— Крылья Ра’Ума! – воскликнул Норвагорн. – Что это? Да содрогнутся звёзды…

Застыв у границы, что разделяла туннель и очередную пещерную залу, лунги начали удивлённо переглядываться. И лишь спустя пару мгновений решили подойти ближе, к таинственной рыже-жёлтой жидкости.

— Возможно, это и есть источник пищи для чудища Шарга? Возможно, там плавает то, что жрёт этот змей? Или же пруд сам является побочным продуктом его жизнедеятельности, наподобие слизи? Или воды как-то поддерживают силы червя? – предложил Мизраэль.

— Ну, это менее противоестественно, но куда более противно.

Светловолосый податливо хмыкнул.

— Ты, вроде бы, знаком с этой тварью… так расскажи же мне, о великий странник и естествоиспытатель, что, демоны меня пожри, здесь происходит? Ты уже видел такое?

— Нет… – протяжно, слабым голосом, отозвался Пепельный Волк.

Он никогда, никогда прежде не «видел такого», и даже более, ни разу не слышал о чём-то подобном! Словно самое загадочное и неизведанное на свете показалось пытливым наблюдателям, но… невнятно, неотчётливо, где-то в тумане, на рассвете, когда ещё тени не отделились от предметов, и мир не разломился по чёрно-белой меже. И всё вокруг застыло в какой-то сизой дымке, и искажающей, и приукрашающей действительность. Будто мутный намёк в затяжной словесной игре древних. Он здесь, на поверхности вод, слово, выложенное не кристаллами из звёзд, но горячими, медовыми, медными искрами.

От озера исходило приятное, лучистое тепло, и Норвагорн, совершенно беззаботный, сделал очередной шаг в сторону вод. Мизраэль, не успев подправить своё поведение, резко выставил руку перед мастером мечей, запрещая ему касаться неизвестного.

— Ты ведь не хочешь, чтобы затем с тебя кожа лоскутами слезла? Не хочешь заполучить поражение плоти?

— Я кто тебе, эльф?! – возмущённо прорычал Сэн, но отчего-то не стал дальше сопротивляться, и в воду не полез.

В самом деле, что это за густое, обволакивающее, ароматное озеро? Почему, и для чего оно здесь?

Где-то в недрах залы, напрочь лишённых света, настолько угольных, что даже ясный взор древних не мог пробить такой налёт из тьмы, что-то зарокотало и загудело, и с потолка посыпались мелкие обломки сталактитов. Норвагорн отпрянул от кромки воды.

Оба лунга схватились за оружие, но скорее от беспомощности и от безысходности, чем по чистой случайности или из-за невежества. Ведь можно сколько угодно кулаком грозить небу и наводить клинком на каменистый лик оползня, только вот такими деяниями природе шалить не воспретишь, увы. Да и себе вряд ли чем-то подсобишь.

— Да, мы злоупотребили гостеприимством, прошу извинения за нас двоих, – чётко отбил языком Норвагорн, на манер лунгов учтиво поклонившись янтарно-голубому озеру, (почти что живому!).

Он отступил на пару шагов назад, ближе к туннелю, и Мизраэль последовал примеру приятеля, однако камнепад с потолков пещеры не ослаб. Разумеется, всё это – непонятное озеро, неурочное проникновение и скромное землетрясение – никак не связано между собой, а связь лишь мерещится под гнётом большого числа неясностей, и за патиной загадок, вроде Чудища Шарга. Но, всё-таки, лучше поостеречься и мирно уйти.

В конце концов – камнепады и обвалы – вполне естественны и весьма распространены, они приключаются повсеместно, особенно на южных склонах Хребта Великана, где довольно часто встречаются протяжённые пещеры, мало исследованные и лунгами, и людьми. Ведь каждый горный скиталец знает, какое опасное сочетание стихий, здесь, среди заоблачных вершин – тут и могучая твердь земли, что рокочет и громыхает, расползается в расселинах, а порой и вовсе разжижается от селей и уходит из-под ног. И половодные реки, стремительные и неукротимые, из-за проливных дождей и снегопадов увеличивающие свои потоки в сто крат за единственных взмах ресниц. И всесильные ветры, стачивающие скалы и вырезающие причудливые формы на гребнях гряды, и даже, кое-где, бурлящие лавы и пыхтящие вулканы (ладно, пускай последних нет на Хребте Великана). В горах можно ощутить на себе влияние всех четырёх стихий. Как будто, чем выше ты восстаёшь над уровнем земли, тем сильнее взлетают риски, и тем паче мельчает жизнь!

Однако всяческие норы и каверны тоже не лишены коварства, они завлекают любопытных путников в свои манящие, секретные недра, предлагая взамен разгадки и откровения. Правда, зачастую цена открытий – смерть. Пещеры душат и хоронят смельчаков с завидной регулярностью, в них пропадают без вести, даже древние, те самые, с ясными, дальновидными очами и неодолимым колдовством, чьё происхождение лично водрузило своих любимых подопечных на последнее, превосходящее звено.

Норвагорн и Мизраэль поспешили убраться из ненадёжной галереи, ибо прекрасно понимали, что судьба не будет делать им поблажек, и сотрёт их точно также, как любого другого бродягу, незадачливого и слишком простодушного. Они стрелой промчались по туннелю, по длинной зале, где совсем недавно вёлся бой с чудищем, спустились по плотинам из «ванночек для ног» богини Пранатог, и уже вышли бы в начальную галерею. Но…

Как оговаривалось ранее, погода в горах весьма непостоянна и непредсказуема, впрочем, именно она позволяет отлично прочувствовать кожей каждую сущую стихию. Днём, в безоблачную пору, солнце жжёт огнём, а если здесь решит пойти дождь, то мало не покажется даже любящему воду. Ветер бывает острым и колючим, и временами он будто отшелушивает без того истончённые покровы песком, землёй и обломками камней. Вот тебе и полный набор из четырёх элементов.

Узенькая, буйная речка, что текла сквозь пещеру и привела бы лунгов к стоянке с лошадьми, с неразделанной серной и с кострищем, превратилась в мутный, грязно-илистый поток, рвущийся наружу и всё сметающий на своих путях. А за окном… ну, то есть, за естественным отверстием в скале, стеной хлестал ливень. И коли уж вздумалось ему пролиться, никто не мог сказать, когда он изволит это прекратить.

Лунги забрались на более или менее сухие отложения в пещерах, имеющие гладкую, окатистую форму, и принялись ждать. Не имеет смысла покидать укрытие, скорее всего, все вещи Норвагорна смыло водой, а лошади Мизраэля разбежались, унося ноги, и жизнь заодно.

Оба древних молчали, смотря на дождь. Вскоре Норвагорну это надоело, он откинулся назад, на какой-то каменный нарост по виду своему напоминающий башню из немытых тарелок, разлёгся поудобней, обнажил меч и стал вглядываться в яркий клинок, предварительно очистив тот.

— Как не странно, я не чувствую здесь майна… – прошептал Сэн так, будто эта реплика вовсе не предназначалась его напарнику по предстоящей скуке, а должна была лишь повредить тяжёлой тишине.

Пустить ей кровь, разбить нос, может, чуток задеть локтем.

— Я тоже. Его здесь нет. Но… – после небольшой паузы Мизраэль вновь открыл рот, – …если ты сразу счёл меня столь унылым и закостенелым, наподобие знатного арана, зачем же вообще заговорил со мной?

— Хотел прояснить, какие именно пласты слагают того наглеца, что без дозволения и всяческих зазрений совести пожрал в одиночку мой обед. Разорви меня майн, я голоден теперь, – буркнул Норвагорн. – Я бы даже эту гадину съел, если бы ты дал мне убить её.

Светлый господин хмыкнул, затем пробежался пальцами по своему облачению, залез в потайной карман в шёлковой подкладке, извлёк оттуда пригоршню лежалых, выпревших орехов, наверняка основательно прополосканных в местной воде, и безмолвно протянул их соседу. Норвагорн принял подачу и начал размеренно грызть ядра.

Мизраэль тем временем взялся медленно расстёгивать пострадавший кафтан, желая хотя бы на миг избавиться от неудобств «приличной одежды». В конце концов, этим нарядом уже никого не поразишь, да и после настолько «тесного знакомства» стоит ли дальше блюсти церемониал? Он же лунг, и к демонам приличия!

— Что ты здесь делаешь, так близко к подножью Хребта Великана, но так далеко от узловых дорог, и от живущих под звёздами и лунами? – спросил Пепельный Волк, Сурв, отчаянно пытаясь не пялиться на нового приятеля, но глаза словно сами принуждали его взглянуть хотя бы ещё разок на другого лунга, разместившегося по левый бок.

— Отдыхаю. А вообще, я как раз заканчиваю вести своего первого патнира, он вот-вот завершит ученичество и обретёт независимость. Пока что, покуда у меня ещё имеются силы, стараюсь держать его как можно дальше от соблазнов этого мира… От достижений цивилизации. Потому и притащил нас в Киф. Полагал, что это поможет. Наивный.

Черноволосый Сэн, наоборот, не обращал больше внимания на Мизраэля, как будто за одно мгновение отринул свои ужимки, уловки и словесные тычки. Он продолжал медленно водить обнажёнными пальцами по ледяному клинку своего возлюбленного оружия, и меч словно отвечал ему, награждая лоб и щёки Норвагорна отражённым золотистым блеском, будто поцелуями, в отместку. Но игру голосом и тоном мастер меча не позабыл.

— В Кифе нет цивилизации, с этим я согласен. Но соблазнов там немало, – усмехнулся Мизраэль, изучая взъерошенные, смоляно-чёрные волосы собеседника, слишком коротко остриженные для древнего.

В отличие от гривы светлого господина, которая доходила до поясницы, если её распустить. Но Мизраэль почти никогда так не поступал, он держал волосы в ежовых рукавицах, ну, или в косе, в кольце, в путах из шнурков, под клеткой из шпилек. На этот раз его густые и рассыпчатые белокурые пряди, украшенные мелкими косичками и бусинками, разделённые горизонтально посередине, стягивались и скручивались в пучок, где-то на затылке, и лишь половина волос свободно струилась по плечам.

Резкий вздох, и вместо того, чтобы украдкой посматривать на Сэна, Мизраэль полностью повернулся к нему и неприкрыто, откровенно окинул нового приятеля взором напряжённых сапфировых глаз.

Светлый господин, Сурв Акестар, Пепельный Волк, строго берёг неприступность своей чести и всякий раз опасался случайных судейств извне. А потому для него всегда острейшим ребром стояла такая вот проблема: кто конкретно, от ханжества или от скуки, возьмётся судить его?

И если вопрос «кто сами эти судьи?» так никогда и не изживёт себя до конца, то не менее важным и насущным ныне, во втором весеннем покрове, становится иной вопрос: «а кто же тогда все эти учителя?». И чему других научат выскочки, вроде Удильщика-Сэна?

— А ты что здесь потерял? – отразил Норвагорн. – Во всех этих роскошных облачениях, верхом сразу на двух лошадях?

— Я еду из Болижана в Киф. В Болижане пару недель назад состоялся чрезвычайно любопытный аукцион, где продавали сайдаранс. Хотел взглянуть на неё, и, если она окажется из тайлина, то выкупить. Во всяком случае, попытаться выкупить, – закончил Мизраэль нервным смешком, ведь только осознал, что, скорее всего, с этим ливнем он потерял не просто двух кобыл и всю ценную поклажу, но и немалую сумму денег. – Но сайдаранс была не из тайлина, она была всего лишь из гелсиса, метеоритного железа.

— «Всего лишь»! – насмешливо и едва возмущённо огрызнулся собеседник. – Многие ниеды готовы хорошенько потратиться и на гелсис, это же дар небес, или его подлинный кусочек! Разве ж ты не слышал? – тут уже он перевёл свою нарочитую серьёзность в шутку и высокомерно фыркнул. – Впрочем, мне лучше других известно это, ведь я там был. На аукционе, в Болижане. Я там тебя видел.

Мизраэль округлил зенки и надул губы, сердито вытаращиваясь на безмятежного Норвагорна, явно чувствовавшего себя в этой пещере лучше, чем дома на ложе из перин. Но мастер меча блаженно прикрыл глаза, не отвечая на поединок взглядов взаимностью, только лукаво улыбаясь.

— Да и на кой тебе сдался этот тайлин? Хочешь клинок из него выковать?

— Может и так, – тепло отозвался Пепельный Волк.

— Знаешь, у моего верного, стародавнего друга имеется такой клинок. Ах, тайлин… да, он лёгкий. И да, он блестящий. Стремительный, смертоносный. Ослепительно яркий, словно пылающая, но ледяная звезда у тебя в руке. Но… также в твоей руке оказывается что-то, чем ты и вовсе не руководишь, то, что ниедам попросту неподвластно. Этот меч, он слишком быстрый и острый, даже для него. И он рвётся куда-то по собственной воле. А если с тайлином не может справиться кто-то, наподобие Серебряного Быка, то куда уж таким, как мы с тобой? Проще о подобных сокровищах и не мечтать. И, будь в этом уверен, ведь я – я мастер всего, что касается мечей.

Наконец-то Норвагорн раскрыл все карты перед противником, растягивая губы в ехидной улыбке всё шире и шире, но посмотреть на «игральный стол», или на Мизраэля он так и не захотел. Продолжал полулежать, упираясь спиной в сталагмит и прикрывая очи на происходящее, в отличие от судьбы, и по образчику небесных светил, не замечая ни окружения, ни окружающих, ни буйства стихий.

Недолго подумав, Сэнмаон всё-таки в конце речи пикантно добавил:

— И мой вкус, он самый изысканный, чтобы там тебе не привиделось сперва.

Меч из тайлина в руках Серебряного Быка – это Сверкающий клинок из Тисна, изо льда, праведный, разящий, быстрый, и хозяин ему – прославленный, величественный и могучий лунг Элезгор. А его друг, не менее достославный и почтенный мастер меча – это… это… и есть этот чересчур привлекательный парнишка, черноволосый Сэн?! Нет, не Сэн… Владыка Норвагорн!

Сомнений нет, всё ясно. Вот почему этот отшельник затеял странный, долгий бой, и вот почему он так уверенно и настойчиво цитировал древний, обветшалый гимн. Гимн, между прочим, созданный лично Повелителем Элезгором, в котором высмеивалась кровожадность и ненасытность человеческих богов, совместно со смертными царями, лишь возомнившими себя божествами, а заодно порицалась и неисчерпаемая суеверность малых происхождений в целом. Но, как водится, люди неверно поняли его, приняв суровую и беспощадную насмешку за восхваления. И начали строки эти распространять, повторять и множить, делая из гимна нечто очень знаковое и общепринятое, из-за чего Элезгор возненавидел своё же произведение.

Мизраэль продолжал упорно вглядываться в просветлённый лик Сэна, буравя его восторженным и хищным взором. Это ведь словесный призрак собственной персоной предстал перед ним! Тот, о котором знаешь лишь понаслышке и кого никогда не встречал лично, но кто безмерно знаменит, и чьё имя всё равно уже прочно прилипло к твоим устам. Пепельный Волк протянул пальцы к губам, и что же он там обнаружил? Имя, которое поспешил тут же возвратить владельцу:

— Норвагорн?.. – произнёс он с вопросительной интонацией, и мастер меча утвердительно кивнул.

Снаружи давно стемнело, но дождь не прекращался. Светло-голубые мерцания хрустальной пади только усиливались ночью, и теперь прозрачно-синие и изумрудные блики света обворожительно играли переливами на прекрасном лице Норвагорна, резвясь на его белой, алебастровой коже. Казалось, что это крошечные кометы с сине-зелёным хвостом мелькают на каком-то новом сорте небес. Мизраэль медленно млел рядом с таким великолепием, и никак не мог взять в толк, отчего. Что переменилось в нём?

Тишину нарушил Сэн:

— На самом деле, я скорее искал неповторимое вдохновение, чем тайлиновый металл. Ещё в незапамятные времена я сочинил одно заклятье – чары, которые собирался наложить на оружие, но сейчас… сейчас мне думается, что в конструкте чего-то не хватает. Чего-то невероятно важного, а то, что в нём имеется – совсем не то… не подходящее. Я искал что-то такое… что даже не могу выразить. Изощрённое. Роковое. То, что переворачивает жизнь.

— Твоё выступление было изощрённым, весьма, – хмыкнул белобрысый чуток обиженно, ведь ещё не знал, что Норвагорн не представился ему своим прославленным именем только для того, чтобы назвать первым истинное. – Однако теперь все правила приличия и порядки круга велят мне отплатить тебе взаимным радушием, и, как меньшее, пригласить тебя на достойный ужин.

— О, нет. Благодарю. Я не терплю всю эту почтительность и чинность, замашки знати, утончённые беседы… Но, я бы выпил, и с тобой, и за тебя. Лучше ты приходи ко мне в фагнор и угости жарки́м в какой-нибудь харчевне. Найди меня там, а я в свою очередь обещаю, что привью тебе любовь к местным красотам… и к местным красоткам.

На последнем слове Норвагорн увлечённо хихикнул, поддавшись бурной волне воспоминаний, живо на него нахлынувших, но Мизраэль не разделил воодушевления собеседника, он поперхнулся и спрятал глаза.

Из-за чего? Уже тогда одно лишь упоминание Кифского фагнора наводило на слушателей дрожь и отвращение, ведь им затем весьма навязчиво и ощутимо мерещилось то самое липкое зловоние, которое не могли сдуть даже мощные ветры залива. Однако такие «колдовские» проделки воображения скорее вызывали кислые гримасы на лицах представителей высоких происхождений, заставляя их кривиться и носом воротить, но никак не стыдливо перемещать взоры на стену.

— Что не так? Не задалась шутка? Или ты кому-то уже дарствовал важнейшую клятву на хатре, и теперь всё веселье минует тебя боком? – до сих пор несерьёзно пропел Норвагорн.

На этой ноте Мизраэль чуть было не расхохотался в голос. Вот сейчас… сейчас-то он точно сумел оценить остроумие черноволосого!

— Дал клятву… о чём это ты? – небрежно отсмеивался Пепельный Волк. – Нет, но я и не один ныне, если ты об этом. Если ты видел меня в Болижане и даже запомнил, то, вероятно, уже знал, кто я такой ещё до того, как я озвучил своё имя. Так что, ты ясно представляешь, чем именно я занимаюсь. Я содержу оружейную мастерскую, «Мастерскую Натта», с кое-какой дамой, с которой у меня узы, ицолем по происхождению, дочерью лунга и знатной эльфийской женщины. Её зовут…

Но тут позади бездельников-древних что-то вновь зарокотало и загремело, и с потолка в воду посыпалась очередная партия хрупких сталактитов. Будто природа лично воспретила Мизраэлю разглашать имя попутчицы, и он осёкся на первом же звуке.

— …в общем, ты и сам, наверное, в курсе.

—Ицоль… – прошептал за приятелем Норвагорн, презрительно поведя левой бровью. – Ну. Что ж. Недурно, она хотя бы наполовину лунг, и хотя бы наполовину тебя достойна.

Светловолосый древний уже не уделял внимания разговору, он взволнованно мотал головой из стороны в сторону, пытаясь как можно чётче воспринять обстановку и воздать ей должное. Это верно, что прежде Мизраэль тоже значился великим путешественником и исследователем нехоженых троп в мире лунгов, но всё это творилось так давно, что уже мало кто помнил о приключениях Сурва, наравне с ним самим. Потому как теперь, под сенью второго покрова весны, он практически всё дни и ночи проводил дома в Коркуджане, возле мастерской, и возле женщины. И рядом с одиночкой-Норвагорном, этим опытным странником и заправским ходоком, чувствовал лишь неуверенность и в знаниях своих, и в силах.

— Если вдруг начнётся обвал, ты же меня предупредишь? – стараясь сохранить равновесие в голосе и не выдать истинных мыслей, шёпотом вопросил Мизраэль.

— Если вдруг начнётся обвал, он нас немедля тут и похоронит, и мы ничего изменить не сможем.

Прогноз отнюдь неутешительный, но Мизраэль потрудился, дабы придать себе былой надменно-горделивый вид, расправил плечи, беззаботно раскинул конечности и просто следил, как снаружи, за плотной, влажной ширмой из воды скользит ночь мимо опасного укрытия.

— Как твоя рана? – внезапно спросил Норвагорн, а ведь Мизраэль решил, что сосед его уже давно спит.

— Ты ранил меня? Я этого даже не заметил, – холодно хмыкнул длинноволосый лунг.

Безусловно, то была бравада, и Мизраэль не мог не ощутить, как его бедро полоснул клинок соперника.

— Видишь, насколько мой меч острее моего языка.

А ведь и правда. Рана на теле лунга исчезнет, и не оставит отметин, будто этот досадный, раздражающий ливень. Неважно, когда, сегодня ли, завтра… но воды иссякнут, река усмирится, избытки впитаются в грунт. Но слово… в кругу древних оно никогда не растворяется бесследно, случайное, неумело брошенное, или напротив, самое выверенное. Искусно сложенное. Подобно воде, оно также вбирается тканями сердца и волокнами души, будто засушливой почвой, и затем даёт право пробиться тому, что уже давным-давно пустило корни внутри.

Под занавес из таких вот мыслей Мизраэль и погрузился в кромешную тьму. Он уснул.

На заре, когда на востоке только-только засияли первые лучики горячего летнего солнца, Мизраэль распахнул веки, пробуждённый какой-то лёгкой, приятной мелодией. Это капель отсчитывала незатейливый ритм, сбегая с пещерного навеса и разбиваясь в брызги о каменистые порожки. Туки-туки-тук. Доброе утро, шептала она лунгу на ушко.

Погода прояснилась так же стремительно, как и испортилась. Вначале светлый господин даже не осознал, где он находится, и точно уж не сподобился вспомнить, что обустроился на ночлег не один. Он чувствовал себя поразительно свежим и отдохнувшим, и неважно, что предыдущая его ночь прошла на камнях в сырой, промозглой пещере, а одеялом послужил запачканный кафтан, и никаких тебе подушек, шёлковых простыней или меховых покрывал. Где-то у входа в грот возвышалась тёмная фигура Норвагорна, полностью снаряжённого в путь, и Мизраэль сразу подскочил на ноги, нахмурившись. Неужто новый приятель думал так просто уйти? Не обмолвившись и словом на дорожку?

Размашистым, уверенным шагом Светлый господин подлетел к мастеру мечей, оставив на произвольном ложе и верхнюю одежду, и меч с ножнами. Его босые ноги забавно шлёпали о каменный пол, из-за чего Норвагорн насмешливо хмыкнул.

— Если хочешь, навести меня в фагноре, Пепельный Волк с отрогов Олокатра. Найди дорогу сам, – заговорил Сэн раскатистым тоном. – Но не переживай насчёт похлёбки. В любом случае, я его… этот обед, я его тебе дарю.

Затем он отвернулся и пошёл наружу, туда, где уже вовсю хозяйничало яркое, золотисто-жёлтое солнце. Мизраэль учтиво поклонился знакомому, с которым его свели тракты Мирсварина, и громко возвестил:

— Пронзи небо и породнись со звёздами, Аман-Тар. Увидимся в Ределе!

Светловолосый будто только перечислил всяческие благословления лунгов, сулящие долголетие и удачу, на самом деле он поистине желал всего хорошего новому приятелю. Ведь чего ещё можно пожелать кому-то другому из круга, брату, пока что не другу, но уж определённо, уж точно не врагу? Правда, почему «всё хорошее», и мифическое «всё лучшее» вечно остаются за бортом? Это лучшее, оно не случается лишь потому, что лучшего никогда не знаешь или просто никогда не узнаёшь его в лицо? Но по-прежнему о нём мечтаешь и так страстно хочешь верить в него.

Норвагорн же уходил вперёд со странным, смутным ощущением, что подобного он вообще не испытывал прежде, но, тем не менее, всё равно каким-то неимоверным образом страшно скучал по схожим моментам. Мастеру меча казалось, что вот оно – то самое, чего ему всегда не хватало. Забрезжилось на горизонте миражом мимолётного, ароматного впечатления, но, опять же, таким миражом, что был уличён всего единожды посреди восхода, во мгле, под серо-розоватым, жемчужным небом, прикрытым целомудренно от блуждающих взоров тонкой сеткой из облаков.

Так что же это? Долгожданное, заветное откровение о заклятье? Вдохновение? Или тот самый дар, который и дарящему, и одарённому несёт нескудеющее богатство? Дар, преподнесённый не во имя долга и не такой, что загоняет в должники. Но превращает в богатейшего счастливчика судьбы. Дар, с помощью коего обретаешь кого-то невероятного, того, кто становится очень дорог, но и слишком дорого обходится в итоге? Дар, что ищет всякий странник?

Что именно это было? И Норвагорну, и Мизраэлю пока что лишь предстояло выяснить правду. Впереди лежала целая книга, и это – только её начальная, малопонятная, однако волнующая страница.

Впрочем, нет, Сэнмаон, Удильщик из Искатора и мастер меча не смог так просто удалиться и ничего вразумительного не молвить н’тарлу. Он громко крикнул, не оборачиваясь:

— Я буду ждать тебя в фагноре. Приходи, днём или ночью. Но лучше, конечно, днём.

Мизраэль не ответил, он безмолвно наблюдал за тем, как изменяется по форме, цвету и в размерах фигура собеседника, чем-то его задевшего. Чем? Неужели только мечом, теперь замурованным в ножнах?

Он водрузил согнутую в локте руку на первый попавшийся сталагмит и ещё долгое время не двигался, замерев. Взирал на дорогу.

Оставляет след только то, что проходит очень близко.

Вскоре небосклон из приглушённых, восторженно-блёклых красок выкрасился в яркие оттенки, и мягкое, прохладное утро после ливня сменилось жарким, душным днём. И где-то вдалеке, за плечом Норвагорна, именно там, где расположилась укромная пещерка с загадочным озером, завис надкушенный, испещрённый серыми отметинами диск Дион. Что сказали бы на это люди?

Одноглазое небо постоянно присматривает за тобой – то золотым кругом солнца, то серебряной луной. Разноглазое небо лишь в редкие моменты глядит на тебя сразу двумя зеницами – когда и солнце, и луна в зените, друг напротив друга.

Разве совсем не чтит обсидиан тот, кто больше любит перламутр?

Золотой, лучезарный диск солнца полыхал высоко над головой Норвагорна, пока лунг прохлаждался в лодке, прикрывая слезящиеся глаза согнутой рукой. Прохлаждался? Нет, скорее потел, обтянутый тёмной, короткой кожаной курткой с обширными отворотами. Возле него грустили двое – удочка и меч в ножнах.

Впрочем, в таком ярком свете меч Сэна, прежде его верный друг и соратник, бывалый товарищ, показался хозяину каким-то пустым, чуть ли ненастоящим, (лишённым души?). А то стародавнее заклятье, которое Повелитель клинков сочинил в компании прославленного ныне лунга – Серебряного Быка – вообще не оправдывало больше ни высоких надежд, ни ожиданий. Оно будто бы изжило себя, да, ко всему, ещё до того, как было до конца оформлено, наложено на артефакт и пущено в работу. Износилось до применения, словно единственное имеющееся платье, полученное в наследство, только вот не подходящее новому владельцу ни по размеру, ни по фасону.

Однако, в этом же свете Норвагорну мерещилось кое-что другое – свежий, идеальный конструкт. До откровения оставалось ещё очень далеко, но желанное «роковое слово» маячило на горизонте, или… в общем, оно виднелось где-то там, на том конкретном месте, куда прилипло солнце. Вот если бы можно было соскоблить этот назойливый диск с небес и подсмотреть, что таится за ширмой из жара и блеска, но… нет, увы. Придётся ждать. Додумывать. Одновременно и самое яркое, и самое тёмное пятно на полотне небосклона, ибо за ним ничего не разглядеть.

Норвагорн безрадостно нахмурился.

Он хотел смастерить новый меч для личного пользования… но правильное и правдивое ли это дело, растрачивать столь великолепные, первоклассные чары только на себя? Даже если в клинок при закалке вложится отменное чародейское слово, которое услышит лишь металл, не способный ни повторить его, ни как-то попрать, найдёт ли заклятье собственную дорогу в вечность? С таким-то посылом… от корыстного и неискоренимого лунговского «я»? Ровно, как и с клеймом – «мои частные владения»? Или всегда нужен кто-то ещё? Тот, кому ты решишься рассказать заветное? Тот, с кем отважишься поделиться? Секрет – это слабость, или сила?

Наверное, если бы мастер Норвагорн усердней размышлял о ковке и о конструкте, то давно бы уже определился, но ныне все его фантазии приводили исключительно к одной тропе – к загадочному гроту… А затем уже голова лунга предательски кружилась, и он не мог сосредоточиться. Почему этот надменный, высокомерный, напыщенный глупец-Сурв так его затронул? И, словно навязчивых идей о новом знакомом не хватало с достатком, ещё и горячие вести с южного склона Хребта Великана не разрешали мастеру меча расслабиться – ведь странная, сокрытая пещерка так и не нашлась в результате. Сдаётся, её вход был стёрт оползнем… Попросту завален. И сколько бы Сэн не рыскал возле усмирившегося ручья, то уже не мог подобраться и вступить в подземный мир грота. Будто врата в потустороннее измерение скоропалительно захлопнулись, так и не дав испить своим неурочным первопроходцам главного – правды о себе, той самой, которая не лжёт. Открыв столь дивное и непознанное, лунги так ничего и не открыли в итоге. Не задалось предприятие. Гроты и пещеры Хребта походили на многочисленные рты Великанов, и, подобно всяческим ртам, они начинали лгать сразу, как возле них появлялся достойный соискатель.

Норвагорн перебрал множество заметок старинных исследователей, как и разномастных пыльных трактатов, в надеждах узреть хоть строчку об янтарном, одухотворённом озере, но ничего стоящего не обнаружил. Во втором покрове весны ещё не существовало общедоступных библиотек и книгохранилищ, даже в крупных городах, вроде Эль’Тариота и Марнеля (куда уж Кифу до них!), лишь личные схроны знати и коллекции волшебников. И приходилось вымаливать право взглянуть на запасы свёртков и рукописей у всех, кто имел столь ценные сокровища в частном пользовании. Лунги не терпели раболепства, подхалимства и всевозможного угодничества, ни по свою честь, ни во славу других, и мастеру меча с большим трудом удалось изучить редкие записи путешественников, бродячих магов и странствующих торговцев.

Тем не менее, кое-где в разрозненных текстах проскальзывали справки о чём-то близком с подземным озером… о чём-то сродном. Всплывали слухи о таинственной, подогретой субстанции, о некой жижице (живице), напоминающей цветом мёд или янтарь, но светящейся нежно-голубым и непременно источающей неповторимый аромат. Запах этот каждый описывал по-своему, кто-то нарекал его «роскошным, драгоценным благоуханием», кто-то, наоборот, «разящим, и сражающим наповал». Неизменным оставалось одно – обязательное упоминание неизведанного доселе благовония. И на этом всё. Норвагорну не стало лучше от упорных изысканий, он лишь ещё больше (и ещё печальней) вздыхал, упустив, кажется, нечто невероятно важное… И, как назло, это озеро, ровно, как всё, что случилось возле воды, будто сквозь землю провалилось. Вот уж точно, «увы»!

Солнце остывало день ото дня, лето подступалось ближе к осени, Кифские лотосы давно отцвели… а Пепельный Волк до сих пор не разыскал Сэна, хоть последний и не особенно прятался в лабиринтах фагнора. Древний ждал, однако ничего не происходило. Конечно, мастер меча подарил белобрысому тот злополучный обед, похлёбку раздора, но… всё же… Разве ж это красиво? Разве такое велит вершить честь и неумолкающая лунговская совесть?

И вот сегодня, вместо того чтобы рыбачить или слушать болтовню своего неугомонного патнира, Норвагорн предавался грёзам наяву. В лодке, на противоположном краю, расселся рыжеволосый и светлоглазый Иср О́стан, искрящийся от довольства. Подопечный догадывался, что скоро завершит долгий и мучительный этап ученичества, и ликующая ухмылка не покидала его физиономию. Но Норвагорн не торопился радовать заносчивого последователя, уж слишком тот был неучтив и самонадеян. Впрочем, мастер меча прекрасно знал, почему так приключилось. Он сам это допустил, сам это позволил… Может, даже спровоцировал.

— Эй, скажи мне, что именно сейчас настал тот славный миг, когда я закончу своё ученичество. Скажи, что больше я не твой патнир.

Но, всё уже в прошлом. Притяжение угасло, чувства измельчали, связь распалась. Правда, своеволие и неповиновение остались, как и возможность безнаказанно дерзить. Обоюдные поблажки, взаимное давление и все эти недомолвки, все эти притязания, все претензии, они так усложняли жизнь…Теперь мастер меча на собственной шкуре уяснил, почему (и для чего) лучше не сходиться с патниром в столь тесном и личном танце. Хотя бы, до конца наставничества. Но даже если бы Норвагорна сто раз предупредили в начале, всё равно бы никакой мудрец его тогда не вразумил. Ведь, как и всякий древний, он был горяч и нетерпелив.

Сэн в очередной раз пропустил мимо ушей реплику друга, и Иср принимался злиться из-за поведения учителя.

— Или это нагрянет завтра? Когда? Скажи же! Не томи меня.

Однако Норвагорн хранил молчание.

— Скажи немедля, ведь тебе нечему больше меня учить! – от исступления рыжеволосый лунг взялся ёрзать, и лодку замотало.

— Я тебе не «эй», а «многочтимый учитель, Аман-Тар», – очнулся от тряски Удильщик из Искатора. – И не смей раскачивать лодку, когда мы оба в ней сидим!

— Хм, именно это я собираюсь делать. Давай, запрети мне.

Но крики Норвагорна не могли помочь ему. Хлипкое судно накренило из-за монотонных, умелых действий Исра, и будущий третий аркан Мирн Хатра рухнул в воду. Не ожидая от наставника такой рассеянности, Остан беззаботно расхохотался, а вот Норвагорна обуял дикий гнев.

— Сколько бы ты не откладывал, этот момент скоро явится. Ты, что, хочешь им как следует насладиться? Может, тогда займёмся чем-то активным и хотя бы обнажим мечи?!

Норвагорну на мгновение почудилось, будто он засёк в воде резкое движение в своём направлении, на его шее сразу встали дыбом мелкие волосики и лунг поспешил взгромоздиться обратно в лодку, ведь предместья Кифа славились обилием огромных крокодилов. На песчаных берегах эти твари смотрелись нелепо и грузно, однако в реках и озёрах они демонстрировали верх проворства и скорости, в отличие от Сэна сегодня днём. Мастер меча повис на борту, из-за чего рыбацкое судёнышко опять накренилось, но Иср только безудержно ржал и не думал помогать пострадавшему другу. Когда «благородный учитель» сумел справиться с непослушными конечностями, и забрался-таки внутрь, его патнир держался за живот, заряжая округу оглушительным гоготом.

— Иср, ты спятил? – рыкнул Сэнмаон, протирая глаза и смахивая воду с ресниц и бровей. – Здесь тьма крокодилов! Что, если бы я без руки остался или без ноги?

Подённое озеро, распластавшееся за чертой Кифа, всё ещё находилось во власти города. В древние времена местные племена, воинственные, кровожадные и вздорные, приходили к его пологим белоснежным берегам, дабы набрать пресной воды для ежедневных нужд. Несмотря на то, что этот забытый, уже отживший своё народ предпочитал грабёж и разбой всякому иному ремеслу, а металлический блеск оружия ценил выше, чем явление любой звезды на небесном своде (даже самой благосклонной), ему всё равно требовалось питьё, жидкость для приготовления пищи и стирки. Люди-то и прозвали озеро «Подённым». Но река Ас-Дайилль как-то раз разлилась сильнее, чем обычно, и уже не отступила в полной мере, распространяя своё влияние на всё живое вокруг: на зверей, на скалы, почву и пески, на растительность и на тех разумных тварей, которые пытались извлечь выгоду из настолько великого «природного разнообразия». Сперва вспыхнули моровые болезни, затем удобные и тёплые берега озера облюбовали новые вторженцы – крокодилы, не уступающие в упрямстве и могуществе вождям племён. Ни люди, ни эльфы так и не сумели прогнать крокодилов. Смертоносные рептилии прижились здесь, как и старое название водоёма.

— Ну, судя по всему, я уже превзошёл тебя, дорогой учитель. Ибо мне было кристально ясно, что нет здесь крокодилов и на веху, и никто за нами не следит. Я лишь надеялся, что ты научишь меня выходить сухим из воды, но увы! Хотя… знаешь, в твоей компании я предпочёл бы почаще озвучивать «ах», а не «увы».

Норвагорн раздражённо фыркнул и ухватился за щёки патнира, чуток сдавливая их и тем самым придавая облику друга малость дурацкий вид. Затем влепил ему небрежную затрещину.

— Такие штучки не входят в число тех, которые дозволяются патниру. Подобные слова… они не должны рождаться в устах кое-кого, кто хочет сбросить ярмо послушничества и поскорей освободиться от опеки учителя.

— Так может как раз слова и придут мне на выручку? – нагло выговорил Иср, отодвигаясь от мастера меча и спасая своё лицо от чрезмерного внимания его мстительных пальцев.

Но черноволосого лунга уже не интересовал непокорный и дерзкий ученик, он едва обернулся и обнаружил, что вместе с ним потерпел крушение и его меч. Зачем… зачем только Сэн отцепил ремень с ножнами?! Не потому ли, что лично искал предлог, как бы избавиться от надоевшего и неугодного оружия?

—Что с тобой сегодня? – уже серьёзным и непонимающим тоном прошептал Иср, переводя взгляд в сторону и не замечая перемен в учителе. – Ты странно себя держишь. Прежде ты не стеснялся вести себя со мной очень не по-учительски, а от моих шуток делался разве что горячее.

Норвагорн, суровый и сосредоточенный, скользил озабоченным взором по блестящей глади озера, но, конечно, меча он не узрел. Тяжёлые ножны просто не способны были задержаться на поверхности воды, они точно уже давным-давно отправились к илистому дну или запутались в зарослях из водорослей. Норвагорн всплеснул руками и снова ринулся в омут, ничего не сообщив патниру. Иср испуганно смотрел на умопомешательство наставника, ведь так и не взял в толк, что именно приключилось. После очередного выныривания за порцией воздуха, мастер меча злобно прикрикнул на подопечного:

— Ты утопил мой меч!

—Что? Ты не шутишь? – пристыженный Остан взволнованно пробежался взглядом от одного борта лодки до второго и от носа до кормы. – Ох, Сэн, прости. Я не подумал… и не хотел.

Древний стремительно расстегнул помятый тренировочный дублет, скинул сапоги и тоже бросился в воду. Наверное, если бы сегодня днём крокодилы изволили объявиться и вести надзор за собственной вотчиной, как и полагается хорошим владетелям, они бы лишь подивились зрелищу и не осмелились бы вмешиваться в дела лунгов, поистине неисповедимых и непознаваемых Мирсваринских старожил. Два бравых воина то выныривали посреди Подённого озера, то вновь уходили под воду, ища в мутных глубинах невесть что, и только безмятежная, маленькая лодочка не поддавалась всеобщей сумятице, она стояла почти неподвижно меж мелкой ряби и крошечных волн. Как якорь, как точка отсчёта и опорный пункт. Аванпост благоразумия.

Самая свирепая кровожадность и лютый, звериный голод не сумели бы принудить крокодилов нарушить настолько причудливую и редкую картину. Все конечности лунгов остались невредимыми, помимо головы Сэна, которая по-прежнему кружилась каждое мгновение.

Уже ближе к вечеру, когда Иср сто раз извинился, и когда Норвагорн всё равно не слишком-то доброжелательно его простил, оба древних вернулись в город, насквозь мокрые, усталые и измученные. Без рыбы, моллюсков или рептилий – ведь изначально мужчины отправлялись на озеро, чтобы мирно порыбачить – зато и без лишнего груза, ибо меч они так и не нашли. Что ж, без тяжестей будет легче идти дальше?

Лунги молча направились в один излюбленный трактир Кифа, размещённый в путаных и узких улочках фагнора и выстроенный на деревянных сваях и понтонах. Мостики, переходы, бревенчатые дорожки, переулки, низкорослые домишки возвышались над грязной, стоячей водой, насыщенной илом и перегноем, жуткого, отвращающего чёрно-сине-зелёного цвета. Всё это «добро» занятно пахло, отталкивая благородных путников и, в противовес, приманивая разных жалких и мелких созданий, типа гнуса, червяков и насекомых. И птиц, которые ими питались. Вообще-то, илистые наносы славились своей плодородностью, и именно в низменной, деревянной части Кифа произрастало много целебных и полезных в хозяйстве трав. Поэтому здесь же отыскали приют всевозможные красильные мастерские, марево от кипящих чанов которых стелилось над городом, словно непроницаемый сизый полог, по ночам сверкающий мутными, зелёными огнями роящихся светлячков. А днём даже жаркое солнце не могло растворить этот навес, походящий на болотные испарения и наделяющий окрестности чертами топей. И каждый зазевавшийся странник, который волей случая или в угоду звёздам оказался в фагноре, с трудом находил себя и свои ноги среди всех занавесов из дыма от костров, паров и зловония, правда, уже с закутанной физиономией, не способный более столкнуться лицом к лицу с чем бы то ни было. Но Норвагорну всегда нравились болота, он к ним тяготел. И нос его был приучен к вони.

А за границей фагнора вдоль иловых наносов гнездились бескрайние поля, на которых возделывалось масса бобовых, овощей и злаков, и которые соседствовали с обширными фруктовыми садами. И только в верхней части Кифа, за неприступными каменистыми берегами, раскинулись просторные пастбища, вытаптываемые стадами мараюмов, очень крупными рогатыми одомашненными быками, чьи мясо и шкуры всегда высоко ценились жителями Предела. В верхней части Кифа сам воздух был другим, там гуляли иные ветры, свежие и порывистые, дующие то со скал Великана, то с залива Киф. На всяком вдохе можно было нутром ощутить или мороз от заснеженных пиков горной гряды, или соль и водоросли морские, принесённые вихрями с Моря Снов, чьи ароматы умело впечатывались в настоящие сны. Дальше, за прекрасной гаванью и портом, лежали стройные ряды каменных зданий, рынки, гостиницы, таверны, городская длинная и узкая площадь с многочисленными лавками по бокам, обустроенная по старым образцам зодчества. И, наконец, за пышными зелёными лугами и травянистыми полянами проклёвывались серые глыбы и валуны, следом – отроги Хребта Великана, в предгорья которого уносились бессчётные отары лучших племенных овец…

Если смотреть на Киф с такого угла зрения, то создаётся обманчивое впечатление, будто это и есть прекраснейшее место для жизни. Возвышенное, удобное, на безопасном расстоянии от ежегодных разливов Ас-Дайилль, защищённое и от половодья реки, и от болезней, и от насекомых (заодно с коренными дикими эльфами и людьми). Даже с собственным родником пресной воды. Но… что-то Норвагорну не нравилось в верхней части Кифа, он практически туда не ходил. Не поднялся на его каменные мостовые даже для того, чтобы поспрашивать о новом приятеле, Сурве Акестаре.

Уже во втором покрове весны вокруг Норвагорна, мастера меча, танцующего с клинками, струился ореол мрака и опасности, и лунг боялся рассеять эту хрупкую иллюзию, а потому держался вблизи других источников тьмы. В конце концов, когда почвы фагнора столь щедры и столь плодородны, разве это не верный подход – взращивать что-то на них, в ущерб горным породам великосветской части Кифа? Грязь, помои, немного вони… всё это не в силах лунгам хоть как-то навредить.

В отличие от того сорта славы, что вздымалась над некоторыми харчевнями фагнора. И, само собой, лишь подобные заведения посещал Норвагорн. Вот и сейчас он переминался под металлическим шестом деревянной вывески, изображающей жуткую птичью личину, украшенную гирляндой из засушенных цветов, слушал её невыносимое, протяжное пение, которое всё-таки менее терпимые и более требовательные обозвали бы «чудовищным скрипом». Облюбованный трактир мастера мечей входил в число тех, что несли на себе позорное клеймо мест наисквернейших, с самой дурной репутацией, куда не захаживал никакой праздный странник, либо простой приезжий, или хотя бы тот, кто не мог постоять за собственную честь и жизнь кулаком (или мечом). Обычно здесь до глубокой ночи кипели страсти, раздавались громкие и ужасные звуки, всяческий неприличный шум, грубые песни, рекой лились невкусные спиртные напитки и в не меньшем изобилии между длинных столов порхали продажные женщины, прилипая к посетителям. Да что там, тут можно было обнаружить и одноразовых мужчин, готовых оказать приятную услугу кому угодно, лишь бы у соискателя водились деньги. Любые пьянящие, но не слишком-то свежие удовольствия на самый изощрённый (или извращённый) вкус были доступны в этой мрачной харчевне!

Но всё «веселье» начиналось только после заката, а солнце до сих пор не скрылось с небес, а значит и сами небеса ещё не успели на ночь сомкнуть веки, упуская из виду своих подопечных. Как бы там ни было, местные люди и эльфы верили в это… Норвагорну же всего лишь нравились те трактиры, где никто не знал, кем именно он является, и, соответственно, ничего для себя у повелителя не просил. Его обслуживали точно также, как и остальных – грубо, непочтительно, пытаясь выманить лишнюю монету, а то и вообще, обчистить карманы, обыграть в подставную азартную забаву, или попросту раздеть, пока древний спит в пьяном беспамятстве, и стащить его шикарные сапоги.

Не то, чтобы черноволосый Сэн впрямь любил подобное обращение, однако тогда он думал, будто «окультуренные» люди и эльфы недалеко ушли от своих собратьев-варваров. Только в фагнорских тавернах посетители не прикидывались кем-то, кем они не были поистине, они не надевали масок, карнавальных костюмов, несмотря на то, что лица их расписывал плотный слой краски… Да, в таких заведениях укореняется масса пороков, нечистот и грязи, причём самых омерзительных, из-за чего каждого лунга от природы тошнит, но… это всё… оно хотя бы настоящее. И оно уж точно не лжёт. В добавок – не так-то легко пустить корни в воде, посреди озера, ведь для этого необходимо пробуравить толщу жидкости и затем ещё преодолеть сопротивление течений, прорыть песок, ил. Когда столько трудов вложено в выживание, может ли так статься, что тяга к грязи в других происхождениях неискоренима вовсе? Разумеется, только красивейшие и чистые цветы, вроде лотосов, заселяют мутные пруды, но, видимо, не всегда так случатся…

Норвагорн полагал, что ему сделается гораздо хуже в кругу тех же самых эльфов и людей-долгожителей, которые строят из себя богоподобных держателей судеб, облачаются в роскошные, искрящиеся одежды, а в душе ничуть не отодвинулись ни от кровожадных пристрастий диких сородичей, ни от воли «матери-земли» (читай глины, грязи).

Так или иначе, «произвол» занимался вечером, когда солнце укатывалось за горизонт, а пока что в таверне с птичьей личиной, якобы приносящей удачу, царило тихое, умиротворённое спокойствие и за стенами её уместилась лишь парочка гостей. Весь последний этаж бревенчатой постройки занимали три эльфийские сестры, которые притон и содержали (и которые, по слухам, руководили местной бандой). Они любили хорошие, добротные развлечения, а кто лучше лунгов разбирался в таких вещях? Да никто. Ко всему, этим дамам немало льстила компания древних, довольно часто навещавших их, и женщины прикладывали колоссальные усилия, чтобы удержать подвижный интерес своих яснооких избранников, вечно скользящий в поисках новых вершин.

Иср Остан уже потерялся где-то в таверне, за тонкими занавесями, утопая в объятьях троих чаровниц, а сердце Норвагорна, наоборот, стремилось вырваться из рук этих женщин, словно из оков. Он стоял возле немудрёной оградки, предохраняющей пьяных забулдыг от падения в воды канала прямиком из дверей харчевни. Лунг облокотился на перекладину, и та истошно трещала, едва выносящая вес и давление древнего, но угроз так и не исполнила – осталась цельной. Сэн смотрел на изломанную линию горизонта, ожидая, то ли когда объявится новый приятель – Сурв, то ли когда жгучее жёлтое солнце провалится за Хребет Великана, проглядывающийся на западе, за городской стеной. И почему все мечты и чаяния теперь посвящены ему? Тому, кого Норвагорн даже не знает, как следует… Но чей выбеленный, светлый образ никак не может выбросить из головы? Ах, этот Холодный Золотой Лев… Именно «ах», не «ох», и не «увы», но отчего же тогда с горячих губ Норвагорна сорвался очередной печальный вздох?

— Увы, увы, увы… – шептал черноволосый, как заколдованный, или как форменный колдун, но заклятье его было бессильно, дурно, оно не ведало нужных слов.

Холодный. Разве Мизраэль по-настоящему холоден? Потому-то блондин столь беспристрастно избегает мастера мечей? Да не может этого быть, ибо у лунгов пылающая, лавовая кровь. И даже если в венах Сурва течёт нечто отличное, нечто охлаждённое, то только от одного знакомства, от соприкосновения с пылающим клинком Норвагорна он уже бы зарядился пульсирующим теплом. Ведь именно так предаётся температура – от горячего к студёному, вместе с накалом страстей. Иначе бы всю земную твердь давно сковал бы несокрушимый холод, просачивающийся из ледяных людских сердец.

В таком случае, червивое сердце и даже гниющее – гораздо лучше. Если оно способно гнить, значит, оно хранит ещё что-то тёплое внутри. В нём теплится жизнь. И посему Норвагорн скорее склонялся в чёрную, грязную сторону порочных и развращённых простолюдинов, чем в вычищенный блестящий угол богачей и власть имущих. Их сердца, ровно, как и их души, словно высечены изо льда, а те белые одежды, которыми они прикрывают срам – не что иное, как обычный снег. Иней, образовавшейся на мёртвой туше, захваченной в плен зимой и потому не истлевшей до основания. Мороз безжалостен к живущим, и там, где властвует он, всё погибло давным-давно… Снег столь холоден потому, что лишь отражает свет, ничего не принимая, и ничего не преподнося взамен. А лунги считали, что по-настоящему красивым может быть только то, что источает свет и делится им с миром. Вот это уже больше напоминает Мизраэля…

Печалей Сэну прибавило и расставание с мечом, и теперь, перегибаясь через оградку и всматриваясь в зелёные воды каналов фагнора, Норвагорн будто бы видел его призрак, проплывающий под мостиком. Это, конечно же, лишь игра воображения… Но как дальше вести тренировки, и как продолжать наставничество, когда мастер утратил своё оружие? Вероятно, что событие на просторах Подённого озера – знак свыше, и Норвагорну пора бы отпустить патнира?

Но тогда место возле его десницы опустеет, вакансия откроется, а вот списки желающих занять должность ученика от этого лишь размножатся. Норвагорн был знаменитым и поистине талантливым хозяином меча, неподдельным мастером (а лунги похожими словами не разбрасываются!), может, не столь выдающимся, как Элезгор, однако все недостатки он восполнял усердием, бесконечным и самоотверженным трудом, и завидным упорством. Стоило бы родился и поползти слушку о том, что Владыка Норвагорн завершил обучение патнира, так к нему тут же выстроились бы вереницы жадных и голодных лунгов, охочих до новых знаний и навыков. Но «Владыка Норвагорн» так устал от этого всего…

Да, обучать подающего надежды патнира – дело почтеннейшее и первое, среди достойных. И да, пойти в ученичество к мастеру какого-то ремесла – не менее уважаемое и чтимое времяпровождение. Но…

Невзирая на то, что Сэн запросто и с полуслова понимал прочих лунгов, его до сих пор никто не понимал толком, помимо Элезгора, но нынче у Элезгора и своих забот по горло, вернее, полный город – Эль’Тариот. Вознамерившись возвести там оплот древних и заложить очаг культуры лунгов, Серебряный Бык был чудовищно обременён хлопотами, и не спал не потому, из-за чего Сэн теперь не мог глаз сомкнуть. Хозяину Сверкающего клинка почивать было просто некогда. И Норвагорн не верил, что новый ученик осилит понять его. Он не желал вновь ввязываться в настолько тяжкое, утомительное дело.

Сейчас мастер меча хотел одного: чтобы кто-то другой, наконец, дал ему то, что и было нужно черноволосому упрямцу, и то, чего ему всегда не хватало, однако такое, о чём он лично не подозревал. Без наводок, без подсказок… Впрочем, какие могут быть подсказки там, где сказать-то ровным счётом нечего? Если эти навязчивые мысли неизменно парили где-то рядом, то словно касаясь языка, то будто бы прилипая к нёбу, они никогда не оформлялись до конца, никогда не застывали в прозрачные, чёткие слова, и, застигнутые врасплох, сразу убегали вглубь сознания, за тонкую, промасленную ширму. И в итоге никогда не становились достоянием разума, чем-то таким, что можно выразить. Произнести по слогам. Но, тем не менее, эта загадочная нужда и нехватка продолжала маячить за плёнкой, и тени напоминали о ней всякий миг трезвого существования.

Ещё никто из друзей и приятелей Норвагорна не поделился с ним тем, что он искал…

Какой смысл без остатка посвящать себя миру (ну, ладно, пусть будет «ученику»), которому нечего предложить в ответ? Или это уже слишком сильно походит на заурядную торговлю? В целом, это ведь должен быть дар, а не жертва, и уж точно не барыш.

Дар бескорыстен и безвозмезден. Он ещё при жизни несёт благо сразу двоим. Жертва лишь отнимает, нарушает справедливость, колеблет равновесие сил. Лунги постоянно стремились установить волшебный мир таких отношений, где справедливость – всему мерило и всему цена. Но совместимы ли понятия «дар» и «справедливость?» Когда ты чем-то делишься, разве должен просить нечто взамен? Или, хотя бы, рассчитывать на это «нечто»? В любом случае, кто захочет дарить что-то тому, кто не отзовётся взаимностью? Умалишённый? Поборник боли? Или как раз тот, кто пристрастен к насилию, во всём подобный Норвагорну?

— В чём проблема? Почему ты тут торчишь? – возмущённо отчеканил Иср, а Норвагорн даже не заметил, как его друг и его патнир выплыл из здания.

Рыжеволосый древний обнимал двух очаровательных эльфийек, весьма похожих между собой, и каждая из женщин повисла на закреплённом за ней мужском плече. Правда, лица красоток покрывал слой густой тёмно-болотной краски, кое-где переходящей в синий и ярко-голубой, дополненный белыми пятами, а вот тела гостий страдали от нехватки одежды. Повязки на торсе почти что оголяли пышную и упругую грудь, подставляя загорелую кожу ласкам солнечных лучей, и их юбки, едва достигающие колен, бесстыже обнажали стройные дамские ножки, увешанные на лодыжках браслетами, шнурками, бубенчиками и ракушками.

— Варалам на н’нэ? Варалам на н’нэ? – подавляя игривый смешок, повторила одна из женщин на местном наречии, и тут же в её каштановые, блестящие волосы, завёрнутые в жгуты и уложенные в косу, вторгся солёный ветер, дующий сегодня с залива Киф.

— Им ирил на н’нэ. Тала утт, – нехотя отмахнулся мастер меча.

После чего Иср насупился, разомкнул объятья и подтолкнул подружек обратно к дверям в трактир. Они не стали сопротивляться и мирно ушли, напоследок взмахнув своими пышными гривами, тут и там украшенными золотыми подвесами, колечками и бусинками.

— Ты начинаешь меня пугать, – сурово выговорил Иср, забираясь в потайной карман камзола и извлекая оттуда пригоршню бумажных свёртков, начинённых жгучим, крепким табаком. – Клянусь, я раздобуду тебе самый лучший меч, или можешь взять мой, как возмещение, хоть он тебе и не по сердцу.

Остан быстро перескочил на хатр, ведь хатра никто из местных не понимал. Эльфам и людям Кифа просто-напросто не доводилось часто слышать древнюю речь.

Норвагорн спокойно и равнодушно пожал плечами, и вытянул из рук приятеля одну из скруток, после чего на хатре же возвестил:

— Это всё потому, друг мой, что сегодня знаменательный день, – когда Сэн произносил эти слова, вокруг лица Исра уже клубился серебристо-сизый дым, но мастер меча по-прежнему явственно видел его блестящие, настороженные глаза. – Тот самый, когда ты завершил ученичество. Всё, мне воистину нечему более тебя учить, и это значит, что ты не мой патнир, ибо ты сам теперь мастер. Всё же не забывай, что ты навечно останешься для меня дорогим учеником и я никогда не смогу до конца избавиться от роли наставника, так что, впрок прости меня за все будущие неуместные назидания. И дай чуток терпения в долг.

Черноволосый протянул пальцы ко рту приятеля и изъял у него тлеющую трубочку, дабы самому прикурить.

— Ох… – выдал обескураженный Иср, что и на хатре, и на миткасе, и даже на диалекте дикарей звучало одинаково. – Благодарю, дорогой учитель.

Он резко поклонился, прижимая сжатый правый кулак к груди и упираясь взором в свои сапоги.

— Не стоит благодарности. Скажи спасибо себе, Аман-Тар. Иди же… иди, и отметь сей славный день, как полагается! И как завещали нам небесные светила! Пронзи небосклон и породнись со звёздами! Ты и я, мы сольёмся в Ределе, как и наше ремесло.

— Моё почтение, – Иср ещё разок низко поклонился и ушёл в таверну, наконец, оставив Норвагорна наедине с собой.

Солнце до сих пор высоко стояло в небе и этот мучительно долгий день никак не хотел догорать, а табак мастера меча, напротив, не желал разгораться, ведь его постоянно тушил ветер. Вывеска продолжала скрипеть. Поборовшись со стихиями ещё чуток, Норвагорн не выдержал и просто выбросил окурок в воду, разомкнув пальцы. И вдруг, совершенно нежданно, где-то вдалеке Сэн заметил знакомую фигуру на горбатом мостике. Белоснежную. Её границы размывал пар, струящийся от зловонных котлов красилен, настолько густой, что с этой пеленой не совладали разгулявшиеся вихри. Да что там… куда им? Они не осилили высушить ни одежду, ни волосы Сэна. Уж слишком сами были влажными, перенасыщенными жидкостью.

Роскошная палевая мантия Мизраэля развевалась, едва затрагивая краем полусгнившие, старые брёвна, но владельца не беспокоила грязь. Светлый господин знал, за чем он шёл, и знал, куда.

Мастер меча довольно хмыкнул, предвкушая нечто свежее, провёл рукой по собственным волосам, приминая растрепавшиеся, одёрнул куртку и двинулся в харчевню. Нет, определённо, однозначно, когда ты один – секрет – это сила.

В хорошей компании время летит быстро, вот уже лето осталось позади, как и две первых луны осени, однако в предместьях Кифа по-прежнему стояла духота и жара, ибо Киф не ведал, что это такое, истинная зима. Коренные жители видели снег только на шапках гор, и никогда не наряжались в тёплую шерсть или меха, которые производили исключительно на продажу, но очень умело и добротно.

Впрочем, круговорот природы не мог так просто миновать Киф, и зимой здесь разливалась Ас-Дайилль, погружая под воду самую хлипкую и неблагонадёжную часть фагнора, разрастающуюся всякий раз по новой после очередного половодья. Но до разлива было ещё далеко, и дней в запасе хватало на то, чтобы собрать пожитки и убраться – ведь с появлением на горизонте Дождливой Мион в городе вообще будет нечего делать, особенно лунгу. А пока что запустилось лёгкое увядание зелени, растения желтели и краснели, многие насекомые рыли норки и углублялись в древесную кору или под землю, желая впасть в спячку, будто следовали какому-то внутреннему закону, вшитому в них богиней-покровительницей цветов и мелких животных, Джун’Эрлорм. Зато невероятно крупные бирюзовые стрекозы, длиной без малого в мужскую ладонь, охотились на вялых, грузных жучков и заряжали округу своим громыхающим стрекотанием. Дни мельчали, а ночи увеличивались…

Пускай в Кифе никогда не установятся морозы, как на северных окраинах Мирсварина, и никогда на его рыхлые и влажные почвы не обрушится настоящий снегопад, всё равно благородный, белоснежный зимний наряд краем мантии задевал и эти земли, своим явлением подтверждая давно известный факт – ничто не бесконечно, и всё подвержено течению, идёт под знаком перемен.

И если всё в мире меняется, то только не фагнор. Его кривой, изувеченный узор навечно нанесён на Кифское лицо, словно боевой раскрас на лбах и щеках местных диких эльфов. Но даже эти остроухие должны были вот-вот остепениться, ведь совсем недавно они открыли месторождения рудаса и самородки карруна – крепкого, очень красивого металла светло-зелёного цвета, чуть травяного, чуть водянистого оттенка, под стать заболоченным берегам и озёрным долинам.

Именно его теперь чаще всего продавали на стихийном рынке близ фагнорских стен, непременно возникающем каждую осень будто бы по воле богов (или из-за проделок каких-то колдунов-невежд), и держащемся на плаву до первого блеска Мион. В буквальном смысле, ибо стоило только дождливой, печальной звезде взойти над Великанским Хребтом, на западе, как Ас-Дайилль тут же меняла свой нрав и из спокойной и тихой реки превращалась в бурное, неистовое пресноводное чудовище, чьи размеры подпитывались высокогорными ливнями, и чей аппетит могли усмирить только жертвы. Хлынувшие потоки сносили бревенчатые мостики, переходы, лавки и дорожки прямо в Море Снов, и от рынка ничего на корню не оставалось… Ну, разве что, в принесённый плодородный ил попадали его семена и эти самые корни, ведь через год всё повторялось заново.

Ну а пока торговые лавки были переполнены разномастными товарами – и напитками, и крупами, и маслами, свежими овощами и фруктами, как и тонкими тканями, преимущественно изо льна, всяческими побрякушками, драгоценными камнями неважного качества, и, конечно, каррунными рудами. Дикие эльфы, впрочем, уже не такие дикие, как раньше, смешавшие своё происхождение с остроухими выходцами из южных провинций Мирсварина и сейчас больше напоминающие оседлых озёрных, здесь же предлагали гостям приобрести бесхитростные традиционные кушанья. В основном это были моллюски, ящерки или лягушки, нанизанные на тонкие палочки и быстро пропечённые над сильным огнём, приправленные кислым и неприятным соусом, но в чанах торговцев едой варились и рыбные похлёбки, а в глубоких сковородах они могли за пару взмахов ресниц поджарить рагу с размоченной крупой и невесть каким мясом, прямо на глазах покупателей.

Хаотичное нагромождение из палаток со снедью и товарами разбавляли более аккуратные и ухоженные шатры потомственных эльфийских прорицательниц, Толковательниц сновидений и пересечений звёзд – дочерей шаманок, которые не пожелали жить на воле, под белым небом, но захотели поселиться в городе. Зачем им это? Зачем-то… Их, словно нерадивых мотыльков, влекли Кифские огни, блеск золота, серебра и меди на связках у приезжих, и, безусловно, свою роль сыграло что-то потаённое и неизведанное. То самое, что заставляло всякого двигаться «вперёд», назначая направление от леса и от степей к селу, а, затем, и к городу, и что побуждало передвижников шептать одно и то же магическое слово – «прогресс», как покаяние или как оправдание всем жертвам.

В ту пору мало кто задумывался о последствиях массовых переселений, и этого пресловутого «прогресса», ведь пока что каждому зрячему отчётливо виделось, насколько бытие становится и лучше, и проще, и как быстро тьма невежества отступает от границ Предела. Пока что торговые лавки, палатки и шатры урбабара, – а именно так величали фагнорский осенний рынок – объединяли розовато-оранжевые и красные тканевые навесы, медленно колыхающиеся на вездесущем ветре и создающие какую-никакую, а всё-таки тень. Весьма приятную, кстати, в пекло.

Однако нечасто сюда захаживали благородные господа, знатные эльфы или даже вельможи людей-долгожителей, что ни говори, рынок этот был для коренных жителей. Изредка на его улочках можно было приметить кого-то из представителей митриникийского происхождения, ведь митринов ничто в мире не интересовало так, как торги, товары и сделки, и ничто не в силах было их остановить от вторжения в самые «злачные» и враждебные закутки Мирсварина, коли там залежалась хоть одна бесприютная монетка. Из-за чего двое величественных лунгов, лениво прохаживающихся по шатким мостикам между лавками, смотрелись здесь ещё более вызывающие и противоречиво.

На этот раз Сурв Акестар всё же отдал предпочтение более сдержанным и практичным вещам, запирая свои роскошные шёлковые и бархатные мантии песочного, серебристого и палевого цвета в сундуки, взамен надев обычный длинный кафтан поверх тонкой рубашки, по кайме отороченный вышитыми лентами и подхваченный поясом на талии. Белобрысый до сих пор выглядел на манер лунгов, правда, уже не бросался в глаза столь навязчиво.

Норвагорн, надменно вышагивающий по правую руку от нового друга, наоборот, облачился в составную кожаную куртку тёмно-серого, почти чернильного оттенка, сложно скроенную, и в такие же штаны, будто не замечающий ни жары вокруг, ни чрезмерного внимания местных. Все его одежды ещё издали кричали зевакам: «глянь, я же лунг, во всей своей магической плоти!», и, кажется, Мизраэль даже подозревал примерно, кто именно сконструировал и пошил этот наряд для мастера мечей. Ведь столь искусный портной и кожевник просто не мог кануть в безызвестность в лунговской среде, в кругу тех, кто ценил личный стиль и превозносил необыкновенный, причудливый вкус в одежде. Светлый господин и сам не единожды обращался к этому умельцу за помощью в создании достойных убранств.

И кто теперь похож на странствующего бездомного? Мизраэль довольно хмыкнул, сомкнув веки. Двое шли на выверенном расстоянии друг от друга. Пепельный Волк держал руки за спиной в замке, но улочки неумолимо сужались, грозя либо столкнуть кого-то из шествующих в гнилую воду фагнорского рынка, либо сблизить настолько тесно, что после такого «очного знакомства» уже будет невозможно сказать точно, кто из древних есть кто, и где он есть.

— Тебе повезло, – заговорил Мизраэль, – что ты потерял свой меч, когда я был рядом, в Кифе. Кто ещё смог бы выковать для тебя лучшее оружие? Всякий воин грезит о мече с клеймом нашей мастерской. И, не буду скрывать, для меня тоже станет величайшей честью, если ты вооружишься моим произведением.

— Да-да. «Всякий воин», – насмешливо отозвался Норвагорн, подступая ближе к приятелю. – Вообще-то, я и сам могу сковать себе меч, твоё участие здесь излишне. Я делал это прежде, сделаю и теперь.

— И, тем не менее, ты неизменно водишь меня за собой, – хихикнул светловолосый. – Если мы даже в каменной части Кифа не нашли подходящей руды или металлических брусков, если ничего приличного не обнаружилось ни у кузнецов, ни у городских торговцев, ни у заморских купцов, если ты не пожелал никакой материал из имеющегося в моём распоряжении… Так позволь спросить, Аман-Тар, с чего ты взял, что мы здесь встретим нечто стоящее? В этой плавучей помойке?

И будто в подтверждение таких слов мимо древних промчался настырный и самодовольный эльф, возможно, уроженец Крам Аэля, явно возомнивший, что его время – самое бесценное в мире, а, значит, он может безнаказанно всех толкать и распихивать. Норвагорну прилетело локтем в спину, из-за чего черноволосого занесло, и он едва успел ухватиться за руку Мизраэля, дабы не упасть в воду. Если бы Сэн не был лунгом, он точно бы догнал обидчика и влепил ему в отместку, ибо только так велели поступать обычаи и порядки второго весеннего покрова любому жителю Мирсварина. Ну, почти любому, ведь происхождение настрого запрещало древним обращать внимание на мелкие и досадные происшествия. Сэнмаон даже не заметил грубого прохожего, зато для Мизраэля этот крошечный случай словно открыл глаза. Голова Норвагорна остановилась непозволительно близко от носа будущего хозяина ясного близнеца.

— Пепельный Волк, – вдруг вымолвил потерпевший, нашедший опору в твёрдой руке спутника. – Знаешь, у меня просто язык не поворачивается так тебя называть. Ты скорее смахиваешь на белого волка. А пепел – это ведь всего лишь грязь.

Сэн поднял свои лучистые, пронзительно-зелёные глаза на светлого господина, так подходящие по цвету к общей картине местности, или карруну – металлу, который выискивали древние – или вообще больше соответствующие крупным чёрным кошкам, чем ниедам. И у Мизраэля дыхание спёрло. Мастер меча тут же отстранился, размыкая пальцы и отпуская предплечье друга, но было уже слишком поздно.

Один вздох, и вот уже в родной стихии тот, кто когда-то был соткан из огня, но по веленью звёзд сгорел и весь покрылся напылением пепла. Лишь единственный щелчок пальцев в необходимом тоне, и тут же пепел целиком опал, обнажая выбеленные кости, обличая основание.

— Моё имя Кунгорат Мар, – уверенно отчеканил светловолосый, возвращая себе неприступный вид. – Ты можешь звать меня по имени, или как угодно иначе.

Норвагорн только ехидно посмеялся, направившись вперёд, и вскоре Мизраэль его догнал. Наверное, требование позвать кого-то по имени звучит весьма простодушно и невинно, только не в лунговском кругу, где многие речевые обороты открывались совершенно с иных сторон, сокрытых и тайных для лунгидзуров. И иногда очень двусмысленных. К примеру, фраза «назови моё имя», означала не просто приглушённое приглашение на ложе, не только тлеющую страсть, но и притязание на нечто большее, пропитанное духовностью точно также, как и сочащееся желанием. Пожалуй, поэтому пару тысячелетий спустя Металлию Дрейк не обрадовали просьбы юного Лайана Дра из клана Рифн Лэйг, будущего вождя аранского, назвать его имя вслух.

Однако сейчас, под Кифскими просоленными небесами, эта реплика также отдавала какой-то острой и пряной сладостью. Интересно, Мизраэль сболтнул её не осознавая, или же чётко знал, что следует вещать? Норвагорн прищурился и хитро взглянул на друга. Нет, судя по лицу Сурва, он даже не слышал сам себя.

Впрочем, двое хозяев мечей быстро нашли общий язык, и не гоже таить истинное имя от того, кто неожиданно (ну, может быть, чересчур стремительно) стал настолько же близок, насколько и дорог. Вероятно, стоило всё-таки это самое имя как-то иначе преподнести, но что уж теперь? Чем Ра’Ум не шутит? Ра’Ум – не чета демонам, и он не привык хоть в чём-то шутить.

Хотя… нет. Ведь, в конце концов, всё было не так. Это упрощение. Мизраэлю и Норвагорну вообще не понадобилось искать «общий язык». Они будто бы уже, с первого мгновения, говорили только на едином наречии, да таком, которому слова и вовсе не нужны. И Пепельному Волку от всех этих новомодных переживаний и волнений в его жизни становилось всякий раз не по себе, как он думал о них. Однако он постоянно о них думал, и мечтал об изменениях.

Впереди дорога разветвилась на две более узкие тропки, проложенные на разных понтонах, и каждый из мужчин выбрал свой путь, продвигаясь к лоткам с рудами. Норвагорн продолжал упорствовать и смотрел только на Мизраэля, тоже держа руки за спиной и шагая размашисто и уверенно. Мизраэль, напротив, старался ни на кого не смотреть, но этот взгляд черноволосого… Многозначительный? Двусмысленный? Нет, совершенно однозначный, откровенней всех слов, всех прочих действий. Шепчущий одно – желание (или смерть?). Однако Мизраэль с великим рвением, но без удовольствия, преобразовывал своё желание в гнев. Ведь гнев, в отличия от неуместной страсти, не пятнает честь, зато куёт славу суровую и острую, словно победоносный меч.

Враз остановившись у нужного домика, что вырастал из иловых вод на прочных и толстых сваях, лунги уставились на обилие всевозможных руд, которые заполняли обширные лотки, обустроенные на внешней стене здания.

— Для чего мы сюда пришли? – произнёс Мизраэль, внимательно изучая товары эльфов-дикарей. – Неужели ты поистине надеешься найти здесь нечто стоящее? Или ты хочешь попробовать выковать меч из карруна? – осторожно спросил светловолосый. – Этот металл пока что не оценили лунги, он нам не полюбился, но колесо эпох крутится, и времена меняются. Может, ты станешь первым и задашь общий стиль следующей эпохе?

Мизраэль высокомерно хмыкнул в своей привычной манере, ведь он просто подшучивал над приятелем, но Норвагорн, подозрительно молчаливый и тихий сегодня, так ему и не ответил. Мастер меча не осмелился признаться другу, что притащил его в фагнор совсем не за рудой, не отважился разглашать, что вовсе не блеск металла его заманил на рынок диких эльфов. Он скорее искал сведения, или, хотя бы, намёк на то, что же это (демоны его пожри!) была за живительная жидкость в пещере.

— Каррун весьма прочен и красив. Прежде я с ним никогда не работал, но можно попробовать и испытать его в деле. Зелёный блеск карруна легко польстит твоим глазам, – выдал в итоге Мизраэль, чем изрядно удивил спутника. – Или тебе по нраву белый тайлин? Или красная, старомодная бронза? Нет, я не возьмусь её советовать ныне.

— Белый, красный и зелёный? – переспросил Сэн. – Ты серьёзно? Нет, я люблю чёрное железно. Или, вернее, серебристую сталь. Но, если честно, поспешу тебя разочаровать, ведь мы здесь за другим.

Мизраэль недовольно скрестил руки на груди и упёрся спиной в стену торговой лавки в то время, как неопрятный, длинноволосый хозяин уже неодобрительно посматривал в сторону древних, которые не торопились что-либо приобретать или справляться о его товарах. Но и прогонять потенциальных покупателей эльф тоже не хотел, вдобавок, он не мог похвастаться свободным владением миткаса или хатра.

— Тогда ответь мне чётко и ясно, что мы забыли в этой дыре? – возмущённо рыкнул светловолосый. – Спустя двое суток на охоте и в седле, я бы предпочёл провести этот день как-то… иначе, знаешь ли. В банях, например, в верхней части города. Или, хотя бы, в нормальном трактире. Или лёжа на спине, но явно не здесь.

— Пойдём, нам дальше.

Норвагорн взмахнул рукой в правильном направлении и Мизраэль неохотно поплёлся за приятелем, так и не раскусив, заманил ли его в фагнор черноволосый под предлогом поиска металла для нового легендарного клинка (от чего даже самый усталый коваль не отказался бы), или белый волк лично рад был последовать за мастером меча куда угодно.

Вскоре на горизонте показались рядки из однотипных шатров, покрытых тёмно-синими или серыми тканями, но Норвагорн никак не мог вычленить из всего разнообразия именно тот, что ему был нужен сегодня. Улочки ещё сильнее наводнились эльфами и людьми, снующими около шатров. Посетители ждали своей очереди ради предсказаний, снятия существующих (либо нет) проклятий, некоторые хотели пообщаться с почившими предками или приобщиться к богам. Кто-то держал в руках жертвенных животных – в основном, чёрных куриц, ритуальное заклание которых якобы снимало порчу, а внутренности птиц использовались для гаданий. Кто-то выпивал у наспех смастерённых прилавков, кое-кто тут же покупал кушанья и жадно поглощал их. Шум и гам стояли впечатляющие, но вдруг в пёстрой, разноцветной толпе, преимущественно говорящей на местном диалекте, раздалась вполне различимая, культурная речь:

— Странник, почему ты не спишь?

Несмотря на то, что время для сна ещё не пожаловало, Мизраэль и Норвагорн всё равно решили, что фраза предназначалась именно им. Позвоночник Мизраэля даже пронзила молния напряжения, он выпрямился и расставил плечи, принимая благородный вид. Кто может с точностью судить, почему владыка не спит, когда он сам этого толком не уяснил по сей день? По коже светлого господина маршировали мурашки, когда обрадованный Норвагорн щёлкнул пальцами около носа друга и воодушевлённо возвестил:

— Вот она! Наконец-то она объявилась!

— Кто? Зачем мы сюда пришли? – всё вторил Сурв Акестар, будто совсем не устал от того, что вопрос его так ни разу и не удостоился ответа. – За гаданием?! Имей совесть!

Вместо того, чтобы поприветствовать старую знакомую или хотя бы снисходительно на неё взглянуть исподлобья, Норвагорн повернулся лицом к собеседнику и прильнул к нему вплотную.

— Я, не в пример тебе, всё никак не могу выбросить из головы ту треклятую пещеру… и эту… эту жуткую жижу в ней! Может, тебе плевать на это, может, тебе это ровным счётом не интересно, но я жажду узнать правду о столь загадочном явлении. Я хочу ответ.

И пока Сэн тихо вещал на хатре Мизраэлю о своих настоящих планах, к лунгам медленно и жеманно подкрадывалась эльфийская женщина, спутанные, вьющиеся волосы которой украшали перья. Физиономия её, в отличие от рядовых соплеменников, была расписана алой краской, не сулящей ничего, помимо бед.

— Кое-что я, однако, выяснил. В мифах и легендах коренных народов имеется нечто похожее на то загадочное, тёплое озеро. Все тонкие ниточки из преданий ведут сюда, в фагнор. И на рассвете мне пришла весточка о том, что одна… кхм… одна «дама» раздобыла особенно важную вещь.

На заднем плане рассуждений Норвагорна раздавался другой голос, женский. Эльфийская провидица и Толковательница пересечений звёзд продолжала говорить на чистом миткасе, подбираясь к парочке древних. И, по правде сказать, Мизраэль скорее слушал её, чем приятеля по охоте и азартным забавам. Речь шаманки сплеталась в распространённое заклятье, гласящее: «странник, почему ты не спишь? Тебе мешает свет луны или гул ветра? Вой собак или писк летучих мышей? Или ропот желаний твоих, что неустанно шепчут на ушко наветы? Чем изводят, чего жаждут они? “Найди, скажи, дай, поведай?”… Странник, почему ты не спишь? Или препятствует тот, другой, с которым пересеклись дороги твои, с которым скрестились пути? Хочешь, я сниму порчу? Хочешь, я развею чары эти?» Впрочем, слова колдуньи больше не казались ни проницательными, ни дерзкими, ведь она лишь твердила заученные фразы. Что можно получить в фагноре бесплатного? Наживку, разве что. Пустышку, вызубренную «волшебную» обманку.

Но Мизраэль не стал разоряться по поводу того, что осведомители Норвагорна смотрелись ненадёжно, да и источник знаний, это жалкое предание, оставляло желать лучшего, будто скверное подспорье. Светлый господин, и уже определённо не пепельный, а полноценно белый волк, ухватился за предплечье друга и прервал его тираду:

— В тебе взыграло честолюбие первопроходца? А ты не думал, что просто-напросто время ещё не настало для того, чтобы раскрывать такие тайны? Ведь существуют столь могущественные и непреодолимые силы, что превосходят даже страшнейшее лунговское упрямство. Не разумно выходить против них тогда, когда ты безоружен. Тебе бы сперва мечом обзавестись, и вот тогда мы обсудим…

— …Хочешь, я сниму порчу? Хочешь, я развею чары эти? – горланила шаманка, повисая на плече Норвагорна сказу после того, как подошла к древнему приятелю. – А-а-а! Кого я видеть! Норва’Горрн! Аман-Тарр! Друг мой прекрастный! Да ты приводить ещё один лунг! Как мило. Драгн.

И стоило только ей начать изъясняться привычным для себя образом, как безыскусная ворожба тут же оборвалась, толком не завязавшись. Шаманка выдавливала лишь обрывистые реплики на изуродованном миткасе, обличая своё «ремесло», разрушая странное, захватывающее ощущение Мизраэля, будто всё это происшествие, все эти слова – они что-то, да и значили.

— Я его не по твою честь привёл, не обольщайся, – отмахнулся от настырной особы Норвагорн, и она язвительно хмыкнула, проскользнув кистью по предплечью черноволосого. – Аман-Тар, Сурв Акестар, белый волк, светлый господин, позволь тебе представить, – Сэн обратился к спутнику, – прекрасТную достопримечательность фагнора – Цаплю Лилимму, искусную прорицательницу и Толковательницу снов и звёздных пересечений, проводника в Тчлан, Созерцательницу покоя… ну, и так далее, и тому подобное.

На последнем слоге Норвагорн пренебрежительно и утомлённо взмахнул в воздухе рукой, затянутой в тонкую перчатку, но Цапля Лилимма не выказала ни малейших чувств по поводу насмешек со стороны мастера мечей. Она побрела своей дорогой, к скромному, но аккуратному шатру, покоящемуся на понтоне, как и все остальные сооружения в этой части урбабара. Небольшой проход в серо-синюю палатку прикрывала просвечивающая ткань, расшитая чем-то блестящим, то ли металлическими бляшками, то ли рыбьей чешуёй, но отделка очень красиво и соблазнительно мерцала в солнечных лучах, особенно, когда материю трепал ветер. Рядом с палаткой разместилась невысокая плетёная оградка, на шест возле которой прикрепили иссушенный ствол дерева, весь кривой и бугорчатый, отмеченный алыми знаками и увешанный светло-сиреневыми, мутными кристаллами, ракушками и перьями. Вход и купол шатра также обрамляли подвесы с различными безделицами, призванные то ли впечатлять несведущих, то ли издавать тихую, мелодичную трель.

— За мной! – грозно скомандовала шаманка, не оборачиваясь на пришельцев.

Лили́мму, или же Лил’Мимрхан, прозвали цаплей оттого, что женщина обладала невероятно длинными, стройными и красивыми ногами, но сейчас такое редкое сокровище скрывал длинный шлейф от пышной юбки, сзади тоже усыпанный перьями. Все её бесчисленные украшения, талисманы, амулеты и бубенчики в браслетах воодушевлённо позвякивали.

— Так ты нашла то, что я просил? – нетерпеливо выпалил Норвагорн, последовав за приятельницей. – Покажи мне это.

— Рано, – чуть ли не огрызнулась на него шаманка, замирая возле своего шатра.

Мизраэль скривился, разочарованно свёл брови в изломанную дугу, но пошёл за другом. Добравшись до палатки прорицательницы, он было устремился внутрь, но суровая женщина преградила дорогу лунгу своей фигурой, упирая руки в бока и подчёркивая таким жестом необъятные бёдра.

— Неть! Ахор! Нельзя! Нельзя! Ахор! Нельзя в чертог так быстро.

Впрочем, вскоре она сменила гнев на милость, лукаво улыбнулась, окинула взором полупрозрачных, серых глаз двоих пришедших и провела изящным пальчиком с длинным, почернённым ногтем по острому подбородку. Затем подплыла к деревянному, круглому подставочному столику рядом с шатром, на котором уже дожидались своего часа поднос и два глиняных кубка с разлитым зельем, взяла угощение и предложила их гостям.

Наверное, Цапля Лилимма приготовила напиток для себя и Норвагорна, но, будучи хозяйкой радушной, исповедующей чуть ли не лунговское, образцовое гостеприимство, она преподнесла по кубку мужчинам, оставляя себе лишь пустой поднос.

Мизраэль, настороженно заглядывая в кубок, не торопился пробовать невиданный напиток, он только задумчиво изучал прозрачную, розово-малиновую жидкость, перебирая в уме, какие травы (или какая отрава), там может быть. Норвагорн, заметив замешательство друга, молча поднял собственный кубок вверх, в направлении н’тарла, облокотился на плетень и залпом выпил подношение, нескромно улыбнувшись. Светлый господин проделал тоже самое, по примеру друга.

Но, как это не поразительно, в кубке оказалось вовсе не дурманящее зелье, и даже не спиртное – там плескался прохладительный напиток из сока ягод, фруктов и чистой горной воды с добавлением небольшого количества уксуса. Мизраэль скорчил недоумённую мину, но с наслаждением опустошил стакан, ведь жидкость скорее напоминала тот сорт питья, что подавали в богатых домах знати каменной части Кифа, в таких, как усадьба «Пять колонн» – в оплоте его нынешней попутчицы.

— Какой цвет! – внезапно воскликнула шаманка, и глаза её загорелись жадностью.

Отставив поднос на столик, женщина почти накинулась на Мизраэля, принимая в руки пряди его наполовину распущенных, блестящих волос.

— Я продать их за много монет! Очень много денег! – зашептала она, моментально отстраняясь от белого волка и задевая хрупким, изящным плечом торс Норвагорна. – Или взять себе! Богатство богов!

Мизраэль только нахмурился, не понимая, шутит ли с ним знакомая приятеля, или она с твёрдым, серьёзным намерением покушается на его роскошную гриву.

— Не выйдет, – расслабленно отозвался Сэн за н’тарла, вручая опорожнённый кубок шаманке и скрещивая руки на груди. – Как я уяснил за жизнь, блондины ценят свои волосы гораздо выше драгоценных металлов, неверно полагая, что те состоят из чистейшего золота.

— Ты ошибаешься, тан чатар, – хмыкнул улыбчивый Сурв, пряча губы за ободом кубка. – Я не привязан к волосам. Это они привязаны ко мне, – и здесь же ухватил сам себя за белобрысую копну где-то у шеи, наглядно демонстрируя, что именно он имеет в виду.

Сэнмаон из Искатора чуть было не расхохотался, но тут перед его лицом повис маленький сосуд, вырезанный из горного хрусталя и обтянутый у запечатанного горлышка кожаным ремешком, взявшейся, словно ниоткуда. Цапля Лилимма раскачивала бутылёк возле носа мастера меча, и тот дыханье затаил, ведь внутри, за прозрачными стенками минерала хранилась та самая жидкость… будто промыслом, или колдовством каким добытая из пещерного озера. Она играла золотыми, янтарными и платиновыми переливами, излучала тепло, и действительно цветом отдалённо напоминала достояние Мизраэля – его чудесные, белокурые локоны.

Всё встало на свои места, детальки сложились воедино, Норвагорн понял, наконец, зачем Лилимма устроила представление у шатра, и ухватился за её истинное подношение – крупицу неизвестной, первородной силы, как голодный юнец за спелый фрукт в саду чужака. Его руку тут же обдало жаром, но обжечься мастер меча так и не успел – шаманка вытянула скользкий сосуд из захватнических лап черноволосого с помощью шнурка.

— Неть! Неть! Неть! Рано! Сперва другое!

— Да, конечно, о чём я думал.

Прорицательница немедленно нырнула во тьму шатра, своим стремительным исчезновением приглашая лунгов посетить её «колдовской чертог». Норвагорн уже шагнул по направлению к входу, но его задержал Мизраэль:

— Ты уверен, что это не какая-то искусная подделка?

— Пузырёк был горячим.

— Как будто это трудно подделать, – недоверчиво хмыкнул белый волк. – Особенно на такой жаре.

— Я давно знаком с Цаплей, она не будет лгать мне, ни по пустякам, ни ради наживы, ни вообще.

Мизраэль тяжело вздохнул, затем задержал дыхание, промчался взором по округе и только потом выдал своё твёрдое заключение:

— Да будет так, если тебя это настолько интересует. Хотя моё мнение не изменилось, и я считаю, что не следует втискиваться туда, где и без тебя уже тесно. Незачем лезть в тайны, которые не поддаются, которые не спешат быть раскрытыми. Время настанет, и тогда всё прояснится.

— Это же форменная чушь, – сердито рыкнул Норвагорн на хатре, приближаясь к уху подельника, – ты говоришь, будто неразумный эльф, или митриникиец. Или человек. Так, словно ты уверовал в судьбу.

Будущий хозяин ясного близнеца лишь взмахнул руками, ведь он не знал, надлежит ли ему смеяться над очередной неудачной шуткой Сэна, или впору уже оскорбляться.

— К тому же! – торжественно возвестил Норвагорн, указывая взглядом на вход в шатёр. – Я собираюсь заполучить этот образец не для себя. А для Серебряного Быка, Владыки Элезгора.

— Ты… хочешь послать ему этот сосуд с гонцом? Может, тогда приложишь к бутыльку и мои письма?

— Такие вещи не отправляют с гонцами. Доставим их лично, – плутовато изрёк Сэн.

Может быть, лунги не веровали в судьбу, или в предназначение. По крайней мере, они не уставали это повторять денно и нощно при любом удобном случае друг для друга, и даже в присутствии чужаков. Однако, если какой-то лунг и верил в судьбу, то только в одну – в ту, где каждому древнему и звёздами, и небесами, и происхождением предначертано вечно находиться в кругу н’тарлов, среди братьев и сестёр. И в голове Мизраэля вилось и витало множество идей, как подобает этот круг обустроить, как улучшить его, изменить. Но, как назло, все его толстенные послания и наработки либо не достигали глаз Серебряного Быка, Владыки Элезгора, либо оставались попросту незамеченными.

Норвагорн знал о планах Мизраэля и собирался познакомить двух своих лучших друзей, в будущем.

— Но вначале надобно заплатить ей, – вдумчиво выговорил Сэн.

— Да, безусловно. Разумеется, – Сурв пошаркал руками по кафтану в поисках связки монет, что вызвало лишь улыбку на устах мастера мечей.

— Нет, тан чатар. Деньги она не принимает. Мы ей отплатим по-иному, так, что каждый из нас сделается довольным.

Кажется, разгорячённый и окрылённый Норвагорн уже и без того демонстрировал излишнее довольство, продвинувшись ко входу в шатёр и полностью заслоняя его статной фигурой с расправленными плечами, с разведёнными по бокам руками, и с большими пальцами, заткнутыми за пояс. Мужчина нескромно поиграл бровями, но Мизраэль не горел желанием откликаться на такое «выгодное» предложение.

— Что? Нет! – запротивился светлый господин, захлёбываясь и возмущением, и негодованием, и отвращением. – Ты хочешь соединиться с дикаркой здесь и сейчас? Я не лягу с этой ведьмой, уж прости.

— А с какой ведьмой ты ляжешь? – рассмеялся Норвагорн слишком громогласно, и Мизраэлю померещилось, что его непристойный смех способен кого угодно обличить.

— Ни с какой ведьмой я не собираюсь ложиться.

— Отчего же? Ты вроде хотел расслабиться, и это – отличный шанс. Или твоё сердце неспокойно, а мысли заняты другой? Твоей попутчи…

Только Удильщик из Искатора думал произнесли вслух имя подруги Мизраэля, как где-то в зарослях прибрежных трав, за шатром колдуньи, протяжно и звонко взвизгнули птицы, полностью поглотив и присвоив каждый звук, обронённый мастером меча.

— Или она просто чересчур рядом ныне? На другом берегу? Впрочем, не важно.

— Дело не в этом.

— Тогда в чём? Цапля не будет ждать вечно, а мне нужен этот окаянный пузырёк!

— Дело в том… – как-то смущённо, несвойственно древнему, выдавил из себя Мизраэль. – В том, что я не схожусь с эльфами. Я не схожусь вообще ни с кем, помимо лунгов и ицолей. Только с теми делю ложе, кто не сможет зачать и затем понести. Мне не нужны потомки крови. Как считаешь, зачем ещё ты сдался ей?

И со всяким последующим словом он всё страшнее краснел, а его мужественный лоб покрывался испариной.

— Ха! Ничего подобного не произойдёт, расслабься, – уверил черноволосый, похлопав друга по плечу. – Я ведь знаю, что я делаю. Ко всему, мне тоже не нужны потомки, ну а коли не повезёт, так меня вовсе не интересуют последствия. У меня договор с этой женщиной. Договор нельзя нарушить.

— И вообще, не думаешь ли ты, что это как-то мерзко и низко? – резво переключился на осуждение белый волк, отводя от себя и ропот подозрений, и длань рока. – Такое поведение не приличествует лунгу, продавать свои ласки за жалкие крохи.

— Не-е-е-т, ты неправильно понял. Тебе понравится, – мастер меча ткнул пальцем прямо в кончик заносчивого носа спутника, – она весьма искусная, ловкая, проворная и щедрая. Всегда отдаётся происходящему без остатка, это не торг, а просто игра.

— О, нет, благодарствую, это выше меня, – растерянно покрутив головой, вымолвил Сурв.

— Выше тебя лишь Элезгор. Тогда, будь добр, подожди чуток меня, только не заблудись в фагноре, тут опасно.

— С чего бы мне заблудиться сейчас? Или заблуждаться? Это, вроде бы, ты планируешь блудить, не я.

— Последний раз спрашиваю, – Норвагорн уже наполовину проник во мрак покоев Цапли, и его лицо скрывала тьма шатра. – Тан чатар, Аман-Тар, хочешь разделить со мной этот пир?

— Нет, прими моё почтение. Я уступаю тебе.

— Ох, если бы ты мне уступил … Тогда нам не понадобились бы третьи.

И черноволосый пропал за занавесями, вкладывая в последнюю реплику могучий вздох. Мизраэль почувствовал, как его щёки опять вспыхнули, и как его снова бросило в пот. Слова Норвагорна будто хорошенько и безжалостно стеганули его по самому больному, незащищённому. Если это правда, и мастер меча не взялся играть с белобрысым в точно такую же забаву, как с шаманкой, тогда для чего сегодня возле палатки разбушевался весь этот вздор?

Мизраэль фыркнул, скрестил руки на груди и отошёл поодаль от палатки, не желая ничего слышать или даже замечать. Норвагорн, прославленный мастер меча, слишком беспечен и самоуверен, он не считается с тем, что по воле случая может произойти. А вот Мизраэль уже наблюдал подобную картину, и не раз. И даже если Удильщик Сэнмаон твердит, будто ему наплевать на вероятного потомка, будто ему совершенно безразличен такой расклад, будто его не волнует, что способно прижиться и прорасти между двумя, то это только сейчас. А потом, спустя короткое (или долгое) время он передумает. Через луну ли, через год, или через века, но ему вдруг станет безумно интересно, что же там такое сотворили силы природные, к его качествам примешав чужие черты. Светлый господин, белый волк, лично видел подобное… и оно не довело до добра. Впереди лежали лишь крах, разорение… Расплата.

Внезапно на будущего второго аркана Мирн Хатра нахлынули жуткие воспоминания, он метнулся к другой палатке, разбитой на отшибе, где торговали спиртным в разлив. Как объятья незнакомцев и продажных женщин не позволяют забыться, так вино и спирт не дают поистине испить чашу спокойствия, умиротворения. Им не вытравить скверного прошлого, сколько жижей не травись.

Мизраэль внимательно осмотрел предложенную выпивку, однако приобретать её не решился, лишь уныло побрёл к следующему лотку, где продавали всяческую снедь дикарей. Что, если купить что-то из этого? Чем не званый ужин для важных гостей? Волк так и не отплатил взаимностью Норвагорну, ведь никак не мог обставить трапезу в должном порядке, который приличествовал бы и обычаям лунгов, и их высоте. Но этот черноволосый смутьян оказался свободных нравов, вероятно, ему больше бы по вкусу пришлись блюда из местных забегаловок?

На удивлённого древнего мёртвыми, окостенелыми зенками поглядывали потрошёные и уже прокопчённые рыбины, ящерицы, лягушки, мелкие зверьки, похожие на кроликов. Они вытягивались в длинные вереницы и гирлянды, развешанные на верёвках над прилавками стряпчих, прямо под нещадным, палящим Кифским солнцем. И кому на ум пришло продавать еду сродным образом? Работающий за прилавком эльф был занят обыденными делами и перекладывал сушёные овощи и травы в миску, не замечая пришельца. Стоило ему только поднять голову и сойтись взглядом с Мизраэлем, как дикарь тут же опустил взор. Светлый господин ничего об этом не знал, но смотреть строго в глаза собеседника среди фагнорцев было не принято. Особенно не вежливым считалось так откровенно пялиться на первого встречного.

— Варанум на гурут? – проговорил торговец, чем и отпугнул открывшего рот Мизраэля, ведь белобрысый не понимал наречия местных.

Идея поживиться на рынке экзотическим блюдом вмиг покинула Мизраэля. Они с Норвагорном хоть и лунги, но незачем давиться чем-то таким, чем с лёгкостью бы отравился любой другой ниед.

Мизраэль убрался с дороги, от греха подальше, и подошёл к тоненьким заборчикам, ограждающим навесные пути от зарослей обширного, пышного кустарника, благоденствующего даже в воде. Но и здесь древний не спрятался от наблюдателей – на него крупными, чёрными зеницами зыркала целая стайка хорошеньких, маленьких обезьянок с пушистыми хвостиками и шерстистыми туловищами, увенчанными круглой головой с мохнатыми ушками и лысой мордочкой. Раньше заливисто свистящие зверьки могли вызвать волну умиления в лунге, но сейчас Мизраэлю показалось, что наглые твари его освистывают.

И сколько ему придётся покорно ждать Норвагорна, пока тот развлекается с грязной эльфийской ведьмой? Придаётся плотским утехам?

Белый волк снял кольцо с указательного перста – единственное украшение, которое было на нём тогда – и принялся вертеть витиеватое изделие в руке, не отдавая себе отчёта в происходящем. Норвагорн любил разномастные подвески и амулеты, и в редкий день можно было увидеть его грудь без каких-либо талисманов, шнурков или цепей. Но тут одна из обезьянок взвизгнула, взбудоражив всю стайку, вдалеке загалдели птицы, и из взмокших пальцев Мизраэля выскользнуло кольцо. Оно попрыгало по деревянным балкам, каждый раз при взлёте отлавливая золотой солнечный блик на своих изгибах, прокатилось чуток вперёд, и как только хозяин совершил первый шаг по направлению к беглецу, кольцо тут же провалилось в щель, в канал фагнора.

Светловолосый озадаченно разинул рот и округлил глаза, застыв на месте. И птицы, и обезьяны продолжали истошно кричать, из-за чего древний возомнил, что теперь они вообще смеются над ним без малейшего стыда. Целый мир потешается над ним, и из-за того, куда он вляпался, и из-за того, как он влип.

Почему, почему он не позаботился о том, чтобы с утра, как это и полагается, самому надеть перчатки? Тогда бы его кольцо не стало жертвой беспокойных пальцев и не пало бы так низко, не пропало насовсем. Не оглядываясь на прохожих или лавочников, Мизраэль подбежал к точке исчезновения своего перстня, шлёпнулся на колени и начал пристально всматриваться в щель. Но там ничего не было видно, помимо густой, тёмной воды. Ничего не поделаешь, безделушку не спасти. Придётся её отпустить, и желательно с благословлением. Коварные и алчные воды Ас-Дайилль вытянули из Норвагорна возлюбленный меч, а из Мизраэля – дорогое сердцу колечко, но, что, если так и должно было быть?Провидение или лишь суеверные мысли?

В конце концов, как можно найти себя, если ты ни разу не терялся?

Мизраэль, малость усмирившись, поднялся на ноги и навсегда распрощался с кольцом, его недобровольным подношением, даром для кровожадных и ненасытных Кифских божков.

— Прощай, увидимся в Ределе…

— Что ты там шепчешь? – раздался мелодичный голос Норвагорна, своим звучанием приукрасивший округу за мгновение.

Мизраэль резко обернулся и обнаружил позади себя мастера мечей. Так он – расточителен, или он – бережлив?

— Ты слишком быстро. Не задалось ваше свидание?

— Что? – нарочито возмущённо воскликнул Сэн. – Ты на что намекаешь?

Удильщик изъял из кармана куртки заветный пузырёк размером со среднюю головку чеснока и повертел им перед лицом друга.

— Не знаю, что ты нафантазировал, но я же тебе сказал, что ты всё не верно понял. Я ей заплатил негранёными рудасами, и только. Или ты думал, я стану там потеть в духоте и отдуваться за двоих?

Однако Сэнмаон выглядел, словно какой-то дерзкий заговорщик, его рукава были закатаны до локтей, а куртка расстёгнута, из-за чего на свету зияла белоснежная грудная клетка лунга. Повелитель клинков провёл слишком мало времени в шатре, чтобы соединиться с шаманкой, но и слишком много для того, кто просто оплачивал счёт кристаллами. Все эти обстоятельства лишь мощней разожгли огонь подозрений в Мизраэле, ввергая его в пучину догадок и сомнений.

И внезапно хозяин мастерской Натта отметил, что на запястье Норвагорна красуются какие-то кривоватые и неумелые рисунки. Он беззастенчиво взял приятеля за руку, прочертил пальцем по коже, и краска размазалась. Скорее всего, это были обычные чернила. С тел лунгов молниеносно сходят самые глубокие и крепкие набивки, любые татуировки, на что сгодится краситель коренных жителей, добытый из жуков?

— Она втянула меня в ритуал, где речь шла о каких-то пророчествах, – отчитался на хатре Норвагорн. – Тебе необходимо было пойти со мной, ведь, судя по всему, тебе по сердцу такие глупости. Гадания… суеверный вздор.

Заместо ответа, Мизраэль безразлично обтёр испачканную длань прямо о куртку товарища, расценив, что это именно черноволосый повинен во всём, что нынче с ним, непоколебимым и несгибаемым суровым господином, творится.

— И что насчёт твоего меча? Где ты желаешь искать для него руду или железо? Право, лучше всего вначале разобраться с этой проблемой.

— Не могу сказать, – серьёзно и обстоятельно отозвался Сэн, жестом приглашая Мизраэля прогуляться прочь из фагнора. – Согласно тебе, время ещё не настало. Я не в силах пока чётко понять, чего желаю от оружия. Не знаю, что он должен сделать для меня, и что со своей стороны я способен сделать для клинка… для комплекта.

— Для комплекта? – переспросил сбитый с толку Мизраэль.

Он изумлённо уставился на собеседника, приглаживая собственные волосы свободной и чистой левой ладонью, пока Норвагорн откупоривал сосуд с желтоватой, искрящейся жидкостью, который обошёлся во внушительную, пугающую сумму. Лунг медленно поднёс изделие к ноздрям и аккуратно вздохнул. Да, это вовсе не подделка! Тот же неповторимый, чудесный, чарующий аромат вечности, движения… Перемен и постоянства одновременно.

— Но я буду ждать откровенного ответа. Днём и ночью. Однако… чует моё сердце, что эта установка в корне неверная, ибо я так и не дождался обещанного ужина даже от тебя. Куда уж там столь призрачным материям?

Черноволосый расслабленно хмыкнул, и тут же заработал ощутимую затрещину от спутника.

— Получишь ты свой ужин. Днём или ночью, – загадочно отразил Мизраэль.

По пути Норвагорн только и делал, что трещал об обычаях и нравах фагнорских эльфов, рассуждал о местных мифах и легендах, о практике шаманизма и языке коренных народов Кифа. К нему будто вернулась былая говорливость, покинувшая мастера мечей лишь на день.

Пожалуй, секрет – это слабость, когда вы едины. Так, странник, почему же ты в итоге не спишь?

Испокон веков, а точнее всего-то как шесть столетий владетелям мастерской Натта принадлежало весьма известное в Кифе имение – усадьба «Пять колонн». То был большой, красивый и славный дом, и чего в нём только не случалось. За стенами его и рождались, и умирали, однажды разорительное землетрясение забрало четверть зданий, но поместье по-прежнему стояло судьбе (и завистникам) назло. Оно вздымалось высоко над окрестностями, возведённое на самой приподнятой точке города давным-давно и соответствовало старым вкусам в архитектуре – имелся в нём и скрытый садик во внутреннем дворе, и каменный забор-охранник от любопытствующих прохожих, и веранда, выйдя на которою можно было обозревать порт, залив и море.

Вообще, такое знатное местечко скорее бы подошло храму богов, но в те далёкие годы, когда первые каменные блоки усадьбы только закладывались, подобное расположение – на отшибе города, за его стенами – никому не казалось удачным, помимо дальновидного основателя династии Натта, эльфа по имени Натт Холомо́нт. Текли воды, времена менялись, Киф рос. Богатство и достаток быстро расширяли город, он распухал и запруживал всё, словно пышная белоснежная сдоба, раздобревшая на дрожжах в благоприятных условиях и вышедшая из-за краёв. Не успели хозяева «Пяти колонн» взмахнуть ресницами, как городские стены Кифа перемахнули через поместье и отступили глубоко на запад, а по бокам размножились другие строения – и храмы, и училища магов, и резиденции богачей. И вот уже усадьба «Пять колонн» надменно взирала на всякого с холма, явно не различая деталей, зато сам дом легко можно было разглядеть даже из порта Кифа, так что упорядоченный, строгий абрис здания хорошо запоминался приезжим морякам.

И чем-то это роскошное эльфийское поместье действительно напоминало храм. К примеру, своим прозванием оно было обязано страшному землетрясению, произошедшему в горах Великана пару столетий назад. После колебаний и разломов земной тверди ещё и неурочно разлилась Ас-Дайилль, чиня массу разрушений дополнительно, будто без её вмешательства обитателям не хватило неурядиц с лихвой. Но, ничего не поделаешь, таков неисповедимый характер божеств пресноводной реки – они и дают жизнь, и отнимают её, постоянно взимая подати и дани со своих благословенных жильцов. В усадьбе снесло несколько построек, в том числе и личную хозяйскую молебну. Спустя пару лун слуги Натта за чертами города из грязи и ила отрыли главное сокровище владельца – длинный каменный идол, вырезанный на столбе серого песчаника, изображающий образ Обмархо́на – бога порой весёлого, порой мрачного, то гневливого, то благосклонного. Двуличного, в общем-то. Реликвию повредили стихии, где-то появились сколы, где-то трещины, но эльфы вернули её на место, в дом. Вскоре в стволе идола начала прорастать зелень, и как её не тужились выкорчевать – ничего не помогало. Было принято решение перенести идол на белый свет и свежий воздух – уж если в камне заколосилась жизнь по воле высших сил, то никто не в праве этому мешать. Обелиск водрузили на веранде, перед навесной крышей, поддерживаемой четырьмя колоннами. Однако из-за того, что поместье находилось на возвышении, а его веранда, защищённая кровлями, вообще устремлялась на восток, лицом к порту, трудно было заметить разницу между священным объектом и опорами потолков, и каждому казалось, будто дом этот хвалится наличием пяти колонн – на одну больше, чем у прочих вельмож. Именно так родилось имя поместья, и, подобно семенам деревца в идоле Обмархона, оно прижилось.

Правда, династия Натта вскоре перебралась поближе к истинному источнику своего благосостояния – к серебряным копям, в Коркуджан, и там-то пустила стержневые корни, передавая бразды правления «колоннами» то наместникам и управляющим, то дальним родственникам – несметным троюродным тётушкам, внучатым племянникам, сводным дядюшкам и так далее.

Коркуджан раскинулся на западном склоне старых, мёртвых скал Звёздные Останцы, перенасыщенных серебром и другими полезными рудами и ископаемыми, и с севера почти соседствовал с рекой Ас-Дзилла́р, в устье которой стоял портовый Крам Аэль, предвечная вотчина благородного эльфийского семейства Актерн. В Коркуджане же и родилась нынешняя хозяйка мастерской Натта, на берегах прозрачного, бирюзового озера Замля́ное. Она никогда прежде не бывала в Кифе и доселе не посещала гнездовье своего рода – поместье «Пять колонн». Но, как над Мирсварином взорвались и прогремели новости о крупной сайдаранс, упавшей близ Болижана, владелица ремесленной Натта решила последовать за дорогим попутчиком, и навестить, наконец, Кифскую усадьбу.

Впрочем, в тот знаменательный день её опять не было в резиденции – сорвали с насиженных мест неотложные семейные дела. Прекрасная, светлоглазая женщина, в чьих жилах текла наполовину лунговская, а наполовину эльфийская кровь (заместо драгоценных металлов), поспешно покидала порт, и не менее лучезарный Мизраэль спустился с холма, дабы проводить её. Ещё чуток, и скромный кораблик попутчицы отчалит, оставляя светлого господина как единственного, полновластного владыку имения. Но время выдалось неподходящее, ведь точно в эти сутки на вечер намечалась долгожданная трапеза, на которой лунг планировал представить попутчице своего свежеиспечённого лучшего друга, Повелителя Норвагорна, мастера мечей.

Да ещё и эта буря, что зачиналась где-то далеко на северо-востоке, за горизонтом Моря Снов. И, может, утром светило солнце и дул лёгкий ветерок, вполне благоприятствующий плаваниям на гребном судне, сегодня каждому непосвящённому в таинства погоды становилось ясно – это ненадолго. Скоро небо потемнеет, нальётся чернильной краской, могучие тучи тяжёлым пологом нависнут над белокаменной, высотной половиной Кифа, хлынут ледяные ливни, разбавленные морскими брызгами, засверкают ослепительные молнии, взбушуется целый залив. Сомнительный час для путешествий, однако дорога попутчицы Мизраэля лежала на северо-запад, к Крам Аэлю, не на восток, где и зияло нечто зловещее. В конце концов, природа непредсказуема, никто точно не знает, что дальше произойдёт, и женщина-ицоль совершила то, на что никак не отважился бы её лунговский отец-прародитель – понадеялась на авось. Без малого, кощунственное преступление для древнего, нарушение строжайших гирсов!

Мизраэль смирно стоял на возвышении, уже поднявшись на широкую лестницу, уводящую из порта, и молчаливо наблюдал за тем, как мельчает лодка его женщины, сердечного друга и давней попутчицы. Персиково-розоватые воды, раскрашенные восходящим солнцем, искрились яркими жёлтыми бликами, словно шипучими пузырьками из жидкого золота, поднявшегося с самых глубинных слоёв. В пальцах он сжимал непритязательную кожаную папку, в которой теперь хранилась одна прелюбопытная бумага – всего лишь рукописный листок, начертанный лично Пепельным Волком. Всю предыдущую ночь Мизраэль глаз не сомкнул. Он корпел за старыми свитками магов и затхлыми фолиантами путешественников-естествоиспытателей в поисках того, что так страшно волновало Норвагорна. И кое-что светлый господин всё же нашёл, ведь у него имелись козыри, коих не хватало мастеру мечей для получения доступа к частным библиотекам и хранилищам знаний – знаменитое имя среди Кифских вельмож, обходительные, уточнённые манеры, как и осведомлённость об обычаях богачей, и, весьма приземлённое, однако не менее важное – подходящие, пышные мантии.

Никогда власть имущие не были столь озабочены тем, чтобы их благосостояние и достаток замечали издали, как во втором покрове весны. Поэтому-то надлежащие и приличные наряды так высоко ценились, платья, кафтаны и плащи из роскошных тканей превозносились, они становились знаменем высокого рода и пропуском в лучший мир. Знать желала, чтобы каждый прохожий и праздный зевака по единственному взгляду тут же угадывал и положение в обществе их благородных фигур, и ту великую роль, которую уготовили боги своим счастливым избранникам. И, не дозволь небожители, кто-то принял бы сына почтенной семьи за жалкого простолюдина! Хуже доли не сыщешь, такой позор ни золотом, ни кровью не смыть!

Лунги, в свою очередь, никогда не разделяли столь болезненной привязанности ни к собственной славе, ни к драгоценным одеждам. Нет, всем известно, что древние любили красиво, изысканно и необычно наряжаться, но только, когда сами того хотели. Ровно с таким же успехом они могли бы голыми ходить, если к подобным проделкам их склоняло неспокойное сердце, ведь лунги не находили ничего сверхъестественного в обнажённом теле, или, хотя бы, чего-то постыдного.

Норвагорн, высокомерный и надменный, как и всякий древний, когда речь заходила о традициях лунгидзуров, отказывался участвовать в этом тщеславном тряпичном параде. Он не надевал длинных кафтанов с неудобными рукавами, не покрывал плеч бархатными мантиями, явно излишними под жгучим солнцем Кифа, зато мог слоняться по городским улицам в настоящем рванье. Мастер меча предпочитал тёмные кожаные куртки и дублеты, скроенные по образчикам вкуса древних, слишком странные и диковатые, по мнению местных светских воротил. И если бы будущий хозяин мрачного близнеца поступился гордыней и оделся так, как велели ему порядки и обычаи Кифа, то давным-давно бы самостоятельно раздобыл то, что приготовил для него Мизраэль.

Однако сейчас белый волк не мог понять, следует ли ему отсылать личного помощника, который выжидал приказов за спиной господина с двумя кувшинами лучшего вина в руках, чтобы эльф-прислужник передал Норвагорну послание, а заодно и извинения за то, что ужин переносится, опять-таки (поскольку хозяйка поместья уплыла)? Или нет никакой нужды предупреждать мастера меча и отменять свидание? Как-никак, работа на кухне кипит со вчерашнего вечера, все продукты и яства закуплены либо заказаны у торговцев, и требуется только их забрать. Деньги, время и средства потрачены, но…

Ведь предстоящая трапеза обязалась быть другой, она не сможет соответствовать заявленному, без присутствия владелицы имения. Но разве ж это важно?

Мизраэль нахмурился, и решил – ужин должен состояться, а все эти непредвиденные случайности и буйства стихий… какое до них дело лунгам, существам неизменным и могущественным?

Чем ближе подбирался час вечернего пиршества, тем сильней нервничал владыка усадьбы. Он постоянно переминал пальцами и перекладывал ногу с места на место. Облака густели. Чёрные и пушистые, они казались небрежным росчерком угля поверх чистого и белого, шершавого холста, будто нанесённые на полотно небес кем-то неумелым, в лютом напряжении. Вокруг гудела тишина, в ушах звенело мерклое затишье. На веранде не было и дуновенья ветерка. Прозрачные занавеси, обрамляющие колонны, повисли мёртвым грузом, а языки пламени из круглых, бронзовых жаровен поднимались строго вверх, без колебаний, демонстрируя изумительное спокойствие и равновесие, они почти не шевелились, словно тоже хранили обет молчания. Воздух перенасыщала влага, так, что с трудном можно было вздохнуть полной грудью и не поперхнуться. Сидя перед накрытым столом в кресле-троне с витиеватой спинкой, Мизраэль следил за тем, как скользят тусклые, оранжево-красные блики по глазурованной корочке зажаренного поросёнка. Очевидно, что бури не миновать. И кто же отважится выбраться из дома в столь тревожную, опасную погоду? Только дурак, либо безумец.

Как ни крути, но будущему второму аркану Хатра мерещилось в бокале вина, что сама судьба чинит ему преграды и запрещает выплачивать долги темноволосому. Ведь это именно она повернула все события таким образом, что даже ночь ныне будто бы затмилась, из тёмно-синих, фиолетовых и индиговых цветов перевоплотившись в предельно чёрный, в обсидиановый. Но, нет. Обсидиан блестит, сегодня же небо, материнскую среду всяческого блеска, поразил недуг, и оно похоже теперь на матовую бездну, на дно в земной коре, на загробный мир смертных, где нет ни света, ни надежды его узреть.

— Ясного вечера тебе, мой господин, – звонко отчеканил кто-то, и Мизраэль удивлённо поднял печальные глаза на нарушителя безмолвия.

Бесспорно, хозяин всей душой ждал Норвагорна, но тем не менее не ожидал, что гость придёт накануне шторма. Однако, мастер меча объявился во всей красе.

— Эль’Деззар, тан чатар, Аман-Тар. Правда, вряд ли этот вечер прояснится. Взгляни на небо, – расслабленно ответил Мизраэль, поведя рукой с бокалом в направлении пришедшего.

— Тогда лучше пожелаю тебе ясной ночи. Впрочем, кто знает, может ночь уже наступила? Как мы можем определить без подсказок звёзд, которых не видно, и без наводок водяных часов, которых я в твоём доме не заметил?

Норвагорн язвительно хмыкнул, чуток дёрнув плечом. На нём сегодня значилось первоклассное одеяние – однобортный кафтан длиной до середины бедра, пошитый из сукна цвета индиго, богато отделанный каменьями и металлической нитью. Мастер меча любил тёмные, насыщенные оттенки, но в те старинные эпохи в Мирсварине ещё не создали качественный, стойкий чёрный краситель, и лунгу ничего не оставалось, как обходиться цветами попроще и поскромнее, такими, как густой серый или полночно-синий. Упомянутый индиговый производили на аранских землях, к слову, и он славился своей несокрушимой въедчивостью, и не выгорел бы даже под солнцем Кифа.

— Нет, ты прибыл вовремя, – отозвался Мизраэль, поднимаясь на ноги. – Так что, ещё далеко до ночи.

Хозяин заложил руки за спину и подплыл к гостю. Норвагорн в своём пышном убранстве напоминал какого-нибудь юного принца, и Мизраэль смотрел на друга, как неразумная девица. Бродячий бездомный с таким же подобострастным, но обречённым вожделением поглядывает на краюшку свежего, ароматного и хрустящего хлеба. Что же это было?

Сейчас Мизраэля предал и с потрохами выдал его ясный лунговский взор, или же он просто глазами сказал что-то такое, что не осмелился бы выразить вслух, или даже написать в уголке полей самого захудалого и дурного томика, к тому же шифром?

Внезапно случилось нечто, на что не мог рассчитывать лунг: Норвагорн протянул руку владельцу имения, хоть это и не было принято в кругу древних, и Мизраэль инстинктивно ответил гостью взаимностью, о чём моментом пожалел, ведь его сразу обожгла пылающая плоть приятеля. Прикосновения мастера меча… они всегда были лишь наполовину безопасными, ведь черноволосый предпочитал перчатки без пальцев.

— А где же твоя дама? – растерянно выдал Норвагорн, не выпуская дружескую ладонь из стальной, воинственной хватки. – Где же…

Сверкнула первая молния и по воздуху помчались громовые раскаты. Небеса громогласно давали понять и подопечным, и почитателям, что надолго без света они не оставят земных обитателей.

— Ей пришлось срочно покинуть Киф. А где Иср? – отразил Мизраэль, отдёргивая десницу.

— Он ещё вчера уплыл в сторону островов, но из-за назревающего урагана не успел вернуться. На плантациях какие-то дела. Я не вникал. Знаешь, он мне больше не патнир, и я не имею нынче права помыкать им, как и допрашивать с пристрастием.

Мизраэль уже вновь расположился в хозяйском кресле, закидывая ногу на колено, принимая столь раскованную и непочтительную позу. Норвагорн взялся поспешно расстёгивать кафтан, и вскоре неугодный наряд полетел на первый попавшийся стул.

— Я оделся, значит, зашнуровал штаны, даже опоясался ремнём, и намеревался вести себя прилично, а тут оказывается, что за трапезой будем только мы вдвоём, так что… и не проси меня оставаться в этом облачении, в нём жутко неудобно.

— Только слишком не увлекайся разоблачением, помимо нас здесь ещё десять-одиннадцать слуг.

Как раз на этой ноте из сумрачных глубин поместья на веранду вынырнул личный помощник Мизраэля. Эльф тут же вооружился кувшином с вином и плеснул чуток драгоценного напитка в кубок посетителя, но Норвагорн отказался пить немедля. Древний точными, аккуратными шагами будто обрисовывал пространство веранды, прогуливаясь туда-сюда, и не торопился присаживаться за стол, да и хозяин на этом не настаивал, не звал гостя присоединиться к пиру и разделить многочисленные яства. Светлый господин пребывал в уверенности, что ему самому кусок не полезет в горло, и лучше не заострять внимание на происходящем.

Норвагорн остановился возле длинной кушетки, обитой кроваво-красным бархатом, которая была придвинута спинкой к парапету веранды, и тут же с размаху плюхнулся на сидение, растягивая руки вдоль изголовья. Снаружи слышалось, как первые грузные капли дождя обрушиваются на мостовую. Молнии продолжали блистать.

Мизраэль, словно завороженный, смотрел, как в бокале на глянцевой поверхности зачернённого тьмою вина отразились угрюмые, тучные небеса и тут же содрогнулись от раскатов грома. Вино будто бы примеряло на себя личину чернил во мраке, а чернилами чертят знаки. Злодейка-судьба или просто заправские маги? А кто он, если не маг?.. Пора вручную наметить и выделить свежее заглавие… то есть, заклятье.

Собрав волю в кулак, а затем поместив в этот кулак нетронутый кубок приятеля, белый волк сам подошёл к мастеру меча и расселся рядом, предлагая ему пьянящий дар. Норвагорн, в свою очередь, принял этот дар, но благополучно его отставил на маленький столик возле кушетки, заприметив на нём один фривольный трактат. С воодушевлением, искря полубезумными глазами, мастер меча впился пальцами в корку переплёта и начал изучать томик.

— Почему ты не пьёшь сегодня? Это вино с берегов Крам Аэля, лучшее на свете. Мне с великим трудом удалось его раздобыть.

Разумеется, Мизраэль говорил о новом сорте – вильтеарском, которое только-только обучились делать винокуры из числа Аэнов. Секрет заключался в том, что к винограду во время брожения добавляли вкусный и сладкий плод деревьев вилле, произрастающих на восточных берегах Моря Снов в изобилии. Впрочем, столь яркий рецепт напитка так просто не раскрыть, он был гораздо глубже и сложнее, и никто из остроухих в жизни б не выболтал его лунгу, явно не полнокровному члену семейства Аэн.

Изысканные вина многого стоили в Мирсварине, и для каждого имели собственное значение. Для одних вино было нектаром богов с вдохновенным ароматом, редкостным угощением и почти что эликсиром бессмертия, для других же – лишь дурманящим зельем, или ядом, отравой, единственным в мире утешением, или всего-навсего пойлом без какого-то выраженного вкуса. Норвагорн никогда вина не любил, и пил исключительно за тем, чтобы напиться, и ничего уже не чувствовать.

— Когда реальность пьянит хлеще фантазий, нет более желания слушать, как плещет в стакане вино, – злокозненно прошептал Сэнмаон, внимательно вглядываясь в книжку.

Посреди желтоватых листов будто для него одного раскрылись соблазнительные красавицы, утопающие в объятьях напарников… или напарниц по танцам, как лунги величали это захватывающее действо. Правда, некоторые из героев исполняли одиночную партию. Мизраэль, вмиг опустошив собственный бокал, увлечённо наблюдал за приятелем, ведь не случайно же здесь, в свободном доступе, оказалась такая соблазнительная книжица. Меж её интригующих страниц светлый господин и запрятал то самое послание, что предназначалось Норвагорну, с выдержками и о загадочном янтарном озере, и о чудище Шарга, и о другом, не менее важном.

Но… страница шла за страницей, лист за листом, а мастер меча всё никак не мог обнаружить подсказку.

— Интересные у вас здесь вечера… – тихо прошептал гость, не выпуская книгу из рук. – Зови меня почаще, и мы сможем многое из этого опробовать вдвоём.

Но Мизраэль, как всегда, соблюдал осторожную холодность, и не выказывал участия.

— Только не говори мне, что купил этот трактат ради «утончённых» стихов или из-за искусного уровня изображений, а не потому, что особо впечатлился столь выдающейся «игрой на флейте». Думаю, вернее назвать «трахтатом» данное произведение.

Хозяин дома прикрыл лицо рукой и за такой бесхитростной завесой нескромно улыбнулся. Прилюдно же только огрызнулся:

— Ты думаешь, что это остроумно? Или, хотя бы, смешно? Забыл спросить совета у Серебряного Быка, знаменитого красноречием, и пришлось орудовать тем готовым, что залежалось у самого во рту?

— Вовсе нет. Я не претендую на звание остряка, или даже шута. Просто не могу держать язык за зубами. Как считаешь, получится ли у тебя извлечь из этого какую-то выгоду?

Норвагорн отбросил книгу обратно на столик и резко переметнулся к Мизраэлю, усевшись прямо на него сверху, перебрасывая одну ногу через его колени. Светлый господин обомлел от такой наглости, замерев, и лишь его глаза неосознанно увеличивались в размере, искря живым волнением. Сэн изъял бокал из рук друга и упёрся руками в его грудь. Нос к носу, лоб ко лбу, губами в губы.

Норвагорн поцеловал его, и Мизраэль не отпрянул, но и не ответил радушно. Только истерзанное лунговское сердце билось и стучало, шумя и сотрясая воздух страшнее всяческой грозы. Пепельный Волк, Сурв Акестар, не хотел, чтобы кто-то слышал это громыхание, а вот Мизраэлю, белому охотнику, уже было плевать на всё. На то, что случалось в прошлом, и на то, что теперь могло в будущем произойти.

— Скорее бы вернулась твоя распрекрасная дама, – шептал ему на ушко с придыханием Норвагорн, чётко отбивая каждый звук раскрасневшимися устами, – ведь ты снова сможешь быть с ней, когда пожелаешь. Ты сможешь в любой момент поцеловать её, а затем завлечь в укромный уголок и там соединиться, а меня ты целовать не торопишься даже когда мы наедине. Ибо ты боишься, что нас увидят крысы и жуки, и следом ославят по всему Кифу. Но что поделаешь? Этот мудрёный и безумно сложный мир не создан лишь для нас двоих, в нём всегда рядом найдутся третьи, посторонние лица.

Мизраэль только беспомощно хлопал ртом и глотал все междометия, появляющиеся в его голове и перетекающие в горло, но ничего вразумительного не изрёк.

— И что дальше? Заткнёшь своё желание за пояс и просто-напросто меня оттолкнёшь?

В ответ слышалось лишь многозначительное молчание, чуть разведённое сбившемся дыханием Мизраэля. Выдох-вздох, выдох-вздох. Норвагорн нахмурился и стремительно подскочил на ноги. Он, подобно вихрям с залива, понёсся в сторону двери, захватывая по пути собственную одежду.

— Куда ты собрался? – злобно выкрикнул ему вслед хозяин поместья, в негодовании всплеснув руками.

— Домой.

— Под ливень?! Не разумней ли подождать до утра? Постой!

Белобрысый догнал друга у порога.

— Да, это правда, я не хочу, чтобы невежественные и необразованные местные судачили о нас… с тобой. Что в этом такого преступного?

Норвагорн сурово и разъярённо рыкнул, подпрыгнул к собеседнику и заголосил:

— Ты ведь не заинтересован в моей компании?

— Я… – однако Мизраэль опять замялся, и здесь уж точно иссякло терпение его взрывного и порывистого приятеля.

— Ты, что? Заинтересован совсем не в том? Или просто не совсем в том, что предлагаю я, что интересно мне? Не до конца… и не вполне? Нет, право, лучше мне уйти сейчас, чем так и не уйти… затем.

Мастер меча умчался, оставляя Мизраэля наедине, без посторонних и без соглядатаев, как того и хотел волк-нелюдим.

Уже глубокой ночью светлый господин метался в своих опочивальнях, словно в клетке. То он представлял, как взмахивает мечом и разрубает умелой и хорошо обученной рукой опоры ложа, то фантазировал, как тем же оружием иссекает тонкое полотнище полога, то воображал, как в ярости выбрасывает в окно стул, или стол, или… что угодно ещё. Но затем устало водружал ладони себе же на лицо, протирал глаза, будто очищая их от материальной плёнки видений, однако бурлящие мысли тут же выходили за рамки, из-за краёв, и всё повторялось заново…

В середине ночи он сидел за столом и пытался сочинить послание для Норвагорна, составленное не из чужих слов, цитат и выдержек, но выражающее что-то невообразимо сложное, прозрачное, личное. Что-то своё. То, для чего Мизраэль никогда не мог подобрать подходящую форму и то, что доселе, до этого злокозненного часа звезды Латун, он вообще не подпускал к себе на расстояние обнажённого клинка.

Мизраэль всегда предпочитал компанию женщин в танцах, и вряд ли бы долго протянул без дамских ласк. Но почему, почему случилось так, что ему вдруг выпал шанс познать этот трепет, эту натянутость и тесность, эту всепоглощающую дрожь, однако без участия должного напарника? В неуместных, неподобающих объятьях того, кого он толком даже не знал? Но стоило на миг прикрыть глаза, и потаённые желания тут же уносили горячее дыхание светловолосого к пылким устам мастера меча, уничтожая всевозможные препятствия… перечёркивая любые «но» и «если».

Впав в отчаяние, но так и не отыскав необходимых слов, единственно правильных, Мизраэль от безысходности начал биться челом об стол. Вскоре на этот грохот примчался его испуганный эльф-помощник, ведь гром и ураганы за окном утихомирились, и в доме установилось поразительное затишье. Вместо того, чтобы учтиво постучать в дверь опочивален, слуга вломился в покои без приглашения, с подсвечником в одной руке.

— Аман-Тар, мой господин, что происходит? – настороженно проговорил мужчина.

Однако, тут же по испуганному виду Мизраэля, явно застигнутому врасплох, эльф всё понял. Хозяин мастерской Натта, серьёзный, суровый, уважаемый в обществе господин, восседал за письменным столом в пурпурной мантии, вооружившись пером, рядом с ним коптила масляная лампа, а ко лбу его прилип какой-то обрывок бумаги из-за тех телодвижений, которые лунг лишь чудом прекратил до вторжения слуги. И не было у белобрысого никаких оправданий.

— Что-то не так, Аман-Тар? Вам не спится? Может, мне приготовить для Вас тёплого вина со смесью краснопятнянки и семян варлиции, или успокаивающий отвар?

— Нет, иди и сам ложись. И более не беспокой меня, – выдавил Мизраэль, с трудом справляясь со смятением.

Эльф малость поклонился и собирался направиться в собственную комнату, но задержался и указательным пальцем легонько постучал себе же по переносице. Как только помощник скрылся, Мизраэль медленно потянулся к голове вспотевшими пальцами и с ужасом обнаружил кусочек бумаги на своём влажном лбу. На этом листке кто угодно смог бы теперь написать «завзятый дурак», и без колдовских услуг магов такое заклятье бы мгновенно стало явью.

Всё. Светлый господин сошёл с ума. Окончательно спятил. Ведёт себя так, будто он –зелёный, глупый, безрассудный мальчишка, а вовсе не почтеннейший муж. И причиной тому выступали безграничные, необъяснимые по природе чувства, возникшие не из-за кого-то, а во имя того, кто дорог. Во имя другого… Странника, подобного ему. Одиночки, не спящего ночью. Искателя с большой дороги, такой, что по сердцу сразу двум.

Мизраэль извёл массу дорогостоящей бумаги и основательно извёлся сам, но ему на ум так и не пришли необходимые слова, те самые, которых он ждал всегда. Устало сбросив шёлковую мантию, которая казалась ночью тёмно-фиолетовой, и потушив масляную лампу, лунг подступил к просторному ложу, застланному лучшими белыми тканями. Оставшись в длинном убранстве из тончайшего материала, будто сотканного волшебными паучками, он разместился посередине кровати, не расплетая ни волос своих, ни снимая колец или других украшений. Ведь именно таким образом отправлялись ко сну все знатные и уважаемые господа и дамы, с которыми он жил бок о бок последнее время. Не удобно всё это, нелепо, даже чуток смешно, но эльфы стремились любыми средствами сохранить исключительный блеск своих персон и возвыситься над чёрной, плодородной Кифской землёй. Они жаждали породниться со светилами в небе… но жадность не для лунгов, она растлевает сердце.

Приложив два пальца к губам, туда, где теперь значилась то ли неизгладимая печать, то ли клеймо от ожога, Мизраэль печально смотрел в распахнутое окно и любовался огромной, белой луной. Гроза давно растаяла и сквозь полупрозрачную сетку облаков на небосклоне очертились звёзды, заодно со своей повелительницей – Дион, Хозяйкой Ночи. На заднем фоне за ней приглушённо мерцал пояс, Фиендин, её путь, тракт, серебряная дорога.

Но, демоны его пожри, да затопит его майн, ведь Мизраэль – вовсе не эльф, он – лунг! О чём вообще он ныне размышляет? С чем лунг волен смириться, и с чем совладать ему по силам?

Как белый волк может закрывать глаза на то, что вспыхивает перед взором всякий раз, как только он смыкает веки? Какими высокими (или низкими) словами древний сможет от этого отречься? Отгородиться?

Сэнмаон, Удильщик из Искатора, вторгся в его воображение, захватил сознание, бестелесно проник в такие тайные закрома, о существовании коих не ведал сам хозяин. Мизраэль ещё никогда не был с ним, но уже будто лишь ему и принадлежал. Голова шла кругом каждый раз, как светлый господин думал о черноволосом. А ведь от хороших, полезных вещей не часто приключается головокружение. Или… всё это скоро превратится в губительное головокрушение?

Как избежать на перекрестии путей того, кого впоследствии Мизраэль назовёт судьбою, не иначе? Это имкас и предрешение звёзд, знак пророческих небес и знамение высших сил? Предназначение?

Как же хорошо, как это прекрасно, что светловолосому ещё не довелось преподнести кому-то сокровенную лунговскую клятву из пяти букв. Постоянно его либо одёргивали, либо затыкали, либо он сам запирал собственный язык на ключ, за белыми зубами. Получается, что ни Пепельный Волк, ни Сурв Акестар, нутром не ощущали, о каких конкретно чувствах трезвонит целый мир. Может ли стрястись такое? Что минует без малого жизнь, и вдруг Мизраэль прозреет в одночасье? Или, всё опять не так на самом деле, как мерещится с первого взгляда, и он наоборот ослеп?

Попутчица светлого господина так и не позволила своему избраннику-древнему произнести для неё «сидис» на хатре. Теперь он был ей премного благодарен. Ведь, сказав подобное, Мизраэль бы и лунговским сердцем покривил (так как ещё не понимал, в чём кроется смысл столь чародейского понятия), и сегодня ли, завтра ли, но ему пришлось бы стать клятвопреступником. Нет, разумеется, пока что блондин не чувствовал ещё неподдельной любви, но определённо он испытывал нечто новое. То, что сводило его с ума. Искушение, влечение и желание стали бы настолько непреодолимыми, что никакие клятвы, никакое праведное сердце и правдивая душа не спасли бы его от грехопадения, от нарушения гирсов.

В жилах лунгов течёт лава, всё-таки, а в душах древних бушуют испепеляющие страсти. И даже если кто-то, вроде Мизраэля, упорно делал вид, что он неприступен и холоден, то это – лишь броня, лишь закалённая сталь, панцирь на поверхности, призванный защищать живое и трепетное сердце. Тот же, кто остыл совсем, он превратился в ледяной металл, в прозрачный кристалл или в чистый свет звезды? Позабыл этот бренный мир, покидая и тело, и разум, оставляя всё горячее и тёплое как бы непричастным? Описание, вовсе не походящее на Мизраэля.

Он, как всякий прозорливый древний, знал, что белый свет луны – не что иное, как отражённое сияние солнца. Всё тот же старый добрый звёздный свет, недостижимый, но палящий. И пусть многие твердят, что ночью меркнут краски, что ночь пожирает цвет, они просто не догадываются, куда именно следует смотреть после заката. Однажды Мизраэль созерцал редкое, волшебное явление – лунную радугу в пелене от брызг водопадов. Пожалуй, она чуток блёклая и не столь впечатляющая, однако, если постараться, то даже в ней можно разглядеть множество оттенков.

И своё прозвище Сурв Акестар получил не потому, что шкура его обуглилась и истлела, а из-за того, как ловко этот древний выискивал мерцания в темноте. Завораживающий пепельный свет Дион зажигается сразу после новолуния, или незадолго до него, тогда, когда над горизонтом вместе с юным (или престарелым) серпом всходит полный диск спутника, подсвеченный приглушённо-серым, матовым тоном. Дион будто ненадолго приподнимает завесу над собственным телом, демонстрируя пытливым наблюдателям, что она такое есть поистине, намекая на скрытые размеры. Тому, кто верен ей, кто увлечённо следит за её небесным танцем, луна раскрывает свои тайны в самый неподходящий день. Ведь секрет – это сила, только когда ты один против целого мира. И секрет – это слабость, когда вы вдвоём, друг за друга и за общее дело. Мизраэль видел это раньше, и видел ныне это же на лице нового приятеля, Норвагорна.

Простаки наивно полагают, что, коли под покровом мрака тухнет жёлтый, оранжевый и красный, то это означает, что они в совершенной безопасности, и им никак не обгореть. Однако, всем алхимикам, кузнецам и магам отчётливо известно – белое пламя самое горячее, и ты не обжигаешься о звёзды ночью лишь потому, что они вдалеке. Незачем тянуться пальцами к погребальным кострам неземных огней, незачем втискиваться в пекло…

Тогда фраза: «пронзи небеса и породнись со звёздами», – это пожелание на удачу для лунгов, или ядовитое проклятье, сулящее медленную смерть в горниле страстей?

Как бы там ни было, Мизраэль, лёжа в своей постели и глядя на луну, неосознанно шептал:

— Это судьба, это мой путь…

И, спустя тысячелетия, никто не смог бы не согласиться и поспорить с ним, будь то человек, эльф, или закоренелый древний лунг.

Когда кроваво-алый рассвет подмигнул белому волку первыми лучами, а его помешательство, казалось, достигло предела, светлый господин внезапно, но спокойно поднялся на ноги, присел за письменный стол и аккуратным, красивым почерком начертал послание, составленное из тех слов и знаков, что всегда были у него в голове. Мизраэлю не пришлось ничего выдумывать, приукрашивать.

Затем мужчина медленно снял свои драгоценности, золотые подвесы, цепи и браслеты, избавился от всех колец и перстней, разложив их стройными рядками на столе. Кем он притворяется, во что (и с кем) он играет теперь? Нельзя ведь столько лет прожить под светом Дион и Цер, и ни разу не попробовать то, что горячо рекомендовал каждый выходец из его высокого происхождения – окунуться в омут с тем, кто дорог сердцу, кого жаждет тело. В конце концов, ты – это вовсе не твои фантазии или желания, но в какой-то мере то, чем наполнены твои мечты. А кто же из бессмертных древних не мечтает о том, чтобы встретиться в долгом путешествии с единственным подходящим странником, и попробовать с ним как-то связаться, сойтись? Познать, распробовать и отведать это заповедное слово, «любовь» или «сидис» на хатре? Чего бы оно не стоило, чем бы не обернулось в итоге.

Наспех набросив на плечи накидку, в которой он прежде разве что спускался из опочивален к завтраку, Мизраэль выскочил на улицы Кифа, прихватив с собой письмо. Воздух до сих пор был ощутимо влажным после бури. Всюду, в абсолютном безветрии, простирались длинные, молочные струи свежего тумана, и в городе воцарилась прохлада, наверное, возвестившая начало зимы.

Прохожих было почти не видно, но те редкие незнакомцы, что куда-то сонно брели, с недоумением и осуждением посматривали на белого волка, мчащегося по благоустроенным, приличным дорожкам каменной части Кифа в домашнем одеянии и шёлковых тапочках. Мизраэль даже не взял с собой меч или кинжал, а ведь ему предстояло то ещё путешествие по деревянному фагнору, где лучше бы не появляться безоружным, вдобавок, и почти что нагим – так можно не только потерять туфли и остатки убранства, но и зубы, и голову, и только местным божкам ведомо, куда всё это способно завести. Но сегодня никакие силы, наравне со здравым смыслом, не осмелились бы преградить путь Мизраэлю.

Стоило древнему распрощаться с собственным ложем, как он принялся живо и бойко представлять то место, где же Норвагорн скоротал эту ночь. Больше всего Мизраэль страшился того, что, ворвавшись в домик приятеля, обнаружит черноволосого не одного на кровати, но в объятьях Исра. Нет, только не это… и Мизраэль тут же вцеплялся в переносицу, пытаясь как-то вытравить из мыслей ядовитые пары и усмирить разгулявшееся воображение.

Нижняя часть Кифа утопала в туманах, которые в какой-то мере светлому господину даже помогли, прикрыв и замаскировав его неподобающий вид. Однако густое марево мешало дальнейшему продвижению вперёд, Мизраэль блуждал по закоулкам фагнора, плохо знакомый с его картой, волнение лишь нарастало, а решимость улетучивалась. Лунг продолжал монотонно бубнить себе под нос одну фразу:

— Я не собирался… я не планировал.

Он шептал, желая хотя бы примерно выстроить реплики, что возьмётся говорить Сэнмаону.

Но всё казалось напрасным, и Мизраэлю чудилось, что вместо зловонного фагнора Кифа он угодил прямиком в Тчеланский лабиринт, где и сгинет теперь, откуда не сумеет выбраться.

Основательно заплутавшись в однотипных переходах и дорожках, белый волк решил положиться на легендарное чутьё магов. Он остановился, закрыл глаза, покрутился на одной точке, дабы окончательно перестать ориентироваться, и потом шагнул туда, куда приказало ему двигаться сердце. Если это не судьба, если это не предназначение, то, хотя бы природа лично заслонит неблагоразумное, глупое поведение лунга непроницаемым туманом от любопытных глаз несведущих в колдовстве. Не грех воспользоваться таким подношением.

Но Мизраэлю повезло! Пройдя ещё немного вперёд, он наткнулся на знакомую вывеску таверны, висящую на длинном шесте и изображающую птичью личину, усыпанную гирляндой из свежих цветов. Какая удача! Должно быть, дикие эльфы знали, что делали, когда назначали это пернатое существо ответственным за успех, счастливые случаи и всяческие судьбоносные происшествия. Именно возле данной таверны Мизраэль первый раз отыскал Сэна в фагноре после приключений в гроте Хребта Великана. И дальше белый волк уже прекрасно помнил дорогу, уводящую за городские стены, чуть поодаль от селения, по направлению к одноэтажному домику, в котором и обосновался Норвагорн, Повелитель клинков, мастер меча.

Когда растрёпанный и возбуждённый древний подобрался к нужному дому, солнце уже успело довольно высоко вскарабкаться на небеса, а потому его внезапный визит никто не счёл бы чрезмерно ранним, неуместным. Чуток помявшись на пригорке, и ещё разок хорошенько протерев и лоб, и глаза, Мизраэль твёрдой походкой устремился к крыльцу. Кажется, дверь была открыта, и светлый господин ворвался в здание без предварительного стука. Он только громогласно объявил:

— Я не собирался вчера оставлять тебя голодным.

Однако вместо хозяина из тёмной прихожей на гостя незваного неодобрительно поглядывал рыжеволосый Иср Остан, прилично одетый, даже облачённый в лёгкие доспехи. Он удерживал правую кисть на набалдашнике меча и нахально улыбался, расположившись спиной к пришедшему, и через плечо взирал на н’тарла.

Очевидно, худшие опасения Мизраэля не подтвердились. Ну… из числа тех, где выбитый из равновесия Норвагорн сразу же бросается в объятья приплывшего после шторма Исра, то ли чтобы забыть свои истинные желания, то ли назло новому возлюбленному. А вот та картина, где почтенный хозяин мастерской Натта падает в грязь лицом, так сказать, воплотилась в реальность в самых стыдливых и обличающих красках. Мизраэль так и стоял в дверях, полностью загораживая проход, а Иср так и глазел на него малость пренебрежительно, лишь наполовину обернувшись к нарушителю. Из дальнего и мрачного угла за этой немой сценой наблюдал Сэн, сомкнув руки на груди, и на его просветлённой мине застыла ехидная ухмылка. Он ничего не говорил.

Мизраэль молча кинул письмо на первый попавшийся подставочный столик и стрелой вылетел из помещения. Улепётывая прочь, он в ужасе подумал, что ничего в итоге не решилось, но, тем не менее, всё уже было предрешено задолго до.

Следующей ночью, как водится, луна начала постепенно убывать, и над Кифом взошла лишь большая её часть, щербато-жёлтая. Вероятно, многие хотели бы и вовсе не наблюдать медленное исчезновение Дион, они предпочли бы вечное полнолуние, но такого не происходит.

Возможно, эти самые многие каждый вечер загадывали на блеск звёзд, моля, чтобы в их жизнях настала тишь да гладь. Они надеялись заполучить истинное сияние без опаляющего жара. Ждали чистый, естественный свет, без последствий, без испытаний. Искали сладости без горького послевкусия. Но тихо только там, где ничего не пылает. Нет огня – нет золы и копоти. Впрочем, солнце бесшумно и бесплатно сверкает, от него не исходит демонический дым, однако оно тоже щедро на ожоги.

Когда-то прежде, давным-давно, Мизраэль был таким же. Он оставался холодным только потому, что ему с лихвой хватало отражённого блеска. Он страстно желал осознать, изведать то, что всегда проходило мимо, и то, что теперь довлело над ним, от чего он сейчас не смог бы отречься, как-то отгородиться. Всякого лунга строго учило происхождение – небесный огонь по природе своей ещё опасней земного. И всякий лунг, подобно дерзкому и своевольному воспитаннику, не внимал наставлениям умудрённых опытом учителей. Он жаждал сам всё проверить. Так что такое судьба? Она впечатана в тело? Или зашита в сердце? Она в душе, или только затерялась где-то в суевериях, в воображении? Это тропа? Или страдание? Обречённость на смерть любого разумного существования?

Имкас – вот, что это. Такой ответ удовлетворял самого взыскательного древнего. Судьба – это то, чего никак не избежать. И поэтому бегство полностью бесполезно. Тщетно.

За западной стеной Кифа, уже ближе к склонам Хребта Великана, произрастал один миловидный, негустой лесок на взъёме, в котором при желании можно было и порыбачить, и поохотиться. В эту ночь и Мизраэль, Пепельный Волк, и Норвагорн, Удильщик из Искатора, вдвоём глядели на окрестности с холма, словно на ладонях обозревая портовый город в дельте Ас-Дайилль. Мизраэль, так непривычно для себя, говорил, не умолкая. Он рассказывал другу о собственных, сложных и запутанных планах на лунговский Круг. Поделился с черноволосым идеей об арканах и петлях, след которых обнаружил в долгих путешествиях по Тчлану. Но Сэн был подозрительно неразговорчив.

— Я слышу звуки ночи… шелест травы, стрекот сверчков. Но не твой вездесущий голос. Отчего? – усмехнулся Мизраэль, подступив ближе к приятелю, задевая плечом его корпус. – Что приключилось?

Норвагорн упирался спиной в гладкоствольное дерево, отвернувшись от собеседника и устремляя лицо по направлению к городу.

— Да, безмолвие – это твоя именная печать. Но сегодня, знаешь ли, мне нужно нечто большее, чем просто тишина. Чем твоё молчание до победного конца.

Мастер меча попытался уйти, но будущий хозяин ясного близнеца задержал его, водрузив горячую руку на предплечье друга. В ответ Норвагорн вцепился в расшитый кафтан н’тарла, прильнул к торсу Мизраэля и снова поцеловал его в губы. На сей раз светлый господин не стал противиться настойчивому древнему, он в полной мере отплатил ему взаимностью. Даже не заметил, как оказался в жарких объятьях приятеля. Норвагорн вручал ему поцелуй за поцелуй, прикосновение за прикосновение. И хоть пальцы опускались всё ниже, но возносили всё выше, в обитель утончённых, всепоглощающих чувств.

— Чем я дальше от тебя, тем упорней о тебе думаю, – признался светловолосый, закатывая глаза от наслаждения. – Но, когда ты рядом, всё ещё хуже. Рядом с тобой я могу думать лишь о нас двоих.

— «Лишь о нас двоих»… Неужто у тебя ничего не было с мужчинами?

— Было. Но ни удовольствия, ни радости мне это не принесло.

Норвагорн только хмыкнул.

— Обещаю, я стану лучше стараться. Буду гораздо… гораздо прилежней бывших…

Помилуйте, и каким же стараниям по силам сравниться с тем великим, с тем терпким и непреодолимым, что подле Норвагорна испытывал Пепельный Волк, он же Мизраэль?

— Это ничего не будет значить, – неожиданно принялся заверять его мастер меча, отстранившись на вытянутых руках. – Это… в нашей дружбе не изменит ничего.

Может, где-то там, в Эль’Тариоте, это ничего не значит и это ничего не меняет в общем деле. Но здесь, на берегах залива Киф, дуют иные ветры и будто бы царит иное время, и даже соседствующие горы Великана словно давят на хребет усердней, всему назначая отличный вес и усугубляя положение. Здесь «это» изменило всё.

Мизраэль ушёл на рассвете. Он спешил в дом «Пять колонн», собирать вещи ради долгого путешествия к восточным берегам Моря Снов, вполне сказочным для него, в светлый град древних, под бирюзовый купол, под столичный Кален-Цоп. После его исчезновения Норвагорн разломал сургучную печать на письме, вскрыл послание и первым прочёл тот фрагмент, который белый волк написал предшествующей ночью, не обратив и малейшего внимания на основательный доклад насчёт загадочного янтарного озера.

«Вот так слава обрастает множеством слоёв, и, в конце концов, превращается в ничего не значащий слоган… Скажи, знаешь ли ты, какое ныне слово мне дороже всего?»

Улыбнувшись от души, Норвагорн смял бумагу и с пристрастием сжал её в кулаке, будто пытаясь вдавить в ладонь. Так кровь наполнится чувствами, они совместно поступят в сердце и насытят плоть. И в теле древнего обретут бессмертность.

В тот же миг мастера мечей озарило вдохновение. О, откровение… Момент открытия сладок и прекрасен, как никогда. Он неповторим! Внезапно в разум лунга вторгся совершенный конструкт заклятья, и Норвагорн всецело воспринял его. Магия занялась и в голове, и в глазах, и на кончиках пальцев…

Сэнмаон обязан раздобыть лучшее на свете железо, переработать его в сталь и сковать, наконец, парный комплект. Два славных, неразлучных меча, навсегда связанных небесными светилами. День и ночь, две неотъемлемые части суток, кусочки чего-то неразделимого. Мерило бесконечных времён и граница, обозначающая мрак и огонь. Межа, членящая и обособляющая стихии.

Теперь каждое мгновение в сознании черноволосого горела и выпекалась идея о едином комплекте. О мечах Тельмасс. В клинки врежется секрет, только двоим известный. Он-то и окрылит владельцев, наделяя руки непреодолимой силой, ровно, как и сердца. Таким образом жаркая кровь обратится в холодный металл, без малого вечный, и, прокалившись, за взмах ресниц преодолеет последний рубеж от осквернённого красного к белому, к чистому. Без пятен.

А где же долгожданный обещанный ужин? Самые вкусные блюда должны долго томиться над костром, Норвагорн знал это, ведь был в таком деле искушён и умел готовить поприличнее многих.

Делай как все, и только думай иначе

Рубиновый Джнев На Раут – имя, которое в Мирсварине не знал никто, в Объединённом королевстве Зол-Дакта́м было всем известно. Родина зеленокожих эльфов, или иларов, раскинулась на самой восточной окраине континента Митсилан и одной стороной граничила с тёплым и спокойным морем Гоб, противоположной же соседствовала со вторым «морем» – жаркой и беспощадной пустыней Карр-Эле́зин, этим кладбищем для беспечных, заблудших путников, заселённым, разве что, редкими племенами согдисоларов – длинноухих эльфов, вечных кочевников. Только они знали, как пересечь раскалённые пески Карр-Элезин и по дороге не сгинуть, и изредка за кое-какую мзду помогали странникам пройтись по рыхлым землям своей неприветной отчизны. Согдисолары всем сердцем любили солнце и барханы (от того-то их и прозвали «солнечными эльфами»), и никак не желали оставлять позади кочевой образ жизни, завещанный им и богами, и предками. Испокон веков они бороздили просторы песчаного океана верхом на горбатых и мохнатых кораблях – баунах, перемещаясь от оазиса к оазису, следуя блеску звёзд и изредка прибегая к услугам специальных навигационных приборов, изобретённых их зеленокожими собратьями, будто настоящие моряки.

Однако илары, или же шакт’илары, как они когда-то сами себя нарекли, не одобряли стиля жизни согдисоларов. Зеленокожие расселились вдоль берега наиболее могучей и наиболее полноводной реки – Сугу́н Фо́лласир и возделывали плодородные иловые наносы ежегодно. Чем-то Сугун Фолласир походила на Ас-Дайилль, только была многократно шире и глубже. И в её владениях особо остро ощущалось могущество двух высших сил: божеств и пращуров. Здесь каждый день предки либо держали тебя за руку, либо заносили саблю над твоей шеей. Они же твердили в голове бессчётные поговорки да присказки, вроде: «тот, кто сядет верхом на бауна – не настоящий шакт’илар». Поэтому местные жители нечасто покидали родину, предпочитая скрываться под сенью мангровых деревьев и пальм, и никогда не горели желанием выставлять чувствительную кожу под палящие лучи солнца. Выходцы из этого высокого происхождения редко пускались в странствия по Митсилану, и ещё реже добирались до Мирсварина. Оседлость, ровно, как и привязанность к Сугун Фолласир, текли у них в крови. Они боготворили собственную культуру речных наделов, топких болот и илистых долин.

Зеленокожие твёрдо верили в то, что, раз боги наделили их внешние покровы таким небывалым цветом – молочным, светло-зелёным, – то это значит, что лично звёздами и планетами им предрешено находиться возле воды и изумрудных лесов. В то время, как лица согдисоларов обладали оттенком жжённых песков, и потому-то пустыня превратилась в их истинный дом.

Но Рубиновый Джнев был другим. Его влекли отдалённые чужбины и вершины заоблачных гор, и даже когда из окон опочивальни он взирал на согласованный узор из крыш высотных зданий и куполов храмов столицы Келе-Гнесс, то видел пред собой совсем не то, что должно. Его манило всё новое, и неизвестное. Он стремился прочь, чего никак не могли понять сограждане Джнева. Ведь на свете нет ничего прекрасней Зол-Дактама, края, чей лик силы природные (и волшебные руки богов) испещрили морщинами барханов и полуразрушенных гор, и чьи озёрные глаза налили прозрачной водой, очертив петляниями Сугун Фолласир и опушив зелёной листвой сей дивный уголок.

И, право слово, зачем прощаться с отечеством, когда в Зол-Дактаме царит изобилие! Имелось в этом королевстве всё: и песчаные дюны, и наносы свежего ила, из года в год дающие пышные всходы и богатый урожай, после которого любой был и сыт, и обеспечен, и счастлив. Случались, разумеется, и лютые засухи, когда река не разливалась в положенный срок, воды в ней оставалось мало и по берегам её исчезали иловые угодья. Болота пересыхали, мангры словно впадали в спячку, и тогда-то уж никому было не до радости, и каждый думал, как выжить самому да прокормить семейство, и молился всевозможным богам, благо, в этом выборе терпящих бедствие никто не ограничивал, ни здравый смысл, ни погодные превратности.

Как раз в такую засушливую пору и появилась на свет мать Джнева, уроженка Фора, и на следующий же день живительная жила страны, её пресный, прозрачный кровоток, вмиг наполнился обновлённой, искрящейся жидкостью. Поток налился свежими силами и всюду развеял запах влажной земли и сырости, и шакт’илары вздохнули с облегчением, ибо этот аромат они ценили, превозносили его выше всяческих духов, он был им по сердцу. Повитухи и предсказательницы судеб нарекли столь благодатного ребёнка, эту отмеченную дланью богов, «Несущей воды, Предшествующей разливам рек» – Турсугу́н. Помимо того, что девчонка родилась в знатной семье и с каждым прожитым моментом только хорошела, она ещё и владела неподдельным колдовством.

Дело в том, что шакт’илары, в отличие от других происхождений, не могли похвастаться безупречными магическими навыками и умениями. Скорее наоборот, зеленокожие подданные Объединённого королевства Дактам оказались вовсе неприспособленными к магии, конструированию заклятий и всяким там забавам с майном. Однако, даже здесь пытливые и упорные волшебники открыли дорогу, или, вернее, лишь захудалую тропу к тому, как особо страждущим приобщиться к магическому истоку.

Илары верили, что их тела (да, вообще, вся материя) сотканы из множества стихий, которые, в свою очередь, крайне чутки к любым изменениям извне – к блеску и бегу по небесам звёзд и планет, к восходам и закатам, северу и югу, и даже к тонкому, призрачному ветерку, внезапно пролетевшему с одной стороны на иную. Несмотря на то, что в этой странной магической теории шакт’илар (как и каждый бессмертный ниед) словно сразу выступал и осью вселенной, и первопричиной всех происшествий в мире, он по-прежнему сохранял опасные, тугие связи с природным естеством и будто бы находился во власти тех стихий, из которых был сложен. Подобное положение вещей как открывало массу просторов для гаданий и предречений, так и предоставляло возможность как-то повлиять на судьбу в целом, ибо ветер легко видоизменить при помощи простого дыхания.

И шакт’илары обзавелись небольшими пособниками в делах магических – фи́рами, маленькими духами, или феями, состоящими из ароматного (или, напротив, зловонного) воздуха, которые возникали в специальных курильницах при поджигании затвердевшей, чудесной смолы – лакки, именуемой то ли соком почв, то ли смолью матери-земли. Только вот огонь должен быть колдовским, и поэтому будущие маги Дактама большую часть времени пыталась освоить чары волшебного пламени, а удавалось это далеко не всем. По правде сказать, фиры не были истинными феями или духами, по сути своей они являлись воплощением того, что мысленно представляли сами колдующие.

Однако, матери Джнева, после совершеннолетия Изумрудной Турсугун, не требовалось таких ухищрений, она умела сочинять реальные чертежи заклятий, но направленные исключительно на различные жидкости. Впрочем, даже такая избирательная магическая сила в рядах зеленокожих остроухих считалась выдающейся, и женщина могла бы занять пост главной прорицательницы королевского рода – Тал Матт, или же стать верховной жрицей божества половодья рек, но предпочла иную участь. Она вышла замуж за распрекрасного воина, знаменитого несравненной удалью Нефритового Фаржана На Раута, но не ради выгоды, и не на благо семьи, а во имя любви. Настоящей, как её дар волшебницы.

Наверное, именно от матери Джнев унаследовал склонности к магии, только вот его способности не ограничивались пределом рек и озёр, они простирались на всё, что мог вообразить конструктор. У Джнева На Раута, потомка достославной колдуньи и не менее славного воина, илдоу́ма – великого князя первого порядка, шестнадцатого в очереди на корону (сразу за отцом), ко всему было ещё и совершенно чистое лицо, без единой веснушки. По этим пятнам и отметинам, так называемым зёрнам красоты (или божественному узору), пророчицы гадали и назначали судьбу иларам, но Рубинового подобная практика не коснулась. Пожалуй, любой подумал бы, что, должно быть, это значит, будто судьба Джнева просто-напросто непредсказуема. Во всяком случае, так оставалось до тех пор, пока жизнь его не вошла в историю Мирсварина, земель, настолько же отдалённых от вотчины шакт’иларов, насколько и чуждых для них.

Но в те стародавние годы, на рубеже эпох, Джнев ещё малое умел в колдовстве и едва ли преуспел в сражениях на этом дивном поприще. Да и в Зол-Дактаме трудно было преуспеть, ведь тут не водилось в достатке невидимых истоков майна, который местные именовали майнр, или майнир, как и не обитало здесь по-настоящему талантливых магов и чародеев-учителей. Пока что, зеленокожий эльф обходился тем, что сам придумывал, но он постоянно выискивал возможность, как бы ускользнуть из-под опеки своего свирепого отца и пуститься в странствия.

Однако, казалось, что после всех несчастий, обрушившихся на семейство На Раут не без участия Рубинового, его тугой хомут лишь сужается, а вожжи, привязанные к запястью отца, только сокращаются. Даже вдали от столицы, вверх по течению Сугун Фолласир, в беззаботном, роскошном городке Аркенди́р, Джнев чувствовал незримое присутствие родителя, Нефритового Фаржана.

Будущий погонщик рабов, облачённый в свободные, шёлковые одеяния, восседал на подушках возле низкого резного столика из тёмно-красного, почти чёрного дерева. Он увлечённо писал заклятья кистью, обмакнутой в обычную воду, прямо перед собой, на поверхности стола. Ведь так безопасней, никто не сможет прочесть слов в чертеже, потому что вскоре вода испарится и строки бесследно исчезнут. А страсть к сочинительству хотя бы чуток ослабнет и удовлетворится. Позади Рубинового стояла прелестная женщина шакт’иларов и заплетала длинные волосы гостя. Изысканно наряженная в струящееся убранство из полупрозрачной, сиреневатой ткани, расшитое серебренными блёстками, с халатом из тонкого льна, наброшенного на острые, худые плечи, она тоже принадлежала к числу знати. Её звали Шорда́ми, и, хоть по меркам бессмертных Джнев не так давно женился, она не была ему женой.

— Это очень красиво, Великий Князь.

Её по-мелодичному высокий и сладкий голос промчался по просторной каменной зале, полы и стены которой слагал мрамор, лучший из возможных. Двое расположились в приятной темноте и прохладе высотного, умело сооружённого здания, надёжно защищённого от дневного солнца и знойной жары, где на блестящих плитах то и дело мерцали сизые тени, доносящиеся снаружи. Из окон, заставленных витиеватыми решётками из белоснежного камня, в чертоги всё же втискивались золотые лучи. Они пронизывали воздух пылающими столбами, разлетаясь на искрящиеся брызги и солнечные зайчики вблизи серебряной и медной утвари и тонкотканных занавесей с бисером.

— Только не читай! – проговорил Джнев, наспех смахивая те водяные надписи, что ещё не успели высохнуть.

— Что ты, я всё помню, не гневайся, князь, илдоум. Твои конструкты – запретны, их непозволительно читать вслух. Ох, да что там, если б я вообще могла понять их суть! – усмехнулась женщина, заканчивая возиться с причёской Джнева. – Одно я могу сказать точно, и как предсказательница, и как просто любитель прекрасного – твои заклятья особенные. Они больше походят на настоящие чертежи магов, такие, что я видела в руках чужестранцев. Это дар небес, дар воды, и ты не должен ему противиться.

Шордами тут же уселась на колени Джнева, обвивая его крепкую шею хрупкими пальчиками с аккуратными, удлинёнными ногтями, покрытыми серебристой краской. Городком, где сейчас прохлаждался Джнев, почти единолично владело семейство, дочерью которого и была Шордами, по совместительству выступающая великой прорицательницей рода. А этот гостеприимный и роскошный дворец, «Аркендир Оллим» или «дом беззаботной радости и тысячи утех», представлял из себя не что иное, как великосветский бордель, правда, трудились в нём точно такие же аристократки. В рядах высокопоставленных шакт’иларов, где часто заключались династические браки, подобное ремесло не считалось позорным или недостойным, в умах местных оно никак не соотносилось с заурядной проституцией, ведь, чтобы попасть сюда, под благие тени куполов, необходимо было иметь титул князя четырнадцатого порядка, не меньше. Но богатых и уважаемых иностранцев здесь тоже принимали с распростёртыми объятьями.

Предсказательница провела указательным пальчиком по обнажённой груди Джнева, проглядывающей между отворотами его одежд. Она следовала за изгибами тела устрашающего красного змея, которого собственноручно набивала Джневу последние несколько недель. Работа выдалась кропотливая, слишком много деталей втиснулось в рисунок – и чешуя, обрамлённая множеством заклятий, и шипы на спине, и сами масштабы изображения задавали неторопливый темп производства. К тому же, это было целое таинство. Древний, старозаветный ритуал.

— У тебя самой не мало дарований для одного создания, столь маленького, – хмыкнул в ответ Джнев, привлекая руку избранницы к губам. – Неподдельные таланты.

— Однако их не сравнить с тем, что выдано тебе. Ты не должен отказываться от предначертанного. Хотела бы я быть столь же способной к магии и к сочинению конструктов.

— Ты что же это, завидуешь мне? – игриво, в шутливой форме вопросил Рубиновый Джнев.

— О, нет. Талант – тяжёлая монета. И лишь глупец завидует тому, кто ей богат, не ведая, насколько она неподъёмная и неразменная.

Полупрозрачные тени от ветвистых крон деревьев у дворца, словно призраки из иных миров, принялись плясать и водить хоровод на её живом, округлом лице, порождённые перламутровым светом по-прежнему свежего солнца в первой луне лета. Джнев собирался поцеловать женщину, но Шордами подскочила на ноги и медленно поплыла в сторону окна от пола до потолка, и её длинный шлейф скользил по мраморным плиткам, издавая почти волшебное шуршанье.

— Я говорю это, как Тал Матт, и ты обязан внимать мне, Великий Князь.

— Ты слишком умна для этого заведения. Видимо, мне следовало жениться на тебе, Шордами, – усмехнулся почтенный гость, подходя со спины к даме и возлагая ладони ей на плечи. – Как жаль, что я не повстречал тебя раньше.

— Нет, не соблазняй меня, молодой илдоум. Вдобавок, ты же знаешь, кто я такая. Тал Матт не может выйти замуж и всецело принадлежать единственному мужчине. Коли кому-то суждено довлеть надо мной, то я предпочту разделить их власть, и отдаться многим, чем вечно повиноваться одному.

Джнев, уже отошедший от окна и вооружившийся плошкой сливового вина, лишь надменно хмыкнул. Он ещё не до конца привык к странному и горькому на вкус остроумию своей подруги.

— О, нет, я не такой. Мне подобные забавы не интересны. Если приходится играть во что-то, будь то власть, или любовь, то я желаю делать это открыто и откровенно. И на равных. Вот о такой любви мечтаю я.

Шордами только улыбнулась, вглядываясь в даль сквозь решётку окна. О чём мечтает этот молодой, поистине зелёный князь? «Игра на равных»… Это явно не по зубам местным знатокам забав, не найдёт он здесь достойного напарника… В Зол-Дактаме ты – либо слуга, либо хозяин. Всегда.

Да, к тому же, вряд ли любовь – это поистине игра.

— Кто знает, кого ещё ты повстречаешь в своих странствиях, Великий Князь? Не надо цепляться за меня, ту, что первой попалась под руку. И будь осторожен в своих мечтах, они имеют дурную привычку исполняться. А, исполняясь, в итоге оборачиваются вовсе не тем, чем мерещились вначале. Они приводят не к свежему морю грёз, а к запруде с тухлой, стоячей водой.

Госпожа Тал Матт лишь озвучила очередную местную поговорку, но кому, как не Джневу, знать, к чему приводят и чистосердечные, и честолюбивые мечтания, заодно с благими намерениями? Они увлекают прямиком в кромешную тьму.

С первых дней окружённый лучшими в королевстве вещами, Рубиновый Джнев ещё никогда так близко не подбирался к абсолютной нищете. Он сейчас словно стоял на самом пределе доступной роскоши, а следом что? А следом – только шаг, и уже летишь в бездну.

У Джнева было всё из материальных благ, и ничего из духовных – ни любви, ни друзей, ни дела жизни для души, ни крепкой семьи, ни свободы выбора и действий, одни только смутные моральные ценности, да и те, не оценённые по достоинству сообществом вельмож. Он всегда чувствовал себя беспредельно одиноким в компании других иларов, и никогда не был одинок наедине с собой.

Иногда будущий погонщик рабов впадал в дикое отчаяние и пытался заполнить пустоту чем-то изысканным, красивым и дорогим, от чего коллекции его оружия и произведений искусства множились, но вскоре после покупки Рубиновый переставал ощущать что-то волнующие. Все эти вещицы… они, спустя какое-то время, смотрелись как очередное напоминание о том, что желания только разлагают, и что те мечты, которые претворились в жизнь, всё равно безбожно лгут.

Это же приключилось и с его любимой сестрёнкой, в тот роковой день, когда Рубиновый Джнев сочинил для неё конструкт заклятий, якобы помогающий избавиться от веснушек на лице, в действительности с бедняжки лоскутами слезла кожа. А потом, в нежном возрасте, она избавилась и от самой тяжёлой на свете ноши – от жизни своей… Затем почила и мать Джнева, ну а дальше… То, что было дальше, известно всем.

— Я всё-таки склонен думать, что в этом имеется и наша личная вина, – прошептал в полголоса Рубиновый, пригубив ещё вина. – Мы сами не сумели найти дорогу к нашим мечтам, истолковать их, правильно выразить, и потому-то всё пошло к демонам, и провалилось в Тчелан. Я хочу так думать.

— Речи прирождённого мага, – хмыкнула Шордами, чуть оборачиваясь к гостю. – Искателя правды в словах. О… – она снова посмотрела в окно, и интонация её моментально изменилась на настороженную и угрюмую. – Сдаётся мне, это твой отец, молодой илдоум.

— Мой отец? Нет, ты ошиблась, прорицательница. Мой отец не посещает подобных домов, и этим-то славится в народе.

— Джнев, это точно он, – уверенно выговорила женщина.

Она наблюдала за тем, как слуги медленно и чинно водружают длинные шесты паланкина на землю, старясь не потревожить того, кто располагался в кабинке, за присобранными занавесями из плотного бордового бархата, отороченного золотистыми кисточками. Над носилками вздымалось вверх знамя с родовым символом семейства На Раут – полосатой, спирально закрученной раковиной моллюска, белой на тёмно-синем фоне.

В Дактаме синий не считался самостоятельным цветом, он являлся всего лишь очередным оттенком зелёного, наиболее любимого и почитаемого всеми сословиями. Зелёный был талисманом шакт’иларов, цветом их кожи, растений, новых побегов, воды, счастья, богатства и надежды, цветом жизни и непоколебимой воли – когда посреди пустыни после редкого дождя пробиваются свежие ростки и тут же разражаются миллионами жёлтых и красных бутонов. И, как всякий господствующий хозяин, зелёный был весьма жаден, ему не хватало собственных владений, понадобились ещё дополнительные, соседские. Так к нему в подчинение попал синий.

Из паланкина вскоре вышел важный господин, изысканно одетый и причёсанный, с саблей на поясе. Нефритовый Фаржан На Раут выделялся своим изящным, почти что хрупким телосложением, но физической силы в нём таилось немерено, что только ещё больше сбивало с толку врагов. Джнев, не особенно похожий лицом на отца, унаследовал эту его особенность. Он сам казался неразвитым мальчишкой для несведущих, но руки его знали, как обращаться со многими видами оружия, он отличался поразительной выносливостью и стойкостью. Подобное несоответствие внешности и начинки было отменным козырем в любом дуэльном поединке, и порой било больнее по противнику, чем крепкий кулак Рубинового погонщика рабов.

Джнев суетливо подпрыгнул к окну, и сам взглянул на то, как процессия его отца остановилась возле дворца Аркендир Оллим, недалеко от центрального фонтана в садах. Рубиновый нахмурился, упираясь взором в макушку родителя.

— Что ему здесь надо? Не на мгновение не может оставить меня в покое, – раздражённо и злобно отчеканил молодой илдоум дома На Раут, пока старый илдоум вальяжно поднимался по парадной лестнице, и все ему кланялись. – Проделал такой путь по жаре, чтобы испортить мне настроение.

— Прикажешь задержать его?

Джнев подбежал к подставочному столику с кувшином вина и поспешил влить в себя очередную порцию, пока его сердобольный батюшка не заявился в покои, дабы наводить и здесь свои порядки.

— Вряд ли у тебя получится. Хотя… его новая жена холодна и враждебна, словно отравленный колодец на территориях врага. В такой не пожелаешь окунуться. Так что, кто знает, может, посмотрит на твоих сестёр и передумает?

Юный князь хмыкнул. Шордами подошла к нему, привстала на носочки и поцеловала Джнева в подбородок, ведь только до него сумела дотянуться.

— Что будет, если он… если он увидит это, – прорицательница положила ладонь на незавершённую татуировку Джнева, всё ещё зудящую от боли.

— Ничего. Он не увидит, – спокойно возвестил мужчина, плотно запахивая шёлковые наряды. – Он уже навечно пробрался ко мне в голову, зачем ему ещё забираться под мои одежды?

Шордами улыбнулась, приняла плошку из рук гостя и ускользнула в затенённые глубины залов, туда, где скрывалась едва заметная дверь. Фаржан должен был проникнуть в опочивальни через главный вход, и Джнев нетерпеливо ждал его прибытия, в уме перебирая все те события, которые могли бы сподвигнуть его отца переступить порог дворца разврата и плотских утех. И сколь бы долгой не была жизнь бессмертного ниеда, в подобные мгновения даже эльфам казалось, что время движется чересчур медленно, словно им назло.

Но, так или иначе, это всё равно случилось бы, и вот, наконец, украшенные двустворчатые двери распахнулись, и в помещение шагнул Нефритовый Фаржан, илдоум, глава дома На Раут, почтенный и достославный воин, чьих побед и боевых заслуг не счесть, пятнадцатый в очереди на престол Объединённого королевства Дактам. Он стучал каблуками сапог о мраморный пол, идя строго посередине залы, и каждый раз от этого звука у Джнева вздрагивало сердце, и что-то звенело в висках.

Остановившись напротив непокорного сына, который постоянно разочаровывал его, Фаржан чуть двинул головой в знак приветствия. Джнев молча поклонился отцу.

Старший илдоум прошёлся по зале, осматривая убранство и всевозможные детали, но рассыпаться в обвинениях и нравоучениях не торопился. Он вообще ничего не говорил, и Джнев уже был готов взорваться от ужаса и волнения.

Теперь, когда сын Фаржана женился и стал полноправным членом общества, отец уже не мог его высечь, отстегать хлыстом как следует или даже просто угостить лёгкой затрещиной, как бы страстно ему не хотелось. Вместо всего перечисленного, Нефритовый Фаржан устало опустился на изящный диванчик, закинул ногу на ногу, и деловито объявил:

— И что ты тут торчишь? Довожу до твоего сведения, что мужчины обычно волочатся по подобным местам, когда у них уже имеется наследник. А у тебя нет потомков, зато есть молодая жена, дак возвращайся же к ней немедля, и да продлится наш род!

Джнев скрестил руки на груди и оскорблённо уставился в стену.

— Она не хочет меня видеть. Её всегда интересовало лишь моё звонкое имя. И моё состояние. Она заманила меня в этот брак обманом.

Фаржан только пренебрежительно хмыкнул.

— Многого от тебя не требуется. Просто сделай ей ребёнка мужского пола, а дальше можешь сколько угодно быть пропащим. Ох, сын мой, подумаешь, великая беда, женщина вышла за тебя из-за твоих богатств.

Жену Рубинового Джнева звали Янтарная Кили́р Хим Утар (в последствии На Раут), и, поскольку он являлся одним из самых завидных женихов во всём королевстве, то девица эта, тоже весьма возвышенных кровей, из кожи вон лезла, чтобы впечатлить молодого князя и заграбастать его себе. Она угождала Джневу, притворялась, будто разделяет его увлечения, наигранно вздыхала о нём, и даже Тал Матт из всех существующих претенденток тоже выбрала её. А когда двое прошли обряд бракосочетания, то Килир начала разговаривать с мужем исключительно о ведении хозяйства в имении, а на брачном ложе делала такое безучастное лицо, что сразу становилось ясно, насколько ей в тягость всё происходящее в спальне.

— Она мне постоянно лгала, – Джнев подошёл ближе. – Отец, видят боги, я пытался примириться с ней и сделать так, чтобы она меня полюбила, но…

— Никто тебя о подобном не просит. Нет нужды делать так, чтобы она тебя любила. Твой долг продолжить наш славный род и произвести на свет законного потомка. Посмотри вокруг, разве к этому стремится твоё сердце? Вопрос в том, Джнев, оставим ли мы после себя наследие для потомков, или просто грязно наследим. Память о плохих поступках живёт среди нас, а о хороших – среди божеств. Так что тебе дороже? Что-то вечное, или что-то быстротечное?

Фаржан продолжал выдавать пословицу за пословицей, как и имели привычку поступать вельможи шакт’иларов, особенно те, которые когда-то обучались магии. Это единственное, что у них прекрасно получалось – повторять одни и те же зазубренные фразы.

Джнев обречённо протёр лицо руками и уселся рядом с отцом.

— И будто этого мало! До меня ещё доходят известия о том, что ты собираешься отправиться в Дурные Земли, за камнями шаргидана. Ты в своём уме? Или ты пропил его так же молниеносно, как пропил доходы за год?

— Разве ж это не древнейший из обрядов шакт’иларов, когда молодой воин из знатной семьи, дабы доказать свои способности, должен добыть камни шаргидана, «чья магия видна невооружённым глазом»? Разве это не славная традиция?

Джнев решил отплатить навязчивому батюшке той же монетой, на которой вместо достоинства или лика бога отчеканена поговорка, одна из тех, что была на рынках Дактама в ходу не меньше денег, и перебрасывалась от жителя к жителю.

— Камни эти, конечно, чудесные, но чудес они не творят. Да и то, что было хорошо в прошлом, зачастую плохо сейчас. Это устаревшая традиция, и я не позволю тебе в ней участвовать и что-то там доказывать неизвестно кому. Не позволю рисковать понапрасну своему единственному сыну.

— Безусловно, ведь мы должны соблюдать лишь те обычаи, что были одобрены тобой.

На самом деле, Рубиновый Джнев На Раут надолго задержался за стенами дворца утех не потому, что ему страшно полюбилась местная провидица, и не потому, что князь хотел досадить отцу или планировал слепо транжирить своё впечатляющее наследство, нет. Молодой илдоум думал присоединиться к небольшому походу на крайний север страны, за упомянутыми камнями шаргида́на, которые, по легенде, за ущельем Плопи́рры, у водопадов, охраняет Белый Змей.

Каждое столетие, когда определённый набор планет выстраивался в линию в одном конкретном созвездии, пророчицы Тал Матт накладывали обязательство на молодых будущих воинов – пройти через все испытания, предложенные землёй Дактама, от его южных рубежей подняться вверх по течению Сугун Фолласир, на север, и там схлестнуться в поединке с судьбой, и с Белым Змеем, за право обладать камнями шаргидана и званием вилима – великого, почтенного рыцаря.

Князья и вельможи, что отважились тронуться в путь за камнями, собирались на встречу как раз в «доме тысячи радостей», в Аркендир Оллиме, правда, на этот раз их насчиталось всего трое.

Традиция охоты за магическими камнями устарела, ей до сих пор следовали только малограмотные жители самых западных окраин Зол-Дактама, на границе с пустыней Карр-Элезин. Нефритовый Фаржан не желал, чтобы его прекрасный сын, его первенец, плод большой любви и то единственное, что осталось от связи с драгоценной почившей супругой Турсугун, подвергал собственную жизнь опасности во имя бестолковых верований. Да ещё и в компании недостойных дикарей!

— У тебя даже преданного слуги и оруженосца нет! Куда ты поедешь? Я запрещаю тебе. Я тебя сотворил, я тобой владею, я тобой руковожу. Ты мой плод, и будешь делать то, что я прикажу.

— О, да… Великий выдался труд… – усмехнулся Рубиновый илар.

— Но ты и на это не сгодился, так что, не перечь мне.

Желание отца Джнева всегда было законом, как говорится. Но и настоящие законы, выведенные на нетленных пергаментах и заверенные всеми возможными печатями, и то худо-бедно исполнялись в государстве Зол-Дактам, что уж рассуждать о столь иллюзорном и двусмысленном, как слова главы семейства. Особенно в тех случаях, когда желание – это нечто призрачное и неоформленное, повисшее на языке тоненьким намёком, и ближе всего подобравшееся к выражению «хочу что-то, но не знаю, что именно…»

Всякий знатный и уважаемый шакт’илар, хоть и был сам бессмертным, но всё же продолжал упорно искать продлённое бессмертие в потомках, которые в последствии бы заняли его место в жизненной гонке, заселились бы в его дом, нарядились бы в его халаты и балахоны, приняли шествие над делом и дальше продлили бы род, распространили по свету имя… Стали бы новыми вариантами своих же родителей. Но Джнева такой расклад совершенно не интересовал, он стремился к сокровенной магии, к майну и конструктам, которых в Дактаме просто не было. Здесь любая коллекция волшебных чертежей, ровно, как и схроны свитков и трактатов, из кладезя бесценных знаний превращались лишь в свалку бесполезных данных, потому, как никто не мог осмыслить суть написанного.

— Отец, у тебя теперь новая жена, так что…

— Ты всё равно мой единственный сын. А дочь моей жены навсегда будет принадлежать своему отцу, не мне, она урождённая У Тайн. Тем более, мне не нужны девчонки. А женился я во второй раз лишь потому, что великому илдоуму не пристало так долго ходить в холостяках, и я не намерен снова обзаводиться детьми.

— Ты сотворил меня… – прошипел Джнев, поднимаясь на ноги и отходя поодаль. – Но не разумом своим, и не душой. Я же хочу сделать что-то достойное своей головой, сердцем своим, своими пальцами! Но не телом, и уж точно не жидкостями, что вытекают из него. Неужели ты мне этого желаешь? Чтобы я постоянно сидел подле тебя, как покорная дворняга, и беспрекословно слушался любого приказа? Ты вообще желаешь мне счастья, или желаешь, чтобы я вечно был проклят и несчастен за то, что убил мать и сестру?

— Это был несчастный случай! – жутким голосом взвыл Нефритовый Фаржан так, что его точно слышали слуги даже на улице.

Рубиновый Джнев На Раут медленно доковылял до окна и уставился наружу.

— Какой клочок неба виден из окон моей спальни? И что я смогу познать о мире, будучи запертым в ней? Как я смогу проследить за точным ходом солнца, лун и звёзд? Что мне станет ясно, когда даже самый ясный день минует меня стороной? Я хочу познать что-нибудь вне стен дворцов, я хочу странствовать, обретать новые знания. Сочинять чертежи. А здесь я сгнию.

Старший илдоум дома На Раут встал и направился на выход. В дверях он задержался на чуток, оглянулся на своего поникшего сына и тихо изрёк:

— Джнев, тебе надо понять, зачем ты вообще пускаешься в дорогу. Для того, чтобы открыть что-то новое впереди, или потому, что хочешь оставить нечто старое позади. Последнее – это скверная причина для путешествий.

Отец молодого Великого Князя просто не мог извиниться перед собственным отпрыском, ведь за его спиной стояли все давным-давно почившие предки, и до сих пор строго судили его самого. И вот они-то уж точно не привыкли извиняться за что-либо. Вместо дельной помощи или беспомощных слов, Фаржан вернулся в залу. Он безмолвно извлёк из-за широкого пояса небольшой бронзовый прибор, приспособление для точной навигации по небесам и звёздам, которой работал даже днём, положил подарок сыну на игральную доску с неоконченной партией, прямо поверх фигурок, и удалился. Этот прибор, «ловец звёзд», прекрасно послужил ему ещё тогда, когда Нефритовый находился на посту генерала у нынешнего короля. Он указал множество верных дорог своему хозяину, пусть теперь потрудится на благо молодого владельца.

Фаржан покинул дворец, впервые уступая сыну.

Когда отец Джнева скрылся, прошло ещё довольно много времени, прежде чем будущий великий чернокнижник и вселенский маг всея Мирсварина опомнился. Он медленно и чинно подплыл к игральной доске, что хранила на себе отпечатки войск из фигурок двух заядлых противников – красных и чёрных, в лице Шордами и лично Джнева. Любовники долго не могли закончить сложную партию, однако и тут отец Рубинового всё испортил, разбив расстановку фишек ловцом звёзд. Джнев аккуратно принял в руки двояковыпуклый предмет с прозрачным минералом посередине, провёл пальцем по ледяному металлу и перевернул подарок. На задней стенке едва просматривалась затёртая гравировка, гласящая:

«Распутник всегда на распутье. Тот, кто сдержан, держит правильный путь».

Весьма высокомерные слова. Тем не менее, они были в духе отца Джнева.

Уезжая из Аркендир Оллима и будто бы отпуская сына на все четыре стороны, Нефритовый Фаржан никак не мог оставить позади одну мысль, что полностью завладела им. Пока он трясся в своём паланкине на дневной жаре, то всё думал об одном и том же…

Этот Джнев… он ведь змей, и нет ему места ни в царствах людей, ни в звериных королевствах. Он принадлежит рептилиям, и скорее его примут те, кто ютится среди трав прибрежных и прижимается к воде. Впрочем, драконов манят точно такие же поймы и долины. Нет, этим пресмыкающимся чуждо преклонение колен и раболепство, они – хозяева и не выучены послушанию, как и прилежному служению другим. Свобода и простор для действий им жизненно необходимы, и никакими дворцовыми стенами, хлыстами иль клетками от воли их не оградить. Пусть даже в том случае, когда «свобода» означает «смерть».

Итак, Рубиновый Джнев присоединился к небольшому походу на север Зол-Дактама, когда все приготовления для путешествия завершились, а его новенькая татуировка перестала кровоточить. Он почти никогда не покидал города Келе-Гнесс, и уж точно прежде не бывал настолько далеко от дома, там, куда не доходят лучи славы столицы и его семьи. Он оказался четвёртым в этом нелёгком странствии, следом за тремя менее родовитыми князьками из пограничных зон.

В Зол-Дактаме существовало множество рангов для потомственной знати, и Джнев принадлежал к первому. Главы дома На Раут давно носили титул «илдоум» (или эл-илир’доум в старом произношении), и выше забираться было практически некуда, ибо далее – лишь восшествие на престол. Они владели обширными землями вдоль плодородных берегов Сугун Фолласир, отдельными городками, каменными карьерами, серебряными и медными копями, доходными домами и мастерскими в столице… К числу илдоумов во времена Джнева уже было почти невозможно примкнуть, только посредством удачного замужества, но в обществе шакт’иларов женщины не могли распоряжаться ни своим приданным, ни имуществом мужа даже после его смерти, так что, единственное, что они получали от подобного брака в действительности – это большой почёт, и великие перспективы для потомства. Правда, на заре эпох всё обстояло иначе, и король тогда щедро раздавал земли верным военачальникам, заодно с титулами илдоумов, которые, по сути, и означали того, кто находится на службе короны под присягой. Именно так разжился высшим рангом основатель дома На Раут, первый Великий Князь этого рода.

За илдоумами следовали князья второго порядка – доумы. Они тоже могли владеть недвижимостью в столице, доходными предприятиями, землями и сельскохозяйственными угодьями, которые передавались по мужской линии. Однако доумы уже не претендовали на корону, не могли заключать определённые сделки, на них накладывались ограничения в поведении и том почёте, который, безусловно, предоставлялся всякой знати в изобилии. Имелись и другие предписания, например, как богато можно наряжаться, чем себя украшать, сколько допускается надевать шёлковых убранств, и каким оружием позволительно вооружаться.

Далее шли илмы (или эл’илимы) – князья третьего порядка, чьё право в собственности на столичные земли уже было весомо ограничено, однако, несомненно, изворотливые вельможи находили методы, как обойти почти любой закон. А за илмами маршировали целые вереницы менее уважаемых и родовитых дворян, вплоть до четырнадцатого ранга, и оканчивались эти списки какими-нибудь захудалыми, разорившимися в пух и прах семьями, обитающими в захолустных городишках, которые с трудом можно отыскать на картах.

Именно в такой компании очутился знаменитый Джнев. Тяжко представить, как вообще спутники Рубинового раздобыли денег, чтобы посетить дворец Аркендир Оллим. Разумеется, за приветными стенами «дома радости» уместились и роскошные, пышные чертоги, сплошь отделанные холодящим мрамором и усыпанные студёными фонтанчиками, и покои поскромнее, и даже отдельные, небольшие глинобитные здания для самых скупых кошельков. Но и за такое приземлённое «удовольствие» приходилось выложить немалую сумму, которой просто не могли распоряжаться мелкопоместные дворяне.

Наиболее высокопоставленным после Джнева был князь девятого ранга, владелец юго-западных земель неподалёку от рукава Сугун Фолласир, близ её топкой дельты и мангровых лесов. Он прибыл на встречу с оруженосцем, тоже дворянином, своим верным слугой. Князь одиннадцатого порядка, чей отец был наместником в провинции Янма́рг и взымал подати и пошлины с заезжих купцов, не создавал впечатление зрелого мужчины, а скорее походил на тщедушного юнца. Он притащил с собой сразу двух прислужников – повара и помощника. Отец этого худого и бледного господина всем сердцем желал, дабы старший отпрыск его окреп, однако вместо того, чтобы встать на ноги, князь Янмарг уселся собственному помощнику на шею, и вообще ничего не делал сам.

Последним на лестнице вельмож значился дворянин из разорившейся аристократической семьи с крайнего запада, из города, что стоял твердыней на границе с пустыней Карр-Элезин уже много веков. Молодой князь четырнадцатого порядка, тем не менее, являлся всего лишь незаконнорожденным ребёнком, ибо у его отца в браке не появилось мальчика, и владетелю обветшалой крепости пришлось усыновлять отпрыска наложницы сомнительных кровей. Теперь, когда парнишка стал законным наследником и дворянином, то страшно кичился новым положением и всем докучал. Он любил много пить, дерзить незнакомцам, скверно выражаться, делать невыносимо высокие ставки и ввязываться в драки. Такое поведение считалось предосудительным в любых высокородных кругах, и не трудно представить, что думал о юном повесе Рубиновый Джнев, в жизни не державший беседы даже с разбогатевшим торговцем.

Ходил слух, что князь четырнадцатого ранга и читать-то не умеет! К тому же, этот нахал заместо оруженосца приволок подневольного – огромного полуилара, угодившего в рабство по долговой расписке. В жилах эльфа-гиганта текла и кровь шакт’иларов, и согдисоларов-пустынников, и бог весть кого ещё, возможно, даже людей-долгожителей. Он всегда вытаскивал своего заносчивого господина изо всех передряг, ведь, завидев могучий стан раба и его исполинскую длань, половина злопыхателей тут же разбегалась в ужасе. Раба звали Зу́рко, и, вопреки обманчивому облику, он обладал поистине кротким нравом.

Земли, куда двигалась эта честная компания, в народе носили славу дурных, и точно так и величались. Однако, не всё в них было дурно, ведь именно там добывалась одна из самых дорогих вещиц в Дактаме, и одна из самых нужных, – ла́кка, затвердевшая, крошащаяся полупрозрачная субстанция медово-персикового цвета с ярко выраженным дурманящим запахом.

Её получали из другого странного вещества, известного на просторах Мирсварина, к примеру, как ли́ббо. Может, в Зол-Дактаме не струились тут и там незримые источники майна, что затрудняло для магов и содействие с ним, и восприятие чертежей заклятий, а заодно препятствовало проникновению колдовских чар в сердца местных обитателей. Зато на вотчине великой реки Сугун Фолласир залежались иные сокровища – на севере, за массивом полуразрушенных гор Салта́р Кейану́р, в одной из укромных долин, вверх вздымались внушительные столбы так называемых гигантских древесных лавовых грибов, в телах которых проистекала чудесная светящаяся, горячая жидкость, порой именуемая «мёдом Утопар». Это и было либбо.

Гигантские (древесные) лавовые грибы на самом деле вовсе не являлись грибами как таковыми. Их плодовые тела по строению не имели ничего общего с другими известными грибами Ассалгота, однако под землёй все поверхностные «столбы» соединялись тончайшей сетью прожилок, или «грибницей». У грибов этих не было спор, зато в их длинных, взметающихся ввысь башенных корпусах таилась густая и тёплая янтарная жижица, сияющая светло-голубым. До неё невероятно трудно добраться, ибо кожица подобных «грибов» твёрже диорита. Грибная смоль, или живица, имеет очень неоднозначные свойства, неповторимый, знаковый аромат, и оказывает непредсказуемые, разительные действия на живых созданий, так что разумно держаться от либбо подальше. А сбор лакки – затвердевшего либбо, выделяющегося из малочисленных естественных трещин в лавовых грибах – дело опасное.

Порой древесные лавовые грибы ещё зовут пальцами Ра’Ума или костями Ра’Ума – бога-дракона-демиурга. В сезон размножения или в год размножения, коли точнее выразиться, (ведь случается он раз в столетие), на корке грибов выступает густая, молочная слизь, но это не либбо. Перелётные оперённые синие драконы поедают эту слизь, ибо они долгожители, и прекрасно знают, когда им нужно явиться за лакомым угощением. Субстанция проходит через пищеварительный тракт рептилий и покидает его вместе с помётом уже далеко от материнского «столба», где и даёт свежие всходы. Лавовые грибы, по обыкновению, произрастают рядом с вулканами или горячими источниками, и зачастую переживают извержения, но их очень мало в Ассалготе.

Говорят, что где-то на просторах планеты ещё водятся «волосы Утопар» (или грива Ра’Ума) – это глубоководные водоросли, в толстых стеблях которых тоже течёт подогретое либбо, но оно гуще, а при попадании на поверхность совсем густеет и портится. Оно не пригодно для использования. Эти водоросли селятся только рядом с подводными гейзерами, «курильщиками», близ очень высоких температур, и даже лунги не в силах их добывать.

Говорят, что либбо сопутствует колдовству и облегчает майну дорогу в материальность. Однако, также говорят, что либбо помогает и в ремесле, обеспечивает лучшее постижение всяческих наук и знаний, словно трансформируя вещественное в бестелесное. Говорят, что либбо – это переходный путь, нити перехода. Но так говорят только те, кто хоть что-то об этом знает, впрочем, о либбо было слишком мало известно даже здесь, в Дактаме.

Собственно, потому лакка сопровождает магию в Объединённом королевстве, на её поверхность будто налипают невидимые частички майна, и, чуть подожжённые волшебным пламенем, они воплощают в жизнь замысел колдующего.

Тракт, по которому перемещали россыпи затвердевшей лакки и доставляли её в зажиточные города (по большей части в столицу), именовался «янтарным», ведь порой саму лакку обозначали, как «иллюр» – янтарь на старом хатре. Процессия из четырёх князей и четырёх слуг, во главе с Рубиновым Джневом На Раутом, наиболее высокопоставленным и благородным из всех, двигалась по этому же маршруту, так что, нельзя сказать, будто их путь был чрезмерно опасен и труден. Тем более, в руках Джнева находился ловец звёзд – отменный навигационный прибор, и Великий Князь умел его использовать должным образом.

Во все времена и во всяких землях Ассалгота разумные обитатели куда лучше справлялись с происками холода, чем с жарой, которой, как казалось, народу почти нечего противопоставить. Но шакт’илары на этом поприще преуспели более других происхождений, научившись усмирять и обезоруживать зной как посредством архитектуры и строительства, ткацкого ремесла, так и, безусловно, обращаясь за помощью к спасительной воде, не брезгуя при том скромными услугами еды и напитков. Но на передовой войны с температурами вместо зеленокожих сражалась магия, правда, в походе было весьма затруднительно прибегнуть хоть к чему-то из перечисленного.

Джневу приходилось держать в тайне своё выдающееся искусство мага, ведь его заклятья всегда приносили исключительно несчастья да погибель, и неважно, насколько благодатными они задумывались. Раздобыть приличную пищу удавалось далеко не каждый день, и никто не взялся бы обматывать глиняные сосуды с питьём мокрыми тряпками, чтобы содержимое охладилось. Никаких роскошных каменных дворцов знати с высокими потолками и мудрёной вентиляцией путникам не встречалось, зато на трактах в достатке имелось душных, затхлых комнатушек в постоялых дворах, как и не прекращающийся поток палящих лучей солнца, совершенно бесплатных. По идее, любое путешествие в Зол-Дактаме становилось гораздо приятней, если проделывать его на корабле по реке, но Тал Матт наложила запрет на такую манеру передвижения для искателей камней шаргидана. В конце концов, это ведь не прогулка, а суровое испытание.

Первым занемог личный повар хилого князя одиннадцатого ранга. Он нашёл в полях какую-то траву, «приправу» к господскому блюду, предварительно опробовал новшество, а через пару часов слёг с коликами. Князь Янмарга всегда опасался того, что его кто-то отравит, но судьба решила иначе – отравился хозяйский повар, причём, собственным невежеством. Было решено его оставить в небольшом городке на тракте, поручив местному лекарю присматривать за пострадавшим. Вскоре и сам князь Янмарга захворал. То ли из-за того, что мало ел, то ли из-за той заразы, что подцепил в болотах Сумарока, то ли потому, что просто потерял желание идти дальше. Он засел в городе производителей бумаги, в Хисальбе, и принялся строчить послания батюшке, дабы за ним скорей прислали целую процессию.

Основное торжество Зол-Дактама – Великое Празднество Долины – настигло путешественников в селении под названием Джувиа Накто Джун, уже на границах с Дурными Землями. В любом встречном городке и даже в трактирах Джнев замечал отцовских подручных, что шли за наследником дома На Раут по стопам. Будущий погонщик рабов полностью сменил одежду, продав свои роскошные шёлковые халаты и белоснежные, складчатые балахоны из тончайшего льна, расшитые драгоценными камнями. Нарядился во что-то бедняцкое и неприметное, отрезал длинные волосы и коротко постригся, но соглядатаям всё равно не требовалось больших усилий, чтобы вычислить в толпе его чистое лицо. И потому Джнев взял в привычку натягивать шарф из лёгкой материи до глаз, скрывая характерные черты.

Девятый князь, набожный и преданный почитатель, всюду носил с собой карманную статуэтку Госпожи Хал’Фолласир, покровительницы разлива рек, которую чествовали во время Великого Празднества Долины. Он заказал в храмах Джувиа Накто Джуна множество служб во славу богини от своего имени и от имени всей семьи. Затем он пожелал задержаться в городе и поучаствовать в торжестве лично, на котором страшно перепил. Затем несколько дней лежал недвижимо, затем начал отходить и тут ему приглянулась местная княгиня… В общем, так дорогу на север продолжили лишь трое: наименее родовитый князь четырнадцатого порядка со своим рабом и Рубиновый Джнев. Втроём гораздо проще скрыться с глаз долой, и наконец-то младший илдоум дома На Раут сумел улизнуть из-под отцовской опеки. Слуги Нефритового Фаржана потеряли след странников одним утром, и больше не смогли его найти.

Ветры и реки в крошащихся горах Салта́р Кейану́р прогрызли множество ущелий. И если янтарный тракт проходил сквозь знаменитое «Аумнарум», совместно с торговыми караванами и отдельными повозками купцов, то путь троих иларов теперь лежал через иное, соседское – узкое и опасное ущелье Плопи́рры, уводящее в неизведанные, глубинные горные долины. По легендам, где-то там, в совершенно ином природном обрамлении, за занавесом из диковинных растений и под присмотром чудных зверей шумел небольшой водопад. За его холодным, кристальным пологом притаилась пещера, в которой малопонятные силы из камней и воды вылепили целый подземный мир, ничем не напоминающий жизнь на поверхности. Прямо из белоснежной земли грота вырастали огромные, почти идеально круглые купели, и именно внутри них, в этих чашах естественного происхождения, формировались одинаковые шары камней шаргидана притягательного, сине-фиолетового оттенка с густыми переливами и маслянистым блеском.

Прежде, когда Зол-Дактам ещё не стал «славным Объединённым королевством», а состоял из верхней и нижней части и около пустынной зоны, управляемых верховными вождями, камни шаргидана были нужны представителям власти, как доказательство их могущества, и их достоинства. Эти минеральные образования можно было бы использовать иначе, как меры веса, например, ведь все они обладали поразительным единообразием. Только вот одна беда – камни шаргидана слишком редкие, чтобы их применяли заместо гирь всякие там аптекари и алхимики. И, ввиду небывалой редкости, вокруг их сферических тел струилась масса мифов. По преданиям, купели с драгоценностями шаргидана охраняет Белый Змей, разумное и страшное создание, бледное, напрочь лишённое окраски. Это чудище, чудовище Шарга, будто бы умеет говорить на языке шакт’иларов, оно способно как завязать беседу с посетителями и после череды сложных загадок предоставить им в награду пару камней из своей сокровищницы, так и просто напасть на нарушителей границ, молча и без предупреждения.

Однако, всё это лишь старозаветные небылицы, разумеется. Что там доподлинно вершится уже мало кто знал в пору бурной молодости Рубинового Джнева. Но сам илдоум, Великий Князь, всегда хотел выяснить, что было первым: творец сказаний, или сказания о творце? Души шакт’иларов пошили мифы и легенды, или же это легенды и мифы выкроили их внутренний мир? И имеет ли всё это под собой хоть какое-то реальное основание или зиждется на зыбучем, бесплодном песке невежества?

«Благодать паломника в ногах», как говорится в Зол-Дактаме. Пожалуй, поэтому вблизи ущелья Плопирры трое странников отловили десяток-другой гигантских жаб, и хорошенько их прокоптили над огнём перед поеданием. Такое кушанье считалось великим лакомством, любимым у иларов и ненавистным среди прочих жителей Митсилана. И теперь, когда охотники за сокровищами пополнили припасы снеди на берегах прозрачного, чистого озерца недалеко от ущелья, они были готовы вступить в неизвестность. Вообще, прокормиться в дороге стало значительно легче, когда пятеро из восьмерых отказались от своих намерений и выбыли из путешествия. Но ущелье Плопирры преподнесло сюрприз – рядом с ним росло и гнездилось небывалое число разнообразных сочных фруктов, о коих Джнев читал лишь в древних свитках и слышал в период отрочества от учителей.

Путники взяли в привычку добывать питьевую воду из любопытного растения – крупного, кустистого, внешне похожего на коралл или морской полип, тёмно-зелёного цвета с мясистыми, утолщёнными стеблями, часто формирующими обширные углубления. Именно в таких воронковидных углублениях скапливалась пресная вода, почему-то всегда безопасная для употребления. И на этот раз случилось точно так же, дойдя до здоровенного чашеобразного растения, все трое жадно и нетерпеливо припали к его кромке. Вырост был столь массивным и крепким, что без труда выдержал вес взрослых мужчин.

Напившись вдоволь, илары продолжили путь. Краем глаза Джнев приметил, что на поверхности воды в чаше плавали маленькие, продолговатые малиновые лепестки, словно лодочки для крошечных белокрылых бабочек – местных воздушных владычиц, но князь не придал этому значения.

С утёсов ущелья свисали длинные, светло-зелёные пушистые грозди какого-то растения, тугие лианы тут и там оплетали каменные выступы, а под ногами колосились пышные папоротники и хвощи. И казалось, что странники очутились в гостях у проказливых лесных духов, которые высаживали на грядках в запретном саду самые неподходящие травы и цветы. Зеленокожие будто проникли в иной мир, давно отошедший в прошлое!

Воздух в ущелье тоже вызывал странные ощущения. Тугой и влажный, при каждом вздохе он с неохотой наполнял лёгкие, а после выдоха чуть-чуть отзывался звоном в ушах. Вскоре картинка перед глазами принялась двоиться, и даже вполне посредственная, скучная рука, поднесённая к лицу, выглядела теперь как-то необычно.

— Это ведовство! Злые силы! – в полголоса зачастил князь четырнадцатого ранга по имени Топазовый Коваситт. – Зуб даю! Ты знал, Рубиновый илдоум, что по преданиям здесь живут хили’ровчаны? Это они насылают на нас злые чары и дурные видения! Проклятье!

Необразованный и едва ли обученный грамоте, темноволосый Коваситт твёрже обвил правой рукой древко копья, которым и был вооружён, а в левой зажал амулет, что всучила ему суеверная матушка, поклоняющаяся двум лунам Ассалгота, Дион и Цер, или Чаард и Шон на наречии Дактама.

— Если здесь воистину живут хили’ровчаны, то они точно не могут насылать на нас злых чар. Ибо для колдовства требуется возвышенная душа, точно также, как и крепкий разум. А хили’ровчаны – это просто животные, пусть слегка одухотворённые и чуток разумные. Они не способны колдовать, как не способны на это собаки или кошки, – спокойно и уверенно прошептал Джнев, идущий впереди, однако он тоже обнажил клинок сабли.

Хили́’ровча́ны являлись лишь разновидностью редкого и малочисленного происхождения ровчан – рогатых, хвостатых, длинноухих и козлоногих существ с мордой, напоминающей людскую. На просторах Митсилана ровчаны не считались настоящими ниедами, они скорее ближе стояли к животным, или к белым драконам, ведь в них очень глубоко залегало неискоренимое звериное начало. Зачастую ровчанами овладевали дикие эмоции, с которыми рогачи никак не могли справиться, они имели собственный примитивный язык, но никогда полностью не усваивали другие диалекты и не изучали большое количество иностранных слов. Пожалуй, позволительно было бы сказать, что ровчаны ведут себя, будто маленькие дети и так никогда не вырастают, но только если бы дети были чрезмерно жестокими, кровожадными и похотливыми…

Рогачи располагали кое-какими культурными достижениями, безусловно. Но, в отличие от белых драконов (когда-то бывших поистине мудрыми и разумными), ровчаны не имели врождённых способностей к магии, не испытывали они и тяги к колдовству…

А «хили»’ ровчаны – это, по сути, те же самые ровчаны, только с длинными, острыми и почти ровными рогами, как у пустынных белых антилоп. И если шакт’илары в большинстве своём не хотели оставлять родных краёв, то эти скрытные козлоногие вообще никогда добровольно не покидали землей пращуров.

— Нет, это точно они! Рогатые, бесноватые скотины! Чудовища!

— Я верю, что это они! – восторженно, и в то же время испуганно подхватил раб Зурко. – Но я не вижу фиров, мой господин. Это не колдовство! Не может быть.

— Мы возле янтарных полей, на родине лакки. Думаешь, колдовство не может здесь выглядеть иначе? – раздражённо отрезал князь, направляя кулак в сторону несогласного простолюдина.

Коваситт шагал по следам Джнева, высматривая магические искры вдали.

— Хили’ровчаны славятся своей развратностью, – вдруг протянул Топазовый не без удовольствия.

Он запихнул амулет в походную суму и показательно водрузил пятерню на штаны, туда, где пряталось его «достоинство».

— Видят боги, я бы поразвлёкся с ними!

Раб захихикал над выходками своего повелителя, а вот от Рубинового Джнева четырнадцатому князю достался лишь укол холодным взором. И порция осуждения вдогонку.

— Лучше богам не видеть, как ты идёшь против законов природы… – сурово сведя брови, прошипел На Раут. – Ты же вроде только что говорил, будто они – «скотины», а теперь думаешь о том, как бы с рогатыми улечься на ложе?

— Ну, а что?

— А я верю, что это хили’ровчаны! – прошептал, словно зачарованный, гигант Зурко. – Это точно колдовство!

Переменчивый во взглядах раб на своей спине нёс почти всю хозяйскую поклажу и постоянно норовил принять на себя ещё и груз снаряжения Джнева. Но илдоум всегда отказывал ему.

— Звучит очень правдоподобно!

Ущелье сужалось, сводя путников вплотную друг к другу. Джнев разрубал опускающиеся со скалистых стен лианы и растительные путы, что мешали обозревать дорогу, но впереди стелился густой туман, и в паре шагов уже было ничего не видно. В голове что-то пульсировало, во рту пересохло, а перед глазами предметы дрожали и прыгали с места на место.

— Это не колдовство! Несмотря на марево, я по-прежнему в силах отличить правдоподобное от искомо правдивого, – изрёк Великий Князь, но голос его звучал как-то странно, звонко и хрустко, как стекло, разбитое о мраморный пол и угодившее под подошву. – Молитесь, чтобы здесь не засели хили’ровчаны, а то нам… не миновать беды.

— Тогда что происходит, наш благородный повелитель? – насмешливо и злобно рыкнул Коваситт.

И сразу же после громких слов четырнадцатого князя вырвало. Он согнулся пополам и начал самозабвенно извергать содержимое желудка. По лбу Джнева струился ледяной пот, его тоже страшно мутило, но илдоум отчаянно старался не поддаваться мерзкому чувству, этой болезни, что, казалось, принесли влажные ветры ущелья. Только здоровяк Зурко ничуть не изменился в лице.

— Больше смахивает на отравление, – заключил Джнев.

Как только Топазового князя перестало тошнить, он чуток прополз вперёд, рухнул на колени, снова вытащил на свет небес языческий амулет и принялся усердно молиться, что-то бормоча себе под нос. При каждом завывании Коваситт дотрагивался челом до земли, и Джнев раздосадовано закатил глаза.

— Вставай немедля! Кто-то мелет, кто-то молится, а мы должны служить.

Рубиновый успел выпрямиться во весь рост и, наведя остриё клинка на молочно-белую мглу той бездны, что залегала впереди, твёрдо вознамерился выяснить, что именно скрыто за её завесой.

— Вставай и вооружись! Чует моё сердце, что это далеко не конец.

Но Топазовый никак не реагировал. Парнишка всё продолжал говорить и говорить. Он вещал дикие, странные заклинания на небывалом наречье, и Джнев взглядом указал рабу на покинутое копьё. Наверное, Зурко не был натуральным дураком, во всяком случае, он быстро ориентировался в событиях и словно обучался плыть в новой стихии за единственный взмах ресниц. Гигант всё понял правильно, одной рукой он подхватил господское оружие, второй за шиворот вцепился в князя, водрузил его на ноги, будто пушинку какую-то, и всучил копьё в дрожащие пальцы хозяина.

— Вперёд, и следи за тем, что творится за твоей спиной, а ты, Зурко, наблюдай за тем, что с боку, – прохрипел На Раут.

Вроде бы, четырнадцатому князю стало значительно легче после «ритуала очищения». Он вытер рот, навострил уши и, устремляя серповидный, изогнутый наконечник копья с крюком то направо, то налево, тихо зашептал из конца шеренги:

— Рубины якобы мутнеют и меняют цвет, когда находятся вблизи ядов. Почему ты никак не изменился, Джнев, и не предвидел наше отравление?

Однако молодому илдоуму дома На Раут уже было не до колкостей спутника, ведь он заметил перед собой пять высоких фигур, выстроенных в ряд. Впрочем, расстояние между фигурами сохранялось весьма значительное и совсем не походило на боевую стойку. Тем более, незнакомцы не двигались, никто из них даже не шелохнулся. Джнев нахмурился в то время, как двое за его спиной моментально замолкли и едва согнули колени, будто пытаясь прижаться к земле, их матери-защитнице. Джнев, горделиво разводя плечи, шагнул по направлению к чёрным силуэтам, что превосходили его ростом на голову. Великий Князь спокойно держал саблю в правой руке, опуская кончик лезвия вниз, и не совершал резких жестов.

— Нет, не ходите, мой господин! – испуганно простонал Зурко, после чего получил хлёсткую оплеуху.

— Твой господин? Только я – твой господин! Бестолочь! – рыкнул Коваситт.

В тот же самый миг окрестности словно замерли. Ветер затих, пронырливые и вездесущие щупальца тумана усмирились, исчез всякий звук. Джнев медленно приближался к фигурам и с каждым мгновением ему становилось понятно, это впереди вздымаются вверх вовсе не местные стражи, не воины и не бандиты.

— Это… просто истуканы.

Тишину пронзил разочарованный голос Рубинового Джнева, заместо стальной сабли, изнывающей по вражеской крови. Будущий погонщик рабов слегка задел клинком корпус одной из статуй, дабы проверить собственные догадки. Туман, обволакивающий личины изваяний, отпрянул, и Джнев ахнул.

Вскоре за его плечом показались двое других эльфов. Они тоже одновременно поразевали рты, затаили дыхание и уставились на истуканов.

— Что это за мерзость? – негодующе воскликнул Топазовый князь.

Впереди мужчин на равных промежутках друг от друга высились пять жутких идолов, изображающих исполинских ящериц, причём прямоходящих, на двух ногах. Смастерённые из плотно спрессованного песка, кое-где прокрашенного мясистым красным, они были испещрены настоящими эльфийскими и людскими костями, что погружались в толщу вещества. На голове четвёртого идола красовался череп лошади, а макушку пятого венчал череп рыбы-молота. Каждая из статуй была вооружена бутафорским луком, топором или кинжалом.

— Что за твари таким богам поклоняются? – в ужасе заголосил Коваситт.

Джнев ещё ближе подступил к статуям, и внезапно, словно по истинному волшебству (о котором в Зол-Дактаме слыхом не слыхивали), туман окончательно испарился. За спиной истуканов, за их массивными хвостами – третьей наземной опорой, – значился зияющий обрыв. Не слишком далёкий, не слишком глубокий, но всё-таки обрыв. Снова подул ветер, ударяясь в лицо Джнева и чуть не опрокидывая его навзничь. Внизу тут же наметились жёлто-песчаные отроги гор, сверху присыпанные тёмно-зелёными кронами деревьев наикрасивейшего цвета, и самого ценного для шакт’иларов, – цвета патины на старинной бронзе.

Трое охотников за камнями шаргидана, ощутив на себе груз от посторонних взглядов, медленно и без резких движений повернулись к ущелью Плопирры. На правой стене прямо в скалах была выдолблена зигзагообразная, петляющая лестница, и на каждой ступеньке стояло по хили’ровчану. Длинные и прямые рога козлоногих устремлялись ввысь, тогда, как наконечники их стрел и пик дерзко указывали в сторону нарушителей. Даже узкий проход ущелья, и тот заполняли воинственные рогачи. И вот что странно – среди них не наблюдалось мужчин, только лишь «дамы».

Облачённые исключительно в нагрудные повязки, ибо все остальные «неприличные» места им заботливо скрывала кудрявая шерсть, растущая от поясницы до самых пят… то есть, до копыт, женщины эти не испытывали нехватки в различных украшениях. Их шеи и запястья усыпали всевозможные амулеты, в длинных ушах, наподобие оленьих, раскачивались замысловатые серьги, на головах и рогах устроились блестящие в лучах солнца полупрозрачные кристаллы и свежие цветы, а в пышных, густых волосах, преимущественно серых или белых, нашли приют перья и кожаные шнурки. И можно сказать, что эти женщины были даже по-своему красивы, несмотря на раскосые, чрезмерно большие глаза ланей и малость сплющенный нос, будто широкий, гигантский мост от переносицы к губам.

Среди всех выделялась одна, явно их предводительница – рослая хили’ровчан с копной белоснежных локонов, спускающихся вплоть до аккуратного оленьего хвостика. Её лоб, расписанный красными точками и концентрическими кругами, обвивала диадема, вырезанная из дерева и снабжённая парочкой малиновых камней для внушительности. Возле ног рогатой металась крупная хищная кошка с удлинёнными, видоизменёнными клыками и алебастровым мехом, тоже как будто сверкающим под палящем солнцем.

Хили’ровчаны не предпринимали никаких действий, только стояли неподвижно и гипнотизировали незваных гостей маслянистыми глазами. Их белокурая предводительница, вооружённая очень старомодным мечом, клинок которого слагал просвечивающий бутылочно-зелёный минерал «джел» (по слухам, очередные остатки давным-давно упавшего на Ассалгот метеорита), буравила пришельцев недоумевающим взором.

Не секрет, что досточтимые князья Дактама частенько ходят на охоту забавы ради, а там, дабы не распугивать дичь, отказываются от общепринятого языка и переключаются на безмолвный язык жестов. Джнев поднёс к кончику носа сомкнутые указательный и средний палец левой руки, что означало «не шевелись», но Коваситт его не понял. Вспыльчивый юнец взволнованно и раздражённо дёрнулся, покуда раб его хранил спокойствие, затем, насмерть уцепившись в древко копья, навёл серповидное лезвие на рогатых. Топазовый князь только-только собирался сделать шаг вперёд, но ему тут же в левое плечо прилетела стрела, а затем ещё одна немного пониже, и парнишку отбросило назад от толчков.

Князь четырнадцатого порядка не издал и звука, зато потерял равновесие, ноги его спутались одна за другую, он споткнулся и пошатнулся. Джнев сумел ухватиться за копьё спутника, но несмотря на то, что илдоум даже поранил руку в этом порыве, Коваситт всё равно не удержался. Хватка наглеца ослабла после первого же снаряда, и, когда Рубиновый взялся за копьё, пальцы Топазового уже окончательно разжались. Он полетел вниз, а в левой Джнева осталось лишь само орудие.

Джнев воочию наблюдал за тем, как пропащий князь исчезает насовсем. Да… для бедняги это был воистину конец. Поначалу худосочное тело илара судорожно билось в воздухе, но вскоре он задел затылком каменную глыбу и немного поутих. Два удара стрелой в одно и то же плечо подкосили Топазового Коваситта, и повеса упал на самое дно, в ущелье, – настолько низко, как никто не мог вообразить.

Рубинового Джнева захватил лютый ужас, княжеский слуга просто замер, и где-то в недрах его горла застыл леденящий душу вопль, так и не набравшийся силы, чтобы прорваться сквозь стиснутые зубы. Зурко никогда не сталкивался со столь чудовищным событием раньше, он ни разу не видел, как порой быстро и нелепо обрывается бессмертная жизнь.

Хили’ровчаны более не атаковали, и, чтобы тоже не отловить стрелу, Джнев выбросил на землю перед собой копьё погибшего и собственную саблю, а Зурко осторожно и вдумчиво поставил возле ног каждую суму из тех, что нёс на спине. Предводительница рогатых улыбнулась. Она надменно хмыкнула и обнажила острые, большие клыки, явно не подходящие безобидным травоядным, её ручная кошка зарычала, а соплеменницы подняли кошмарный шум и гам, запрокидывая пики и луки над головами и что-то крича на иностранном, диковатом наречье.

— Гор-горо́к! Зор-цуркам!

— Гор-горок! Турук-турук-цок! – зарокотало всё ущелье Плопирры, и именно эти неведомые слова, ничего не значащие на приличных языках Митсилана, проводили почившего князя в последний путь, в чащобы Ургодья.

Предводительница рогатых подскакала к пленникам и навела клинок из блестящего минерала сначала на раба Зурко, отличающегося недюжинным ростом и развитой мускулатурой.

— Он! Гор дорот!

— Кова цур гор дорот! Брать его! – подхватили другие козлоногие дикарки, заливисто улюлюкая и стуча копытами о камни.

Но командирша перевела оружие на нос Джнева, обладателя прекрасных, изящных черт лица и образцовых для шакт’илара, чуток раскосых глаз светло-серого оттенка с серебристой окантовкой.

— Или он? Цок турук?

Огромная саблезубая кошка рогатой с великим удовольствием вынюхивала новые запахи, исходящие от чужаков, и Джнев будто в замедленном течении времени следил за тем, как раздувается розовый нос пантеры, и как дрожат её бесцветные усики. Он отчётливо слышал учащённое дыхание Зурко, ровно, как и собственное грохочущее сердце, но не показал и единого признака того смятения, что разъедало его изнутри и стремилось вырваться наружу со всех щелей без разрешения.

К предводительнице подошла другая женщина и принялась что-то шептать ей на ухо. Она определённо принадлежала к числу местных провидец или колдуний, ведь лицо её, перемазанное чёрно-белой краской, изображало маску сипухи, а плечи покрывал тёмный плащ, сплошь расшитый чёрными перьями, на таком ярком свету отливающими и изумрудными, и фиолетовыми, и пурпурными всплесками.

Они что-то горланили на своём птичьем (ну, или козлином) языке, и даже прозорливый Джнев не догадался, о чём конкретно шла речь. Однако ошеломлённые пленники вообще не успели толком сообразить, что приключилось, а хили’ровчаны уже завязали им руки за спинами, надели удавки на шеи и отняли оружие с поклажей и всем добром. Вскоре двое несчастных уныло семенили за своей свежеиспечённой хозяйкой в окружении толп ликующих рогатых чудищ. Сперва шествовал необъятный Зурко по праву размеров, за ним двигался Великий Князь Джнев более хрупкого телосложения.

Чужаков вели по узкой и опасной лестнице, которая, малость поблуждав по склонам гор, увлекала пешеходов в тайную долину через сквозную пещеру, а дальше уже прямиком спускалась к деревянным ограждениям селения козлоногих. Коренные обитатели, все как на подбор женского пола, выходили из своих хлипких, бревенчатых домов, чтобы посмотреть на улов соплеменниц.

— Да! – воодушевлённо кричали рогачи.

— Этого бери! Бери этого! – вопили одни, указывая на кого-то из двоих иларов.

— Пусть платят плотью! Плотью платят!

— Плотью плати! – злобно скалились другие, когда Джнев или Зурко проходили мимо них, а затем кровожадно стучали и скрежетали зубами.

И самым удручающим и вселяющим страх здесь было то, что никто из пойманных не понимал козлоногих. И раб, и молодой илдоум, Великий Князь, слышали только однообразные восклицания, гремящие на целую долину, объятую с каждого края цепочкой гор Салтар Кейанур. «Гор-горок! Зор-цуркам!», ещё долгое время звучало у них в головах после того, как захлопнулась решётка клетки для невольников. Возведённая возле скалистого утёса из плотных и крепких стволов чернильного дерева, она выглядела весьма внушительно. Так впечатляюще, что от одного вида её чёрного, почти что обсидианового остова становилось тошно на душе, потому, как наяву ощущалось, словно из рук ускользает любая надежда на скорое спасение посредством бегства.

— Гор-горок! Турук тор! Каво турук! – до сих пор гудела округа, когда, казалось, уже почти все хили’ровчаны отлипли от клетки с пленниками и разошлись по делам, назначая на стражу лишь двоих женщин, вооружённых длинными пиками с кремниевыми наконечниками.

Никому из мужчин не развязали руки, и даже не ослабили пут, зато подчистую выгребли всё из их карманов, тайных хранилищ и сумок. В том числе дикарки утащили и ловец звёзд, явно бесполезный для них, зато крайне необходимый Рубиновому Джневу, ибо илдоум не знал других подарков от отца, настолько сокровенных и ценных.

Он, подобно всякому дворянину, расселся в благородной позе прямо посреди грязи, скрестив ноги и выгибая спину, а спутник его обречённо причитал и выл:

— О, нет… мой господин мёртв… он погиб… он пал… теперь его отец никогда не простит моих долгов! Никогда не простит меня! О, Великая Хал’Фолласир, Госпожа наша, хозяйка рек! Смилуйся! Помоги нам… О, мой князь, мой господин… О, Хал’Фолласир…

Так продолжалось довольно долго. Во всяком случае, когда Джнев распахнул глаза в следующий раз, совершив освежающую прогулку по Покою (который шакт’илары называли «сайта» – досуг), то солнце уже скрылось за горизонтом, а небо заволокли фиолетово-синие краски, но кромка на западе по-прежнему оставалось насыщена живописным карминово-красным. В самых тёмных уголках забрезжили неяркие звёзды. Но, несмотря на исход дня, раб не думал прекращать бестолковые стенания, он тихо и монотонно обращался к всевышним созданиям.

И пока Зурко молил богов земель Зол-Дактама оказать хоть какое-то содействие своим зеленокожим сыновьям, Джнев, от природы зоркий и внимательный, заметил в куче пепла останки другого шакт’илара. Рубиновый змей никогда бы не перепутал череп собрата со, скажем, бренными костями лунга или эльфа светлолицего, ведь уроженцы Объединённого королевства отличались особо острыми скулами, неповторимым разрезом глаз, напоминающих аранские, и весьма массивным носом.

Должно быть, этот прах здесь бросили во имя устрашения заключённых и дабы негласно намекнуть им на дальнейшую судьбу, однако, не тут-то было. Джнев по знаку рода принадлежал числу магов, и его, как и любого служителя чудес, привлекали странные, жутковатые вещи, далеко не всегда понятные несведущим в ворожбе. Смерть, например. Он питал к смерти неподдельный, чреватый червями интерес.

Великий Князь неспешно поднялся на ноги и побрёл в сторону кучки пепла, очистил череп и большую берцовую кость покойного кончиком сапога из искусно выделанной кожи – последней дорогой вещью, надетой на нём, – и обомлел. На обугленной поверхности отчетливо просматривались… отметины зубов!

— О, мой бедный князь… О, Великая Хал’Фолласир, Госпожа рек, сжалься над нами…

Раздавались рабские моления, и Джнев внезапно почувствовал, как его накрывает прилив вдохновения. Он вмиг отделился от происходящего, его сознание воспарило над телом, а по опустевшей голове разносилось лишь дыхание вечности, заполняя разум тонкими вибрациями воображения и отголосками отдалённых воспоминаний извне. Вот она, истинная связь с предками. Узы поколений.

— О, Хал’Фолласир, я ведь так хочу жить и ещё не готов умереть…

Впрочем, в отношении Джнева никогда нельзя судить с уверенностью, что же это было на самом деле, и что именно проявилось первым в его заклятье – дыхание бессмертия или, наоборот, дуновенье тлена? Они вечно спорили в погонщике рабов, звенели справа и слева, стремясь выиграть битву любой ценой.

Джнев настороженно оглянулся по бокам и быстро закопал ступнёй свою неурочную находку обратно в землю. Затем подошёл к сокамернику и уселся возле него так, чтобы никто кроме раба не сумел проследить за княжескими губами, и тихо зашептал, будто пройдоха какой или вымогатель из портового квартала, или того хуже, словно воплощение злых чар:

— Значит, ты по-прежнему желаешь жить, несмотря на столь горькую участь?

— А то! – дрожащим голосом ответил Зурко. – Я хотел бы выкупить свою свободу, а потом встретить милую девицу, которая приняла бы меня, и обзавестись хозяйством с ней… ну, в общем, как-то так. Но этому не бывать, мы тут сдохнем!

— Чутьё подсказывает мне, что этим рогатым нужна не только наша жизнь, но и что-то ещё, что-то большее, возможно, не менее важное. Сдаётся, они приняли тебя за господина, а меня – за раба, и ты можешь сыграть на этом. Мы могли бы представить всё так, будто это ты – выходец из дома На Раут. Тогда у тебя появится шанс на спасение и на новую жизнь.

— Что? – сквозь слёзы прохрипел громила. – Что это за чушь, мой господин, зачем Вам это?

— Не зови меня господином! Отныне я – твой верный слуга.

— Это чушь! Зачем Вам рисковать ради меня, обычного раба? Я… я не знаю никого, кто был бы умнее, красивей или богаче Вас! Грешно говорить такое! Грешно! Вы – избранник богов! Избранник небес и рек! Не гоже Вам умирать за меня, это я…

— Тихо! – разнёсся могучий, чудовищный крик, проникающий в самые потаённые волокна души. – Молчать! Идти молча! Вас вести к доб-доб хармлан! Тогда молчать! Тихо тогда!

Перед клеткой показалась козлоногая со свитой из своих воинственных соплеменниц, и пока стража открывала замок, Зурко прошептал на ухо Джневу:

— Прошу Вас, не надо им врать. А вдруг… они тогда заставят меня сражаться? Я держал саблю или копьё в руках только тогда, когда подавал их своему господину! Рогачи, конечно, тупые твари, но даже им всё сразу станет ясно.

— Молчать! – прикрикнула на пленников подскакавшая хили’ровчан. – Встать! Идти!

Она водрузила пятерню на плечо непокорного Джнева, вцепилась костлявыми пальцами с длинными ногтями ему в плоть и потянула вверх. Раб поднялся на ноги без посторонней помощи, и его выволокли из клетки первым.

Двоих поданных Зол-Дактама под охраной вели по бревенчатой дорожке, проложенной через всё селение и оканчивающейся овальной площадкой возле трона предводительницы, которую местные женщины звали «доб-доб хармла́н» – держательница слова, или попросту «наш вождь». Она восседала в горделивой позе на кресле, вырезанном из чернильного дерева, закинув одну ногу на другую, и копытом отбивала лёгкий мотивчик, в чём ей сопутствовал браслет с бубенцами на лодыжке. Слева от главной над племенем топталась шаманка, или тал мати-мати на языке хили’ровчанов.

Стража быстро разместила Джнева и Зурко перед троном на коленях. Пришельцев со всех сторон обступили тесным кружком любопытные собравшиеся жительницы. Илдоум, всматриваясь в блестящие, глубокие, сливовые глаза дикарок, не угадывал в них ничего знакомого, и не мог предсказать, что эти бестии собираются сделать с пленёнными.

Первой к заключённым подошла ручная белоснежная пантера и, чуток понюхав и порычав на «гостей», вернулась к проворной руке хозяйки, которая тут же взялась одаривать ласками любимого зверя. Справа от доб-доб хармлан покоился высокий глиняный сосуд, она погрузила в него церемониальный черпак, и окрестности замерли. Джнев не успел ничего нафантазировать по этому поводу, а с лица Зурко никак не сходила гримаса ужаса. Великий Князь подумал, что нерадивый раб выдаст их какой-нибудь несусветной глупостью, но повелительница рогачей, поднеся черпак с водой к своим ногам, просто вылила его содержимое на пол.

Потом она набрала ещё жидкости и вылила её у трона, и вскоре перед держательницей слова образовалась настоящая лужа. Вода стекала с помоста по деревянным ступенькам вниз, к пленникам. Джнев не двигался, однако теперь все его мысли посвящались исключительно воде. Он до сих пор ощущал недомогание от отравления, дополненное мучительной жаждой, но, скорее всего, охотников за камнями шаргидана отравили именно эти «милые дамы».

— Чисто! Пить! – закричала шаманка.

— Пейте без страха, гости мои, – более мягко и певуче промолвила повелительница почти без акцента.

И если предложенная путникам водица окажется столь же чиста, как и речь доб-доб хармлан на языке шакт’иларов, то переживать действительно не имеет смысла. Ведь зеленокожие эльфы, ровно, как и их светлолицые собраться, могли противиться проискам большего числа заразы, чем, к примеру, люди, и не чурались пригубить разок-другой прямо из цветущей запруды.

Зурко тут же накинулся на лужу, жадно прижимаясь растрескавшимся ртом к её кромке, но Джнев не шелохнулся. Рогатая на троне коварно ухмыльнулась.

— А ти… ты? Что ты не пьёшь? Говорят, что это признак истинного благородства – иметь силы для того, чтобы не преклонять колен и не целовать ног господ тогда, когда ты уже на коленях перед их… перед их…

— Пятами, – подсказала ей на ушко ведьма.

— …перед их пятами! Благородство преодолевает самый могучий в мире закон – жажду жизни, – на последнем слове, произнесённом с придыханием, глава деревни загадочно улыбнулась и сверкнула глазами. – Жизнь – это желание.

— Благодарю, милостивая госпожа. Но я не испытываю жажды. Нет желания пить отраву добровольно. Верится мне, что это твой народ позаботился о том, чтобы наш разум затуманился, и мы были не способны сопротивляться вам достойным образом, – уверенным тоном объяснился Джнев, пока Зурко продолжал хлебать воду.

— Молчать! – тявкнула шаманка.

— Цыц! – поддакнула ей повелительница, ударив кулачком по подлокотнику, из-за чего зазвенели все её серебряные браслеты на запястье. – Нечего было пить неизвестно что! Вас отравила ваша наивность и невежество! А не мой народ! – но тут она быстро сменила гнев на милость, и игриво добавила. – Но эта вода совсем не ядовита… однако, она и не совсем чиста. Не по душе тебе такая грязь?

— Отчего же? Это Ассалгот, здесь повсюду грязь. Всякая почва после увлажнения и размягчения дождями превращается в грязь и, вообще-то, шакт’иларам она по сердцу. Мы превозносим грязь за плодородие.

Доб-доб хармлан взирала на заключённого из-под пелены длинных, светлых ресниц. Она почему-то так располагающе и добродушно улыбнулась Джневу, что Великий Князь просто не сумел остаться равнодушным. На мгновение ему почудилось, будто здесь нет никого помимо него и рогатой женщины, уголки его пухлых губ дёрнулись и по ним пробежалась воздушная улыбка в ответ.

— За плодородие… – повторила владычица. – И кого избрать мне, тал мати-мати?

Командирша медленно поднялась на ноги и лёгким, едва заметным движением пальцев, на первых двух фалангах выкрашенных красной краской, откинула свои роскошные белые локоны назад за спину. Затем проскользнула рукой от ключиц по груди до самого пояса и резко обнажила меч из джела, наводя остриё на нос Зурко.

Стража сзади вцепилась в волосы и плечи раба, удерживая его на месте и предоставляя хозяйке возможность изучить черты его лица.

— Этого? – козлоногая провела холодным каменным лезвием по щеке Зурко, и Джнев видел, как сверкают частые сколы и грани на поверхности клинка в свете огней, доносящихся из массивных жаровен. – Он здоров, крепок и могуч, и в его крови бушует пламень жизни. Он голоден и жаден. Но…

Госпожа хили’ровчанов переметнулась к Джневу, и охрана мигом схватила князя за волосы, подставляя его подбородок под меч вожака.

— …он не так умён, красив или благороден, как этот змей. Может, мне лучше выбрать того, который помельче, но зато более искушён?

— Да-а-а! – раздался ликующий возглас из одного края, правда, он прозвучал на наречии козлоногих и пленникам ничего дельного не сообщил. – Бери этого!

— Не-е-е-т! – восстала другая часть жительниц. – Бери большого!

— Пусть платят плотью! – кричали все вместе.

Одна из стражниц навалилась коленом на поясничный пояс Джнева и тогда князю пришлось согнуться пополам, после чего к нему подплыла шаманка, тал мати-мати, и принялась обнюхивать чужестранца, словно заправская ищейка. Она запустила крючковатые пальцы в волосы Рубинового, потрепала его за гриву, ощупала кожные покровы, поводила ладонями и похлопала по спине, а затем, вцепившись в затылок, приподняла голову пленника и возвестила:

— Зелёный, как свежий росток на засушливых землях после дождя! Но его семя бесплодно, как песок, как почва, что его породила! Он не осчастливит тебя!

Однако ведьма полностью перешла на диалект хили’ровчанов, и для узников её пророчества остались совершенно непонятными. Джнев только заметил, как приуныла повелительница, и как стремительно потух игривый блеск в её глазах.

— Но и этот ничем не лучше! – провозгласила колдунья, осматривая гигантского раба. – Он сам, как грязь! Луны говорят мне, госпожа, что и с ним ты не познаешь счастья, – шаманка развела руками по сторонам в знак бессилия. – Мне жаль, доб-доб хармлан.

— Но… ведь ещё имеется шанс! Я могу попробовать! – повелительница подошла чуть ближе к Джневу и даже хотела дотронуться кончиком пальца до его лба, но быстро одёрнула сама себя и уселась обратно на трон. – Я выберу того, кто пройдёт обряд и выдержит испытание. Второго мы съедим. Всё решено, уведите их.

Пленникам эти реплики никто не потрудился перевести, илары только слышали исступлённые восклицания толпы. «Гор-город! Турук тор! Зор-цуркам!».

Охрана поставила мужчин на ноги и поволокла их к клетке.

— Что происходит? – испуганно вопил Зурко. – Что эти твари задумали? Грязные ведьмы?!

— Дуг! – кричали местные в ответ гостям. – Ду-у-у-у-г!

— Что они собираются с нами сделать, они даже ничего не спрашивали! Ничего не предлагали!

Рубиновый Джнев при походе назад исследовал обстановку, тщательно изучая всё, до чего мог добраться его пытливый взор. После того, как пленникам разрезали верёвки на руках уже в клетке, а дверь захлопнулась за последней стражницей и постепенно разошлись праздные зеваки, воцарилась тяжёлая тишина.

Зурко больше не стонал и не молил богов о помощи. Он устало опустился в один угол, опираясь на тюремные прутья, и молча закрыл глаза. А Рубиновый Джнев представлял, с каким бы теперь удовольствием его заботливый батюшка вещал своему нерадивому отпрыску о том, что он был прав, и что время для самостоятельной жизни и путешествий молодого илдоума ещё не настало. Но, дело сделано, как говорится, а пышные и просторные чертоги семейного дворца лежат далеко от гор Салтар Кейанур, на югах. Сейчас погонщик рабов должен сам выкручиваться.

И Джнев, как всякий маг, знал, что нет в мире ничего проворней языка.

Вскоре высоко над головами пленных заблестели Дион и Цер, с почётом и достоинством плывущие по искрящимся водам небесной реки – пояса астероидов. Какое же это чудо… и ведь не подумаешь, что так сиять в ночи способны самые обычные серые камни, земля да грязь, из которых и состоит величайший тракт – лунная дорога. Но любому звездочёту лунгов был известен этот древний факт даже в ту отдалённую пору…

Если при свете солнца хили’ровчанов манил вкус плоти в буквальном смысле, то стоило взойти луне над горизонтом, как «дамы» эти начинали прельщаться той же самой плотью, однако, уже совсем в ином ключе…

Мечтательный Джнев сперва и не заметил, как его неблагородный спутник стал лобзаться с рогатой охранницей. А затем Великий Князь не смотрел на парочку потому, что приличия велели ему поступать похожим образом. Джнев учтиво потупил взор. Однако, у На Раута в народившиеся мгновения одиночества созрел план действий. Особенно ускорилось производство мыслей в голове, когда илдоум краем глаза узрел, как четверо козлоногих несли на руках некую окровавленную груду. Вдруг среди этого месива промелькнула узнаваемая эльфийская кисть с целыми пальцами, и внезапно в изуродованном и расплющенном трупе Джнев опознал тело князя четырнадцатого ранга, которое рогатые, должно быть, разыскали, подняли со дна ущелья и притащили в лагерь. Ломаные силуэты покорёженных домов чуток освещало пламя большого кострища, пылающего на лобном месте хили’ровчанов, и Джнев быстро сообразил, к чему всё это.

А затем деревню наполнил запах жареного мяса…

Новоиспечённая подружка Зурко убежала к своим соплеменницам, и полуилар, малость взбодрившийся, просветлевший и явно отложивший отчаяние на потом, громогласно объявил, подойдя к Джневу:

— Как же вкусно пахнет! Я так голоден, свинью бы съел!

— Что, поцелуями сыт не будешь? – усмехнулся Рубиновый.

Но, кажется, Зурко не понял князя точно так же, как и не уяснил природы того блюда, по вине которого разгулялся его зверский аппетит.

— Ты стянул у неё хотя бы ключ? – ехидно произнёс Джнев, обхватывая руками прутья клетки и всматриваясь в далёкие отблески погребального костра сородича.

— Ключ?

— Не важно. У меня имеется план. Мне надо поговорить с их правительницей наедине, а, пока меня не будет, не дерзи рогатым. Но и не выстилайся перед ними. Если мы продолжим играть в господ и слуг, а не побеседуем на равных, то нам не сносить голов. Они убьют нас… и сожрут.

Раскрасневшееся лицо Зурко побледнело за мгновение. Здесь о себе дала знать та намешанная кровь, что текла в его венах, да и кожа гиганта не была настолько же странного, молочно-зелёного цвета, как у породистого Джнева. Она выглядела скорее тёмно-оливковой, и вполне могла проявить румянец во всей красе.

— Эй! – крикнул Джнев охраннице, но козлоногая не повела и бровью в его сторону.

— Илдоум, Вы с ума сошли от жажды и голода, – зашептал слуга нравоучения, будто очередное заклятье для невежд. – Эти твари – глупые животные, они не понимают слов. Они убьют Вас, или разорвут в клочья, лучше не говорите с ними вообще, а я попробую выбить для нас свободу другим путём.

— Эй! – но Рубиновый змей его не слушал, он продолжал пытаться привлечь внимание безразличной стражи, которая расположилась спиной к заключённым.

Джнев хотел бы выдать Зурко точно такую же порцию нравоучений в ответ, мол, если твари эти не понимают слов и говорить с ними бесполезно, то как же тогда можно без зазрений совести вступать с хили’ровчанами в контакты более тесные? Как можно целовать их, как можно улечься с ними на ложе, сплестись воедино? Впрочем, с подобным суждением Рубиновый Джнев остался бы совершенно один во всём Зол-Дактаме, ибо даже в кругах знатных и образованных мужей было принято считать женщин существами второго сорта, с которыми и не побеседуешь-то толком. Они, конечно, стояли чуть выше животных, но всё равно не смели поднимать голов в обществе «сильного пола», им надлежало быть покорными и скромными.

Однако в семье князя всё обстояло иначе, ведь когда-то там властвовала настоящая любовь его отца и матери, довольно равноправная, во всяком случае, по меркам тех времён, и она-то изменила каждого сопричастного до основания… Эти изменения передались по наследству Джневу, увлечённому культурой лунгов. Вдобавок, мимо Великого Князя просто не могло пройти всё то, что он читал и изучал в отрочестве и детстве, но такие уроки были невдомёк другим обитателям объединённого королевства.

Поэтому, зная реакцию сокамерника наперёд, Джнев лишь раздражённо цыкнул и сам себя заткнул. Он положил два пальца в рот и очень громко свистнул, будто на охоте. Зурко закрыл руками уши, а стражница недоумённо обернулась к смутьяну, хлопая большими и невинными глазами лани.

Усерднее всех прочих наук Джневу с измальства внушали одну – ту, в которой он обязан был чётко усвоить, что принадлежит дому На Раут. И несмотря на то, что будущий погонщик рабов никогда не ощущал связи с предками, со своей землёй или родовым гнездом, и его влекли чуждые Зол-Дактаму путеводные звёзды, Рубиновый никогда не забывал собственного славного имени.

— Эй, воительница! Ты знаешь, кто я такой? – заголосил он надменным тоном, преисполненный достоинства. – Меня зовут Рубиновый Джнев На Раут, я – девятый илдоум дома На Раут, шестнадцатый в очереди на корону Зол-Дактама, единственный сын и наследник восьмого илдоума На Раута Фаржана, внук седьмого илдоума На Раута Акмата, правнук шестого илдоума Джуласа. И когда мой отец хватится меня, то явится в ваши владения, сюда придут тысячи его верных, могучих солдат, и, узрев все ваши злодеяния, уничтожат эту деревню. Выжгут её с лика Дактама, вымарают со всех карт, изведут любые воспоминания. Наложат страшное проклятье на ваш род – проклятье беспамятства, убьют всех, а те, которые выживут, позавидуют павшим, однако отец никогда не смилуется над пленными и обречёт их на вечные муки в рабстве и унижении! Если, конечно, со мной случится что-то скверное.

Из-за чрезмерной убедительности Джнева по спине Зурко даже мурашки пробежали, но он так и не забыл о своих протестах и прошептал на ухо Великому Князю:

— Это всё правда чистой воды, мой господин, но ведь рогатые твари слишком тупы и не понимают языка.

— Всё они понимают, – изрёк Джнев, жутковато улыбаясь, и охранница, разинув рот, не спускала с него глаз. – Иди, и передай своей госпоже, что у меня имеется дельное предложение к ней. Такое, что нам обоим по сердцу придётся. Всё-таки, я – представитель короля, да продлится тысячу лет его здоровье! И должен сам поступать по-королевски. Мы не хотим ни участвовать в каких-то зверствах, ни становиться их причиной.

Джнев отошёл от решётки и учтиво поклонился, отводя одну руку в бок, а второй придерживая собственный пояс. Он вёл себя так, будто явился на поклон к знатному и уважаемому вельможе, однако стражница не двигалась.

— Иди же!

Илар на миг задумался о том, что, быть может, женщина эта и впрямь его не понимает, но сомнения не успели отравить князю жизнь, и, только зародившись в глубине сознания, тут же отпрянули с позиций. Стражница начала что-то бойко обсуждать с подругой, они обе громко стучали копытами в такт речи и били кулаком по своим же ладоням. Затем одна из козлоногих отлучилась, поручая надзор за пленными второй. И вскоре возвратилась в компании другой представительницы хили’ровчанов, с которой зеленокожие уже якобы познакомились – с начальницей охраны, или их военным командиром.

Новоприбывшая внимательно окинула взглядом Джнева и Зурко с головы до ног, отдала приказ привратникам, и те отварили клетку. Женщина лично проникла к невольникам и жестом пригласила Джнева на выход. Удаляясь, Рубиновый змей подмигнул Зурко в знак поддержки, однако слуга никак не изменился в лице.

Великого Князя опять повели по бревенчатой дороге, на этот раз строго прямо. И, преодолев опустевшую лобную площадь и центральную улицу, самую размашистую, Джнев под охраной вступил на насыпную тропинку, припорошенную измельчённой белой галькой. Она стрелой указывала на дом внушительных размеров, высеченный в стволе исполинского дерева и издали смахивающий на гигантскую луковицу. Тут имелись и корни, вгрызающиеся в землю, и стремящиеся к небесам ветви взамен зелёных побегов, и даже резкий запах. Длинный арочный проём вместо дверей прикрывали занавески, и начальница стражи, слегка поклонившись, прошла в помещение первой, не пропуская пленника дальше.

Джнев оглянулся. Перед домом слева и справа вздымались массивные каменные жаровни, в которых полыхало пламя. Маленькие оранжевые, золотые и красные искры поднимались высоко вверх, подхватываемые порывами ветра, и эльф залюбовался этими столбами, будто сотканными из потоков майна. Повсюду стелился мрак, и тьма, и было ничего толком не рассмотреть даже самыми передовыми глазами. Где-то поблёскивали очаги сквозь окна селян, где-то мерцали ярко-зелёные вспышки светлячков, где-то наблюдались только шершавые, тёмно-коричневые выступы деревянных зданий, тоже обласканные рыжими пятнами костров. Под покровом ночи эти проталины на стволах и коре напоминали ржавчину, по обычаям природы не властную над растениями. Однако в секретной деревеньке хили’ровчанов всё выворачивалось наизнанку.

Капитан стражи вышла из жилища и отогнула занавеси, зовя гостя пройти внутрь. И Джнев шагнул в древесный дворец повелительницы рогатых. Охранницы за ним не последовали, лишь замкнулись занавеси из тяжёлой и плотной ткани, стоило только пришельцу встать на порог.

Зеленокожему показалось, словно он проник в чертоги сказочной лесной богини, одной из тех, что не раз рисовал в воображении, слушая в далёком детстве истории на сон грядущий от любящей матушки. Вдоль полукруглых стен теснились кристаллы и крупные жеоды небывалой красоты, тихо сверкающие в полумраке. Гладко отполированная, причудливая мебель, вырезанная из пней и крупных ветвей, отражала отблески самых настоящих свечей, размещённых на глиняных подставках. Небольшое кресло-трон затерялось в недрах залы перед просторным овальным ковром, что своим цветом вторил густому и сладкому красному вину, а посередине покоев возвышалась ещё одна каменная жаровня, наподобие тех, которые Джнев уже встречал возле дворца. В чаше теплились тонкие языки пламени, облизывающие обломки лакки размером с кулак. Жаровню кольцом опоясывали длинные, узкие цепочки из серебристого металла, подвешенные к потолку и нежно дребезжащие. К звеньям цепей крепились различные обломки горного хрусталя, и этот полупрозрачный занавес раскачивался из-за струй горячего воздуха. Он будто плясал, зачарованный магией.

В ведовских чертогах волшебно пахло благодаря горящей лакке, и Джнев подумал, что только он не походит здесь на частичку старинных легенд в этих грязных, изорванных лохмотьях, с перепачканным лицом и короткими, нечёсаными волосами.

— Идоум? Ти… ты желал меня видеть? – прощебетала хозяйка залы из тёмного угла и тут же шагнула вперёд, позволяя потокам лучей её озарить, а Джневу – разглядеть тщательно.

— Илдоум… – мягко поправил улыбчивый пленник.

Он свёл руки за спиной в замок, дабы не волновать лишний раз вспыльчивую владелицу деревни.

— Да-да. Илдоум. Прости меня, я плохо говорю на языке зелёных.

— Напротив, госпожа! Ты славно говоришь на нашем языке! – воодушевлённым тоном подхватил Джнев. – Может, даже лучше многих шакт’иларов. Где ты научилась такому мастерству?

В те незапамятные времена на раздольях Ассалгота считалось, что ровчаны – это всего лишь животные. Чуток разумные, чуток одухотворённые, чуток… Неважно. В общем, рогатые и козлоногие принадлежат миру зверей, им чуждо всё возвышенное и благородное. Пещеры и каверны – вот их удел, никак не слепящий, белокаменный город, и не дельты и поймы полноводных рек, сквозь рукава которых перекидываются мосты и переправы, а течения коих бороздят тысячи быстроходных кораблей… Нет, ровчанам претят достижения культуры, зато их манит лес.

Тогда всякий свободный ниед думал, будто ровчаны не способны обучиться какому-то иностранному языку, да и вряд ли в силах овладеть хотя бы собственным наречием на должном уровне, таком, который приличествует созданию высокомудрому. И Джнев, не в укор ему, от подобных дум не отставал… да что там! Даже сейчас многие в Ассалготе так и не разубедились в этом старомодном предрассудке касательно рогатых, стоит ли вспоминать о столь дремучих и бородатых днях?

Однако, женщина-хили’ровчан, в совершенстве освоившая великий язык зеленокожих эльфов – дело небывалое! Даже в четвёртом покрове осени, что уж говорить о втором осеннем? Рубиновый Джнев и с непониманием, и с недоверием, и с восхищением смотрел на повелительницу, а она всё молчала, только щёки её розовели с каждым дополнительным мгновением затянувшейся тишины.

— Моя мать меня учит, – наконец, ответила женщина.

Она подошла к загадочной жаровне с лаккой, но занавес из цепей и кристаллов не задела. Джнев устремился за ней, не отрывая взгляда от противницы… соперницы? Так они вдвоём взялись водить хоровод возле волшебного пламени. Кто кого преследовал в итоге?

— Твоя мать тебя учит? – как заколдованный, вопросил погонщик рабов.

— Да. Тал мати-мати. Она, конечно, духовная мать всего племени, но для меня она и кровная мать. Она… знает очень много ваших слов.

— Очень много… – опять повторил Джнев, продолжая бродить по кругу, – … возможно, у неё толстый словарь иларов, но не хватает свода правил. Она всё равно не умеет расставлять слова в надлежащем порядке, не может подчинять одно другому… она не знает законов языка.

— Нет! Не знает! – кажется, доб-доб хармлан восприняла речи гостя слишком близко и по её щеке чуть было не покатилась слеза. – Никто не знает здесь! Они что-то понимают… что-то чувствуют, но совсем не так, как я. Они… другие женщины… они как будто не приспособлены к тому, чтобы связано выражать то, что у них на уме, и то, что на сердце, – на этой фразе повелительница дотронулась рукой до левой груди, запуская пальцы в волосы, рассыпанные по бокам, и браслеты на её запястьях зазвенели. – Они только выкрикивают отдельные слова! «Дай», «чашка», «пить! Есть! Этот!». Они никак не… не… вразумят и две трети из того, что я вещаю! Но сейчас, великий илдоум, речь не об этом. А о твоих угрозах.

— Угрозах? Нет, милостивая госпожа, я никогда не угрожаю. Я просто предупреждаю тебя и твоё племя. Довожу до твоего сведения, если угодно, что произойдёт дальше, как самый точный на свете предсказатель. Мой отец, видишь ли, закалённый в боях военачальник. А я – его единственный сын и то малое, что осталось от его погибшей любви, разрушенного брака, истлевшей мечты. Я ему и как горестное напоминание об упущенном счастье, и как наиболее драгоценное на свете – кровь возлюбленной жены. И если ты со мной или моим спутником сотворишь что-нибудь… что-нибудь страшное и богомерзкое, он этого не забудет. Он разыщет это место, сколько времени бы не понадобилось и сколько бы вод великой Фолласир не утекло затем. Разыщет, выпотрошит и сожжёт. Но, может, мы сумеем договориться? Что тебе вообще надо от нас? Что тебя интересует… помимо мяса? У меня многое имеется в запасе, и я с радостью поделюсь с тобой.

Доб-доб хармлан, наконец, напрямую приблизилась к Джневу и двое сошлись лицом к лицу. Повелительница козлоногих была чуток выше Великого Князя, не считая, разумеется, её огромных рогов, устремляющихся вверх, словно лучи короны, самой диковинной на свете.

— Я не боюсь твоего отца, илдоум. Смерть меня не страшит.

— Напрасно. Даже я его боюсь, а мной он дорожит. И, кстати, я вовсе не о смерти сейчас толкую, он не позволит вам так просто умереть.

— Всегда может быть хуже, пока ты жив, так? – она быстро усвоила правила предложенной игры, и с наслаждением окунулась в беседу.

— А когда ты умер, то лучше уже и не может быть!

Оба радостно и беззаботно рассмеялись, улыбаясь так, словно распивали прохладительные напитки в тенях стройной беседки на берегах Сугун Фолласир, где-нибудь в столице, а не пытались друг от друга отделить небытие и жизнь на задворках заселённого мира.

— У тебя нет того, что мне нужно, илдоум, – измученно прошептала рогатая, и Джневу опять примерещилось, будто он засёк блеск застывших слёз в её глазах.

Она поспешно отскакала к изящному подставочному столику на ножке, закрученной по спирали, наполнила из кувшина широкую глиняную плошку и подала её гостю на вытянутых руках.

— Меня зовут Вам Цор-Цор Бамле́я, но ты можешь звать меня просто Бамлеей. Я – доб-доб хармлан этого племени, их предводительница, как ты понял.

Рубиновый принял сосуд, но обнаружил в плошке вино – весьма изысканное и традиционное угощение. Но как бы оно не было хорошо на вкус, то всё равно бы теперь принесло князю только сожаление, ибо он мечтал о другом – об обычной, пресной водице.

— Это честь для меня, милостивая госпожа, – илдоум слегка поклонился.

Бамлея, видя, что зеленокожий гость её с перепачканным лицом не слишком-то увлёкся выпивкой, предложила ему чарку прохладной воды. Пока Джнев не очень аккуратно пил залпом жидкость, повелительница начала тихо говорить, всматриваясь в обронённые князем капельки, соединяющиеся на его напряжённой шее и точёных ключицах в хрустальные ручейки.

— Как ты, пожалуй, заметил, здесь нет мужчин. На самом деле, в нашем племени все мужчины вымерли давным-давно, а новые так и не родились, ведь никто не мог родить потомка по одному лишь своему велению, или по научению богов. Я – последнее дитя, появившееся на свет, надежда всего рода и его же разочарование! Я, увы, тоже оказалась девочкой… Да, к тому же, какой-то не такой, как нужно. Не такой, как все… Я понимаю больше других хили́, и они вроде бы меня слушают… Однако, как бы громко не звучали мои слова, они ничего не говорят остальным.

Джнев отставил опустошённую чарку на столик и снова убрал руки за спину. Он уже понял, куда клонит эта рогатая и языкастая лесная ворожея.

— Мне нужно зачать дитя! – почти что выкрикнула она и резко отвернулась от собеседника.

— Я не могу помочь тебе в этом, госпожа, – выдавил сбитый с толку илдоум. – Семена, брошенные в противоречивую почву, никогда не дадут всходов. Не прорастут.

— Да. Я знаю это. Но другие не поймут.

— Попроси что-нибудь иное ради нас всех!

— И что же это? – хмыкнула Бамлея. – Нам не интересны ни ваши вещи, ни золото, ни каменья. Мои соплеменницы предпочтут просто вас съесть. И, вообще, разве это не ты, илдоум, явился сюда, чтобы о чём-то просить меня?

Великий Князь удивлённо поднял брови и чуток приоткрыл рот, но так и не исторгнул из него членораздельных звуков.

— У тебя на груди знак змея. Зверя Шарга. Ты за камнями шаргидана к нам пришёл?

— Да, так и есть, Бамлея, – Джнев повёл головой в сторону и едва наклонил её налево, а хозяйка залов всё буравила его своими чёрными глазами цвета самых глубоких подземных озёр.

— Прежде твои братья приходили к нам каждое столетие. И, преодолев последнее испытание и ритуал «орво́в», они получали возможность дотронуться до камней шаргидана, если дозволял Зверь, а затем сливались на алтаре с нашей верховной жрицей. Это не давало плодов жизни, разумеется, но несло в себе другой смысл. Так зеленокожие и рогатые признавали друг друга за полноценных созданий, так вершился союз небесного и земного, песков и цветущих вод Фолласир и горных, заоблачных долин лакки в Плопирре, и заключался мир между нашими народами. Но всё изменилось… илары воз… возомнили себя выше, хоть зачастую и дышат нам в пупок, и перестали приходить. А теперь, внезапно, заявились вы трое! И двое из вас без надлежащих меток! Лишь тебя допустят до святыни и до обряда!

По коже Джнева под разорванной рубашкой пробежался холодок, и он не знал ещё, что следует чувствовать по этому поводу – трепет, желание, отвращение или тревогу? Что-что изрекла рогатая? Когда-то давно, на заре эпохи иларов, победитель и захватчик камней шаргидана, (а, значит, будущий верховный вождь одного из племён) должен был «слиться» с местной жрицей, этой без малого четвероногой, на алтаре под всеобщее ликование? Таких подробностей Джневу не поведали бы самые мрачные и престарелые из легенд в секретных библиотеках короля.

— Ты хочешь, чтобы я прошёл ритуал? Я пройду, если ты пообещаешь отпустить моего соратника и не причинять ему вреда, и не будешь навязывать своей воли касательно того, с кем ему соединяться стоит, а с кем нет. А если у меня не получится, и я погибну, тогда позволь ему вернуться на родину и вели передать моему отцу тот золотистый предмет, который изъяли ваши воины – ловец звёзд. Мой отец всё поймёт, и никого из вас не тронет.

Бамлея отпрянула ещё дальше от Джнева. Она направилась во тьму покоев, и илдоум поспешил за ней. Ночную безмятежность разрезал стук её копыт, звон бубенчиков и браслетов, и могучие шаги чужака.

Рогатая замерла возле полок, доверху набитых старомодными глиняными таблицами и свежими свитками, и Джневу стало ясно, почему владычица деревни очутилась настолько сведущей и грамотной. Из маленькой каменной шкатулки женщина извлекла похищенный ловец звёзд и протянула его гостю. Рубиновый улыбнулся и дотронулся пальцами до предмета, лежащего на горячих, влажных ладонях владычицы, и так они соприкоснулись впервые. Бамлея дрогнула.

— Этот прибор помогает ориентироваться в пространстве по звёздам и светилам, – объяснил зеленокожий, забирая вещицу обратно, – даже днём, даже в пасмурную погоду. Я могу тебя научить им пользоваться, если хочешь.

— Зачем мне это, илдоум? Я не привыкла путешествовать. Хили’ровчаны никогда не покидают родных просторов. Мне нет ничего милее дома.

— Но ты должна покинуть эти погибающие земли. Тебе не место здесь, среди зверей. Что тебя держит? У тебя нет близких друзей, ведь никто тебя не понимает, никто не равен здесь тебе, и нужда заставляет беседовать с пленником, как с достойным и почтенным. Беседовать с пищей…

Лицо Бамлеи исказила гримаса ужаса, её густые, белоснежные брови свелись в крепкую дугу, так, что промеж них монетку можно было бы вставить, и она осталась бы на месте. Рогатая кинулась наутёк от Джнева, в поисках безопасного уголка среди своих сферических чертогов, где просто-напросто не существовало углов. Рокочущее сердце гнало её туда, где не слышался бы пронзительный голос Рубинового змея.

— Здесь нет мужчин. Как ты исполнишь своё предназначение и поможешь племени, если не найдёшь хотя бы одного представителя своего происхождения мужского пола? Этот мир велик, в нём имеется множество тайных закутков, и кто знает, где именно ты отыщешь счастье?

Но Джнев решил взять эту белоснежную твердыню штурмом, и помчался за беглянкой. Она вернулась к жаровне, из которой поднимались густые, серебристые клубы ароматного дыма.

— Я не ищу счастья! И я не собираюсь бросать свою семью, так, как ты её бросил, князь! Да? Разве это не так? Не потому ли ты оказался здесь, у нас? Ты далеко зашёл, но мечтаешь зайти ещё дальше, туда, где никто из родных тебя бы не настиг!

— Именно так, милостивая госпожа. Я мечтаю писать настоящие заклятья, сочинять чертежи, конструировать чары… магия течёт в моей крови. И в моей душе. И мне надо учиться, – внезапно Джнев взял её за руку и притянул ладонь Бамлеи, украшенную красными рисунками, к себе. – Мне никак не избавиться от этого, также, как и тебе не избавиться от собственного разума. А здесь, среди племени хили, ты сгниёшь. Ты никогда не повстречаешь тут единомышленников. Если быть честным, то я вообще не уверен, что твои сородичи способны на какие-то стройные мысли. Но твой рассудок – это чудесный дар, и как бы прекрасно ты не знала грамотную речь, ты не сможешь от него отречься.

Рогатая больше не отвечала князю, только метала тревожные взгляды из стороны в сторону, ища поддержу в знакомом. Ища опору в обычном укладе.

— На уме твоих соплеменниц только жажда плоти, жажда крови, жажда с кем-то слиться по-быстрому. Жажда – как песок во рту, который почти невозможно полностью выплюнуть. Всегда остаётся что-то мелкое и едва заметное за щекой, что натирает, что портит зубы. Это плохой путеводитель по жизни. Ты могла бы пойти со мной. Я бы стал твоим наставником в языке, а ты – моей учительницей в магии.

Бамлея, наконец, улыбнулась, ведь подумала, что великий илдоум просто шутит. В жаровне зашипела лакка и вскоре залу озарила яркая вспышка огня, оранжевый блик света проскользнул по её одухотворённому лицу, пухлым губам и тугим завиткам молочно-белых локонов, обрамляющих голову.

— Я не умею колдовать, мне нечему учить тебя, илдоум дома На Раут. Я не пойду с тобой, а ты не останешься со мной. Да… у тебя нет того, что мне нужно. Зато есть то, что я хочу.

Она снова отпрянула от Рубинового змея на безопасное расстояние, обошла жаровню с занавесом из цепочек и кристаллов, водрузила руку себе на шею, затем провела ей до ключиц и задержалась у груди. Закинула голову, сладострастно вздохнула и её волосы сотряслись.

Джнев нервно сглотнул слюну.

— Вот бы ты тоже пожелал того же, – но хозяйка не стала углубляться в подробности, а сразу взялась за решение главного вопроса. – Вот, как мы поступим, князь. Ты пройдешь завтра поутру ритуал и попытаешься завладеть камнями, а я тебе помогу. Мы встретимся на вершине скалы, за водопадом, и там я тебя отпущу с миром. Тебя и твоего слугу. Я не собираюсь вас казнить, или жарить заживо, это же… сущее дикарство! Но, чтобы мои соплеменницы не разорвали вас на части, тебе придётся постараться и всё сделать правильно.

— Это очень щедрое предложение, моя госпожа. Достойное королей, – обрадованный Джнев поклонился правительнице.

— Но если ты захочешь побывать со мной после испытания как мужчина… я это разрешу.

На последнем слове Бамлея зашла за занавес и протянула руку Джневу прямо над чашей с горящей лаккой. Рубиновый тоже шагнул к пьедесталу, плечом отодвигая мерцающие украшения, и пожал кисть предводительнице рогатых в знак того, что они нашли согласие. А едва терпимый жар костра скрепил сделку магическим ожогом для двоих.

— Ты можешь переночевать у меня в покоях, или вернуться в клетку пленников к слуге. Как пожелаешь.

— Предпочту провести свою последнюю ночь под звёздами и лунами в компании сородича. Ты меня так научила, госпожа, – хмыкнул Джнев, потирая опалённое запястье.

Ещё недолго побеседовав с гостем и рассказав ему о предстоящем ритуале, Бамлея отпустила Джнева обратно в клетку под охраной. Шакт’илар, облачённый в целый и невредимый кафтан, точно снятый с заблудшего путника, нёс с собой другие дары предводительницы – две тёплые овечьи шкуры, принадлежности для сна, немного еды, а в кармане его о ногу бился ловец звёзд.

Зурко уже спал, когда решётка с грохотом затворилась за Великим Князем. Раб нехотя открыл глаза и Джнев передал ему почти все подарки рогатых. Сам устроился на одной из шкур. И сколько бы Зурко не расспрашивал новоиспечённого покровителя и не допытывал правду, Рубиновый ничего не говорил о состоявшейся беседе, он отмалчивался, но заверил слугу, что ныне тот в безопасности.

Однако в самом себе Джнев ощущал кое-что странное и противоестественное. Будто со дна поднялось на поверхность нечто тяжёлое и запретное, что-то тесное, что принуждало его испытывать тягу к этой дикарской женщине. Не только плотскую, но и душевную. Но, стоило всплыть хоть одной непозволительной мысли «об этом», как На Раута тут же начинало тошнить.

Эти рогатые и козлоногие… что скрыто за их кудрявой шерстью между бёдер? Похожи ли они на обычных ниедов там, внизу, и насколько оскверняющим может обернуться подобный варварский союз? Особенно для знатного и благородного? Сочтут ли боги и иларские жрецы за скотоложство такое соитие? И чего поистине хочет Джнев?

Илдоум отвернулся лицом к каменному утёсу, но Зурко всё равно продолжал вопрошать:

— Что случилось? Почему Вы передумали? Вы, вроде бы, уже планировали свои похороны…

— Спи, – холодно приказал ему Рубиновый.

Почему он передумал? Потому, что желание – это жизнь.

Раскрыть же самую сокровенную тайну, и самую вожделенную для любого мага – загадку смерти, он сможет как-нибудь в другой раз. Ведь что, если этот секрет так и не выдастся шанса познать до конца? Он спрятан где-то за завесой вселенной, в дебрях затерян, запечатан проклятьем забвения, и путешественнику просто не дано его понять?

Зурко быстро уснул повторно, а Джнев никак не мог расслабиться. Закрывая глаза, он видел перед собой то лик Шордами – жрицы плотских утех из дома «тысячи радостей», то суровую физиономию Янтарной Килир – его законной жены. А потом эти образы смешивались и из доступных красок натекала и вылепливалась фигура Бамлеи. Она лежала на длинном диванчике, покрытая пышными меховыми одеялами. Но, вдруг заметив присутствие наблюдателя, снимала свою корону из рогов и откидывала курчавые покрывала, под которыми находились стройные дамские ножки, и представала в роли самой обычной женщины. Она ласково улыбалась ему, тому, о ком всегда грезила, кого жаждала больше всех…

И как среди столь низменного происхождения, в таком богами и лично временем забытом месте, могло появиться на свет это прекрасное создание? Образованное, разумное, знающее превратности языка? Воистину, эргилиак или эр’хигирс на хатре – неразгадываемая тайна, неразрушимая загадка бытия, и то, что никогда не поддастся на уговоры сознания, а посему не превратится в достояние ума. И причастна ли к таким метаморфозам лакка? Если да, то страшно даже подумать, что можно ожидать от завтрашнего «испытания».

С первым лучом солнца появляется и первая чёткая тень.

На рассвете так и не заснувшего Джнева обуяли мучительные сомнения по поводу всех решений, принятых накануне. И вместо того, чтобы без конца ворочаться на ложе и перекладываться с бока на бок, илдоум поднялся на ноги, расправил плечи и скинул кафтан. Он захотел размяться и чуток подготовиться к дикарскому ритуалу «орвов», который вряд ли мог кому-то показаться приятным времяпровождением. Как же славно, что за долгое путешествие тело Джнева окрепло и привыкло к лишениям, ибо единственным соревнованием, в котором Великий Князь участвовал в предыдущие несколько лет, было питьё вина на скорость с такими же потомственными бездельниками, как сам он.

Когда-то давно, в юности и отрочестве, Рубиновый Джнев много тренировался и обучался управляться с различным оружием под присмотром строгих наставников, но всё это осталось в прошлом. Точно также, как и многочисленные военные кампании, прежде проводимые Зол-Дактамом, где уже без малого два века царили мир и спокойствие. А посему, стоило Джневу вступить в совершеннолетие и взять жену, как он тут же позабыл тяжёлые и напряжённые упражнения. О чём теперь чрезвычайно жалел.

Вознеся молитву богине-покровительнице последних утренних звёзд и наваждений, Сияющей Ницирге, илдоум разогрел мышцы, несколько раз отжался и начал удерживать одно из сложных положений тела, которые шакт’иларские мудрецы предписывали для воинов. Вообще, местные колдуны не поощряли физическое развитие, считая, что плотская удаль на самом деле – просто иллюзия, дающая тщетные надежды и ложную уверенность в собственном могуществе тогда, как истинная сила заключается в уме. Ибо, как не старайся, ты всё равно не сможешь преодолеть строение организма, отрастить себе руку, например, или победить неизлечимую болезнь велением мысли, зато постоянно находишься во власти необузданных и неуправляемых стихий. И разумней использовать знания и навыки, дабы соорудить плот, подходящий для трудного странствия посреди природных катаклизмов, чем пытаться грести против волн, полагаясь исключительно на дюжие руки. Маги думали, что преданность телу и тренировкам – это бестолковая растрата энергий, и в каком-то смысле Джнев разделял их мнение, едва ли не с рождения причислявший себя к волшебникам.

Пока Великий Князь сосредоточенно удерживал одну из позиций, повторяя под нос наговор: «у меня всё получится», солнце взобралось чуть повыше и осветило округу приятным, согревающим золотом. К клетке с пленниками приблизились воительницы хили’ровчанов, красиво причёсанные и приодетые, убранные гирляндами и ожерельями из свежих цветов. На этот раз они ничего не выкрикивали и не горланили, не скалились и не стучали зубами, наоборот, вели себя вежливо и почтительно. Привратница отварила клетку, куда прошли трое из женщин. Они вытянулись в стройный ряд, слаженно покачали головами из стороны в сторону, опустились на колени и придвинули гостинцы для чужаков: миски с завтраком и кувшин, полный вина. Джнев и Зурко молча поклонились в ответ, приняв подношения.

После трапезы, во время которой Зурко опять жадно умял почти все дары рогатых потому, как Джневу кусок в горло не лез, женщины помогли князю раздеться, позволив испытуемому сохранить лишь набедренную повязку. Затем расписали пленнику лоб и тело алой краской, накинули на шею три пышных и упругих венка из мелких, едко пахнущих цветков палевого оттенка и поманили мужчин на выход. Зурко, с ужасом наблюдающий происходящее, терялся в догадках, ведь козлоногие до него даже не дотронулись, не удостоили и взгляда, пусть случайного. Идя рядом с илдоумом, раб испуганно прошептал:

— Чтоб Вас за ногу коржум укусил, что здесь творится?

— Молчать! – выкрикнула одна из стражниц и ударила нерадивого заключённого по плечу древком пики, тоже принаряженным сегодня в гирлянду из цветов.

Джнев попытался напустить на своё лицо вид уверенный и невозмутимый, и затем подмигнул Зурко, не имеющий возможности что-то обстоятельно объяснить. Однако, кажется, раб и сейчас не понял князя.

Подневольных вели новой тропой, чуток присыпанной белыми лепестками. Она устремлялась прочь из деревни, за плетёные оградки, к небольшому, прозрачному и чистому пруду – источнику пресной воды, подпитываемому тонким журчащим водопадом, сбегающим со скалы. Скала эта отличалась от прочего песочно-карамельного пейзажа насыщенным и глубоким серым цветом, и возвышалась в отдалении, обрамлённая по кругу пышными зарослями зелёных кустов с колючками, на которых высвечивались кремовые бутоны, такие же, как в гирляндах хили’ровчанов.

Пруд этот именовался «Орвов» и, по словам Бамлеи, возле него обитали весьма диковинные создания – згарзы, с которыми будет связан весь ритуал. Згарзы не походили ни на ящериц, ни на рыб, ни на червяков, ни на наземных животных, однако обладали чертами каждой упомянутой твари. Их белые, едва ли не бесцветные тела покрывала очень странная кожа, на ощупь немного напоминающая ската. На удлинённой морде, смахивающей на крысиную, торчал одинокий, огромный и водянистый глаз. Он чуть ли не вылезал из своей орбиты и двигался туда-сюда. Заместо ушей у згарзов по бокам вились бледно-розовые щупальца, длинный, крысиный же хвост сверху украшали плавниковые красно-рыжие наросты, а снизу его свисали ещё два ряда щупалец, с помощью которых самки удерживали четыре-пять икринок – будущее потомство, что ревностно охраняло всё поголовье зверьков. Згарзы ловчее и проворней перемещались в воде, чем на суше, однако располагали четырьмя лапками, между пальцев которых росли перепонки, будто у гусей или уток.

Когда Джнев и Зурко со стражницами и скромной свитой добрались до места проведения ритуала – маленькой рощицы с озерцом, ручьём и водопадом, – их с нетерпением дожидалась почти целая деревня. Возле пруда изломанной, влажной дугой протянулся желтоватый песчаный пляж, но никто из рогатых не смел хотя бы краем копыта заступать на эту девственную полосу, разделяющую две стихии. Козлоногие жительницы селения топтались и жались друг к другу рядом с расчищенной, полукруглой площадкой, поверхность которой была выложена пористыми тёмно-серыми булыжниками. Посреди площади в линию выстроились пять овальных возвышений примерно по талию Джневу, и одна центральная, просторная платформа с троном, который уже заняла хмурая шаманка – тал мати-мати. Предсказательница, как только заметила пришельцев, то сразу же опустила на лицо маску, смастерённую из черепа крупной хищной птицы и дополненную выпуклыми глиняными вставками, перьями и блестящими кристаллами. По левую и правую руку от хозяйки ритуала стояли охранницы с оружием наготове, тоже в масках из черепов животных – кто в волчьей, кто в лисьей, кто в оленьей.

Зурко снова надели на шею удавку и отвели его за арену испытаний, однако затем и слугу украсили пахучими ожерельями из цветов. Джневу приказали ждать смирно посередине площади, и когда илдоум опустился на колени и в почтении склонил голову, действо началось.

Под бой бубнов и барабанов, что доносился из недр рощи, тал мати-мати подпрыгнула на ноги, ударила крючковатым посохом о скалистую платформу, и принялась скакать и извиваться, выкрикивая обрывистые, бессмысленные реплики:

— Кар… гр-р-р! Трак-трак! Дрок-громм… кар… грррр, – Джнев мог разобрать только невнятные возгласы, которые прежде с лёгкостью бы довели его до приступа хохота или до колик в животе.

Потому что этот диковатый ритуал ничем не напоминал ту изысканную и утончённую систему обрядов, что практиковали его собственные сородичи в столице Келе-Гнесс, совершая изящные телодвижения и пасы руками, и произнося красивые речи во имя богов в сопровождении струнной музыки и в компании ароматных клубов дыма. Правда, сейчас илдоуму тоже было не до смеха, ведь Бамлея, лицо которой Рубиновый змей никак не мог найти среди толпы, поведала ему о дальнейшем ходе событий заблаговременно.

«Как только тал мати-мати прочтёт заклинания, ей подадут связанного самца-згарзу родом из другого озера. Сейчас у згарзов сезон размножения, самки мечут икру, а самцы выясняют в схватках того, кто оросит будущее потомство жизненной силой, а затем они все вместе охраняют икринки и самок от посягательств со стороны инородных захватчиков. Охраняют люто и ревностно, не жалея жизни, а порой и сами предпринимают вылазки и нападают на чужие гнёзда, поедая икру соперников или принося добычу в свои логова. Ибо для згарза нет ничего вкусней и питательней икры собратьев, но собственную он никогда не пожирает», увещевала князя Бамлея вечером, во тьме своих чертогов.

Именно так и произошло – только шаманка прекратила варварский, неистовый танец и грациозно выпрямилась, одна из помощниц, стоящих на платформе для церемоний, поднесла жрице плетёную корзину. Тал мати-мати откинула крышку, погрузила левую руку в ёмкость по локоть и извлекла наружу небольшого, уродливого зверька размером с жирную кошку. Лапки и хвост его туго перетягивала верёвка, а челюсти плотно смыкала более щадящая лента, но несчастный зверёк всё равно дёргался, вилял и истошно шипел. Это и был неместный згарз. Иноземец, как и Джнев.

Шаманка резким рывком спрыгнула вниз к На Рауту, вооружившись зверьком, будто настоящим кинжалом. Она поднесла трепыхающееся существо прямо к носу Великого Князя и взялась бесцеремонно трясти свою несчастную жертву. Буквально на мгновение взор Рубинового погонщика рабов столкнулся со здоровенным, стекловидным оком згарза, белёсую склеру которого пересекала сеть тончайших красных сосудов. Вдруг серовато-голубая, малость студенистая радужка замерла, как и само животное, однако тут же у самца на холке вздыбился вверх красно-рыжий плавник, щупальца по бокам головы напряглись и направились на Джнева. Ещё один взмах ресницами, и именно тогда, когда илдоум моргал, згарз под напором выпустил в князя струи едкой, вонючей и липкой жёлтой жижи из щупалец.

Джнев отвернулся в сторону и попытался сплюнуть то, что случайно попало к нему в рот, да и вообще как-то очиститься, пока шаманка по мелким ступенькам поднималась обратно на платформу. Илдоуму было приказано занять положение на центральном столбе напротив священного помоста.

Как только хозяйка ритуала очутилась в безопасности, она дала отмашку послушнице и на всю округу заревел церемониальный горн, смастерённый из исполинской раковины. Рядом с жреческим пьедесталом своего часа дожидались семь крепких клеток. И после появления в воздухе первых ноток пахучего секрета иноземного згарза из загонов начало доноситься угрожающее рычание, хлюпанье и вой.

«Сразу, как откроются дверцы ловушек, ты должен спрыгнуть со столба и мчаться со всех ног, потому что тогда уже лишишься своего естественного запаха и будешь смердеть, как заклятый враг згарза – как иноземный гость, самец другого рода. Если обезумевшие звери настигнут тебя, то разорвут в клочья и сожрут под восторженные подбадривания толпы. Если ты испугаешься и не двинешься, и останешься на столбе, в тебя тут же пустят стрелу. Не пытайся сражаться с разъярёнными згарзами, их глаза нальются кровью, и лишь чужая кровь охладит их пыл. Как бы ты не был силён или могуч, тебе не одолеть стаю в одиночку. Однако, ты имеешь право спасаться бегством только, когда увидишь первое животное. Шевельнёшься до этого, и хили́ тебя пристрелят», говорила Бамлея, доб-доб хармлан.

Помощницы шаманки крюками подняли дверцы клеток и из загонов повалили десятки взбешённых зверей. Их гребни на хохолках вздымались вверх, с боковых щупалец капала похожая жижа, что обрызгала Джнева. Илдоум промедлил, пытаясь тщательней очистить глаза, и когда он спрыгнул вниз и ринулся наутёк, стая згарзов уже приблизилась к нему на рискованное расстояние. Первый раз в жизни Джнев бежал с такой прытью и скоростью, и толпа, обступающая арену испытания, взирала на зеленокожего эльфа, в трепете и ужасе затаив дыхание.

— О, мой бедный князь, я не могу на это смотреть, – прошептал Зурко, зажмурившись и для надёжности зажимая веки ладонями.

Стража, чрезмерно увлечённая зрелищем, даже не одёрнула непокорного и болтливого пленника, что теперь ещё играл роль предполагаемой награды за успех. Впрочем, вскоре после начала ритуала, его увели подальше от сцены событий.

«Ты можешь оббежать озеро по кругу, Джнев, но это неудобно и опасно. Наверняка ты, будучи босым, споткнёшься или поранишься, и тогда згарзы тебя настигнут. Впрочем, ты можешь нырнуть в воду. Однако, это ещё опасней, хоть и послужит доброму делу – так ты чуточку избавишься от слизи и вражеского запаха. Ты знаешь, илдоум, чем славятся згарзы на весь Ассалгот? Толкуют, будто их мужские и женские особи – не главное в них, а всего лишь частицы целого организма, воплощения, необходимые для поисков пищи и удачного размножения. Истинное обличье згарзов, их материнское тело, всегда расположено в воде. Оно укореняется в озере, где-то на дне, и похоже на гигантскую морскую актинию. Если ты потревожишь её, то она созовёт всех отдельных животных, а плавают згарзы получше, чем бегают. Так что, засечёшь нечто похожее на исполинскую актинию – просто оплыви её и даже не вздумай затрагивать. А ещё за блестящим, ярко-зелёным камнем для тебя будет припрятан подарок – нож», стучали наставления Бамлеи в висках Рубинового Джнева вместо крови, и когда он мчался со всех ног к пруду, и когда он нырял в воду.

Озеро Орвов оказалось весьма глубоким, и Джнев, наспех стерев с лица и груди пахучий секрет, опустился на дно и устремился на поиски ножа. Шакт’илары, по их же легендам порождённые вовсе не проклятой Мансар, а Хал’Фолласир – богиней вод, вступившей в союз с араном (вампиром), являлись детьми рек и морей, очень недурно умели плавать и могли надолго задерживать дыхание.

В мифах, бытовавших на просторах Зол-Дактама, говорилось, будто великая небожительница Хал’Фолласир однажды увидела прекрасного рыбака вампиров, самого обычного, не знатных кровей, тогда, когда плотные туманы его родных земель вдруг расступились, благодаря играм шаловливого бога западного ветра. Она спустилась к нему из мира вечных и всемогущих, он ответил ей взаимностью. Двое сошлись характерами. Но когда ревнивый и грозный отец Хал’Фолласир, верховный бог, прознал о недостойных связях дочери с земным обитателем, то проклял обоих, обрушивая на неугодных свой горячий, неукротимый гнев. Вначале влюбленных преследовали бесконечные дожди и потопы, затем вперёд их гнала уже засуха. И вот, на отдалённых, засушливых окраинах Митсилана, на самой кромке континента, упорные любовники чуть было не отыскали свою смерть. Они легли посреди песков и барханов, обнявшись в ожидании последних мгновений, измученные голодом и жаждой. Наступила звёздная ночь и с искрящегося небосвода на обречённых смотрела мать Фолласир – богиня ласкового лунного света. Она горько плакала над судьбой любимой дочери. Горе её было велико, плач безутешен, и слёзы сбивались в могучие, бурные и полноводные реки. С небес, прямо по млечному пути, они натекли на землю, где Гримба́м – бабка Фолласир и богиня плодородных почв, помогла эти потоки опреснить. Утром Фолласир и её дорогой рыбак проснулись на берегах животворной реки, а цветущая вода окрасила их кожу в одинаковый оттенок – молочно-зелёный, ибо к водорослям примешался разбавленный свет звёзд – дар всевышней матери Фолласир. Зелёный покров – илар на хатре – уровнял влюблённых, и скрыл от глаз гневливого батюшки Фолласир.

Так парочка какое-то время провела в согласии и любви, возделывая иловые наносы и рожая многочисленное потомство – двух девочек-близняшек, и двух сыновей, тоже близнецов. Однако, подобные истории никогда хорошо не оканчиваются, то ли потому, что земле и небесам действительно не суждено вступать в союз надолго, лишь в пору ливней и снегопадов, или же потому, что местный люд просто-напросто не терпит чужого счастья, зато охоч до красочных напастей. Вскоре поток вод начал мелеть и мутнеть, и дабы спасти любимую семью, Хал’Фолласир сама превратилась в божественную, никогда не пересыхающую реку. Из госпожи – хал, она стала рекой – сугун.

Тот, кто создавался на берегах такой культуры, не имел правда плохо плавать или не чувствовать себя, будто рыба в воде. Озеро Орвов было кристально чистым, и до самой сине-фиолетовой глубины его прорезали полосы золотистого света. Тут и там вились ленты насыщенных, тёмно-зелёных водорослей, усыпанные кружевом пузырьков, и Джневу привиделось, словно он окунулся в недра полупрозрачного опала из своей домашней коллекции. Всё здесь выглядело волшебным, всё мерцало и искрилось. Краем глаза илдоум заметил необычный булыжник, явно обработанный вручную. Подплыв к нему, князь достал обещанный нож с лезвием, высеченным из кремния. Зажав рукоять из кости в правой, На Раут поплыл дальше, ведь настырные згарзы не собирались оставлять его в покое. Хотя… теперь у него имелось подспорье.

Слева Рубиновый узрел массивное светло-розовое чудище на утолщённой и покрытой наростами ножке, с воронкообразным, расширяющимся куполом сверху, то и дело дрожащим и колеблющимся. По краям актинию усыпали подвижные щупальца, а в центре зияла тёмная дыра, из которой иногда выглядывали самки згарзов. Илар, следуя совету новоиспечённой подруги, просто оплыл гадину стороной. Через несколько мгновений ему в правую ногу вцепился проворный вожак згарзов, но Джнев ухватился за хвост обидчика, потянул на себя рывком и отрезал зверюге пару боковых щупалец с присосками, которые крепко держались за его лодыжку. Вокруг растеклись живописные разводы густой крови, под водой напоминающие чернила. Животное присмирело и Джнев отпустил его. Казалось, что сородичи згарза теперь куда больше интересуются пущенной кровью предводителя, чем добычей в виде самозванца-нарушителя.

Джнев уже приближался к той точке пруда, куда впадал шумный водопад, воздух в его лёгких подходил к концу и илдоум резко вынырнул на поверхность и судорожно вздохнул. Его встречали радостные возгласы хили’ровчанов, поднявших пики и мечи вверх.

— Дуг! Ду-у-у-у-уг! – кричали они, что означало «вперёд».

«Дальше, если ты всё ещё будешь цел и невредим, тебе лучше взбираться на скалу именно под водопадом, хоть камни там особенно скользкие и острые. Так поток смоет с тебя остатки вражеского запаха, да и згарзы плохо карабкаются по отвесным утёсам и неважно прыгают. Если оторвёшься от них, то считай, что избавился от погони», шептала ему Бамлея в самом конце беседы.

Джнев подплыл к водопаду, заткнул нож за хлипкий поясок набедренной повязки и взялся за первый попавшийся камень. Ухватившись за выступ второй рукой, он глубоко вздохнул, собрался с силами и подтянулся вверх, с трудом удерживаясь на весу под гнётом текучих вод. Неважно, что водопад не мог похвастаться мощью и ретивостью, сейчас Джнев мало чем от него отличался. Однако сердце илдоума до сих пор бешено стучало, и он скорее бегал глазами в поисках Бамлеи, чем надёжной опоры.

Когда Великий Князь поднялся по скале примерно на собственный рост, его уже догоняли неуёмные згарзы, ведомые вперёд оклемавшимся вожаком. Зажав в кулаке волю и стиснув зубы, Джнев ускорился, не на кого более не оглядываясь и не различая посторонних фигур или звуков. Он всецело сосредоточился на подъёме и двигался настолько ловко и проворно, что издали любой бы принял наследного князя за здоровенную зелёную мартышку.

«Когда начнёшь восхождение по скале, не вздумай задеть или того хуже ухватиться за ярко-розовую бархатистую слизь, чем-то похожую на лишайник издали. Если дотронешься до неё, то тебя тут же отравит страшный яд. И пока ты будешь вопить и корчиться в муках, то свалишься вниз, разобьёшься о камни или станешь лёгкой добычей для згарзов. Это мой последний урок, илдоум, я буду ждать тебя наверху или побегу за тобой по пятам».

О заключительном наставлении Бамлеи Джнев вспомнил лишь тогда, когда его пять пальцев правой замерли на мокром камне вблизи от насыщенной, ярко-розовой субстанции и испытуемый едва не ахнул. Он замешкался, а промедление смерти подобно в таких ситуациях, и вожак стаи згарзов решил отомстить молодому князю. Устроившись поудобней на камне пониже и чуть посуше, зверь прижался брюхом к скале, готовясь к могучему прыжку. Ещё мгновение, и он уже летел, целясь в спину Джнева, а сам Рубиновый ничего не заподозрил. Благо, за развитием событий наблюдала Бамлея из небольшого укрытия – тайной расселины в скале, позволяющей находиться рядом с водопадом, но самой оставаться незаметной для зрителей на площадке внизу. Рогатым помогали перемещаться по отвесным утёсам их козлиные ноги, раздвоенные копытца и поразительное врождённое чувство равновесия. Хармлан подхватила булыжник, зашвырнула его в згарза и сбила зверя налету.

Джнев судорожно повернулся и обнаружил в тёмной скальной трещине белокурые локоны Бамлеи. С потолка на женщину капала вода и тоненькие струйки стекали по её щекам, размывая ритуальный узор из красной краски. Она улыбнулась ему, а он ей. Вроде бы, никто не обратил внимание на вмешательство извне – следящие за обрядом хили’ровчаны посчитали, что раненый вожак просто промахнулся.

Вскоре Джнев поднялся наверх, и, сконцентрировавшись, завершающим рывком преодолел сопротивление воды. Облепленный водорослями и тиной, покрытый ранами и ссадинами, он будто воспрянул из течений ручья, подобно речному божеству. Широко расставив ноги и водружая стопу на каждый берег, Рубиновый змей взирал свысока на истошно вопящих от радости рогатых и козлоногих женщин, пока под ним шелестел пресноводный источник. Жительницы прыгали на месте, стучали копытами, цокали и причмокивали, вторя одни и те же слова, наполнившие и напоившие округу допьяна:

— Гор-горок! Зор-цуркам! Дуг! Ду-у-у-у-уг!

И даже Джневу померещилось, будто он уже нетрезв. Илдоум правой кистью, сжимающей кремневый нож, указал на ликующую толпу, и тал мати-мати, всё это время стоящая на ногах, всплеснула руками и поклонилась князю, давая понять, что ритуал закончен, а испытание пройдено, и победитель может получить заслуженную награду. Джнев выбросил оружие обратно в озеро, как и велела ему Бамлея перед церемонией, развернулся и пошагал по мелководью, вперёд. Дуг!

Здесь, на высоте, скалу рассекала солидная пещера и вода исторгалась из её сумрачного, окаменевшего чрева. Что лежит под мерклыми и неприветными сводами расселины Джнев понятия не имел, ведь предупредительная Бамлея не поведала ему об этом. Сердце его до сих пор колотилось в рёбра, которые уже начали болеть из-за проделок неугомонного органа, и погонщик рабов не мог унять тревогу, не способен был вздохнуть свободно. По легенде, в гроте сидит Змей Шарга и стережёт волшебные камни. Он может как подарить их гостю без дополнительных расспросов, так и задать претенденту массу загадок, или даже напасть совсем без разговоров. Теперь у князя не было на вооружении и старомодного ножа, и вряд ли он «настолько силён и могуч», чтобы одолеть чудище Шарга голыми руками. Только вот всё это – опять очередные легенды и сказания, которыми Джнев уже был сыт по горло!

Впрочем, стоило илдоуму шагнуть под причудливый свод грота, задрапированный каменными наростами, как тревога тут же испарилась. Впереди Рубиновый змей увидел яркий свет, льющийся из отверстия напротив. Лучи запруживали галерею сквозной пещеры, освещая каждый камушек и выступ, и зоркие эльфийские глаза отменно различали мельчайшую деталь при их пособничестве. Где-то разносилось гулкое шуршание, скорее всего, вызванное передвижением лягушек и ящериц. Где-то плескалась вода. Где-то падали и перекатывались камни. Где-то гулял слабый ветерок. По сосредоточенному, настороженному лицу Джнева перемещались золотые и серебряные блики, отражённые от лёгкой ряби на поверхности водоёма. Он медленно поднял ступню, выбрался на сушу и принялся углубляться в залу.

Создавалось впечатление, что когда-то грот был значительно больше, но время не пощадило его и прогрызло огромную дыру в потолке, из-за чего тот обрушился. Впереди, там, откуда вытекали потоки света, громоздились колоссальные булыжники и валуны, валялись разбитые сталактиты и сталагмиты, разбросанные по сторонам. Однако, пожалуй, обвал произошёл в незапамятные годы, ибо новый проход был красиво оформлен статуями и колоннами, вырезанными умельцами прямо в скальной породе, и выглядел он чрезвычайно древним. Бороздки на колоннах подверглись выветриванию и вымыванию, их испещряли крошечные лунки, зазубрины и щербины. У статуй отвалились носы и руки, крошились складки их роскошных одежд.

Конструкция слагалась в великолепную арку, разделённую на три секции парами узких, гладких столбов. За воротами мелькала зелень, размытая белыми и золотистыми красками солнечного дня. Приблизившись к сооружению, Джнев смог рассмотреть в срединном портале, точно в центре дорожки, каменную чашу, вроде бы, естественного происхождения, которую смастерили природные силы из воды и камней. Прямо над ней с арки свисала скульптурная голова чудовищного змея, коронованная венцом из воротника и шипов. Он грозно раздувал своё достояние и впивался суровыми глазами во всяк сюда пришедшего.

Это… и есть Зверь Шарга? Или только предостережение для нерадивых путников о том, что лежит за воротами? Видимо, мифы о тайнах ущелья Плопирры не просто спали, нет. Они стали настолько старыми и уставшими, что легли на эти заповедные земли, закрыли глаза и умерли давным-давно. Превратились в рассыпающиеся скалы.

Голова змея нависала строго над чашей, и Джнев направился к пьедесталу, решив, что внутри что-то есть.

— Да, правильно, илдоум, – раздался певучий и красивый женский голос.

Рубиновый обернулся и заметил светловолосую Бамлею справа у арки, около одной из скульптур, изображающих чинного и благородного жреца шакт’иларов в просторной робе до пят. Она бережно обнимала изножье статуи, и её изящные, продолговатые пальцы, почти очищенные от алой краски течениями вод, показались Джневу наиболее грациозным произведением искусства из всех, что он когда-либо видел на своём веку.

— Это и есть Змей Шарга, Сторож камней шаргидана. Он охраняет твою награду, иди и возьми её, илдоум.

Джнев повёл плечом в сторону церемониальной чаши, но Бамлея продолжила говорить:

— Однако! Лишь самый достойный и праведный сможет получить предначертанное судьбою. Если в твоём сердце струится мрак, а в мыслях твоих зреют нечестивые и гнилые планы, то Зверь Шарга узнает об этом и обрушит на тебя свою мощь! Его голова рухнет на тебя сразу же, как только ты дотронешься до того, что лежит в чаше, и заживо тут погребёт! – её слова звучали зловеще и загадочно, они загудели на всю пещеру, и эхо позаботилось о том, чтобы донести смысл сказанного до самого тёмного и укромного закутка святыни рогатых.

Великий Князь замер, испуганно посматривая на Бамлею. Он гадал, шутит ли с ним доб-доб хармлан, или здесь действительно скрывается зерно истины. Во всяком случае, всё, что сообщала ему женщина до этого – было правдой, и полностью подтвердилось в дальнейшем. Но тут Бамлея игриво улыбнулась и первой подошла к чаше с дарами. Она обскакала жертвенник по кругу, как бы показывая тем самым, что ничего страшного не происходит и небеса не раскалываются надвое, затем поместила руки на ободок ёмкости и добавила:

— Хотя… быть может, это всего-то пустая легенда. Внутри предания нет ничего, и потому оно так громко звучит. Ты веришь или нет, князь?

Джнев расслабился и спокойно придвинулся к чаше, не обращая внимания на жуткую голову Змея Шарга, что словно следила за каждым его шагом и ждала, когда же пришелец споткнётся, моргнёт или на мгновение потеряет бдительность… И тогда-то нагрянет час расплаты! Скульптура обернётся настоящем чудовищем и мигом пожрёт нахала.

Но боги, хили’ровчаны или лично злой рок припасли в белокаменной чаше лишь очередное разочарование для Рубинового илара, и никаких даров. Взамен полупрозрачных сине-фиолетовых камней шаргидана с маслянистым отливом сосуд до краёв наполняла бледно-сиреневая матовая пыль, похожая на истлевшие остатки драгоценных минералов. Раздосадованный Джнев погрузил руку в углубление, загрёб пригоршню пыли и помял её между пальцами.

— Это святилище давно превратилось в руины, – печально зашептала Бамлея, на пару с На Раутом заглядывая в церемониальную чашу. – После землетрясения потолки обрушились, сюда проникло солнце, а поток либбо, насыщающий воду, начал пересыхать. Вскоре после этого камни шаргидана перестали образовываться.

Так вот что формировало загадочные самоцветы! Либбо было повинно в этом! На что ещё оно способно?

— Так, получается, нет никакого Зверя Шарга? Как нет и камней?

— Теперь нет, – двусмысленно изрекла Бамлея.

Она проскользнула пальцами по волнистой кромке чаши и направилась вперёд, сквозь арку, туда, откуда исходили пронзающие тёмную залу лучи солнца, и где прежде располагалась основная часть пещеры, а ныне зиял просвет. Джнев последовал за ней.

— Раньше здесь таилось прекрасное, благовонное озеро, насыщенное либбо. Искрящаяся, ароматная жидкость стекала прямо с потолков, и день за днём создавала причудливые купели, в центре которых из крошечных песчинок вода лепила идеально круглые камни шаргидана. Толкуют, будто Великий Бледный Змей тоже жил здесь когда-то, но не теперь… Кажется, жизнь покидает наши земли. Заодно со всем магическим.

В глаза ударил яркий свет, когда Джнев выбрался из пещерного укрытия. Ему пришлось зажмуриться, чтобы привыкнуть к новым обстоятельствам, но как только князь разомкнул веки, перед ним предстала волшебная картина.

Просторную поляну, изрезанную вымощенными серым камнем тропами, усыпали сотни обломков скульптур и тысячи осколков скальной породы. Примерно посередине возвышался широкий разбитый мраморный алтарь, напоминающий ложе. Его поверхность сплошь покрывал густой слой изумрудного, пружинистого мха, словно мягкая, пушистая перина. Тут и там росли точно такие же «церемониальные чаши», как в передней галерее грота, но их ножки уже наполовину разрушились, а истерзанные ветром изгибы обвивали ползучие лозы. Где-то проклюнулись низкорослые деревца, где-то кустились пышные заросли высокой травы. Изумлённый Джнев подошёл к гладкой, палевой чаше, одной из многих, но и в ней не обнаружил ничего стоящего.

— Что это, затерянный мир или мой сладкий сон, давно забытый? – прошептал он, но Бамлея его не услышала.

Она уже стояла возле алтаря, и только сейчас Рубиновый змей заметил, что сверху на ковре из мхов покоится стопка из его одежд и походных сумок, аккуратно сложенных. Илдоум быстро подлетел к женщине, но та даже не двинулась и не посмотрела на илара. Её чёрные глаза, печально опущенные в землю, вообще указывали в иную сторону, как и голова. Рядом со штанами, сапогами, свежей рубахой и кафтаном лежал ещё один подарок повелительницы рогатых – вполне пристойное пальто из тонкой кожи. Какими средствами хили’ровчаны добыли эту весьма дорогостоящую одежду? Кто знает точно…

Джневу вряд ли бы пришёлся по вкусу чистосердечный ответ.

Посередине алтаря ослепительно сияло наполированное оружие – сабля Джнева, его семейная реликвия, и копьё погибшего князя девятого ранга.

— Вот твоя настоящая награда, илдоум. Ты свободен, можешь идти теперь, – вымолвила Бамлея, так и не удостоив своего избранника взглядом.

Она стояла спиной к погонщику рабов, и шальной ветер запутывал тугие завитки её локонов в длинных, шершавых рогах.

— Впрочем, у меня имеется ещё кое-что для тебя! – внезапно спохватилась женщина.

Из поясной сумки она извлекла три сферических камня шаргидана, собранных до катастрофы её предками, и хотела передать такой гостинец князю. Однако, когда повелительница ущелья Плопирры повернулась, то застала мужчину в совершенно неподобающем положении – без набедренной повязки, голым и натягивающим штаны на мокрое тело.

Бамлея учтиво отвела взор и резко уставилась на горизонт, но её непослушные пальцы самовольно потянулись к сабле Джнева и принялись наглаживать клинок, пока гость тихо одевался. Затем женщина вновь предложила князю каменья на распростёртой ладони. Окатанные сферы так призывно блестели, манили чёрно-фиолетовым нутром и голубыми искорками. Джневу прежних времён было просто необходимо завладеть самоцветами во что бы то ни стало. Но Джневу нынешнему, Джневу обновлённых эпох, хватило бы единственного прикосновения к реальности, ведь отпечаток произошедшего потом навсегда сохранился бы в его воспоминаниях.

— Благодарю, милостивая госпожа. Оставь их лучше себе. Ведь ты – хранительница сих земель, а камни принадлежат ей.

— Нет, возьми. Это подарок, как напоминание обо мне, – она лично опустила камни в карман нового пальто Джнева. – Ты… подумал о моём втором предложении? – опасливо выдавила хозяйка вопрос, что мучал и изводил её с первых мгновений появления Джнева в святилище.

Князь только закончил пристёгивать ножны к ремню. Вложив в них саблю, он окинул суровым взором округу. Здесь никого не наблюдалось, кроме него и Бамлеи, даже чрезмерно любопытных птиц и зверей. Алтарь походил на настоящее ложе, и уж точно мог бы послужить в его роли вместе со мхом и зеленью, что выросли здесь под ласковым солнцем… Но сколько Великий Князь не думал о предложении Бамлеи, сколько не размышлял о нём и не фантазировал – всё равно никак не мог заставить себя смириться с возможными последствиями.

— Мне так жаль, что ты не хочешь этого! – в отчаянии прокричала Бамлея, составляя замок из рук у своей груди.

И тут илдоум ухватил её за правую кисть, привлёк к собственному телу и прижал пылкие пальцы женщины к левой стороне своей груди, туда, где истошно колотилось его взволнованное сердце. Щёки Бамлеи тут же вспыхнули, а губы припухли и зарделись.

— Видят боги, я хочу этого больше всего сейчас, страстно жажду. Никого ещё я столь пылко не желал. Но я не в силах так поступить, ведь это может отразиться на моём семействе, на моём имени, и на моих предках. Я – девятый илдоум дома На Раут и должен следовать предписанным правилам. Я не могу делать что-то такое, за что мне вечно придётся вымаливать перед предками прощение, ибо и так имеется в достатке всего того, в чём я виноват действительно.

— Ты можешь поселиться со мной, и никто ни о чём не узнает.

— Но я буду знать. И ты будешь.

Впрочем, ведь Рубиновый погонщик рабов был не каменным и не железным. Вопреки всем представлениям шакт’иларов, боги и реки не вылепляли Джнева из ила, глины или грязи, воды вовсе не высекали его из гранита, и уж точно здесь были непричастны металлы – закалённая сталь либо небесный тайлин. Его плоть не собиралась всевышними из слоёв адаманта и диорита, а в жилах не плескались кристаллы рудаса, там текла самая обычная кровь. И сердце князя не вырезалось из огромного рубина, оно оставалось поистине живым, как у каждого под светом лун и звёзд. Оно не слушало глас рассудка, не подчинялось уговорам, не знало слов и языков. И верило исключительно тому, что рождалось внутри него.

Джнев крепко обнял Бамлею одной рукой и горячо поцеловал её, впиваясь пальцами левой в затылок женщины. Повелительница рогатых обвила спину князя и сладострастно закрыла глаза, всецело отдавшись потоку вожделения, нахлынувшему на неё. Она первой протиснулась проворным язычком в рот желанного напарника, чувственно облизала его язык и затем прикусила нижнюю губу илдоума, после чего слегка оттянула её. Джнева пронизывала болезненная и неукротимая дрожь, но ничего дальше не приключилось, между двумя замер лишь страстный и молчаливый поцелуй.

— Я не могу остаться с тобой, Бамлея. Я – прирождённый странник и меня влекут дороги. Это тяжко вечно идти по тягам вперёд, без долгосрочных задержек, без передышек на отдых. Но иной жизни мне не надо. Или не дано?

— Да, я знаю это. Так ты мне ещё дороже, илдоум.

— Но ты можешь пойти со мной. Станет легче, если нас будет двое. Мы можем уйти далеко отсюда, туда, куда не дотянутся вездесущие руки наших семей, и туда, куда не доберутся даже отголоски наших мифов и легенд. Где на небесах сияют совсем другие звёзды, быть может, более щедрые и благосклонные.

— Я… – лицо Бамлеи исказилось от боли и отчаяния, – я не способна пойти с тобой, илдоум! Я – дитя своей культуры и не покину добровольно материнский дом. Я не брошу родное племя.

— Они родственны тебе только по крови, но не родственны по духу! – продолжал настаивать Джнев, безоговорочно уверенный в собственной правоте, и вожделение быстро в нём сменилось гневом. – Как ты поможешь им? Как подаришь новую жизнь и продлишь род, спасёшь происхождение? Что ты вообще сможешь узнать о мире, сидя здесь в одиночестве, взаперти?!

Только сейчас, предельно внимательно изучая облик Бамлеи, Рубиновый Джнев заметил маленькие кристаллики янтарного цвета у неё в волосах надо лбом. Кажется, в прядях запуталась лакка – застывшее либбо, что вросло в эту женщину, вжилось в неё. В то же мгновение все горячие чувства Джнева остыли. Нет, они не покрылись морозной коркой отчуждения, не превратились в лёд злобы, отрицания, пренебрежения. Просто в мановение ока обернулись вечным камнем, гранитной глыбой, залёгшей на мрачное душевное дно. Воплотились в незыблемом. Он понял нечто странное. Нечто забытое. Бывает что-то такое, что суждено, и такое, что никакие силы и ни в каком измерении не сумеют свести воедино. Они никогда не договорятся, никогда не придут к согласию, ибо произведены на свет совершенно различной средой.

— Может быть, милостивая госпожа, ты не ошибалась, когда говорила мне, что желание – это жизнь. Но жизнь несёт в себе бесконечные страдания, а сильные желания порождают страсть. Получается, что это и есть наша судьба? Желания, страдания, страсть?

Бамлея хмыкнула и потупила взор.

— Разве, илдоум, твоё имя не означает «властелин предназначения»?

— Это устаревшее толкование. Ныне оно значит просто «превозмогающий себя».

Джнев улыбнулся и чуток отстранился от предводительницы рогатых, мимоходом занырнув правой ладонью в карман дарёного кафтана. Там до сих пор хранился ловец звёзд. Зеленокожий извлёк подношение отца, провёл пальцем по его холодному, позолоченному корпусу, затем из сумки вынул перочинный нож и быстрым движением нанёс на предмет слова, символы и знаки, что возникли у него в голове. Затем протянул вещицу Бамлее.

— Вот. Если наберёшься смелости и двинешься прочь отсюда вместо того, чтобы ждать провидения богов, то не забудь захватить это в дорогу. Оно укажет тебе правильный путь. А если вдруг разберёшься в заклятье, что я придумал для тебя, и решишься произнести его вслух, то, возможно, тогда твоя жизнь и вовсе наладится, и ты процветёшь.

Бамлея бережно приняла ловца звёзд. Затем присела на корточки и быстро нарисовала пальцем на песке карту для Рубинового князя, как ему выбраться из святилища, спуститься с гор и добраться до смежного ущелья Аумнарум, где любому заблудшему страннику непременно помогут проезжие торговцы лаккой. Также рогатая отметила на плане местечко, где князь найдёт невредимого Зурко.

— Только, прошу тебя, не читай заклятье до тех пор, пока полностью его не поймёшь и не воспримешь сердцем. Оно должно волной пробежаться по твоей душе, вызвать сильный отклик в ней и отозваться словом, символом, действом, – напоследок Джнев наставлял Бамлею. – Мои заклятья способны нанести страшный вред, но этот чертёж совсем другой. Я верю в это.

На Раут по-братски поцеловал в лоб ту, которая внезапно стала ему дороже и любовницы из дома утех, и законной супруги.

— Хочешь, я с гонцом пришлю тебе новых трактатов по травам и лекарственным растениям, и свежие труды звездочётов, или словарей?

— Нет, илдоум. Так сделается хуже нам обоим.

Джнев с уважением поклонился ей, взял в руку копьё-сироту, что прежде принадлежало князю Коваситту, и побрёл своим путём. Он успешно прошёл всяческие испытания, но так не завершил заключительное со славой и почётом – не смог пересилить себя, посмотреть назад и беззаботно подмигнуть Бамлее на прощанье. Дабы не передумать и не броситься в объятья Повелительницы хили’ровчанов, князь решил попросту не оглядываться.

И покуда в нём теплится недоступное желание, он будет жить. Затем, возможно, Джнев повстречает другую женщину, не менее прекрасную, но более подходящую, и познает истинную любовь. Ну, а уже ближе к концу, когда илдоум напьётся вдоволь счастья и несчастья, вкусит ядов и нектара, то сможет возвратиться к суженой – к самой преданной его подруге. К смерти. И отведает её драгоценный дар – сладкий и умиротворяющий поцелуй. Он лечит пуще врачевателей. Он исцеляет душу.

Следуя тоненькой тропой на северо-запад и используя в своём путешествии копьё, будто опорный посох странника, Джнев пытался усмирить бушующие стихии внутри себя. Если кто-то из иларов считал Рубинового На Раута речным божеством, то ныне бы от этого пресного образа не осталось и капельки – всё бы иссохло от того жара, что коптил сердце в груди князя, всё бы выжег огонь.

На поваленном стволе под кривым и изломанным деревцем, чью рваную крону усыпали мелкие нежно-розовые цветы, сидел скучающий Зурко, тоже прилично одетый и уже без рабских пут. Вокруг него сгруживались сумки и припасы.

— Ха! Ха-ха! – радостно завопил слуга и подскочил на ноги. – Мой господин! Вы целы! Рогатые ведьмы Вас не тронули!

Джнев приблизился и едва улыбнулся, не расположенный сейчас к дружеской беседе. Он чувствовал, что вместо окаменевшего сердца у него в груди теперь зияет дыра, и не долог час, когда сквозь такое громоздкое отверстие провалится не только один виновник произошедшего, но и все прочие органы.

Вот тебе и результат поговорки, «смотри вперёд и держи нос по ветру». Пока Джнев вглядывался за горизонт желанного будущего, то не уследил за сердцем. Выходит, не всё то мудрое и правдивое изречение, что мудрёно и двусмысленно звучит.

Зурко подбежал к илдоуму, обскакал его по кругу и взялся отряхивать хозяйское пальто.

— Ха! Краше прежнего! Рогатые твари дали нам еды и воды в дорогу! Даже вино для Вас передали!

Джнев молча протянул Зурко копьё. Вначале слуга непонимающе уставился на Великого Князя, а когда до него дошло, что предлагает высокородный эльф, то тут же закрутил головой в знак резкого протеста:

— Нет-нет-нет. Я не возьму этого, я не смогу передать копьё отцу господина Топазового. Он тут же прикажет меня казнить!

— Я не предлагаю тебе вообще возвращаться на родину, к отцу Коваситта. Бери копьё и ступай своей дорогой. Живи своей жизнью, воплоти мечты о хорошей, милой девице, о женитьбе, о доме и хозяйстве.

Однако Зурко всё равно не собирался соглашаться с князем, он по-прежнему мотал головой из стороны в сторону.

— Нет-нет-нет. Это дурной знак! Дурное дело для простолюдина владеть копьём знатного мужа. Можно я лучше пойду с Вами, господин? Я хорошо прислуживаю и пригожусь Вам!

Зурко быстро нагрузился скарбом и подарками хили’ровчанов, и поспешил за Джневом по петляющей тропе, уводящей вниз по пологому склону горы. Ближе к вечеру двое шакт’иларов выбрались к ущелью Аумнарум, с проезжего тракта которого доносился оживлённый шум.

Джнев неожиданно замер и семенящий позади него Зурко чуть не врезался в спину провожатого. Рубиновый змей порыскал по общим сумкам, отобрал часть еды и питья для себя, затем протянул спутнику два каменных шара шаргидана и наставническим голосом объявил:

— Нет, Зурко. Тебе нельзя со мной идти. Я возвращаюсь в отчий дом, и там для тебя нет достойной работы. Там ты всю жизнь проведёшь, склонив голову, в услужении другим. Возьми эти камни, это твоя часть добычи. Твоя и твоего господина. Можешь один из самоцветов передать отцу Топазового князя и сказать, что сын его сражался доблестно и умер, как истинный благородный муж, добившись желанного и найдя то, что искал.

— Но… – полуилар, вцепившись пальцами в лямки от сумок, переброшенных через оба его плеча, испуганно оглянулся. Рядом не оказалось никого, кто смог бы подслушать неучтивые речи прислужника-наглеца, тогда он продолжил – …но ведь это враки, мой господин. Он умер, как дурак. Эти грязные ведьмы пристрелили его, как собаку! А я дак вообще не имею права владеть камнями шаргидана!

— Мы с тобой не лунги, и можем солгать во имя благого дела, – усмехнулся Джнев.

Поскольку Зурко упорно отказывался принимать часть заработанного добра, погонщик рабов поступил так, как научила его Бамлея – всучил слуге два камня шаргидана без лишних слов, втиснув их в поясной кошель гиганта.

— И я не предлагаю тебе владеть ими. Продай их, а на полученные средства живи, как пожелаешь.

Вместо того, чтобы распрощаться должным образом, Джнев торжественно взмахнул рукой в приветственном жесте, давая собеседнику понять, что на этой точке их дороги навсегда расходятся, и не существует в природе сил, способных изменить ситуацию или заставить князя передумать. Однако, разлука вовсе не подразумевает, что настала пора лить слёзы, ибо впереди обоих ждёт ещё многое. Новые встречи, новые открытия, новые спутники. Вероятно, даже такие, с которыми нетрудно будет шагать нога в ногу. И, разумеется, за горизонтом притаилось великое множество нехоженых троп, правда, ни одна для мужчин не станет общей, а потому печалиться попросту бессмысленно. В конце Джнев навёл указательный палец на нос неподвижного Зурко и строго заголосил:

— Именем Хал’Фолласир заклинаю тебя, продай эти камни, выкупи свою свободу, рассчитайся с долгами, живи собственной жизнью, побольше размышляй головой, и не забывай, что наш уговор засвидетельствовали сами боги! – шакт’илар загадочно наставил перст на небеса. – Они узрят правду, какой бы та ни была. Коли мне положено распоряжаться добычей в походе по праву рода, то я отдаю две трети тебе, а ты обязан уважать моё решение.

— Как прикажите, илдоум. Благодарю Вас. Вы… самый щедрый и благородный из всех…

Но Джнев не позволил гиганту договорить льстивые речи. Он молча потряс пальцем у физиономии Зурко, запрещая тому рассыпаться в самоуничижениях или восхвалениях. И, дабы не разрушать чары разыгранного представления, Рубиновый Джнев развернулся на юг и побрёл к себе на родину, не вымолвив более и слова. Зурко махал князю рукой и кричал ему вдогонку:

— Благодарю Вас, илдоум, Великий Князь! Я назову первенца в Вашу честь!

— Лучше не надо, – мрачно прошептал Джнев. – Это дурное знамение.

Какое-то время по торговому тракту ещё разносились восторженные возгласы могучего Зурко, но вскоре они принялись тускнеть, выцветать и остывать, словно по подобию закатного солнца, уже малиново-бордового то ли от натуги, то ли от стыда, и готового от усталости за день завалиться на запад. Все караваны растаяли, всадники и пешие купцы нашли убежище на ночь, и только единственный одинокий странник до сих пор упорно шествовал вдоль обочины.

В правой руке Рубинового Джнева На Раута осталось копьё Топазового Коваситта, а у левого бока в ножнах раскачивалась привычная сабля его деда, Акмата, и где-то за покровом одежд, за всеми слоями и складками, у нагрудного кармана возле сердца покоился чудесный камень шаргидана. Разве в столь славном обществе илдоум когда-то окажется поистине один?

Забавно, но Джнев ушёл из отцовских дворцовых чертогов специально ради того, чтобы, наконец, побыть в одиночестве и открыть свой собственный внутренний мир. Однако внезапно князь понял, что познать себя можно лишь в компании другого. Познать себя… и самому сделаться другим.

Бесконечная Лонн

В распоряжении смертных всегда либо слишком мало времени, либо слишком много, и никогда – в самый раз. Бессмертные были другими. Их утомительно долгие жизни стремились к чему-то заветному и непонятному, будто вовсе не имеющему конца, и зачастую им с лихвой хватало того, что преподносила на блюде судьба. Однако, если вдруг странник высокого происхождения выбирал для себя чрезмерно опасную стезю, то всё тут же становилось иначе, и его дорога подступала ещё ближе к кладбищу, чем у какого-нибудь рядового фермера, ремесленника или купца людских кровей. Ибо бессмертный чётко знал, насколько высоки ставки в этом сражении и чем именно он будет расплачиваться, когда потерпит неудачу. Понимал, что обстоятельства его вынудят потерять то, что он мог бы никогда не терять.

Тем не менее, воинское дело считалось почётным в эльфийской среде, как и приверженность тайному обществу – Мирн Разору. Последняя не восхвалялась столь явно и отчётливо, зато одобрялась всеми уважаемыми господами на тронах немым кивком головы. Оно и ясно, ведь безмолвие – символ и дань не только для круга братьев и сестёр-тенеруких, но и для смерти, которую эти ловчие заботливо жаловали каждому виновному в преступлениях, пряча за складками одежд её призрак на острие клинка по имени «месть», или «возмездие». Это уж как прочтёт получатель, коли вообще удосужится.

Наверное, для Брилла Эйана там всё-таки значилась месть.

Беда в том, что, вечно облачаясь в чёрное, скрывая лицо за маской, исполняя чужие роли или просто-напросто играя палача, легко позабыть, что ты-то сам ещё не умер. И разве нужны здесь очередные напоминания касательно того, кому ты действительно верен и кому ты по-настоящему служишь, в виде заупокойного храма давно почившего, привлёкшего взгляд Брилла своими белыми, неповреждёнными колоннами и просторным куполом? Издалека – будто череп на костях.

Дорожную святыню не тронули ни беспощадные покровы минувших эпох, ни гуляющие всюду ветры, ни пыль узловых трактов юга. Она возвышалась белоснежной грудой где-то между Справалоном и Отмарной на фоне рыже-пепельных гор Гирис Доланор, обрамлённая низкорослыми деревцами с насыщенной, кроваво-медной листвой. А прямо над острым шпилем святилища повисла обглоданная, но уже подрастающая Дион, несмотря на то что солнце даже не думало клониться к закату и плотно впилось в небеса с другой стороны, высоко взобравшееся для зимней поры и не желающее сдавать врагу отвоёванных кусков. Луна всегда говорила Бриллу Эйану об одном – о его погибшей сестре, Гвиднен Лун.

Поскольку остроухий никуда особенно не торопился, он решил сегодня разбить лагерь для ночёвки чуток раньше, чем повелел бы ему выцветающий день, вероятно, ещё только спустя пару часов. Остановив двух баунов, – свою единственную компанию в пути (весьма молчаливую) – Брилиан спешился и побрёл в направлении святыни. Вполне образованный и умудрённый дюжим опытом, тенерукий не разделял веры в знаки и приметы, но тут дело осложнялось другим – предчувствием, возникшем на донышке сознания. Вначале едва волнующее, вскоре оно разрослось до безобразных величин, преобразовывая каждую крошечную деталь обстановки вокруг и наполняя всё вершащееся неподдельным смыслом. Предчувствие – это вам не какой-нибудь знак, это внутренний голос мага, что спит в глубине всякого выходца из высокого происхождения, будь то простолюдин или благородный муж. И тот, кто не покоряется чутью колдуна – не достоин зваться эльфом.

Белокаменной беседке святилища предшествовали скромные врата, на арке которых виднелись слова, начертанные на старом хатре и гласящие: «дворник постоянно ведёт войну со снегом, пылью, опавшими листьями. Он побеждает упорством, а природа – безразличием». Да… войдя в огороженный дворик заупокойного храма уже не составляло большого труда догадаться, кто именно берёт верх на сим поприще. Всюду темнели кочующие горки пыли и песка, везде валялась разбросанная ветошь и сухая листва, медленно, но неумолимо разрушались ажурные каменные сооружения, возведённые не только во имя усопшего, но и во славу знаменитого эльфийского божества. В щелях между блоками редкие птицы устроили гнёзда, а по углам копошились змеи и ящерицы, будто помогающие силам естества поскорее стереть последние метки цивилизации, до сих пор не вылинявшие с карт Отмарны и Справалона. И казалось, что им не хватает совсем немногого, дабы навсегда избавиться от любых следов пребывания разумных созданий вблизи Гирис Доланор, на границах Южного Рубежа, и что краю барханов, скал и оазисов будет даже лучше без присутствия посторонних, в общем-то.

Но эльфы любили разные проявления природы, что ливень, что зной, что буран – все капризы погоды приходились им по сердцу, и Брилл в этом от своих сородичей не отставал. Дорожное святилище, нежданно возникшее на узловых путях из Отмарны, предназначалось далёкому предку чуть ли не целого семейства Актерн, Сэ́рмесу Ло́ру – старозаветному, почти легендарному основателю фамильного древа, и военачальнику, и учёному, и учредителю виноделия в Крам Аэле. Корнями саженец его рода тянулся на юг, за рубежи Предела, ведь именно оттуда брали свои истоки практически все чистокровные остроухие Хеймана, а ветвями древо задевало западный берег Моря Снов и густые, тенистые леса Северо-восточного Дэля. Так что, не задержаться в настолько важном и славном месте было бы равносильно кощунству!

Вдобавок, напротив статуи Сэрмеса Лора Актерн, изображённого в наилучшем (и явно приукрашенном) обличие, распластался побитый временем алтарь, на коем каждый свободный паломник волен был воздать хвалу не менее именитой личности – богу Си́тгеру, чей идол мелькал за жертвенником.

Эльфы Предела почитали небесную странницу Тамин превыше прочих божеств, однако мало кто из представителей других происхождений знал, что у Тамин, правящей четвёркой звёздных лошадей, имеется наземный попутчик. Вообще, эльфы тяготели к выгодным династическим союзам и даже всевышних объединяли в пары по такому случаю. Вот и Тамин, как всякая знатная дама, не избежала участи быть выданной замуж. Её наречённый, упомянутый Ситгер, не принадлежал к числу женихов выдающихся – не мог он похвастаться ни красотой, ни впечатляющей силой, ни родословной, ни неповторимым могуществом, зато наличествовало в нём нечто настолько мрачное и таинственное, что, зачастую, привлекало женщин пуще золота, титулов и положения в обществе.

Тамин являлась почитателям на чистом небосклоне, охваченным искрящемся поясом Дион, а Ситгер следовал за ней по дорогам Ассалгота, неся в руках магический фонарь, что отражал свет его божественной супруги и служил путеводной звездой для заблудших и усталых странников. Он покровительствовал безопасным путешествиям, озарял узловые тяги и обещал счастье и успех каждому искателю, молящемуся ему вдали от дома. Но Ситгер всегда молчал, он не отвечал на прошения страждущих, не издавал и звука. Почти такой же древний, как Ра’Ум, и ровесник мифического континента Нималламина, Ситгер не знал никакого культурного языка, и когда он открывал рот, то из уст его извергался лишь ужасающий рёв, сводящий слушателей с ума.

Поговаривали, будто, когда налетали тучи и огонь его фонаря затухал, Ситгер откидывал полу собственной мантии, сотканной из мрака и тумана, и извлекал наружу истинную ношу – чудовищного, уродливого, омерзительного младенца, сморщенного и больше смахивающего на дряхлого дедка. Кое-кто считал, что это и есть настоящее воплощение Ситгера. Что он – последний безымянный бог вселенной – самый маленький и самый большой, карлик и гигант, старик и ребёнок, начало и конец одновременно, всё, что есть, замкнутое в кольцо, и абсолютное Ничто.

Цивилизованные боги новых тысячелетий испугались своего предшественника, отвергли его, прокляли и обрекли на немоту, для усмирения необузданного и непредсказуемого нрава одарив бесценной спутницей-супругой, самой видной девой королевства, с которой Ситгеру повстречаться хоть раз не суждено, а потому не суждено и дать потомство. Ведь Тамин придерживается пути небес, и никогда стопа её не шагнёт на землю, а с земли подняться до света звёзд, как известно, ещё более непросто. Впрочем, подобный брак по меркам эльфов мог называться образцовым – каждый оставался в пределах собственной вотчины и почти никак не влиял на супруга, не отягощал его бытие, но наделял всеми необходимыми в обществе полномочиями и поддерживал знатностью рода.

Так или иначе, безымянный бог отлично подходит в покровители тому, кто сам без лица и без имени, вроде тенерукого братца Брилиана. Поэтому-то остроухий захотел вознести хвалу Ситгеру, и, смыкая в молитве руки и кланяясь статуе божества, он представлял, что находится сейчас не посреди безлюдной, пустынной дороги, а стоит в одном из центральных храмов Крам Аэля или Инлир Ли Она, облачённый в шелка, парчу и золото, хотя сегодня тело этого путника прикрывал лишь старый кафтан да потрёпанный плащ. В мыслях его по бокам скульптурного изваяния струились пышные и ароматные клубы благовонного дыма, колеблющимися столбами вырастающие из агатовых чаш курительниц. Из затенённых, прохладных залов доносилась монотонная, священная музыка, помогающая прихожанам присоединиться к миру духов, и где-то на заднем фоне раздавалось сладкоголосое пение прислужниц.

Но, как только Брилл открывал глаза, то тут же оказывался в месте, не менее чарующем, – в сердцевине святилища семейства Актерн, углубляясь в недра которого каждый желающий мог прогуляться сквозь пространство и время и вернуться в прошлое. Мог воочию узреть лица и имена многих предков, ибо от статуи Ситгера до портретной скульптуры Сэрмеса Лора вела дорожка из серо-чёрного мрамора, по краям которой возвышались изваяния поменьше и поскромнее, представляющие несметных наследников Лора, их потомков, и потомков их потомков.

Брилиан развернулся и двинулся вперёд к статуе родоначальника. Его шаги неучтивым, гулким грохотом отдавались в окрестностях, наверняка тревожа покойников и будя те энергии, что издревле здесь дремали без внимания со стороны населяющих Ассалгот. Ах, смерть… Самая гостеприимная и непредвзятая хозяйка на свете, напрочь лишённая всяческих предрассудков. Она с одинаковым радушием принимает в своих опочивальнях и мирского владыку, и неуязвимого лунга, и маломальского соктна-слугу.

Разумеется, эльфы, высокие во всех планах создания, рассчитывали на какую-то иную загробную судьбу для своих могущественных, родовитых и власть имущих собратьев. Однако Брилл, проведя долгие годы подле древних, уже был неуверен в такой народной вере, полагая, что с последним дыханием он тоже примкнёт к всеобщему уравнению вселенского масштаба. И после истлевания плоти его кости обратятся в пепел, смешаются с прахом менее знатных и более корыстолюбивых, и никто уже в этой куче бесполезного хлама не сможет найти крупицу истины, или зерно сути, отличить вымысел и заблуждение от правды…

Впрочем, в душе Брилл тайно надеялся, что в конце, помимо глобального исчезновения и ужасающей, но совершенно реальной участи стать Тчеланским призраком, завалялось что-то ещё. Что-то сокровенное, но неведомое. Нет, пожалуй, он всё-таки не надеялся на подобный расклад. Только лишь хотел, ибо на настоящую надежду не хватало сил. Печальный эльф продолжал вечерами играть в армлех ради блага сестры в незримых сферах Двойных Небес, но сегодня предпочёл обойтись без этого.

Ведь в таком волшебном, уединённом уголке, подходящем для созерцания красот природы, Брилл Эйан мог отчётливо ощутить неуловимую, но прочную связь со всем живым и сущем. А не быть просто преданным членом мёртвого братства и верным братом погибшей сестры, Гвиднен Лун. Не скитаться по Тчелану, словно пропащий безумец и не рыскать по мрачным подворотням и закоулкам городов, где больше нет света от очагов культуры лунгов, в поисках намёков, ответов, отголосков. Он так хотел хоть на миг позабыть свой траур, отложить ненадолго скорбь и отбросить неприязнь к праздности и радости. Глубоко вздохнуть, закрыть глаза и почувствовать под ногами твёрдую, нерушимую плиту, с заботой вырезанную из мрамора и отполированную руками происхождения, к коему он принадлежит сердцем, духом, костями.

Но, подойдя вплотную к изваянию предка, Эйан обнаружил не менее удручающую картину: если издалека святилище казалось неповреждённым, то вблизи любому слепцу становилось ясно, что ничего цельного здесь нет и на веху вперёд. Сплошное запустение, разорение, заброшенность. Хрупкий мрамор статуи рассыпался в прах, наподобие обычной бренной плоти, и даже вечный камень не мог на себе надолго удержать признаки былой славы и власти потенциально бессмертного существа, всё-таки однажды умершего, причём, давным-давно. Время шептало наблюдателям, что так приключится со всяким, будь то скала, или металл, или попросту мягкое мясо.

На постаменте до сих пор сквозь зелень плюща просматривалась табличка, на которой высекли строки:

— «Ни плоть, ни кровь, ни дети не приведут твою душу к бессмертию…» – мрачно озвучил её наговор Брилиан, – «на это способно лишь…».

Но дальше слова обрывались, ведь вертящееся колесо эпох не пощадило и надпись, она потрескалась, раскололась и разломилась надвое.

— Способно, что? – спросил Брилл Эйан у себя же, опускаясь на колени и шаркая руками в перчатках по полу.

Он опять в куче покинутого старья искал нечто, никому более не нужное, но чрезвычайно важное для него одного. Намёк, метку, благословление богов?

Вдруг эльфу повезло и из горки серо-палевых камешков он извлёк тот самый кусок, которого не хватало таблице. Медленно проведя ладонью по обрывку фразы пращура, тенерукий заключил:

— «…на это способно лишь истинное дело».

И что это было? Голос из прошлого? Ответ предтечи? Наказ? Навет? Или проклятье бессмертного мужа, всё равно обречённого на верную смерть? Что-то на благословление не больно похоже. Однако… ведь так оно и есть.

Призвание к делу, вот желанный ответ, как и смыл к существованию дальше… И для Брилла Эйана не имелось во всём Ассалготе иного призвания, кроме как служения теням, Мирн Разору, и правде. Благородный эльф водрузил обломок таблички на постамент статуи, к ногам Сэрмеса Лора Актерн, поклонился ему, и направился разбивать лагерь, ибо небеса сгущались тягучей тёмной краской, предвещая скорую ночь.

— Если события дальше пойдут той же дорогой, то последняя здравая мысль, когда-то сохранённая камнем, и та достанется земле, её растерзают растения и пожрут ветры. И, непрочтённая, она превратится в безжизненный песок, который ничто собой не вскормит, и на котором ничто не прорастёт…

Его приглушённые речи нарушали тишину погоста и святилища безмолвного бога Ситгера. Да, Брилл Эйан из рода Актерн был слишком дерзок и неучтив, и, не в пример своим собратьям, любил играть со смертью в прятки, а с судьбой в торги.

После ужина из густой похлёбки, сваренной на огне в котелке, где перемешались соки и вкусы тех ингредиентов, что тенерукий привёз с собой – вроде бобов и пряностей – и тех, что он раздобыл в дороге, таких как две жирные ящерицы и корневища шей-тэлена, мужчина утомлённо развалился на толстой овечьей шкуре. Рядом с кострищем посапывали бауны, поджавшие ноги под грузные туловища, луна светила высоко над головой, где-то журчал небольшой ручеёк пресноводного истока, а с востока эльфа окружал приземистый лесок из кустарника и низкорослых деревьев с рыжей листвой. В траве стрекотали насекомые, и всё в общем-то выглядело вполне мирно и благопристойно.

Поэтому Брилиан позволил себе расслабиться и любые осколки острого внимания ловчего сосредоточил на неподвижной Арамаль-Ум. У Арамаль-Ум, полярной звезды, имелись свои приспешники – крошечная горстка звёзд вблизи, и, как прилежные почитатели небесного величия могущественной соотечественницы, они тоже не спешили уходить из первых рядов или в целом двигаться с места. Эльфы всегда вкладывали в это скопление особенный смысл. Безусловно, всякое небесное светило наделено истинным бессмертием по меркам земных обитателей, но Арамаль-Ум, как и её сёстры-прислужницы, выделяются из общего множества собственной непоколебимостью. Нерушимые, незатухающие, воплощающие свет, бесконечность, жизнь, они к тому же ещё и не оставляют следа на своде небес, ибо никуда не бегут. Отличный пример и подспорье тому, кому ремеслом воспрещено пачкать предметы и марать почвы подошвами ботинок.

Но сегодня ночью на Брилла прелестный лик Пылающей Арамаль-Ум наводил лишь тоску, ровно как и безутешные напоминания об иллюзорности всего грядущего, что лежит за горизонтом, а значит и всего, что вкладывается в понятие «будущий день». Его личный «будущий день» уже давно обернулся единственным желанием – отомстить за безвременную гибель сестры, Гвиднен Лун, и за Мирн Разор, отчаливший в тень. Но может ли так статься, что когда-нибудь, (чем араш не шутит?) сам Брилиан превратится в кормчего, указующего путь, и выведет этот корабль, затонувшую барку Разора, со дна кладбища пропащих судов? Ах, как же порой сладки бывают мечты!

Но, увы! Не всем им суждено претвориться в реальность.

Однако каждому разумному созданию нужно будущее. Без будущего, без мечты о чём-то лучшем он – хуже сироты. Нельзя всю жизнь прожить под гнётом настоящего, уповая исключительно на нынешний день, ведь так недолог час, когда снова встанешь на четвереньки, запамятуешь речь и всяческие науки, начнёшь рыскать по просторам только ради пропитания, а для чего взирать наверх, на звёзды, сделается и вовсе загадкой за всемирными печатями и тайной тысячелетия. Небесные огни, конечно, подсказывают дорогу птицам и насекомым, но без одухотворённого и мыслящего наблюдателя они тоже раз и навсегда замолкнут, и никто не раскроет их самый страшный секрет. «Почему?», «для чего?», «из чего произведены?..», «зачем источают свет?..». И робкое, и решительное «скажи мне» растворится во мгле безрассудства.

Закралась здесь и иная тропа, которая вгрызается в глубь веков, в историю. Она противоположна будущему, но отнюдь не противна ему. Можно всегда продолжать жить в том, что уже давно прошло, что миновало эти земли, держась подле крепких и верных плеч собственных предков, и так, ещё будучи живым, причислиться к тем, кто почил. Кто исчез, кого растворили воды бессмертия. Но чем этот вариант лучше удела животного?

Мечты и воспоминания о хорошем – это далеко не одно и то же.

Брилиан поднёс указательный палец правой руки к нижней губе. Что тут? Что-то зудит? Прилипла крошка ужина, пыль с дорожных трактов, или маленькая мушка попалась на липкую сладость от остатков вина? Нет, там, на эльфийских устах славного сына рода Актерн запечатлелся поцелуй сестрицы-тенерукой, точно такой же искательницы правды, лунга, по имени Серкудна.

Брилл улыбнулся, резко поднялся на ноги и подошёл к бауну. Он запустил ладонь в суму, так и не снятую со спины зверя из-за недосмотра владельца, порылся в отсеках, но, почему-то, не нашёл тоненькую книжицу, из-за которой покинул ложе. Пораскинув умом и представив, куда бы он мог засунуть пропажу, эльф не переставал водить пальцами по днищу сумки, но вдруг краем левого глаза приметил, что потерянный журнал валяется на песке. Чуть было дёрнувшись в нужном направлении, остроухий тут же замер, ведь правым оком он засёк яркий блеск металла. И вот уже клинок, проскользнув по его плечу, подбирался к длинному и чуткому уху путешественника.

Первый раз за долгие годы Брилиана объял настоящий, неподдельный ужас. Колени его задрожали, ладони взмокли и на лбу проступили холодные капли пота. Как, как он мог так оплошать? Как его угораздило ничего не понять до того момента, когда уже не стало слишком поздно?!

Ледяной клинок прикоснулся к обнажённой шее эльфа, но Брилл не двигался, ибо знал, что сопротивление теперь бесполезно. Ещё одно нажатие, повышение давления, кожа чуть-чуть рассеклась и по отполированному металлу меча заструилась алая кровь растяпы. Вот, что значит – предаваться мечтам о женской ласке и участии.

— Почему ты не спишь, заблудший странник? – зазвенел в ночи высокий и стройный голос.

Тот самый голос, который Брилиан столь отчаянно выжидал! Она пришла без просьб и увещеваний, без молящего письма, лучше, надёжней всякого предка и бога!

— Натура мне не позволяет отдыхать, Аман-Тар, моя госпожа. И не без твоего влияния.

— Не очень-то это благородно, винить меня в своих несчастьях.

Женщина приблизилась вплотную к эльфу, свободной рукой ухватившись ему за волосы, заплетённые в косу, второй поднося меч к горлу пленника. Сила лунгов велика, поистине, и даже если бы Брилл вздумал защищаться и дать отпор Серкудне, вряд ли бы у него получилось нечто добротное. Она выиграла заведомо, по всем параметрам, как достойная соперница. И как единственная равная.

— Помилуй, госпожа, – прохрипел эльф, всецело находясь во власти приятельницы из Отмарны, – с чего же ты взяла, что я – благородный? Я вовсе не благородный, а самый обычный отпрыск семейства Ивитнар, простой трактирщик и отравитель крыс.

На последнем слове он хмыкнул, ведь прекрасно помнил, как звали меч Серкудны – Дирван, Крысолов.

— Не лги мне, Лумниал, Эмин-Тар, – шептала хозяйка легендарного оружия в ответ тенерукому братцу, всё плотнее прижимаясь к нему корпусом.

Теперь эта древняя, поборница Лассы, оказалась так близко с эльфом, как он и не мечтал, едва ли не тонула в его объятьях. Брилл представлял, как Серкудна отбрасывает прочь клинок, как он в отместку вцепляется в её одежды, срывает их, впивается губами в губы женщины и валит её наземь, где они и соединяются под пристальным и неурочным наблюденьем звёзд. Но ничего подобного не приключилось, только взгляды двоих встретились. Брилиана мигом ошпарило и страстное желание, и обида, и страх, и смущение, и стыд, он разом ощутил всё перечисленное, его щёки и уши вспыхнули.

Лицо Серкудны скрывал тонкий льняной платок, обмотанный поверх тюрбана, для защиты от кочующих песков, ветров, от солнечных лучей и от любопытных и въедчивых глаз Брилиана. Но ясный взор её ореховых очей с зелёными прожилками ничто не прятало, и свет, льющийся прямиком из великолепной лунговской души ещё невыносимей приманивал и опалял Брилла Эйана.

— Ты – изворотливый и пронырливый змей, возомнил, что обведёшь меня вокруг пальца?! – гневно и судорожно прокричала Серкудна, не ослабляя хватки и не выпуская из левой голову Брилиана. – Или решил, что я – полная дура?! Лумниал[1]… или лишь наполовину Ниал? Лиан? Я всего одного братца знаю из Разора с подходящим прозвищем, а, Брилиан? Или же только наполовину Брилиан в Отмарне?

[1] Слово «Лумниал» составлено из лунговского «лум», что значит «полу\наполовину», и перемешанных букв из второй половины прозвища «Брилиан» – «лиан/ниал», о чём легко догадалась Серкудна.

Он злобно рыкнул и оскалился. Никогда прежде ещё Брилл не испытывал такой горечи от поражения.

— Да, ты угадала, это так, – пробурчал подневольный, и Серкудна ударила его лбом о спину бауна, из-за чего верховое животное недовольно заворчало, распрощавшись со сном.

— Кому ещё захочется разбивать стоянку рядом с заупокойным храмом, кроме причастных к семейству Актерн? Ты из рода Актерн? Как твоё имя, странник?

— А как твоё настоящее имя? – надменно хмыкнул Брилиан несмотря на то, что находился во весьма тревожном положении.

— Я ведь тоже когда-то бродила под тенями Разора, – вкрадчиво прошептала Серкудна пленнику на ухо, и улыбнулась. Брилл не мог воочию увидеть этих перемен, но он слышал, какие метаморфозы претерпел голос древней. – Я многое помню из тех славных, или, вернее, бесславных дней. И я очутилась ловчее тебя. Талантливей и прозорливей. А ты… грязный лжец, зачем ты вообще лгал мне? На что рассчитывал?

Брилиан пока не понимал, играет ли с ним коварная и жестокая женщина лунгов, или она просто очень ветрена и непостоянна во взглядах, но Серкудна вдруг разжала пальцы, высвобождая загривок эльфа, пробежалась ноготками ему по шее и неожиданно забралась под плащ, после чего сразу нырнула под одежду мужчины. Её раскалённая, мягкая кисть практически выжигала следы на теле эльфа, будто те самые звёзды, что по ночам водят хороводы вокруг Арамаль-Ум, воздавая честь и хвалу хозяйке небес, и гравируют светящиеся дуги на бронзовом своде.

Её юркая, изящная ручка, описав грудную клетку и пересчитав рёбра узника, кончиками пальцев задела ремень штанов, промчалась по нему, но так и не проникла дальше, к главному сокровищу. Брилиан судорожно вздохнул, по шее его струилась кровь, и Серкудна только ухмыльнулась. Неужели он падёт подобным, бесславным образом? Разумеется, о славе думать не приходится, когда ты принадлежишь призракам и сумраку, не имея чёткого облика и имени, но не может быть, чтобы Брилл Эйан умер сейчас, так и не отомстив за сестру, за Разор, не помог воскресить пропавшее общество, даже не предупредил Металлию и прочих лунгов Круга о Лассе и о Тёмном Ткаче. И всё, что с ним произошло, лишено какого бы то ни было смыла. Вообще.

— Твоё лицо в грязи, точно так же, как и твои руки, – отчеканила она, изображая надменность, и прижала клинок к горлу пленника ещё сильней.

— Пусть я пачкаю руки каждый день, но ты мараешь свою честь, клятвопреступница. Попирательница слова, поклонница Лассы, – прошипел Брилиан в ответ, и Серкудна придвинулась боком к его левому плечу, чтобы нерадивый остроухий мог лицезреть горящие глаза древней.

Там, в зелёно-карей глубине, бушевали страшные пожары, и от единственного столкновения с этим откровенным, одурманивающим взглядом Брилла обуяла дрожь. Угрозы лунга растаяли, меч отпрянул от горла эльфа, но сама виновница ночного переполоха не шевелилась, не желая уходить или даже отстраняться на приличествующее расстояние от противника. Она медленно и аккуратно водрузила левую ладонь на щёку тенерукого, но её пылающие пальцы тряслись так же, как и у него. Вдруг всё стало предельно ясно без слов.

— Зачем ты целовал меня тогда, в Отмарне? – еле слышно вопросила она.

— Это несущественно. Обычный поцелуй. К тому же, ты ведь лунг. А поцелуи лунга ни о чём не говорят, и ничего не значат, а стоят они и того меньше.

— Конечно, они ничего не значат, – задето огрызнулась древняя. – Знаки ничего не значат, если не знаешь языка.

Брилиан потянулся к тюрбану собеседницы, ухватился за шершавую льняную ткань с прожилками и дёрнул платок на себя, обнажая трепетное лицо женщины. На её упругих щеках искрился задорный, нежный румянец. Она, представшая перед избранником во всей красе, прикусила припухшую, налитую кровью нижнюю губу и Брилиан тут же поцеловал её, не способный и дальше держать себя в узде и терпеть это изнеможение.

Платок ночной гостьи полетел на землю, прямо к дневнику Брилла, который всё это время валялся в пыли и покорно выжидал окончания разборок созданий почти что всесильных, или просто развязки такой захудалой игры в поддавки. Серкудна выпустила меч, он грохнулся вниз, издав жалобный «дзинь», после чего Брилиан длинными и могучими пальцами оплёл хрупкую шею древней, продолжая жадно целовать её в губы. Проскользнув рукой по пуговицам камзола и выпустив их из петель, и быстро расшнуровав рубашку лунга, Эйан внезапно замер, наткнувшись на нечто ледяное, округлое и выпуклое на груди напарницы. Наконец, он прервал поток ласк и поцелуев, и посмотрел затуманенными от вожделения глазами на фигурку Серкудны.

За слоями пыльной и поношенной одежды она скрывала нечто такое, что трудно было бы вообразить даже заядлому мечтателю, тогда, как Брилл всё-таки предпочитал суровые реалии бытия любым сказочным байкам. Но порой жизнь невероятно удивляет. И в ней иногда происходит то, чего якобы «никак не могло случиться». А правда оказывается настолько ошеломительной, что превосходит самую смелую и дикую фантазию. С ключиц Серкудны до ложбинки между грудями спускалось роскошное тайлиновое ожерелье, усеянное редкими, совершенно прозрачными илим-талаумами, что и при ночном свете сияли, словно свежие луны, высеченные из алебастра, недра которых боги начинили звёздами, не иначе.

— Это же… – эльф, как заколдованный, взирал на окатанные полусферами илим-талаумы, каменья-символы его драгоценного народа, – я знаю это ожерелье, «Бесконечность на шее Лонн».

Упомянутый артефакт считался без малого реликвией в среде магов Предела, ибо весь второй покров принадлежал несравненной волшебнице, повелительнице чар и сподвижнице майна по имени Лонн, которая, как водится, умерла весьма рано, ввиду собственного величия. Видимо, Лонн просто задохнулась под тяжестью от даров, коими её щедро осыпало происхождение, и от давления всего того колоссального, что лично водрузила себе же на горло, наподобие целой «бесконечности». Теперь о её украшении, в которое лунги вложили и мастерство, и магические умения, бродили легенды, но никто доподлинно не знал нового хозяина изделия. Должно быть, ожерелье оценивается ныне в громадное состояние!

— В наши дни, это «бесконечность на шее Серкудны», – хмыкнула женщина, сбрасывая камзол, шаровары и затем удлинённую рубашку.

— «Это начало конца…» – завёл знаменитую присказку чуть ли не по слогам Брилл, бережно поглаживая ожерелье, что никак не желало впитывать тепло ни разгорячённого тела древней, ни его шаловливых пальцев. – «Но сам конец – это начало начал».

— Воистину, эльф, – объявила гостья, успевшая полностью расстаться с одеждой.

Но ожерелье она не сняла.

Брилл, по примеру древней, тоже освободился от тисков кафтана, рубахи и штанов, и, подойдя вплотную к подруге, впился пальцами ей в затылок, прижал к себе и принялся осыпать её ключицы, шею и предплечья влажными поцелуями, которые за собой оставляли тёплый и мокрый, блестящий след слюны. Звёзды к утру потухли, но не потухла страсть двоих.

Ещё никогда Брилл не встречал рассвет с такой печалью и негодованием, он вовсе не хотел так скоро прощаться с происками проказницы-ночи, и со всем тем, чему тьма вчера потворствовала. Серкудна лежала рядом, растянувшись на пышной и курчавой овечьей шкуре и удобно разместив голову на плече тенерукого брата Разора. Эльф внимательно следил, как мелькают свежие тени на коже его возлюбленной, наблюдал, как та меняет цвет и из сине-сиренево-розовой превращается обратно в тёпло-кремовую, минуя пурпурный, пунцовый и золотой. Он медленно и осторожно водил ладонью по спине лунга, покрытой мурашками, будто пытаясь измерить её пальцами и запомнить, составляя в воображении карту всего самого тайного и укромного. Но, замечтавшись, забылся и бесцеремонно ухватился пятернёй за сочные женские ягодицы.

— Я подозревал, что ты меня разыгрываешь, – с улыбкой изрёк он, выпуская Серкудну из крепких объятий. – Ведь мои бауны, Хорт и Кимми, не предупредили меня о приближении неприятеля, но сохраняли спокойствие. Они лучше любых провидцев зрят зло в сердцах ниедов, а значит, в твоём сердце нет зла, и ты явилась с добрыми намерениями. Но такого я не ожидал, конечно. И ты неплохо справилась. Я до конца не мог понять, это правда, или это игра, ведь ты меня поранила.

Эльф дотронулся до аккуратного пореза, уже успевшего затянуться и разжиться небольшой запёкшейся корочкой. Серкудна приподнялась на локтях над ложем и пристально посмотрела в глаза новоиспечённого любовника. «В её сердце нет зла…». Ну, да… откуда ему знать? Ведь не просто так она оказалась на самом краю Хеймана в окружении духовных рабов, под едкими и солёными водами Лассы, да ещё и с драгоценной петлёй на шее из тайлина, илим-талаумов и алмазов.

— Да, разумеется, бауны – лучшие дознаватели. Куда нам до них? – женщина надменно фыркнула и, уведя взор на соседний лесок, добавила. – Тем более, ты тоже меня ранил. Когда исчез из Хар’Отмара, предварительно солгав о том, что у твоей семьи якобы неприятности. Я думала… нас что-то связывает.

— Ничего подобного я не говорил, ты сама всё сочинила, а я лишь согласился. Так было проще. Мы с тобой… – остроухий прервался ненадолго, лёг на бок, развернулся в направлении собеседницы и затем продолжил, – …мы с тобой почти враги, и нам не по пути, сдаётся мне. Так что мне было делать? Что бы ты хотела услышать от меня тогда, в таверне? Правду? Боюсь, с правдой ты не позволила бы мне уйти.

— Враги? – оскорблённо переспросила древняя, мгновенно вонзаясь взглядом в просветлённую и даже какую-то лучезарную сегодня физиономию эльфа. – Ласса не желает никому зла, она не собирается вредить Мирсварину, или Мирн Касу, или лунгам. Это вовсе не Ласса ответственна за падение Разора, как ты мог подумать. И уж точно, Культ – не враг тебе лично, Эмин-Тар. Мы только хотим вернуться домой. Неужели ты сам не желаешь того же? Куда ты держишь путь, в конце концов?

Брилиан загадочно заложил руки за голову и уставился в наивысшую точку небесного свода. Куда он сам теперь держит путь? Домой? Путешествия – странная штука. Стоит только в них пуститься, и ты уже мечтаешь о том моменте, когда вернёшься обратно, под крышу чего-то родного, привычного и приятного. А как только возвращаешься в дом, то сразу начинаешь размышлять и строить планы, как бы поскорей снова двинуться куда-то ещё. Брилиан принадлежал числу вечных странников, бродяг с большой дороги, и каждый раз, как он шёл куда-нибудь, то брал весь дом с собой, запечатанным внутри тяжёлого и неудобного органа – сердца. И, в итоге, его неизменно больше привлекали именно тракты и дороги, а не финальная цель.

— Еду в Эль’Тариот, – всё-таки отозвался он. – Может чуть северней, в гости к стародавней подруге. А ты? Почему ты сбежала из Отмарны, Аман-Тар?

— Я вовсе не «сбежала», друг мой. Но спешу в назначенный пункт, в город на берегах дивного озера Сил-Биран, в Теут те Крирр, за хребтом Гирис Доланор.

— Да, я знаю это место, примерно в семи днях верховой езды отсюда. Что… ты там забыла? – прищурившись, выпалил длинноухий.

Теу́т те Крирр, или просто Крирр, обзавёлся весьма дурной и прогорклой славой после того, как большая часть лунгов покинула границы Последнего Южного Рубежа, а Предел сузился. Этот глинобитный и невысокий городок, и так обделённый вниманием из-за своего отдалённого расположения, с одной стороны опоясанный горами, с другой – берегом несудоходного нынче озера, никогда не выделялся на фоне выдающихся и нарядных селений Мирсварина. А теперь вообще напоминал лишь нечто полуразрушенное и забытое, какой-то сальный притон для всевозможных мрачных личностей, злоумышленников и нечистых на руку воротил. Под надзором его однотипных, обветшалых домишек, густо замазанных глиной и белилами, вершились страшные и тёмные дела, и кому же, как не Бриллу Эйану, подпевале Мирн Разора, знать сполна о характере подобных закутков.

— Это очень скверное место, тебе там нечего ловить, – сурово рыкнул мужчина, но Серкудна успешно пропустила мимо ушей его неурочную заботу.

Она подскочила на ноги, резво подбежала к горке одежды, которую забросила ещё вчера, присела на корточки и начала что-то искать в собственной сумке, пока Брилл буравил её неприкрытые прелести глазами полоумного дурочка. Он никак не мог свыкнуться с полным отсутствием стыдливости у лунгов и смотрел на ямочки на крестце женщины и её тёмно-русые, едва мерцающие медью локоны, рассыпанные по плечам, словно в первый раз.

Серкудна вернулась с потрёпанным листочком в руках, легла обратно и предложила бумагу Бриллу, для ознакомления. Эльф подачку принял, но вскоре разочарованно свёл дугой густые брови.

Как и всякий потомок великого семейства, Брилл Эйан сызмальства обучался разным языкам. Он прекрасно понимал родной эльфийский, безупречно изъяснялся на хатре и часлнате, немного читал на митриникийском и даже мог связать парочку слов на аранском. Но то, что он сейчас увидел, совсем не походило на что-то, в чём эльф был сведущ, или о чём он хотя бы слышал прежде. На тенерукого с укором поглядывали неизвестные, диковинные буквы заморского наречья. Тихие и безмолвные, они точно не могли ему поведать детали ситуации или как-то пролить свет на обстоятельства.

— Я не понимаю эти письмена.

— Да, я тоже, – хихикнула Серкудна, запуская пальцы в густые волосы. – Мне помог приятель, зеленокожий эльф, илар. Это язык его края, и он до сих пор прекрасно умеет на нём читать. Джнев перевёл мне перехваченное послание…

Брилиан ещё грозней нахмурился, как только из уст его новоявленной подруги вырвалось упоминание о другом мужчине. Глупо это, конечно, но остроухий просто-напросто не мог ничего с собой поделать.

— …Крирр посетит важный коллекционер магических сокровищ, некто Алмазный Зивванн, он тоже илар, и я думаю предложить ему выкупить моё ожерелье, «Бесконечность». Слух о продаже уже струится по тёмным и кривым улочкам города на берегах Сил-Биран, и толкуют, будто на такой видный артефакт найдутся ещё покупатели. Мне надо быть там через восемь дней. Лассе очень необходимы средства и наличные деньги, так что… выбора у меня нет, придётся продать ожерелье.

— Ты ведь уже знаешь, что я везу с собой, так? – осторожно подобрался к главному вопросу Брилиан. – Ты не можешь этого не знать, судя по тому, с какой лёгкостью вчера обвела меня и поставила на колени. И стащила мой дневник.

Но собеседница молчала, пока солнце всё больше накапливало силу и начинало беспощадно жечь неприкрытые кожные покровы воркующих бездельников.

— Лгать не буду, твоё ожерелье заинтересовало меня. Однако я не допущу, чтобы мои деньги, чтобы все мои богатства достались Лассе, которую я презираю. Дайны и кардны нужны для поддержки лунгов Круга, для противостояния и вам, и Тёмному Ткачу, и для восстановления Мирн Разора. Серкудна, я попросту не могу купить «Бесконечность», хоть и страстно этого желаю.

— О, да. Мне невероятно повезло, ибо ты сказочно богат, – рассмеялась дама, ухватывая Брилиана за нижнюю челюсть и поворачивая его черепушку так, чтобы чётко видеть глаза соперника. – Однако я вовсе и не прошу тебя что-то покупать у меня, или мне, и не считаю, что ты должен жертвовать деньги на то, во что сам не веришь. Впрочем… твои схроны превосходят все мыслимые рамки, Эмин-Тар. В этих скачках на удачу ты – весьма тёмная лошадка. Почему же тогда сидишь верхом на облезлых, горбатых баунах? И ходишь в рванье?

Брилиан заключил хрупкую ладонь женщины в собственную могучую длань и высокомерно объявил:

— Заботиться о престиже не к лицу тому, кто сам безлик. Но у меня завалялось и для тебя кое-что полезное, Аман-Тар.

— О-о-о! Какая честь! Знаешь, я ведь могу задержаться здесь, с тобой. Дней на пять, к примеру.

— На пять? – Брилл недоверчиво покачал головой. – Тогда ты не успеешь добраться в срок до Крирра.

— К северо-востоку отсюда затерялся древний туннель, переход в скалах, – игриво вымолвила Серкудна, прикасаясь горячими губами к подбородку эльфа. – Я пойду сквозь него.

— Туннель? Ты имеешь в виду Смотрящий на запад проход? Пыльный переход? Он давно покинут живыми, разумными созданиями и завален, тебе там не протиснуться, и это довольно опасно.

— Но я всё-таки попробую, прекрасный, любезный господин, – хихикнула древняя, мигом оседлавшая собеседника.

Упираясь руками в плечи Брилиана и склоняясь к его длинным ушам, она нежно прошептала:

— Не беспокойся об этом, лучше побеспокойся о том, чем мы займёмся прямо сейчас.

— Где твои духовные рабы? Ты взяла их в путешествие?

— Нет, за ними Джнев приглядит.

И как только вновь прозвучало это имя, Брилиан в очередной раз посмурнел.

— А что… ты хотел бы, чтобы они следили за нами? Таращились, подобно твоим баунам?

— Ха, очень смешно, – напряжённо проворчал тенерукий. – Да что творится у тебя в голове, женщина? Ты меня пугаешь, право слово.

Он обхватил точёную спину сообщницы, приподнял её на мускулистых руках и положил на шкуру, взгромождаясь сверху сам. Так Брилл мог чётче рассмотреть лицо Серкудны, и так своим массивным, широкоплечим корпусом он создавал тень для неё, пытаясь уберечь спутницу от пустынных ожогов.

— У меня появилась идея, я помогу тебе преодолеть Пыльный переход, ведь никуда особенно не тороплюсь. В обмен на эти пять дней. Что скажешь? По рукам?

Однако вместо утвердительного рукопожатия, призванного скреплять всякую надёжную сделку, древняя просунула Брилиану в рот свой проворный язычок. Что ж, такое заверение тоже сгодится, несмотря на то, что исходит от лунга – существа ветреного в сердечных вопросах.

Соорудив скромный навес-палатку из всех доступных полотен, и обустроив под его сенью примитивное ложе из шкур, распластанных кафтанов и камзолов, двое путешественников без малого на пять дней полностью забыли и об одежде, и об осуждении посторонних.

Брилл Эйан сокрушался, что рядом не было ни постоялого двора, ни нормальной, удобной кровати с мягким матрасом, ни роскошной постели для знатных вельмож с шёлковыми простынями и перьевыми одеялами. Любовники стёрли себе колени и локти в кровь, ободрали спины, ладони и пальцы, и однажды исключительно чудом не расшибли головы о поваленное дерево. Но в наличии есть только то, что есть сейчас. И никогда нет того, о чём мы мечтаем.

На шестой день эльф и лунг отправились в путь. Брилл сидел на бауне по кличке Хорт, следом вышагивала горбатая Кимми – перевозчица неисчислимого добра тенерукого, и где-то рядом с ними верхом на светло-рыжей кобыле шествовала Серкудна в величественной и утончённой позе, статно прогибая спину. Издали её тёмный силуэт, облачённый в экзотические наряды вроде тюрбана, шаровар и приталенной мантии из тончайшего бархата, создавал впечатление не иначе, как искусной картинки. Во всяком случае, уж точно чего-то ненастоящего, словно спорхнувшего с приукрашенных и замысловатых пейзажей, которые могли бы висеть посреди Кален-Цопа, например, для услаждения взоров и вкусов скучающих граждан, что явились на аудиенцию к власти.

Ох уж эти лунги, умеют они выгодно подать себя, а затем держаться с достоинством в любой возможной ситуации!

Спустя пару часов странники свернули с узловой тяги, тракта по звучному имени «Заветный путь», и дальше двигались по безлюдной и нехоженой тропке, стремящейся строго на восток, но постоянно петляющей в дороге. Тропа наворачивала круги не из-за вздорной прихоти, но потому, что желала обогнуть массивные валуны, тут и там вздымающиеся из почв, поваленные и выкорчеванные деревья и другие преграды, разбросанные по отрогам горной цепи Гирис Доланор как метки былых оползней.

После полудня Брилиан остановил баунов. Прищурившись и пристально впиваясь взором в ближайший откос бежево-золотистой скальной породы, он сосредоточенно предался раздумьям, но вскоре перевёл взгляд на спутницу, стоящую рядом. Сегодня она не слишком-то старалась спрятать то сокровище, что взяла с собой, и не застёгивала камзола до подбородка, не шнуровала плотно рубашку, и даже не смыкала два края мантии, поэтому драгоценное ожерелье на шее женщины светилось особенно ярко. Брилл должен был бы привыкнуть к подобному свечению за пять дней тесного общения с древней, но так не привык. Глаза не позволили ему, и каждый раз, как они натыкались на Серкудну, в голове эльфа всплывала мысль, что он не в силах сам поверить в то, что приключилось с этими двумя по взаимному согласию.

— Ты пялишься на меня или на Лонн? – подтрунивала над остроухим дама.

— На вас обеих. А вообще, я смотрел в-о-о-о-н туда, – Эйан, не выпуская поводья из рук, указал на маленькую темнеющую точку в скалах. – Это и есть Пыльный переход.

Серкудна повернула голову и с ужасом обнаружила, что добраться до прохода будто бы не представляется возможным. По крайней мере, верхом на лошадях и баунах. Повсюду перед ездоками раскинулись обломки скал, каменные глыбы размером с дом и полуразрушенные остатки всего того, что когда-то предшествовало вратам Пыльного перехода, возведённое лунгами, эльфами и людьми давным-давно, ныне же лежащее в руинах.

— Демоны пожри мою плоть! Мы и до ночи не успеем к вратам, карабкаясь среди таких развалин! И твоих баунов точно придётся где-то оставить, заодно с моей кобылой. Но разве ж это разумно, бросать без присмотра такую ценную поклажу?

— А я предупреждал, что ты не пройдёшь так легко сквозь туннель, и что он завален. Но, ничего, ибо у меня имеется идея. Вот, видишь тот шпиль?

Эльф ткнул чуть северо-западней, и древняя проследила, как перемещается его указующий палец по светло-голубому небосводу.

— Знаешь, что это? – ехидно поинтересовался он, улыбнувшись, словно карточный шулер, и обозначая в какую-то чёрно-коричневую, высоченную головёшку древесного ствола. – То малое, что века уберегли для нас от древа дербасса, вида, к которому относится Мит Хакилин, до сих пор растущий близ Инлир Ли Она. Это древо тысячи лет в даль и тысячи вех в высоту, как говорят в рядах моего происхождения.

— Прелестно, Эмин-Тар, но к чему такие подробности? – без воодушевления проворчала Серкудна.

— Нет, пожалуй, всё-таки ты – не настоящая сестрица Мирн Разора, раз не знаешь, что это такое. Это же Крона, старая ставка нашей тесной семьи.

— Старая и замшелая, там всё давно прогнило, и нет живых.

Брилиан ещё шире и лучезарней улыбнулся, и прикрикнул на бауна, тронувшись снова в дорогу. Серкудна поспешила за ним.

— Здесь, в южных широтах, под палящим солнцем и среди песков ничего не гниёт, и даже мхи не поглощают то, что, казалось бы, будто создано специально для них. И что мигом портится на севере или во влажных лесах востока, здесь сохраняется надолго, пусть не в первозданном облике.

— Довольно с меня твоих загадок, Лумниал.

Тенерукий опять затормозил животных, затем немного наклонился в сторону Серкудны и каверзно прошептал:

— Я уверен, что в Кроне кто-то сидит из наших, родственных по мраку. Там можно примостить баунов и твою кобылу, вдобавок, из Кроны существует один секретный путь, ведущий прямиком к Пыльному переходу.

— Ты что, Эмин-Тар, намереваешься воскресить Мирн Разор? – недоверчиво и напряжённо пробормотала спутница, заподозрив в провожатом личные планы, незаметные до поры до времени, но, тем не менее, рвущиеся на поверхность при надлежащем нажатии на тонкую плёнку непричастности.

— Скажи, а разве ты сама не скучаешь по Разору? По тем «славным, бесславным» денькам?

Серкудна лишь насупилась, ибо в её жизни и так с лихвой хватало бесславия. И своим бесславием она уже была сыта по горло. Долгие годы она делала всё то же, что и другие разочарованные в мире до неё – искала забвение и спокойствие в стакане, за толщей спиртового моря. Или же в мутном отражении винных остатков желала увидеть новую себя? Ту, на которую можно взглянуть без омерзения? Без боли? Но всякий раз, как добиралась до самого дна, её там поджидало нечто несвежее и прогорклое, нечто такое, что ещё страшнее отвращало от реальности и от собственного «я».

Затем, правда, на дне стакана из прозрачного стекла, что однажды осушила залпом в малолюдном и зловонном трактире, Серкудна заметила вовсе не дурной осадок или личное отражение, но искажённый облик Чаттира Дана. Он улыбался ей, сидя напротив. И вот так завязалось знакомство главы Лассы и идейной вдохновительницы Культа под номером два, поблизости от побережья океана Гитч-Лакар, в густых, тёмно-зелёных джунглях, совсем вдали от дома, от Предела лунгов и от Эль’Тариота, прекрасного, белого города. И казалось, что в тех затерянных краях нельзя было ощутить даже силу притяжения, это неповторимое сат, исходящее от оплота культур древних, как и различить яркое, ослепительное свечение его куполов, башенок и шпилей, оставшихся за рубежом, но всё ещё здравствующих в воображении.

Теперь Серкудна неодобрительно посматривала на вполне вещественный шпиль из обломков тёмного, обугленного дерева – жалких крох, что выстояли в борьбе со стихиями, лютыми грозами, которые иногда обрушиваются на предгорья Гирис Доланор, и в неравной битве с течением реки времён. Непрерывно крутящееся колесо эпох перемололо массивный, исполинский ствол древа породы дерба́сс в труху, или, вернее, в пепел, и единственное, что можно было бы предпринять разумного по этому поводу – просто пустить его по ветру, совместно со всякими воспоминаниями о былом величии как самого растения, так и того города, что ютился в нём прежде.

Крона. Когда-то раскидистая, мозаичная и пышная, ветвями и сочно-красными листьями она слагала приятную, чернильную тень, непроницаемую для вездесущих солнечных лучей юга, и защищала подступы к селению, издревле облюбованному братьями и сёстрами Мирн Разора. Но, по не выявленной ещё причине, дербассовы деревья начали вымирать в Пределе пару веков назад, и уцелели лишь немногие из них, в число которых входил славный, обожаемый эльфами Мит Хакилин. Огороженный влажными чащобами северо-восточных лесов, Хакилин держался за жизнь витками корней так крепко, как только мог, и эльфы Инлир Ли Она (и даже Крам Аэля), помогали ему в таком нелёгком деле. Но Крону они не спасли.

Из закостенелого, облезлого ствола без единого цветущего прутика торчали только обломки ветвей и, кое-где, выпячивались металлические стержни, раньше украшенные знамёнами, стягами и лентами. Но не ныне. Ныне здесь можно было лишь чётко рассмотреть следы уныния и запустения. Некогда белая кора древа совершенно почернела или облезла, вероятно, частично её растащили на магические снадобья и притирки суеверные южные жители. Да-да, местный народ веровал во что-то столь глупое, бесполезное и беспощадное к природе.

Двое путников застыли за десяток шагов от крошечной двери, смастерённой из неказистых, повреждённых балок и заслоняющей прореху прямо в стволе. Брилл приказал бауну Хорту прилечь, после чего спешился и направился к убежищу его приятелей. Возле врат эльф затормозил, хорошенько оглянулся, что-то поискал глазами на верхних ярусах древа, и только затем монотонно постучался.

Вскоре до обитателей Кроны добрался зов гостей. С другой стороны двери к узкой смотровой щели подбежал проворный мальчишка. Внимательно изучив пришедших через специальные дырочки, он ринулся докладывать о визитёрах своим покровителям.

— Там брат Лумниал пожаловал, – пролепетал малец, подпрыгнув к столу, за которым восседал щуплый парнишка и что-то увлечённо записывал в расчётную книжку.

— Так отвари ему, зачем ты меня беспокоишь?

— Он… он не один!

— Пф! – презрительно хмыкнул его собеседник, так и не удостоив внимания ни посыльного, ни дверь, по которой всё ещё усердно колотили снаружи. – Ты слышишь, что брат Лумниал сердится? Иди и отвари немедля! А то я выпорю тебя и…

— Он пришёл с женщиной! – перебил говорящего юнец, после чего писателю и счетоводу просто пришлось отложить прочь все насущные дела.

— С женщиной? – недоумённо переспорил молодой ловчий людского происхождения.

И задумчиво закатил глаза, перебирая в голове, кого бы это могли демоны принеси совместно с Лумниалом. Но у хозяина ставки имелись неоплатные долги перед эльфом, и он никак не рискнул бы не пропустить Брилла внутрь, явись остроухий в компании почтенной принцессы, кровожадной дикарки с крайнего юга или хоть под ручку с Тчеланским отродьем. Возможно, неизвестная на пороге окажется сестрой эльфа? Скорчившись, парнишка вспомнил, что та вроде как погибла, а не исчезла без вести, и кто же тогда эта дама, сопровождающая одиночку-Лумниала? Мужчину редкой породы, от которого местным завсегдатаям ни разу не доводилось слышать ни скабрезных речей, ни сальных шуточек, ни даже единичных упоминаний о прекрасном поле, что будто вовсе не волновал высокопоставленного и именитого представителя Разора.

— Она – красавица! – мечтательно добавил мальчишка, из-за чего его старший названный брат искривился, решив, что не по возрасту птенцу ронять похожие замечания.

— Иди и отвари им, – строго объявил тенерукий, закрывая лицо маской перед встречей с посторонними, – и болтай поменьше, а то, видят боги, я сдержу обещание и хорошенько выпорю тебя!

Грозный выговор хозяина Кроны помчался по деревянным дорожкам и мостикам на перегонки с сорванцом, обладателем тёмно-золотистой кожи, который, очевидно, не приходился начальнику кровным родственником. Когда мальчуган, наряженный в широкий камзол грязно-болотного цвета, весьма большой по размеру такому крошечному владельцу, подскакал обратно к двери, Брилл Эйан уже устал ждать и выглядел раздражённым. Но вместо того, чтобы открыть узкий проход, мальчишка нырнул в закуток справа, понажимал какие-то рычаги и подёргал канаты, и вскоре весь древесный ствол загудел, в мрачной глубине его что-то заклокотало, застучало и захлопало. Бауны испуганно поднялись на ноги, кобыла Серкудны тревожно заржала, но древняя ухватилась за поводья и погладила животное по морде, после чего гнедая быстро усмирилась. Ещё один миг невыносимого грохота, и перед двумя путниками раскрылись поистине гигантские, тайные и незаметные ворота. Они были настолько хорошо замаскированы служителями Разора, что даже пытливые глаза лунга не уличили ничего подозрительного, ни щёлочки.

И вот теперь Крона словно разинула свою дряхлую, тёмно-бордовую беззубую пасть, приглашая желающих прогуляться сквозь её чрево, и для общей картины не хватало лишь красного ковра в роли длинного языка, высунутого и распластанного по дорожке. Брилл шагнул в покинутый город Мирн Разора первым, Серкудна, удивлённо пожав плечами, последовала примеру провожатого.

Она, ни капельки ни стесняясь собственного изумления, оглядывалась по сторонам и с интересом изучала обстановку. В ответ на неё печальными глазами разбитых и покорёженных окон взирали вереницы обездоленных, опустевших домиков, выстроенных по периметру ствола и завитками спирали кружащихся до самого потолка, где сгущалась по-настоящему мерклая и непроницаемая пелена вечной ночи. Прежде из этих окон, должно быть, лился приятный тёплый свет, а на потолке мерцали самодельные звёзды из кристаллов эльтекрима, но не теперь, когда городок был забыт живыми после падения Мирн Разора. Над воротами всё ещё высилась смотровая башня стражников, но на посту никого не нашлось, кроме потоков чуть мигающей пыли, что всюду стелилась, подкрашенная в белый и палевый солнцем, проникающим извне через множество узких выемок-бойниц, и полноценные длинные отверстия стрельчатого типа на стенах.

Внизу, на перекрёстке из бревенчатых троп возле пункта досмотра, покоился стол с разбросанными по нему учётными книгами, бумагами и различными письменными приборами, кувшин вина, миска, пестрящая какими-то заморскими яствами, а на подкошенном стуле возвышался хрупкий парнишка, облачённый во всё серое и темно-синее, совершенно неприметное, весьма предусмотрительно. Рядом с ним в двух медных жаровнях полыхали поленья, и только они давали скудное освещение громадным пространствам по бокам, пугающе чёрным или тёмно-кроваво-коричневым.

У входа в Крону путников встречал темноглазый и чернобровый мальчишка с коротко остриженными смоляными волосами, но он ничего не сказал, как и было велено, однако с упоением рассматривал сперва двух огромных баунов Брилла, затем длинные и диковинные эльфийские уши всадника, и только потом уделил внимание женщине. На её шее поблёскивало нечто не менее красивое, чем сама пришедшая, но тут гостья произнесла странные слова на непонятном для юнца наречье, взмахнула руками, и вдруг её без того искрящиеся очи вспыхнули пламенем, а с кончиков пальцев сорвались огненные искры, и вот уже около древней выплясывали в воздухе массивные золотые стрекозы. Их иллюзорные тела сверкали частицами майна, будто высеченные из лучезарных минералов с металлическим отливом или составленные из осколков неба накануне зари. Мальчик широко распахнул глаза, обрамлённые тёмными ресницами, и беззастенчиво ахнул.

— Так это лунг, – невнятно прошептал хозяин ставки и подскочил на ноги.

Он направился к гостям, даже не вооружившись, и поклонился Бриллу ещё до того, как эльф приблизился на достаточное расстояние.

— Ясного дня тебе, брат Разора.

— И я тебе рад, Сохатый, – сдержанно отозвался Брилиан.

Он неплохо знал Сохатого, человека по имени Э́рндолан, ведь лично выудил того из сомнительной передряги, отряхнул от всякой застарелой грязи и поместил под крыло Мирн Разора, ещё до того, как сообщество распалось. Эрндолан был выходцем из разрушенной Сатары, а потому жизнь его длилась долгие годы по сравнению с обычными людьми, и, хоть сейчас возраст «парнишки» перевалил уже за звонкую сотню, он до сих пор не успел обзавестись ни растительностью на лице, ни широкими, раскатистыми и мужественными плечами, и создавал впечатление вполне безобидного отрока, что, безусловно, Разору играло на руку.

— Моя госпожа, Аман-Тар! – отчеканил сторож ставки, почтительно склоняя голову перед Серкудной. – Какая часть для нас видеть Вас здесь!

Древняя лишь располагающе улыбнулась и кивнула в знак приветствия.

— Будет тебе, – ответил за неё Брилиан. – Мы спешим в Крирр, так что…

— Кто… кого там нелёгкая принесла?! – раздался дрожащий, старческий голос и сразу все взгляды переметнулись на вопрошающего.

Неподалёку от пункта досмотра находилась бревенчатая площадка, чуток вздымающаяся над дорожками, от которой ответвлялась лестница вниз. А там, под надстройкой, растянулись шеренги многочисленных хранилищ, вкопанных в грунт, с отделениями для склада товаров, стойлами для верховых животных и помещениями для особых ценностей. Прежде можно было взять внаём такое хранилище, предварительно заплатив пошлину за постой и перевозку груза, а теперь всё это добро было никому не нужно, и кирпичи из него уже потихоньку растаскивались на иные цели.

Посреди помоста вверх росла гора из атласных одеял и шёлковых подушек, и на ней, скрестив ноги, расселся дряхлый старичок со всклокоченной и неопрятной седой бородой до груди. Его веки были плотно зажмурены, и становилась ясно, что он слепой, как и подобает всякому зрелому обитателю настолько затхлых и глубоких нор. Дедок курил какое-то зелье через длинную трубку, и по едкому зловонию Серкудна сразу распознала чёрную хворь. Не переработанная в жидкость, она не представляла настолько зловещей опасности, однако всё равно оставалась чем-то омерзительным и тлетворным.

— Кого там демоны на лапках принесли?! – продолжал стенать растерянный старик, и Сохатый, испугано озираясь на Брилла, подбежал к прародителю.

— Это брат Лумниал, деда, всё в порядке, не беспокойся, – прошептал он на ухо любопытствующему. – И его благородная спутница, лунг.

Вроде бы, дедка такой отчёт устроил, он вновь затянулся куревом, задержал дыхание и только через пару взмахов ресниц извергнул из лёгких облако сизого дыма, перекатывающегося волнами в потоках мреющего воздуха.

— Мы спешим в Крирр, так что, я думаю поселить у вас ненадолго баунов и кобылу моей спутницы… – продолжил Брилл.

Черноглазый мальчик всё это время пристально заглядывался на Серкудну, и, не выдержав, подпрыгнул к столу, взял в руки миску с лакомством и предложил её гостье, тихо проворчав:

— У абрикосов цвет, как у Ваших щёк, госпожа…

И пока Брилиан обсуждал условия сделки с Сохатым, женщина лунгов, от души просмеявшись, приняла подарок. В простой глиняной миске лежала пригоршня весьма изысканных сладостей – засахаренных сушёных абрикосов, в Пределе больше известных, как «восточные сливы». Запустив пальцы в подношение и ухватив пару штучек, Серкудна заметила по соседству клетки для всполохов. Размеренной походкой древняя устремилась к птицам, и мальчишка последовал за ней по пятам, неся у себя над головой плошку с сухофруктами, словно жертву для богини, которую, безусловно, он едва ли не узрел в Серкудне, до этого ни разу не сталкиваясь с лунгом, созданием величественным, манящим и прекрасным.

Из клеток на хозяйку клинка Дирван посматривало печальное зрелище – трое нездоровых, тощих всполоха с проплешинами, и древняя заключила:

— Их нельзя так содержать, всполохам необходим солнечный свет и свежий воздух, а клетки вообще губительны для этого вида. Лучше птиц разместить на жерди, хорошо кормить и поить свежей водой, и вычищать перьевых паразитов…

Однако женские увещевания никто не слушал, помимо ребёнка. Брилиан и Эрндолан что-то бурно обсуждали, причём на эльфийском, который Серкудна уже практически забыла, старик раскачивался из стороны в сторону на своём насесте из шелков и распевал под нос пошлую песенку, увлечённый чёрной хворью в прогорклые дали плотских фантазий, и никого не заботила судьба услужливых животных, тружеников почты.

— …и тогда они сами начнут выказывать привязанность к заводчикам и приносить больше пользы. Чем вы их кормите?

Малец, водрузив миску с абрикосами на деревянный ящик подле древней, прямо под её рукой, подбежал к письменному столу Сохатого, порыскал по поверхности, достал тонкую книжицу с потрёпанной, светло-голубой обложкой, посеменил обратно и протянул добычу Серкудне. Правда, не успела она взять журнал, как мальчишка развернул его и почему-то открыл с конца, молча ткнув пальцем в первую строчку, начертанную на хатре.

Вряд ли юнец вообще понимал, что там было сказано, но вот Серкудна имела чёткое представление о написанном, ибо, как и любой лунг отменно читала на родном языке и никогда его не забывала, больше того, она даже принимала участие в составлении данного пособия по содержанию домашних питомцев, однако всё это приключилось очень давно. Впрочем, светло-голубая обложка тетради красноречиво говорила ей о многом, напоминая далёкие, и именно славные дни, когда Серкудна интересовалась чем-то, кроме возвращения в Редел и поиска заклятья о раскрытии врат. Чудные времена, когда её саму ещё влекли огни, тайны и красоты бренного мира, неведанный «идеальный конструкт бытия», который она стремилась разгадать точно так же, как и каждый её собрат…

— Ты ведь неправильно держишь журнал… – разочаровано вымолвила женщина, склоняясь над мальчишкой и переворачивая книгу в надлежащее положение, когда рядом уже стояли и Брилиан, и Сохатый.

Слабый голос из пошлого слишком сильно затуманил ей разум, и древняя не обратила внимания, что малец вместо того, чтобы следить за движениями свежей наставницы, прочно упёрся взглядом в ложбинку между её грудью и гипнотизировал эти аппетитные заповедные горы, подымающиеся и опускающиеся от дыхания странницы.

Зато такую неприемлемую вольность засёк как Брилиан, так и опекун черноглазого.

— Простите его, моя госпожа, – заискивающе прошептал Сохатый, ухватываясь за камзол мальчугана и оттаскивая его подальше от лунга, – он же дикарь, родом с крайних югов. Неважно, что сам ещё он невелик, зато кровь его уже подогревает тамошнее солнце несмотря на то, что сюда не пробиваются столь палящие лучи. Я проучу его, если Вам так будет угодно.

Серкудна собиралась возразить, однако Брилиан, этот тенерукий братец Разора, опять не позволил ей и звука обронить, лично заступившись то ли за спутницу, то ли за мальчонку:

— Что ты, мы – не поборники насилия, и не можем такого допустить. Лучше позаботься о всполохах, – затем он принял из рук сторожа свёрток с факелами, чуток поклонился всей компании на прощанье и шагнул в противоположном направлении, туда, куда не проникали отблески пламени из жаровен или свет иллюзорных огней колдуньи. – Я вернусь и проверю, – ехидно добавил в конце речи Брилиан, и улыбнулся, малость надменно и так несвойственно себе.

— Будет исполнено, Эмин-Тар.

Серкудна, придвинув к сердцу кулак правой руки, молча поклонилась молодому хозяину ставки по кличке Сохатый, накрепко прижавшему к торсу непослушного темноглазого мальчишку, и пошла за Бриллом под невнятные и непристойные напевы старика.

Стоило ей только сровняться с эльфом, как он тут же протянул женщине узкую деревянную таблицу, на которой некие умельцы выжгли множество символов. Древняя провела пальцем по шершавой поверхности предмета, припоминая, что, пожалуй, где-то в Архиве хранятся похожие таблицы с отчётом жизни и смерти большинства её н’талов, но уже отлитые из металла, а, значит, более долговечные.

— Отдашь им это, как надумаешь забрать обратно свою лошадь и вещи, – пояснил Брилиан. – Обещаю, все они здесь будут в целости и невредимости.

Тенерукий вёл древнюю по бревенчатым помостам, проложенным по довольно широким улицам, которые обрамляли многоэтажные деревянные и каменные здания, разрушающиеся и осыпающиеся вниз. Кое-где на обочине «дорог» чёрными кляксами расплывались кованые жаровни, но огня в них не было видно, ведь никого в Кроне не осталось, кто смог бы за огнём уследить.

И кто бы сейчас вообще поверил в то, насколько впечатляющим и передовым было это селение ещё век-другой назад?.. Здесь заключались выдающиеся сделки на заоблачные суммы дайнов и карднов, морями текло и золото, и драгоценные металлы. Меха, шёлк и каменья сгруживались в высотные скалы на складах, как и зерно, и вино, и масло, а Мирн Разор со всякого прибыльного предприятия получал свою мзду или взнос. Любой, располагающий средствами к существованию и хоть чуток вхожий в Мирн Разор в Кроне мог взять залог или ценные бумаги, подтверждающие его платёжеспособность, по которым бы он в последствии расплатился где-нибудь в Марнеле, или в Эль’Тариоте…

Но всё меняется, конечно. Река времён мчится вперёд, и в её стремнинах и порогах гибнут не только возлюбленные, сёстры или города, но даже целые культуры и народы. Цивилизации! Что уж говорить о какой-то захудалой Кроне. Как жаль, что на берегах этого водоёма не поселился какой-нибудь пронырливый бог, который бы денно и нощно просеивал ил с грязью, что оседают на дне потока, перебирал бы вручную все обломки и осколки, и отыскивал бы золотой песок – всё лучшее, что дало разумным ниедам прошлое. А затем из отборных материалов уже возводил бы новое, свежее будущее. Воистину лучезарное, светящееся, проверенное эпохами, без малейшей крупицы мусора, даже завалящей. Никогда не гниющее, не увядающее и не предрасположенное к ржавчине. Ведь зачем брать плохое дальше, с собой?

Но увы, почему-то никто ещё не придумал подобного бога-золотодобытчика. Всевышние обитатели, отчего-то, во всём подобны своим приземлённым почитателям. Они не помнят прошлого, ни внемлют урокам истории, а на берегах потока времён берут в дорогу то, что попадётся первым под руку – будь то глина, грязь, кость или золотой самородок.

— Почему ты мне не дал и рта раскрыть? – проворчала Серкудна, прерывая печальный и унылый ход мыслей Брилиана. – Ведёшь себя, как натуральный эльф. Возомнил, что если побывал во мне пару раз, то уже получил право…

Брилл, подбираясь к назначенному месту, на языке жестов лунгов объяснил спутнице, что не стоит сейчас обличать всю подноготную их отношений, ибо у здешних стен тоже наличествуют уши, ещё длиннее, острее и больше, чем его родные, эльфийские.

А как иначе? Это ведь ставка Разора, не погибшего вовсе, но отчалившего в тень. А из теней, как известно, править народом удобней всего, ведь когда указы и распоряжения не имеют чёткого облика – тогда массам недовольных некого винить в промахах, как и некого призывать к ответу за содеянное. Тем более, управляться с тенями проще, когда сам ты в их числе.

— …получил право за меня говорить!

— Не серчай, госпожа. Я ничего такого не имел в виду… – он растеряно поклонился лунгу возле небольшого закутка, заканчивающегося вратами, прикрытыми изъеденными занавесями. – Нам сюда.

На наличнике из камня были высечены мифические персонажи, но темнота не позволяла разглядеть ни сюжет, ни героев. Брилл приоткрыл завесу, сквозь дырочки в которой в Крону поникали тонкие нити золотистого света, и тут же кромешный мрак помещения затопило яркое сияние солнца.

— Я тебе не какая-нибудь безропотная эльфийка, – Серкудна обожгла спутника осуждающим и злобным взором, но он не дрогнул.

— Я никогда не думал о тебе в этом ключе, Аман-Тар, – спокойно и невозмутимо отозвался Брилл, продолжая приглашать древнюю пройти через врата первой, но она не двигалась. – И даже больше – я бы никогда не хотел думать так.

Она придерживалась принципов своевольства и упрямства, хуже ярна, как любой другой заправский древний житель Ассалгота. И совсем не желала уступать новому возлюбленному, быть может, даже её истинному избраннику, и не собиралась шагать по проходу впереди мужчины, так, как приличия велели знатной эльфийской даме вести себя в обществе сородичей, когда её зовут на выход.

Подождав ещё чуток, Брилл сдался и сам нырнул в портал. Когда за эльфом из убежища выбралась Серкудна, она в очередной раз едва не ахнула, сражённая наповал местными достопримечательностями.

Обугленная кора Кроны с этого края подпиралась желтовато-пшеничной, плотной горной породой, на сглаженном плато которой были вырезаны ступеньки, устремляющиеся к одному особенному, неповторимому мосту. Издалека он выглядел, словно самый посредственный канатный, подвесной мост – недолговечный и шаткий, подверженный всем возможным неблагоприятным влияниям погоды, таким как раскачивание ветром, истирание летающими по воздуху песчинками, размачивание дождями, сужение и расширение от смены температур. Такие переправы и путников бросают стихиям на произвол. Но стоило присмотреться, уделить сооружению должное внимание, и становилось ясно, что мост этот возвели силы природные заодно с эльфами – его проезжая часть и поддерживающие тросы свивались из тугих, живых переплетённых корней фикусового растения, что стелились по склону слева от ствола Кроны. Мост, надёжно прикреплённый к опорам материнских деревьев, создавал впечатление устойчивой конструкции, и перебрасывался на другой плоский склон горы, с коего вела аккуратная, малозаметная тропинка до строгих, геометричных врат Пыльного перехода. И даже у начала переправы вверх вырастало фикусовое деревце, будто смотровая башня, в основании которой зияла расселина.

Серкудна, неравнодушная к ухищрениям природы (и к использованию её плодов во благо ниедам), замерла рядом с Брилианом, округлив глаза. Буйный ветер разбросал по плечам её тугие, упругие локоны, на таком солнце источающие словно настоящий медный жар, и женщина поспешила прибрать пряди, запуская в них тонкие пальчики.

— Крылья Ра’Ума! Какая красота! – воскликнула она, когда Брилл уже направлялся к живому мосту. – Это эльфы сотворили? Или братья Разора?

Тенерукий просто улыбнулся и поклонился, мол, это он, её покорный слуга, всё лично приготовил, причём только для одной своей дорогой подруги.

Серкудна быстро пошагала за Брилианом, и, взойдя на мост, ещё раз подивилась крепости, внушительности и необычности сооружения, похожего на нечто такое, чему найдётся место скорее в детских сказках, или в тех далёких землях на юге близ океана Гитч-Лакар, где она когда-то проводила немало времени. Ну, или хотя бы посреди Инлир Ли Она, наполненного лесами, реками и водоёмами, часто орошаемого проливными дождями, но явно не в горах Гирис Доланор, где, казалось бы, вообще ничего выдающегося не растёт, помимо печалей заблудших странников.

Мост из плотно свитых и сплетённых корневищ фикусовых деревьев перекидывался через непроходимые скалы и разбитые валуны, острые края которых ещё страшней изрезал резвый ручей, исторгающийся из недр горы и выписывающий изящные петли вокруг развалин. С высоты он напоминал сияющую золотисто-голубую ленту, что бороздит просторы непослушных пшеничных кудрей на чрезмерно волосатой голове.

Примерно посередине переправы Серкудна замечталась, положила обе руки на ветвистые опоры по бокам моста и впилась глазами в шумную речку, взметающую вверх перья из пузырящейся, взбитой пены, словно взмахивающую веером на радость наблюдателям. Брызги, тут и там отбрасывая радужные искры, будто бы приветствовали путешественников добрыми жестами, ведь так давно не сталкивались с кем-то живым, с тем, кто был бы в силах оценить их красоту, мощь и прыть. Создавалось впечатление, что в эту серебрящуюся водную жилу вселились духи прилегающих пейзажей, нимфы прохладных прудов, и теперь норовят показать себя, и получить в ответ похвалу и восторженные отзывы, как и многие светские дамы Ассалгота. Хозяйка клинка Дирван могла бы даже поспорить, что эльфы и поныне верят в нечто подобное.

Внезапно её тело словно пронзила молния и древняя вздрогнула. Все предыдущие годы будто завертелись для Серкудны в калейдоскопе дурных событий. Судьба сложилась так, что воспоминания её поблёкли, будто по приказу прошлого, и, как заведено, проходящего мимо. Краски на картинках облупились, а подлинные цвета подменили собой другие, по образу налёта патины на бронзе. Илары, к примеру, очень любили этот обновлённый зелено-бронзовый, как обещание славной старины, но лунги всегда выбирали неприкрытую истину, чего бы та не стоила в итоге.

И вот, спустя каких-то лет триста, Серкудна смогла разок взмахнуть ресницами, вдохнуть спокойно, и наконец увидеть мир в тех непомеркших красках, которые и были задуманы творцом-Ра’Умом для его холстов. Яркие и насыщенные оттенки перестали трескаться и осыпаться, и женщина вновь обрела прозорливый, провидческий взор лунга. Вдруг отхлынувшее ощущение реальности столь же внезапно вернулось, и поборница Лассы осознала, что всё то время, что она грезила наяву, её обнажённую руку сверху покрывала большая и могучая кисть Брилиана. Он смотрел на неё влюблёнными глазами несмышлёного дурачка и блаженно улыбался.

— Прости меня, моя госпожа. Впредь ты будешь говорить за нас обоих, коли этого желаешь, – провозгласил он в полушутливой форме, и ветры и шум бьющихся волн исказили его саркастический тон.

— Я не сержусь, Эмин-Тар. Ты всю жизнь растратил на то, чтобы не быть собой, но играть кого-то иного, и, наверняка, сам позабыл своё родное обличие.

Она отдёрнула руку и поспешно засунула её в карман, мигом направившись вперёд, выдавая эльфу взамен разгорячённых пальцев кое-что, столь в стиле лунгов, только с горьким послевкусием. Однако Серкудна как будто тоже успела позабыть, что спутник её и напарник по играм разбирался в подобных правилах получше большинства н’талов культистки. И, сдаётся, порой даже сочинял к ним предписания и устанавливал частные порядки.

— Уметь без лицемерия примерить на себя чужие лица – разве ж это не настоящий дар? – усмехнулся Брилиан, чем вызвал удовлетворённую улыбку древней.

Нет, видимо, судьба была права, когда свела и повязала вместе этих двух. Ответ, воистину, достойный лунга!

— Я кое-что узнал о том купце, которому ты хочешь продать «Бесконечность», – деловито заявил остроухий, когда мост из ветвей и корней уже лежал позади, а впереди маячили врата Пыльного перехода. – В Крирр на поклон к нему пребудут многие ювелиры и коллекционеры, владеющие не менее блистательными артефактами, и все он скупить однозначно не сможет. У тебя припасён план на такой случай?

Женщина лишь наморщилась, без душевного подъёма поглядывая на полуразрушенные ворота Пыльного перехода (или Смотрящего на запад прохода), портал которых заграждали груды сломанных колонн. Брилл наклонился и подлез под самый массивный осколок, первым проникая в тёмный, давно нехоженый туннель. Вскоре за ним последовала Серкудна, пробираясь по руинам, но Брилиан, успевший разжечь один из факелов, не протянул ей на помощь руку, и не указал более безопасной точки опоры, куда лучше всего было ступать ногой. И как бы он страстно не хотел подсобить спутнице, то всё равно каждый раз мысленно пресекал любой порыв учтивости и вежливости, которые, несомненно, древняя сочла бы за оскорбление, не иначе. Ну, или всего-то за мужскую браваду и надменное покровительство, с лёгкостью слишком обременённого судьи заклеймив также и опекуна лично как недальновидного и попросту ограниченного.

— Ещё на встрече будет некто Островной Паук, слышала о нём?

Древняя, отряхивая вековую пыль со своих одежд и поправляя ремень с ножнами, недоумённо пожала плечами.

— Так вот, доложу тебе, что он тот ещё тип. Кхм…

Брилл чуток наклонился к приблизившейся женщине, пронзительно взглянул в её колдовские глаза и уверенно добавил:

— И, да будет тебе известно, я всегда прекрасно помнил, кто я есть такой. Ты права, я – эльф до мозга костей, не лунг, и не ицоль. И, осмелюсь предположить, что я всё-таки благородный эльф.

— Благородный эльф под тенями Разора, – пренебрежительно вымолвила его собеседница. – Воистину редчайший образец. Как я погляжу, эти ребята в ставке… они подчиняются тебе… отчего же? Решил примерить на себя железную маску Нитарха, раз имеются таланты к делу?

— Святое место, как говорят, подолгу не пустует. А ты, видимо, возражаешь? И, кстати, маски Нитарха были медными.

На последнем слове Брилиан громко хмыкнул, и его язвительное «ха» помчалось по извилистым коридорам Пыльного перехода, испещрённым причудливыми и замысловатыми настенными барельефами. Ещё во времена третьего покрова зимы эти подземные укрепления возвели эльфы. Они вгрызались в недра горы для того, чтобы проложить быстрый и удобный доступ к городу Теут те Крирру, тогда великому и славному поселению, и помочь всем выходцам из высоких происхождений обменивать местные товары на такие, что привезут с противоположного берега озера Сил-Биран или вверх по реке Кирси́да. Кирсида же, в свою очередь, впадала в бескрайнее озеро Тамра, в те годы густозаселённое вдоль песчаных окаймлений, и на нём-то открывались водные врата в целый новый мир диковинок, поступающих с восточных уголков Предела, и из Нан’На, и из Ктеси-Нарсабата, и бог весть, откуда ещё.

Так вот эльфы, неважно откуда их семьи брали свои корни – из утопающего в зелени Инлир Ли Она или западного Крам Аэля, города попутных ветров, – всегда тяготели кронами вверх, к солнцу, к чему-то заоблачному, к звёздам, небесам и Всевышним божествам. И даже во мраке скального перехода, среди его въедчивой, не оседающей песчаной пыли, они соорудили нечто возвышенное, устремляющееся помыслами ввысь. Настенные росписи и барельефы изображали знаменитые мифические сюжеты остроухих, семейные пары богов, выдающихся народных героев и тех почтенных предков, которые только после смерти смогли приобщиться к чему-то, поистине нетленному, став названными покровителями крупного производства или дела, заложив неувядающий род. Потому что живой лишь с гибелью плоти может превратиться в золотое божество, в настоящую легенду…

В непроницаемых для света низинах эльфы смастерили запутанные туннели и переходы, повторяющие очертания паутинки паука, но подземный храм посвящался самому вознесённому – вечности, бесконечности, и, конечно, божествам.

Паук во тьме плетёт свою сеть из шёлка, куда попадётся и прекрасный мотылёк, и его сестрица-бабочка, которую манит больше свет солнца, чем блеск Дион. Что же угодит в эту загадочную ловушку, лишённую сияния светил и мерцаний звёзд? Неужели это – сеть для грёз, для снов и мечтаний о лучшем мире, на попечительстве и под надсмотром богов?..

Но где притаился сон о вечном, там и кошмар наяву – вечный сон того, кто вчера ещё был жив, а сегодня уже обрушился под натиском времени и обернулся кучей костей.

Серкудна прошла чуть вперёд, осматривая барельефы и росписи. В стенах между лепниной и панелями примостились небольшие, тёмные пустоты, в которых свой приют нашли останки менее везучих остроухих путников, что с гибелью всё-таки получили главнейший барыш – удачливо выторгованное у судьбы место упокоения души. Распределённые по узорным, резным урнам, они теперь примыкали к телам достославных божеств, высеченных из камня. В наиболее тучных урнах, расположенных прямо на земле, должно быть, коротали века прахи целых семейств.

Вначале, когда на поприще жизненных успехов ветвь великого происхождения эльфов ещё не добилась ощутимых высот, сыны и дочери этой линии предпочитали хоронить своих почивших предков в городах для мертвецов, мумифицируя трупы и всячески препятствуя разложению плоти. Затем менялись эпохи, менялись и вкусы скорбящих. Рассудительные эльфы третьего покрова посчитали, что не рачительно это – замуровывать павших в компании слуг, первоклассного обмундирования, золотых сокровищ и других материальных ценностей, и что, в общем-то, в загробной сфере им не больно пригодится весь этот скарб, ровно, как и собственное неповреждённое тело. Длинноухие учредили новые правила, по которым мясо усопших наоборот требовалось перевоплотить в нечто бестелесное, дабы они смогли войти в обитель теней и видений без помех. И как же это сделать проще всего? Разумеется, сжечь тело погибшего, превратить его в дым.

В соответствии с такими законами и были погребены те немногие из эльфов Предела, что навсегда остались здесь, в Пыльном переходе. Серкудна, не зная толком правильной дороги, принялась бродить по коридорам, которые полнились памятью о миновавшем, совместно с обожжёнными костями эльфийских предков. Однако тут же чувствовалось нечто гораздо более светлое, и храм затопляли мечты о будущем, и фантазии остроухих о потустороннем, как и их надежды на славное, беспредельно возвышенное.

— Пожалуй, – протяжно вымолвила древняя, обращаясь к Бриллу Эйану, которой вышагивал следом, – твоя страсть к Мирн Разору – это всё же лучше, чем бесконечная вражда между эльфийскими семьями и противоречия внутри них. Скажи, ты уже успел ввязаться в длительные сопернические войны со своими кровниками? Уже одержим какой-то местью?

Она коварно хихикнула, и её соколиные глаза сверкнули в отблесках факела, что держал Брилиан на уровне плеча.

— Боюсь тебя разочаровать, Аман-Тар. Да и я всегда знал, что Мирн Разор – моё призвание.

— Хорошо призвание! – брезгливо бросила Серкудна, отрываясь от провожатого и удаляясь в глубь, во тьму длинного коридора, которая словно манила её чем-то особенным, неповторимым, однако незримым. – Чернь, грязь, лишь бездна, – загадочно прошептала женщина, имея в виду окружение, но эльф её не понял.

Ему померещилось, будто спутница столь дерзко и уничижительно отзывается о настоящей семье ловчего – братстве теней, и о деле всей его жизни. Он помчался за ней, злобно отчеканив:

— А ты чем промышляешь среди Лассы? Почему твоя ладья вообще прибилась к этим ядовитым берегам?

Догнав древнюю, эльф требовательно на неё уставился, и она обомлела.

Неужто, всё повернулось так, что в итоге каждое скверное событие в её жизни возымело собственный, сокровенный и истинный смысл? А всё то, что приключилось с ней, всё то, что было – оно просто подталкивало лунга на необходимую, но единственно верную дорогу? На путь ошибок, по завершении которого у одинокого костра он ждал её? Он, тот самый, которого она никогда специально не искала, но которого совершенно внезапно, абсолютно негаданно и даже нежеланно обрела?

Брилиан взирал на Серкудну обиженно и с присущей ему суровостью, сведя густые, русые брови в дугу и насупив видный нос, но ей вдруг отчего-то почудилось, что лёд треснул, тронулся, и вскрылись прежде скованные потоки чего-то трепещущего и ненасытного, жадного до свежих глотков.

Появилось навязчивое ощущение, словно древняя провела долгие годы вовсе не на крайнем юге, а посреди бескрайних заснеженных пустынь севера, где ничего будто бы не растёт, и ничего не теплится. Но, однажды, причём внезапно, и туда добралась весна, снега расплавились под жарким солнцем, капель зажурчала, заколосились травы, а поля и луга вспыхнули мелкими, сиренево-малиновыми цветками…

Она прикоснулась к настенным панелям и направилась, куда глаза глядят, всё время бороздя пальцами поверхность фигурок в надломленных, неправдоподобных позах, изображающих богов, богинь, чудищ и легендарных героев. Тихо и еле слышно Серкудна заговорила, не сбавляя хода, а за ней шлейфом рассыпалась застарелая пыль в виде крупных хлопьев и крошечных песчинок, переливающихся и искрящихся, будто крупицы майна. Она шептала:

— В холодно-белом зимнем горизонте погибло летнее тепло и растворилось солнце. В чернильном чреве ночи сгинул свет дневной. Померкли все оттенки на её полотнах, промазанных углём. Но ночь не вечна, вскоре на земли эти снова водворится день и с первым лучиком восхода вернёт нам яркий и чистый цвет. А следом, я знаю точно, возвратится лето… Оно ушло на юг, и, замыкая круг, с севера придёт.

Речи древней могли бы показаться весьма загадочными кому угодно, но только не Бриллу Эйану. Конечно, эта скрытная и непостижимая женщина почти что заворожила его, околдовала. Сейчас так вообще, она словно заманивала его магией по неверному пути, ведь сама шла вперёд, не зная дороги. Но эльф чётко понял, о чём толкует хозяйка клинка Дирван.

До недавних пор Брилиан был уверен, что так и продолжит жить в склепе, среди умертвий, но для него вдруг тоже колесо судьбы переметнулось на совсем другую сторону, всё обрело первозданную суть и даже невзгоды предстали перед лицом в ином ключе. Вопреки досужим мнениям, вовсе не для каждого замка́, пусть и в столь волшебных землях, предусмотрен собственный ключик, однако на сей раз события открылись, маски спали, а тайны поддались разоблачению, ибо Брилл чувствовал то же самое! Невероятно! Весна здесь, укоренилась в зимнем сердце, и тенерукий, по образу отъявленной ищейки, спешил по её следам, гнался за её шлейфом.

Брату Разора мерещилось, что Серкудна источает сочный свет, как и всякий лунг, но, будучи личностью многогранной, (а не плоской или поверхностной) эта древняя прятала в своих недрах ещё тьму, и, вероятно, даже кусочек жгучей бездны. Ведь именно так создаётся образ объёмный, скульптурный и рельефный…

Да… Серкудна, определённо, создание неземное! Осталось лишь решить, какая из стихий ей больше всего благоволит. Она возвышенно в небесах парит среди потоков света или во мраке роет почвы? Грунт и тлен, как червь, бурит?

Впереди забрезжили лучи солнца, проникающие в Пыльный переход из воздуховодов и небольших окон сверху и одного крупного отверстия в середине потолка, и плотный, густой столб света опускался прямо на массивный барельеф, на котором Силлаба Палла, облачённая в доспехи, и её супруг-соправитель, Имниал Иллироум, сражались с жуткими, доисторическими демонами хаоса. Путники одновременно затормозили возле изваяния, будто воздавая тем самым положенное ему, признавая его монументальность и красоту, и Брилл аккуратно возложил факел в специальный паз на стене, после чего крепко обнял сзади Серкудну. Женщина попыталась вырваться, но только развернулась лицом к зачинщику, взгляд которого отчётливо говорил, что ныне пленённой не удастся так легко ускользнуть или попросту сбежать. Однако вместо слов любви или, хотя бы, похоти и вожделения, остроухий взялся нашёптывать спутнице то, что занимало его разум:

— Вот мы и добрались до главной святыни Перехода несмотря на то, что правильней и быстрее было бы идти иной дорогой, но ты ведь не позволила мне вести. Знаешь, Аман-Тар, я вижу жажду в тебе… – промолвил он, едва приподнимая на руках лунга и припирая её к стене.

Бархатная мантия Серкудны зашуршала, столкнувшись с щербатой и шершавой скалой, испещрённой низкими рельефами. Древняя глубоко вздохнула, набрав в лёгкие горячий воздух, что достался ей от распалённого собеседника, и затаила дыхание.

— …Вижу страсть к внесению ясности и обличению нечисти. Так зачем же тебе оставаться на берегах Лассы, когда вернее будет ступить обратно в Разор? У тебя большие таланты, и мы найдём для них подходящее русло. Полезное и протачивающее путь к новому великому будущему для каждого происхождения. Я понял, что ты не любишь тени, но, быть может, всё-таки передумаешь? Что тебя ждёт в Лассе? Исчезновение? Растворение?

— Приобщение к бесконечности, – она немного отстранилась от Брилла, вжимая голову в шею и задевая макушкой какую-то скульптуру, иначе ещё чуть-чуть, и носы спорщиков соприкоснулись бы.

— У тебя имеется уже одна бесконечность, повисшая тяжким бременем на шее, так зачем стремиться к точно такому же, или подобному ему? Отведал одну, отведал все, – коварно улыбнулся эльф, задев краем глаза ожерелье Серкудны. – Взгляни на барельеф. То, что создаёт глубину, погружаясь в тени, возвеличивает и поднимет наверх то, что в итоге озаряет свет.

— Свет и тень? Всё так просто, по-твоему? Но ведь это не всё, что нам необходимо. Чтобы узреть целостную картину мира, нам нужен каждый цвет, а не только оттенки чёрного и белого.

— Пусть так, – согласился Брилиан, кивнув, но не ослабляя хватки. – Но на дне океана бессмертия тонет всякий цвет, помимо синего, зелёного и фиолетового… Разве это похоже на «целостную картину мира»? Не многим отличается от чёрно-белых суждений какого-нибудь юнца, что грезит о рыцарских приключениях. А из тени я могу лучше рассмотреть то, что освещает яркость дня, все детали, сам же, под покровом мрака, соблюдаю тайну и храню молчание.

Серкудна попробовала противоположную тактику и потянулась навстречу Брилиану, желая его крепко и знойно поцеловать, дабы наглядно продемонстрировать, какую именно страсть уличил в ней этот ловкий проходимец, но не тут-то было. Теперь эльф слегка отпрянул от волны женских ласк, что вот-вот грозила на него обрушиться, и в запале стычки древняя опустила правую кисть на рукоять меча, окончательно запутавшись.

— Опять схватилась за оружие, чтобы своего добиться? – надменно отчеканил Брилл, сверкая белоснежными зубами в мистическом полумраке залов и туннелей храма, и по его лицу и заплетённым волосам заструились пульсирующие оранжевые отблески от факела.

— Нет, что ты, Эмин-Тар. На сей раз мне не придётся опускаться столь низко… да и насилие – это скорее удел Разора, и его отметина позора, отнюдь не характерная черта Лассы. Разве можно что-то решить насилием?

— Я несу возмездие и ради справедливости бью из-под теней, это нельзя наречь истинным насилием, ведь со стороны – то есть рок, удар судьбы, произвол стихий и восстановление равновесия сил в природе, без малейшего вмешательства ниедов.

Серкудна повела бровями и самодовольно хмыкнула, подумав на мгновение, а не знаменитый ли Повелитель Элезгор, Владыка, Аман-Тар, написал эти тексты для обычного рядового Мирн Разора? Речи Брилиана чересчур вымочены в соках вдохновенного нектара, снадобья из майна, и слишком мало в них искомого, эльфийского.

Брилл наклонился к подруге в попытке нежно и внимательно поцеловать её, возможно, только лишь губами прикоснуться, но она отодвинулась, являя эльфу свой дикий оскал, и ухмыльнулась.

— Оказывается, ты не такой богобоязненный, как я посчитала сперва, когда увидела, как ты возносишь хвалу в святилище Ситгера. Желаешь вот соединиться со мной здесь и сейчас, покуда на нас глядят твои не в меру любопытные боги.

Эйан почти что раскраснелся, но тьма и мрак, как всегда, пришли ему на выручку, скрыв любые неподобающие проявления стыдливости, которой, бесспорно, в компании лунга нет места.

— Зря ты заклеймила каждого эльфа, как заведомо суеверного невежду. Может, ты застала, как я богам молился, но так и не поняла, о чём тогда просил всевидящих существ. Суеверность не входит в обязательный набор любого эльфа. Она не сосредотачивается ни в нашем сердце, ни в душе, ни, в особенности, на острых кончиках ушей.

По румяному, пылающему лицу женщины промчалась лёгкая и беззаботная улыбка. Она расслабилась, разжала пальцы, смещая их с черенка меча, всё более надёжно и прочно попадая под влияние тех первобытных, могущественных начал, что свели и словно сплавили её и Брилла. В этом суматошном круговороте свежих влечений резкие грани и колкие углы двух совершенно различных созданий будто бы окатывались друг о друга, формы становились более мягкими и податливыми, и, чем демоны не шутят, даже вырабатывались новые суть и предназначение…

— О, да… Видимо, всё же ты не «натуральный эльф», – в бреду шептала она, пока Брилиан награждал робкими поцелуями её изогнутую шею, попутно просовывая свободную руку в шаровары пленницы.

— «О, да» – запомни эти слова, и повторяй их чаще теперь… сейчас, – его голос тоже сорвался, а мысли принялись блуждать под покровом взора, помутневшего от желания.

Наконец, их распалённые и изнеможённые губы соединились, но только слегка, так, будто изо всех сил старались продлить сладкий миг предвкушения.

— Ты скажешь «нет», ты скажешь «да», но ныне всё это означает одно и то же – «хочу ещё», а я отвечу, что ты получишь всё, и даже больше, – произнёс тенерукий нечто весьма рискованное, что, кажется, как раз ожидала от него Серкудна.

Брилл никогда не славился разговорчивостью и предпочитал переваривать молча все события, но лишь рядом с этой женщиной он почувствовал, что может больше не следить столь трепетно за языком своим, и просто положиться на чью-то благосклонность.

Впрочем, только-только из уст одного в уста другого протянулась тонкая, серебристая ниточка из слюны с крошечными, сверкающими капельками-жемчужинками, как Брилиан не удержался и выпалил:

— Или… ты не хочешь покидать Лассу потому, что тебя нечто обязывает там оставаться? Это… из-за главы Культа? Ты и он?..

Серкудна в один взмах ресниц вспыхнула от негодования, ведь опять этот глупый эльф досаждал ей беспочвенной ревностью. И вместо того, чтобы возобновить поток ласк и поцелуев, древняя грубо толкнула избранника в грудь, но, в общем-то, проделала это весьма своевременно.

Слишком увлечённые воркованием, как будто соктны, которое впервые ввязались в длительные ритуальные брачные игрища, эльф и лунг не замечали того, что творилось вокруг, а без должного надзирательства там могло произойти многое. И неважно, что говорили о Пыльном переходе в ставке Разора, в Кроне, мол, в столь удалённом и отчуждённом храме уже не обитают ни дикие животные, ни отдельные группы разбойников, и ни купец, ни странник, ни обездоленный бродяга не сунет свой нос сюда без острой надобности. Однако и сами завсегдатаи Разора не торопились навещать чертоги храма-перехода, а потому всё сказанное ими не имело под собой весомых оснований, и с лёгкостью превратилось бы в пустое пространство заместо миража, развей кто в пустыне его видения рукой.

И вот из серо-угольных глубин туннеля вынырнули три юркие, белёсые тени, нацеленные на спину Брилиана. Серкудна, верная происхождению лунгов, успела собраться и взять себя под контроль, ухватываясь за кафтан напарника и увлекая его на пол, наряду с этим правой обнажая клинок Крысолова. Но эльф не горел желанием падать в грязь лицом, хоть это и было теперь неизбежно. Он тоже высвободил меч из ножен, наводя острие на вторженцев, но проворные, сияющие тени уже словно застыли в прыжке над парочкой. Их длинные хвосты змеились позади вытянутого тела, а маленькие овальные уши плотно прижимались к продолговатой голове. Вскоре размытое марево отделилось от короткой, почти бесцветной шерсти животных, после чего стало ясно, что это лунные львы пожаловали к путникам на огонёк. Большие, будто подведённые тёмной краской, глаза хищников светились призрачным зелёно-голубым, но порой их взор полностью застилал золотой экран, отражающий лучи солнца и рыжий ореол факела, как у любой другой кошки. Розовые носы незваных гостей раздувались от нетерпения, смакуя возможность полакомиться сладчайшей эльфийской плотью, и, вероятно, даже колдовской кровью древних лунгов, с осколками кристаллов рудаса, и всем прочим мифическим барахлом. Тонкие, полупрозрачные усики бестий ходили из стороны в сторону.

Первый лев промахнулся, ибо Серкудна внезапно подалась вперёд, держа перед собой меч, и хищник попросту нанизался на клинок, с лёгкостью какого-нибудь бесхребетного моллюска. Исторгнув из зубастой, разинутой пасти сначала жалобный вой, а затем пузырящийся кровавый поток, лев быстро сдался, обмяк и издох. Древняя, прекрасно знающая, на какие проделки горазд её славный клинок, ногой оттолкнула тушу зверя, и тот медленно сполз с меча, оставляя ало-винные разводы на блестящем некогда металле.

Другой твари повезло больше, и Брилл Эйан не сумел настолько же ловко увернуться от её атаки, как Серкудна пару мгновений назад. Хищная зверюга, брызгая слюной, впилась клыками ему в левую голень, однако тенерукому на помощь пришёл обычный сапог. Или, всё-таки, не такой уж обычный? Брилиан, обладающий и повадками, и выучкой заправского пустынника, заодно мог похвастаться наличием соответствующих высоких ботинок, что способствовали жаро- и морозоустойчивости, и предоставляли дополнительную защиту, коли придётся передвигаться сквозь солончак или хорошо просоленные почвы. Икры ловчего окутывали толстые слои кожи, перекрытые пористым материалом с берегов Крам Аэля, и сверху всё завершал длинный и пушистый мех дикого животного с окраин пустыни, той самой, которая развалилась за Отмарной и день за днём выказывала на пограничный город свои притязания. Благодаря подобному обмундированию, выпады прожорливого лунного льва сошли на нет, он крепко вцепился в ногу жертвы, но дальше захвата дело не продвинулось.

Брилиан полоснул обидчика клинком по спине, и вскоре на его вздыбленной шерсти, словно высеченной из алебастра, разрослись крошеные бордовые маки, но затем пятня смешались, превращаясь в некрасивые и беспорядочные кляксы. Лев разжал челюсть, выпуская ногу Брилла, но в глазах зверя до сих пор пылала неистовая, необузданная ярость, подпитанная запахом пролитой крови, пускай даже собственной или собрата.

Серкудна, не мешкая, опять взмахнула мечом и изящным, плавным рывком отрубила голову зверю, пока тот скалился и рычал на эльфа. Последняя уцелевшая тварь, пожалуй, оказалась вполне смышлёной и не стала ввязываться в бой. Она помчалась в спасительное укрытие туннелей, не подозревающая о том, насколько тьма – это ничтожное подспорье, когда за тобой охотится лунг, ведомый горячкой погони.

— Ты цел? – испуганно прокричала Серкудна, сталкивая мёртвые туши с себя и друга, по праву сильнейшей.

— Да… гадина не прокусила сапог, – выдавил остроухий, пока что не отошедший от приключившегося. – И не поломала кости.

Сердце Брилла суматошно колотилось в груди, вены стучались в висках и голос никак не желал уступать воле хозяина и вновь принимать ровный тон, а принаряжаться во что-то высокомерное или надменное – уж подавно.

— Гад.

— Что? – приняв на личный счёт, отозвался Брилиан.

— Не гадина, а гад. Да, может, эти твари выглядят как самки, но, уж поверь мне, это точно самцы. У лунных львов, ну или же «львов летнего серебряного созвездия», как их называют ныне, самцы мельче самок, у них нет гривы, нет саблезубых клыков, как видишь. Они объединяются в семейства из семи-тридцати особей, которыми правят три-восемь самок более внушительных размеров, как правило родственницы, сёстры. Кровных связей, в общем. И вот у них-то имеются саблезубые клыки… ещё какие! Хорошо, что это были самцы, иначе мы бы тут и сгинули, схоронились вместе с твоими предками.

Собеседница удивляла Брилла глубиной познаний из области животных царств и звериных королевств, но это и в сравнение не шло с тем изумлением, что он испытал, соприкоснувшись с её неслыханной силой. Редко во времена четвертого покрова осени удаётся столкнуться с лунгом, открыто проявляющим собственное могущество. Нынче лунги как будто стыдятся его физических выражений.

— Что они здесь делают? – растерянно поинтересовался Эйан, пока поднимался на ноги и отряхивался.

— Здесь их логово, судя по всему… – древнюю спутницу его не на шутку увлекло внезапное вторжение, как и перспективы охоты, она задумалась, скорчила сосредоточенную мину, нахмурилась, так, как только лунги умеют, и затем возвестила, – пойдём! Мы обязаны проверить, что тут происходит. С чего бы это сюда сунулись лунные львы? Им ведь нужна пища, причём немалая. Их что-то заманило в туннели.

Перед отправлением Серкудна посмотрела на убитых животных и вкрадчивым тембром прошептала:

— Да найдут же лунные львы покой в этом храме смерти. А вы, эльфы, вместо того чтобы возвеличивать и превозносить смерть, могли бы больше ценить жизнь, – говорящая обернулась к соратнику и шутливо подмигнула ему, однако брат Разора опять воспринял всё всерьёз.

— Так, как вы, лунги и ицоли Лассы, цените её? Норовя нырнуть в Редел? Или нет, или же вы не конструкт об открытии врат ищите по всему свету?

— Пойдём уже!

Женщина вытерла кровь на клинке о шкуру павших зверей, а затем молниеносно наставила меч на нос Брилиана.

— Или ты боишься, эльф?

— Вовсе нет! Однако, ты не ответила на мой вопрос. Я хочу знать, что тебя связывает с Лассой, и, в частности, с главой Культа! С Джневом, с Миском Литым, с другими вдохновителями Квелля.

Но он остался один, ибо Серкудна побежала в коридор, где скрылся третий лев. Уделяя внимание каждой мелочи, всякому передвинутому камушку и потревоженной пылинке, она быстро взяла след, и полностью доверилась указаниям отметин и отпечатков, язык которых понимала как родной.

Недовольный затяжным женским молчанием, столь несвойственным прекрасному полу, Брилл поплёлся за Серкудной. Тут и там на пути близ стен возникали пустые углубления от выкорчеванных и вывернутых кристаллов эльтекрима, будто лунки от выпавших зубов. Наверняка, большинство урн и захоронений тоже лишились былого блеска, спрятанного внутри от посягательств нечестных на руку, но даже такие предосторожности не слишком помоги усопшим в борьбе с грабителями и расхитителями могил. Они-то уж точно, пробравшись сюда, нашли то, что искали.

— Джнев – мой стародавний приятель, – вдруг шёпотом откликнулась Серкудна, вероятно, оценив скорбный вид своего избранника.

— Приятель в стиле лунгов? – печально переспросил он.

— Нет, обычный приятель. Мой друг. Миск – просто н’тал, с которым у нас ныне общие цели, и на этом всё. С Миском у нас нет каких-то особенных отношений… да хоть каких бы то ни было! Откуда… ты вообще знаешь его имя? – неожиданно осенило её. – Ты всё вынюхиваешь, выслеживаешь, волочишься за мной, лишь бы затем донести сведения до своего дражайшего Мирн Каса? До лунгов Круга?

— Ты из ума выжила, женщина, – прищуриваясь, вполголоса огрызнулся он. – Впрочем, кое-что я буду обязан рассказать лунгам, одной конкретной особе, тоже некогда связанной с Разором, как мы с тобой.

На перекрёстке двух туннелей Брилиан схватил Серкудну за лицо, плотно сжал её щёки и вонзился взором в глаза напарницы.

— Но я никогда не расскажу о тебе, это будет нашей тайной, если, конечно, ты не ведёшь дела с Тёмным Ткачом.

Хозяйка клинка Дирван снова злобно оттолкнула возлюбленного, но он, уже привыкший к её выходкам, твёрдо стоял на ногах и на этот раз даже не пошатнулся.

— Что, неприятно такое слышать от того, кто дорог? От того, кого жаждет твоё сердце? То-то же, не смей меня подозревать, а я, в отместку, полностью доверюсь тебе. Назовёшь имя главы Культа?

— Не могу, – выдавила из себя женщина, вручая это Бриллу заместо обещаний, зароков, поцелуев.

Чутким ухом лунга она уловила тихую возню, и тут же поспешила на зов избавительного шума.

— Прошу, не надо меня ревновать. Глава Культа сейчас в Пределе.

Она произносила своё откровение едва ли не по слогам, наивно надеясь, что Брилл Эйан, пронырливый и вездесущий ловчий Мирн Разора, удовлетворится подобными крохами. Мечтала, что спутник её наестся сведений и сплетен досыта и прекратит расспросы, не будет щипцами извлекать из неё нечто большее. Но Брилиан, как и положено кому-то, вдруг заново ожившему, ощущал невероятный, неуёмный голод и не мог безропотно молчать, ведь разгулявшиеся вновь аппетиты принуждали его губы шевелиться. Эльф не думал отступать назад. Ну, только за тем, чтобы перегруппироваться и опять броситься в битву.

Дорога привела их к небольшому храмовому залу, тоже освещённому солнцем через маленькие оконца с каменными решётками. Однако, проскользнув за громоздкую поваленную глыбу у входа, лунг и эльф приметили, что в овальную комнату проникают лучи ещё и с потолка, через огромную, неровную прореху сверху. Именно за осколком обрушившегося свода они оба спрятались.

В затенённом углу залы, опять под надсмотром барельефов и одной великолепно исполненной статуи, стайка лунных львов поедала добычу, лёжа на насесте из соломы, прутьев, хвойных и лиственных веток, сгруженных в гнездо. Перед лежбищем расположился молодой самец, скорее всего, тот самый, который только что напал на Брилла и Серкудну в центральном святилище. Его не подпускали к еде более свирепые и крупные сородичи, ведь очередь молодняка ещё не настала, и, видимо, голод в чистой форме вынудил его и братьев атаковать то, что было им не по зубам. Вокруг масштабного гнездовья валялись разбросанные по бокам скорлупки от исполинских яиц. Серкудна насчитала десять штук.

Нежно-сиреневая, крапчатая скорлупа разбитых и подчистую выеденных яиц изящно искрилась на солнце, обнажая внутренний край, переливающийся от тёплого жёлтого к холодно-изумрудному через фиолетовые цвета. На внутренних стенках скорлупы просматривался узор из сот, или сетки, чем-то напоминающий редкий сорт опалов, и Серкудна прошептала эльфу на ухо:

— Это яйца грифона.

На что спутник её только уверенно затряс головой из стороны в сторону, выражая крайнюю степень несогласия.

— Да, это так, – подтвердила древняя саму себя.

— Не может быть, – зашипел на неё Брилиан. – Грифонов уже как три века не наблюдали в дикой природе Предела. Я родился в конце четвёртого покрова лета и ни разу не видел этого чудесного зверя воочию.

— Всё случается впервые. Я разбираюсь в том, о чём говорю. Это яйца грифона, вернее, это были его яйца. Я знаю это точно так же хорошо, как, наверняка, ты отменно знаешь имена своих богов и предтеч семейства.

Сперва женщина не заметила кое-что, лежащее под веткой возле гнездовья легендарного зверя, но теперь этот предмет навязчиво и надоедливо бросался ей в глаза. Ни Брилл Эйан, ни стая лунных львов, ни их матриарх, ни даже Серкудна лично на первых парах не уяснили, что яиц в кладке было вовсе не десять, а одиннадцать. Одно сохранилось!

Древняя, восторженно выпучив зеницы, потыкала локтем в рёбра Брилиана, указывая взором на находку, и эльф слишком громко и слишком восхищённо ахнул. Львы, увлечённо вылизывающие желток и белок из трёх разбитых яиц, которые, бесспорно, для них вскрывала саблезубая самка, не обратили внимания на нарушителей границ, но те из животных, что устроились у гнезда, насторожились. Подняв вверх уши и наводя носы на затаившихся, крупные кошки раздували ноздри, пропуская через себя потоки пришлого воздуха, но природа будто бы решила помочь ловчим, и ветер дул с обратной стороны – из коридора напротив. Вдобавок, в Пыльном переходе издревле царила поразительная сухость, которая содействовала скорее ниедам, чем животным, предотвращая гниение плоти и тканей, уберегая останки погибших от разложения, и препятствуя надлежащему распространению запахов – как маленький бонус для Брилла и Серкудны.

Зачинщики переглянулись и за мгновение без слов или увещеваний сошлись на том, что следует провернуть дальше. Не благородное это поведение – бросать целое яйцо столь редкого и славного создания. Серкудна вновь обнажила меч, клинок которого будто вибрировал от напряжения, тонкими струнами натягивая и без того горячее пространство вокруг. Словно всё происходящее ждало, когда картинка не выдержит, затрещит и расползётся в разных направлениях, по образу кисейной материи, пронзённой чрезмерно толстыми нитями из серебра.

Лёгкий дребезг и звон меча, раздавшийся при покидании ножен, ещё больше заинтересовал молодых львов. Они встрепенулись, перемялись с лапы на лапу и чуть подались вперёд, ближе к валуну, за которым скрывались незваные гости. Саблезубую самку-вожака вовсе не волновала ни зарождающаяся возня, ни тревога, она продолжала расслаблено лежать на вершине насеста, сытая, довольная, застывшая в весьма роскошной и горделивой позе – именно так поступают многие домашние кошки, за что люди их порой обожествляют и превозносят.

Серкудна начала читать одно заклинание, которое сочинила ещё в третьем покрове, должное хорошенько перепугать отдыхающих зверей и посеять панику среди группы, но не навредить особям. Ведь лунные львы – вид не менее редкий и исчезающий, чем грифоны. Оно и ясно, разве может быть как-то иначе, когда излюбленное лакомство этих «кошек» – яйца и молодняк вымирающих грифонов? Древняя, когда-то не на шутку влюблённая в исследование мира растений и животных, всем сердцем не желала убивать или ранить столь величественных и малочисленных существ без резкой надобности. Она, как и другие, подобные ей, скорее мечтала сохранить для потомков каждую ветвь раскидистого древа жизни, подставляя листву на нём чудотворному солнцу, во имя грядущих поколений, но и во славу прошлых.

Брилиан тоже обнажил меч, приготовившись защищать лунга с тылов, но двоим лазутчикам всё-таки не удалось избежать разоблачения – один из юных самцов, излишне любопытный и отважный, только по-плохому, по-безрассудному, шагнул навстречу затаившимся непрошенным гостям. За первым смельчаком потянулись два его приятеля.

Серкудна ещё не успела совладать с конструктом заклятья, как тройка лунных львов покралась к заградительному камню. Брилл вовремя засёк приближение хищников, он собрался с силами и выставил вооружённую руку в правильное положение, тогда, когда один из львов уже зашёл слева от валуна. Зверь, обнаружив шпионов, грозно зарычал, демонстрируя свои клыки неприятелям. Его худой собрат прижимался к камню рядом, и из-за рыка и шипения львов с насеста поднялась матриарх стаи, в два раза крупней, с огромными, изогнутыми клыками-саблями на верхней челюсти.

— Дельце дурно попахивает! – прокричал Брилл, размахивая мечом перед мордами львов, стараясь припугнуть их и вместе с тем не повредить понапрасну.

— Только не убивай самку!

Серкудна продолжала сыпать ценными указаниями для растерянного и неподготовленного к таким сражениям Брилла, но на подушечках её умелых пальцев уже зажглось красноватое, тёмное, вязкое магическое пламя, а это значит, что сейчас всё закончится, толком не начавшись. Из её глазниц засочился колдовской огонь, и два ручейка блестящими малиновыми искрами объединились в один стремительный поток. Самый наглый и самоуверенный лев запрыгнул на валун, и, скребя когтистыми лапами в сторону жертв, зацепился за тюрбан Серкудны, сорвав убор с головы женщины. Брилл огрел хама рукоятью меча, и хищник отпрянул, однако нападок больше не требовалось, потому как Серкудна выскочила из-за укрытия с ладонями и клинком, оплетёнными сверкающим майном. Вокруг неё стелилась истинная сила, такая, которую можно почувствовать кожей без малейшего физического проявления и игры мускулов, и звери испугались.

Лунные львы в ужасе отшатнулись, спеша под защиту матриарха, вставшей на коренастые лапы и выпячивавшей грудину вперёд, но не двинувшейся с места и не втянувшейся в бой. Серкудна, постучав мечом о ножны, в надежде создать как можно больше инородного шума, сама оскалилась и зарычала на львов, по подобию дикого зверя. Её глаза пылали волшебным малиново-бордовым огнём, русо-медные завитки локонов рассыпались по плечам, подхватываемые течениями майна и вздымаемые вверх, и, должно быть, выглядела она весьма сурово и впечатляюще, однако Брилл Эйан не сумел оценить этого, ведь стоял за спиной колдующей.

Древняя, придавив левую кисть к правой, сконцентрировала струящиеся волны энергии, затем оба кулака, совместно с мечом, прижала к груди и резким движением отпустила левую руку по направлению к стае лунных львов, и с её ладони горящими лентами искр сорвались жуткие на вид чары. Заглавие каждого потока имело внешний облик то ли демона, то ли изувеченного урода, и широкие полосы магии помчались к животным, истошно вопя и стеная на пути своём, клацая иллюзорными зубами. Львы, поначалу прижавшись к земле, быстро метнулись ко второму туннелю во главе с саблезубым матриархом, бросая на произвол судьбы и добычу, и более мелких и слабых собратьев. Магические ленты с головами-демонами в навершии прогнали прочь зверинец, и когда последняя особь исчезла во тьме коридоров, Серкудна ринулась к целому яйцу грифона.

— Скорее! Это просто мираж! Фокусы! Они умные и живо поймут, что к чему.

Древняя, заложив меч в ножны, обхватила крупное грифоново яйцо и побежала обратно. Брилиан попытался помочь даме и принять ношу на себя, однако он вряд ли бы справился с такой тяжестью. Грифоны – это вам не какие-нибудь грузные и тяжеловесные страусы. Лишь лунг смог бы запросто поднять вместилище их птенцов, и только он, за исключением самих грифонов и лунных львов, сумел бы расколоть скорлупу, если, конечно, похожее злодеяние входило бы в его коварные планы.

— Что мы будем с ним делать?! – прокряхтел Брилиан, в пылу погони давясь собственным сбитым голосом.

После каждого соприкосновения с пылью и песком сапоги двоих грабителей (или спасителей, это уж как получится в итоге), пробуждали притихшие крупицы майна, вздувая их с земли. Яркие, насыщенно-малиновые или тёмно-винные, искры устремлялись в воздух, где снова начинали призывно мигать серебряным и золотым, однако они же чинили для колдунов главные козни – выписывали заметные, легко узнаваемые следы. И ими-то лунные львы непременно воспользуются, как только очнутся от первобытного ужаса, и пожелают то ли отомстить обидчикам, то ли славно поохотиться.

— Теперь ты веди, Лумниал.

Брилл вырвался вперёд, обозначая дорогу для спутницы, хоть ему сейчас было бы лучше оставаться позади неё и прикрывать уязвимую спину Серкудны, ибо женщине приходилось обеими руками держать скользкое, неудобное яйцо грифона.

— Я слышу их… они возвращаются! – объявила древняя.

Брилиан в страхе обернулся, но никого не обнаружил. В принципе, повезло, что остроухий недурно помнил пересечения троп в храме Пыльного перехода, и, вероятно, провёл бы любого через эти коридоры с закрытыми глазами. Впрочем, разве ж это трудно, если знаешь, что залы и туннели образуют нечто вроде паутинной сети, обозреваемой сверху? В её центре расположен пустующий пьедестал, взойти на который можно только по одному из каменных мостов, завершающих каждый поперечный и продольный проход, которые, в свою очередь, совмещаются в сердце подземелья. Концентрические туннели пересекают лишь те отсеки, в которых имеются залы или святилища, и на данном этапе они не очень важны, потому что нет смысла бежать по ним – это не сократит пути, и не запутает преследующих, а только намотает круги вдоль оси всего комплекса. Но если преодолеть один из мостов, то, как-то обрушив его, можно сильно оторваться от погони, ведь тогда лунным львам ничего не останется, кроме как перейти в параллельный коридор, порой весьма отдалённый.

Поскольку грифон свил гнездо в крупном зале, его как раз перемежали длинный прямой туннель и более маленький и тайный ход с края, который соединял церемониальное помещение с другой подобной комнатой. В это боковое ответвление и нырнули двое.

Стремглав пролетев по круговому туннелю, дабы выбраться на прямой отрезок дороги и не столкнуться в узком проходе со всей стаей хищников, лунг и эльф очутились в параллельном коридоре, соседствующим с логовом львов. Брилл поманил Серкудну вперёд, в восточную сторону Пыльного перехода, куда они двигались до стычки с животными.

Ещё пару мгновений, которые показались эльфу вечностью, не иначе, и перед путниками раскинулось первоклассное зрелище. На сей раз свет проникал в тёмно-коричневую, чуток карамельную залу с потолка, куда была врезана сфера из бледно-голубого, пузырчатого стекла. Похожие бесхитростные «лампы» повсеместно применялись в Крирре, ровно как и в жилищах селян южных окраин. Но, несмотря на видимую простоту изобретения, эти солнечные фантомы предоставляли впечатляющие, красивое и богатое освещение, что рассеянным, приглушённо-небесным водопадом выплёскивалось вниз. Оно окутывало и подкрашивало каждый камешек, будто завеса из прозрачного тумана, позволяя досконально изучить обстановку.

Впиваясь взглядом в грандиозную, необработанную пещерную галерею, исследуя её глубинные бездны, легко можно было пропустить зияющий обрыв, из чёрных недр которого вверх вздымались столбы сталагмитов, покрытые мелкими, молочно-белыми блестящими кристаллами. В середине пещеры из горной породы вырастала уплощённая платформа, поддерживаемая естественной, тонкой ножкой, будто какой-то диковинный гриб, или одна из выветренных скал-останцев в пустыне. Она верховодила всеми минералами, шествовала высоко над ними, словно над собственной армией сверкающих воинов, и напоминала трон или ложе для мрачных, подземных эльфийских богов.

Концентрированный пучок света дождём падал на центральную платформу святилища, к которой с шести сторон примыкали невесомые, будто парящие каменные мостики. Площадка, обнесённая низкими бортиками, не располагала больше никакими украшениями. Не было на ней ни статуй, ни рельефов, ни жертвенника, ни чаш-курильниц для благовоний, или даже мозаичных плиток под ногами. Наверное, зодчие специально сохранили её нетронутой.

Брилл и Серкудна, замерев под аркой туннеля, вскоре опомнились и помчались дальше, ведь теперь тенерукий тоже чётко слышал, как их преследуют разъярённые львы, возглавляемые огромной и ненасытной животиной, которой даже нельзя голову срубить.

Брат Разора собирался пересечь западный мостик, пробежаться по платформе в центре, преодолеть один из трёх восточных мостов, желательно срединный, и уже затем, под прикрытием сводов коридора, как-то заблокировать проход или развалить переправу.

Но всё сложилось так, что стихии уже поколдовали на этом поприще – три из шести имеющихся мостиков держались на честном слове, при любом колебании осыпаясь вниз, двое из них обвалились – восточный, крайний справа, и западный. И единственный, тот, по которому с грохотом скакали похитители грифоновых яиц, оставался безупречным. Какое счастье!

На платформе, в сердцевине пещерной галереи, Серкудна замешкалась, и зачарованно подняла голову вверх, рассматривая блеск кристаллов на стенках и то, как через стеклянную сферу-окно в залу рвётся голубоватый свет, пока её напарник методом проб и ошибок пытался выбрать более устойчивый из двух уцелевших восточных мостов. Но, стоило лишь ступить на один, как он сразу начинал крошиться.

Из соседнего западного прохода вынырнули лунные львы, и матриарх первой взошла на хрупкий мостик, желающая, видимо, хорошенько попотчевать своих гостей массивными клыками-кинжалами.

— О, Силлаба Палла!.. – вымолвил эльф, взявшись за локоть Серкудны. – Может, ну его, это яйцо? Отдадим его хвостатым прожорам, и они позабудут о нас с тобой?

Но женщина повертела головой, отрицая предложение. Время истекало, и Брилиан, понадеявшись на провидение богов, прыгнул на предпочтительную, центральную переправу, ведь та прямиком вела к выходу из храма. Заодно он увлёк за собой новоиспечённую хранительницу грифонов. Лунги, без всякой дополнительной нагрузки, и так весят немало, а тут ещё это яйцо, как будто слепленное из тяжелейшего во вселенной материала!

Мост жалобно заскулил и затрещал, проседая от каждого шага беглецов, и, спустя пару взмахов ресниц, принялся рушиться. От его спины стали отваливаться сперва маленькие куски, а затем и целые глыбы. Валуны и камни полетели вниз, порождая страшную музыку приближающейся гибели. Рокот усиливался, и вот уже пещерная галерея до верха наполнилась дикими звуками. Неистовое эхо ударило по зале, как будто в гонг. Гулкие вибрации раскачали другие мосты, словно вызвав цепную реакцию разрушения, которую даже самая умелая и праведная магия не смогла бы предотвратить. Защитникам легендарного зверя оставалось одно – прыгать вперёд наудачу, в попытке рывком достичь нужного прохода, что они и сделали.

В полёте боковым зрением Брилл заметил, что смежные мосты тоже рушатся, а это значит, что лунным львам не удастся быстро добраться до воришек. Эльф вполне успешно приземлился под аркой необходимого туннеля, но лепнина на ней, согласно с прочим окружением, шаталась и сыпалась, грозя устроить очередной обвал и похоронить под собой зазевавшихся гостей. Серкудна, обременённая яйцом, плюхнулась на брюхо, или, вернее, на собственную драгоценную ношу, но покатилась вниз, в пропасть. Брилиан ухватился ей за мантию и с трудом заволок в туннель, подальше от арки. Древняя не успела сориентироваться, как позади вновь что-то зарокотало, и проход завалило булыжниками и осколками лепнины. Женщина оказалась вплотную прижатой к груде камней. Она, прислонившись спиной к завалу, устало вытянула ноги вперёд, осмотрела чудом неповреждённое яйцо и облегчённо вздохнула.

— Ты… – запыхавшимся голосом проговорил Брилиан, разлёгшийся в похожей позе рядом с лунгом, – …ты меня в могилу сведёшь раньше положенного. Поэтому лучше скажи правду, ты дала слово главе Лассы? Что тебя связывает с Культом и с его владыкой? Если ничего подобного нет и в помине, может, тогда разумней будет присоединиться к Мирн Разору, Аман-Тар?

Хозяйка клинка Дирван страдальчески искривилась. Ей было больно дышать, воздух обжигал лёгкие всякий раз, когда древняя заглатывала его полной грудью, вероятно, она сломала пару рёбер, а этот настырный эльф опять лезет ей под кожу с ревностью, и неуместными вопросами? Сейчас, когда пот градом стекает с её острых, соболиных бровей и застит прозорливый взгляд магических очей?

— Разве преданная поклонница Лассы взялась бы рисковать бесценной жизнью, и сокровенной мечтой о Ределе, ради какого-то животного? – упорствовал мужчина.

Серкудна уныло и обречённо повернула голову к просителю и вдумчиво произнесла:

— Я не могу нарушить свой обет.

— Отчего же? – усмехнулся он надменно. – Боишься лицо потерять? Так будет даже лучше для тенерукой и безликой, для сестры, для супруги и правительницы Разора.

Женщина лишь недоверчиво прищурилась, не понимая, что ей предлагает этот наглый длинноухий, и во что пытается её вовлечь. В привычное хождение среди теней? Или в управление обновлённым Мирн Разором? Или, того хуже, в брак, в супружество? В союз, неведомый лунгам, им вовсе незнакомый? Ну уж нет!

Она попыталась резко встать, но неизвестные силы потянули её назад. Оглянувшись, Серкудна сообразила, что обрушившиеся камни и булыжники плотно придавили полы её старинной накидки, и теперь придётся бросить здесь великолепную мантию из жгуче-фиолетового бархата, подбитого контрастной розово-оранжевой подкладкой. Столь изысканному наряду, должно быть, несколько сотен лет, и нынче оно достанется пескам туннелей Пыльного перехода!

Нахмурившись, женщина расстегнула единственную пуговицу на груди, инкрустированную каменьями, и выскользнула из облачения. Но, увы, гора камней опять не давала ей так просто уйти. Древняя закинула руку за макушку, и нащупала очередной якорь – её собственные волосы, стиснутые промеж глыб.

— Демоны пожри мою плоть! Лумниал! Помоги!

Участливый приятель, не желая жертвовать роскошной гривой возлюбленной, постарался высвободить её пряди, но скалы крепко цеплялись за такой богатый улов.

— Отрежь их, вот и всё, – прошептала она, и взоры двоих встретились снова.

Возможно, и время выдалось неподходящее, и ситуация не благоволила обмену трепетными взглядами, но ведь всегда есть только то, что есть сейчас. И если уж Брилл Эйан раскупорил эту давно забытую склянку, что заточала самые невнятные и самые неудобные чувства на земле, то вряд ли бы теперь даже он увильнул от власти великого и пугающего, содержащегося в ней. Того, что щемит сердце, или наполняет его ликованием, того, что заставляет стенать и сокрушаться духом, или, наоборот, парить в небесах душой.

Обнажив собственный клинок – верного пособника по имени Потомок Змея, – эльф безжалостно полоснул полотно волос подруги, отсекая лишнее, прижатое скалой. Один миг, и Серкудна обрела свободу.

— Пойдём, здесь недалеко, – чуток мрачно сказал Брилиан, помогая пострадавшей подняться на ноги.

Вскоре впереди забрезжил медовый вечерний свет. Пока странники продвигались по широкому туннелю, с обеих сторон украшенному барельефами, подземелье продолжало ворчать и бухтеть. Будто эти двое нарушителей спокойствия очутились под водой и вынуждены были слушать, как толщи волн сдавливают и искажают их маленький глубоководный дом. Храм выказывал недовольство то ли по поводу того, что первые за долгие годы посетители покидают его стены, то ли из-за того, во что они превратили эти славные чертоги, некогда величественные и упорядоченные, где прежде царили мир и покой.

— Львы за нами точно не погонятся, такой шум напугает их, – тихо вышептала Серкудна, прижимая к груди грифоново яйцо и следуя за Бриллом.

Один шаг, затем другой, и вот уже лунг и эльф выбрались наружу. Глаза, отученные от солнца, пришлось зажмурить на какой-то срок, но стоило боли отступить, а сияющей пелене развеяться, как перед друзьями явился привычный пейзаж гор Гирис Доланор. Всё те же песчано-жёлтые отроги и откосы, едва оперённые тёмно-зелёной бахромой кустов. Всё то же бескрайнее небо, выгоревшее на жаре и готовящееся к закату, но уже представшее с противоположного края, с востока. От портала гудящего Пыльного перехода ответвлялось несколько заброшенных тропок, и большую часть из них тоже перекрывали бессчётные глыбы и скальные обломки.

Брилиан и Серкудна ещё не успели расстроиться по причине того, что вновь оказались на непроходимом перепутье, как вдруг из-за ближайшего осколка выплыл благородный, грациозный грифон внушительных размеров. Он, выставляя грудную клетку вперёд, расправил здоровенные крылья, наглядно демонстрируя их масштабы и мощь. Опушённый белоснежными перьями, с разбросанными по туловищу нечёткими рыже-коричневыми пятнами, грифон походил на лошадь пегой масти. Постучав клювом и пробежавшись взором травянисто-зелёных глаз по незнакомцам, он застыл и замолк.

Оцепеневший вначале Брилл уже было схватился за оружие, но его спутница неодобрительно покачала головой. Сама она медленно, но уверенно направилась прямиком к зверю без тени страха. Взгляд Брилиана только и метался что от дюжих, когтистых лап грифона к его острому, изогнутому орлиному клюву, слегка просвечивающему, по примеру воскового алебастра или матового нефрита родом с этих гор.

— Что ты вытворяешь?! – негодующе прошипел тенерукий.

Только древняя его не слушала. Приблизившись к легендарному созданию всего на тройку-другую шагов, она опустила наземь яйцо и аккуратно попятилась назад к эльфу. Брилл неосознанно обхватил Серкудну левой рукой, когда та задела его плечо, и попытался загородить женщину, но грифон не проявлял враждебности. Он подпрыгнул к яйцу, внимательно осмотрел его, обнюхал, после чего обвил передними лапами, отлично приспособленными природой для подобных действий и даже снабжёнными специальными углублениями, приподнял приобретение и, основательно разогнав воздух возле себя крыльями, взмыл вверх. Пернатый пролетел именно над той тропинкой, что уводила прочь из окрестностей Пыльного перехода и путешественники не отважились пренебрегать столь дельной подсказкой, выбрав дорогу по научению зверя.

— Настоящий грифон, не может быть! – взволнованно шепнул Брилл. – Ещё и такой редкой окраски!

Но на душе его ощущалось нечто горькое и отравляющее, будто древний яд отчаяния, неожиданно поступивший в кровь. Позади странников рушилось прошлое, в виде эльфийского заупокойного храма и храма возвышенного, обители богов.

Всё суетное в мире – лишь битва за славу и почёт. Но ничего из этого в могилу не возьмёшь, сколько не закапывай с собой рабов и ценностей, ведь смерть не привередлива. Она никем не брезгует из тех, кто дышит, и кто живёт. Не впечатлить её богатством, не откупиться дайнами, ни заставить отпрянуть в трепете пред юностью и красотой. Не обезвредить силой или хитростью, не сразить мечом и не пронзить наточенным умом. Ведь Ассалгот – вот те загадочные земли, где не вечна сама вечность, где время умирает, камни разлагаются и тлеет песок.

— Я хочу знать, – твёрдо провозгласил Брилиан, встав, как вкопанный, – ответ на свой вопрос. Если мы вообще пойдём дальше этой дорогой. Что связывает тебя с Лассой? Слово лунга? Верная дружба с кем-то? Привязанность к кому-то?

— Кроме былого и клятвы – ничего, – так же уверенно и непоколебимо отчеканила спутница, возможно, ныне попутчица его.

— С этим работать можно.

Былое и миновавшее тоже не столь постоянно и незыблемо, как кажется на первый взгляд. Оно устойчиво, но только до тех пор, пока на поле битвы не явятся два наглеца, которые и порушат храмы, осквернят могилы, растопчут пыль памяти в порошок. Но заодно и воскресят нечто сокровенное, давно забытое, однако невероятно важное. Возможно, первостепенное. Некий первоисток. Что это за поле битвы? За будущее, со злом, внутри себя или снаружи? Или за неподдельную любовь?

Как бы там ни было, прошлое рушится, и Брилл видел это лично, только что. Оно будто изменяется под тяжестью тех жерновов, которые перемелют каждую сущую песчинку, каждый волосок, и даже если что останется, то уже иные силы истолкут это в ступах на снадобья богов.

Тенерукий братец Разора всё еще с унынием поглядывал на руины Пыльного перехода, опустив правую кисть в карман и бережно поглаживая пальцами золотой браслет с гранатами, принадлежащий раньше его сестре, Гвиднен Лун. Серкудна, заметив смятение приятеля, прильнула к нему и нежно шепнула на ухо:

— Пускай неизбежно гниение плоти, лишь бы нас не коснулось тление души!

Воистину, лучших слов не сыщешь для этого момента! Неважно, что их произнесла клятвопреступница и хозяйка рабов, чьё духовное опустошение, должно быть, уже началось. Брилл встрепенулся, выметая все дурные мысли из головы, и закрыл застёжку на браслете. Щёлк.

Ради чего сражаться и для чего стараться в обществе, где балом правят престиж и слава, но ты там не у дел? Тебе плевать на танцы, и ты равнодушен к напыщенным убранствам, не любишь лицемерие, не превозносишь лесть?

Но весь прочий мир по-прежнему не в силах оторваться от бордового зеркала на поверхности вина. Блеск ослепляет яркостью, и всюду стелется спиртовой туман, что не позволяет очнуться от дурмана и понять, где именно ты облажался, и что оболочка, по сути, и есть обман.

И, как это не странно, следующий шаг двух предпринимателей – обстоятельно окунуться в океан обмана. Но, когда они выбрались из владений Пыльного перехода, солнце почти скрылось за цепочкой горных вершин, а на востоке, где гнездилось селение, вообще уже ночь обустроилась на пиршество, накрыв плоские крыши жилищ своей тёмно-синей бархатистой скатертью. А над редкими башенками, отводящими горячий воздух из домов, замерцали россыпи некрупных, тусклых звёзд. Потому было принято решение заночевать на открытом воздухе, не вступая за черту города, и не слоняясь под покровом мрака в поисках достойного пристанища, коего в Крирре не найти ни днём с огнём, ни затемно с факелом.

Брилиан и Серкудна развели костёр под скальным навесом и долго травили байки, смеясь то над одним, то над другим. И казалось им, что это крошечное кострище, сооружённое лунгом и эльфом, перевоплотилось в настоящую Арамаль-Ум, центральную, неподвижную звезду, недаром поленья были сложены по «звёздному» типу. Арамаль-Ум не так уж постоянна, она меняется с течением времён, и примерно раз в два-три тысячелетия иная звезда занимает нагретое ей местечко на оси небес. Видимо, из-за проделок то ли космических духов, то ли вселенских бесов, сегодня все прочие звёзды плясали вокруг чадящих языков пламени, что поддерживали руки земных существ, и выписывали возле двоих влюблённых светящиеся, изогнутые полоски своих треков. Но утро настало, и их магия исчезла.

Предварительно повздорив из-за какой-то безделицы, Серкудна и Брилл спешили в Теут те Крирр, город, который лежал в низине отрогов с восточной стороны Гирис Доланор, и который уже отчётливо просматривался с таких высот. Хорошо было видно крыши приземистых, глинобитных домов, чересчур однотипных, и некоторых выдающихся общественных зданий, оставленных в наследство горожанам ещё лунгами, митриникийцами и эльфами. Глазурованный купол ратуши сиял красными и золотыми всполохами, словно врезанный из цельного кристалла. Да… лунгам и митринам всегда отлично удавалась обливка изразцов, после чего плитки походили на настоящие драгоценные камни. Кровавый, дрожащий диск раскалённого солнца торжественно завис над изломанной грядой городского пейзажа, изливая накопленное за ночь тепло на местность и на обывателей. Вдруг, будто прямо по поверхности светила промчалась стая мелких птиц, не обращающих и малейшего внимания на бордовый мираж восхода, который выплыл из тонких, седых облаков. А где-то за образом бежевого, словно песочного города раскинулось тихое и спокойное озеро Сил-Биран, подпитываемое рекой Кирсида, и, пожалуй, на его берегах, сквозь зеркало спящих пепельно-серых вод, это зрелище могло выглядеть ещё более красивым, но…

Но сейчас вдохновенные виды не трогали сердца путешественников, они были слишком заняты перепалкой:

— Идёшь по моим горячим следам? – злобно отчеканила древняя, стремясь передвигать ноги предельно быстро, однако её новый поклонник всё равно поспевал.

— Я иду в твоей тени, как видишь, – в шутливой форме отвечал ей Брилл, пытаясь свести гнев лунга на нет. – В тенях следы не бывают горячими, они остывают, как только появляются на свет, но свет их и вовсе не касается…

— Ура, или увы. Нет! – она резко затормозила, и эльф чуть было не влепился в аккуратную женскую спину. – Не надо ходить за мной по пятам, твоя часть соглашения уже выполнена. И не важно, что теперь мне придётся на обратном пути делать огромный крюк вокруг скал Гирис Доланор, дабы вызволить свою кобылу из плена сторожил Кроны, ты-то полностью свободен и волен идти на все четыре стороны. Давай, беги в Эль’Тариот, к лунгам Круга, или куда ты там торопишься?

Серкудна возмущённо взмахнула рукой сначала в направлении тайной ставки Разора, затем светлого града древних, впрочем, Брилла Эйана её возгласы и разорения не проняли.

— Не надо за мной наблюдать из укрытия, не надо меня пасти или сопровождать. Я вовсе не нуждаюсь в твоём покровительстве, Эмин-Тар, и справлюсь сама. Я же лунг, создание могучее и едва ли не всесильное.

— Я могу быть кем угодно, – настаивал тенерукий. – Могу претвориться твоим охранником или провожатым, сыграть роль дальнего родственника или даже раба.

— Да. Ты можешь быть кем угодно, только вот не можешь быть собой на людях.

Брилиан болезненно прищурился, но Серкудна продолжила уклоняться и ограждать себя от его навязчивой компании:

— Я не какая-нибудь изнеженная эльфийская барышня, что не знает жизни, меня не требуется постоянно защищать и оберегать от всяческих событий.

— Но ты не знаешь, кто такой, этот Островной Паук, моя госпожа. Он из породы тех, кому необходимо «сверх всякой меры» для того, чтобы получить «в самый раз». Лучше мне быть рядом с тобой, или, хотя бы, находиться неподалёку.

— Исключено!

Брилл устало впился пальцами в голову, не желая потерять чело от негодования и раздражения, которые будила в нём эта несносная, несговорчивая женщина.

Она справится сама, как же… Да, бесспорно, лунги – существа особенные, обладатели дюжей силы, недюжинного здоровья и потрясающе могущественных чар, но даже у лунгов имеется такое число противников, с которым им не совладать в одиночку. Конечно, Брилиан ни на мгновение не задумывался о том, что обстоятельства могут повернуться настолько скверно и Серкудне действительно придётся обнажать клинок или ввязываться в драку. Но этот Островной Паук, кто скажет, что ему-то на ум взбредёт, когда он увидит прекрасное личико древней без единого изъяна? Вдруг он примет её за бабочку или за мотылька, и затащит в свою сеть из грязи, зла и ловкого обмана?

В кругах теневых дельцов и воротил Митсилана Островной Паук был весьма знаменит тягой к собирательству и коллекционированию всего красивого и знаменательного. Он никогда не замечал за внешней оболочкой живого создания, даже если в роли экспоната выступала редкая, экзотическая тварь или полноправный ниед. Поговаривали также, что он лично приложил руку к вымиранию грифонов в области горной цепи Гирис Доланор, ведь последний уцелевший из вида пернатый скончался от тоски и одиночества, запертый в его стойле, наподобие какого-нибудь резвого и породистого скакуна, ибо не Островной Паук сам, ни его прихвостни и лизоблюды так и не сумели разыскать самку для столь дивного питомца. С соблазнительными женщинами и смазливыми мальчиками ситуация обстояла ничуть не лучше, и если на горизонте своих жадных и распущенных глаз Паук засекал то, что ему нравилось, что привлекало его внимание, он желал во что бы то не стало это заполучить, приумножая склады многочисленных сокровищниц.

Больше красивых безделушек Паук любил только прибыль, и ничто не мешало ему обменять когда-то обожаемую первую наложницу на другую, более молодую и более ценную на местных рынках, такую, за которую при необходимости можно будет выторговать самую высокую сумму. Однако, столь прискорбное положение вещей не удивляло знатока Брилла Эйана, ведь Островной Паук был родом с полуострова Рангамир, и отец его принадлежал к выходцам из митриникийского происхождения, а мать считалась незаконной дочерью одного из сатарийских королей. В общем и целом, в крови Паука смешались довольно алчные, корыстолюбивые и тщеславные начала, такие как страсть м’тринов к извлечению доходов и приумножению богатств, людская одержимость новшествами и их честолюбивая, дворцовая жилка вечно охочих до короны и высшего сана.

Гулял слух, что, вопреки неприглядным качествам, Островной Паук очень высоко ценил дом и родовое имя своего отца, митриникийца, которое старательно оберегал от всяческих посягательств и которое всеми силами пытался не замарать, а посему не спешил и разглашать его, будто матёрый лунг. Почти никто не знал это имя, и однажды, когда дочь Паука от одной из наложниц по глупости и спьяну выдала секрет отца, то пропала без вести, заодно с теми несчастливцами из собственного окружения, коим она поведала столь страшную тайну.

Во всех отношениях вырисовывалась достаточно мрачная картина, и Брилиан не испытывал великой радости от столкновения с мыслью, что Серкудне придётся иметь какие-то дела с этим нечестивцем и распутником. Пока город приближался, двое путников ещё шагали плечом к плечу. Но стоило только солнцу повыше забраться на небосвод, усесться на свой трон и приняться болезненно опалять каждого подданного жгучими лучами, как лунг и эльф вошли в предместья Крирра, обнесённые разваливающейся стеной, которую никто не охранял.

За ограждениями у разбитых дорог из пыльной почвы вырастали объёмные палатки – временные укрытия кочевников, возле которых холмами вздымались целые грядки из безмятежных баунов, ждущих своих хозяев. Чуть поглубже уже просматривались самые бедные и повреждённые домишки с плоскими крышами, на которых хранились какие-то глиняные сосуды и ящики, затем дома понадёжней, смастерённые из кирпича-сырца, пучков соломы и тростника, что торчал в разные стороны там, где осыпалась облицовка. И дальше по улице, малость петляющей, но ведущей к сердцу Крирра – к полузаброшенному порту на берегах Сил-Биран, – сквозь пылевой туман просвечивались вполне добротные жилища. И где-то там, за маревом разрушения и упадка, и за занавесом из раскалённой пыли, гордо устремлялся вверх былой костяк селения – ратуша, обустроенная в стиле лунгов, пара просторных храмов на эльфийский лад и складские помещения, таверны и постоялые дворы дворцового типа для торговцев, караванщиков и мореплавателей, возведённые в соответствии со вкусами митринов.

Серкудна вырывалась вперёд с каждым новым шагом, но Брилл Эйан ещё не понял, позволит ли он так просто древней избавиться от его неудобного присутствия. Однако эльф замечтался, всё больше погружаясь в странную, чуть-чуть зловещую атмосферу застарелой и обветшалой сказки, на улицу выбирались горожане, разномастные торговцы и ремесленники, торопящиеся по рутинным делам, тут и там открывались лавки, пекарни и различные предприятия, и дороги наводнялись пешеходами и всадниками. Становилось проще скрыться долой с глаз, даже настолько зорких и орлиных, как у Брилиана. Вскоре культистка Лассы, юрко виляя между мещанами, налетела будто бы случайно на одну даму, стащила у неё верхнее покрывало так, что женщина ничего не заподозрила, обернулась тканью и ускользнула с центральной улицы, всухую обыгрывая остроухого.

Когда тенерукий братец осознал, что приключилось, то растянул губы в удовлетворённой улыбке, замер, и с наслаждением взялся наблюдать за бурлением городского котла Крирра. Нет, недаром судьба его свела с Серкудной. Она словно бы знала всё и наперёд, и наверняка. Словно боги всё знали, и всё предопределили. Лично.

И, глядя со стороны на руины некогда прекрасного и достославного Теут те Крирра, Брилиан будто зрел, как из грязи, ила и пыли выросла эта незыблемая мечта. К неустойчивым почвам примешалась глина, она застыла, закостенела и потому мечта осталась цела. Она сохранилась, ведь время её пощадило, враждебное к материи, зато милосердное к свету.

Свет нерушим для жерновов эпох и не подходит как топливо для горнила истории. Он, пусть и горюч, но слишком текуч, он просочится сквозь тьму, сквозь мглу, сквозь мглу, сквозь толщу небес из самого центра вселенной до её задворок. Он выстоит там, где другие падут.

Эльф смотрел на царственные обломки общественных зданий, словно восстающие из груды песчаного пепла, и решил, что мечта о великом и славном граде, сразу земном и небесном, до сих пор не умерла. Она ещё здесь, потому что истинная мечта по-настоящему бессмертна. В гораздо большей степени, чем лунг или эльф. И переживать, в общем-то, не о чем.

Неважно, что зодчие и архитекторы этой мечты – идеального селения – давным-давно покинули плод своих трудов, бросая его на произвол стихий, жары и ветров. Идеи чувствовались здесь кожей даже спустя лет пятьсот… Они витали в горячем и пыльном воздухе, струились по дряхлым улицам Крирра. Брилиан опустил руку в карман, возлагая два пальца на гранатовые камни браслета своей погибшей сестры, и твёрдо постановил, что подсобит Серкудне, хочет того женщина, или нет. В конце концов, это не её выбор.

Следующим днём, а вернее, ближе к закату, у Серкудны была назначена важная встреча в Павильоне Пряного Цветка Восхода, или попросту Розовом Павильоне, что располагался в порту. Галереи павильона выходили на восток, предоставляя возможность наслаждаться рассветом над озером Сил-Биран во всей красе, но сегодня древней не доведётся застать столь дивное зрелище, ибо изнеможённое солнце к тому времени повиснет где-то за горами на западе Крирра, а впереди, над водной гладью, уже сгустится тьма.

Раньше, в более хлебородные годы, Розовый Павильон являлся гнездовьем главного надсмотрщика за поротом и сборщика налогов, однако теперь в Крирре, когда совместно с высшими происхождениями из города утекли любые порядки и законы, налоги и поборы стало принято выплачивать бандитам и преступным группировкам, захватившим всласть. Они, конечно, тоже интересовались всяческими красотами, должными возвеличивать престиж и утверждать их право на владычество, но чаще всего в этой роли выступали шелка, золото, драгоценные каменья и изысканные кушанья. А вот на изящные деревянные здания, оплетённые редкими заморскими цветами, которые требовали трудоёмкого ухода и весомых знаний в садоводстве, уже всем было наплевать. И постройки продолжали печально разрушаться и ветшать, хоть горожане по-прежнему пользовались их услугами.

Не случаен и тот факт, что Розовый Павильон назначили как оплот проведения сделки. Неподалёку от центральной пристани пришвартовался роскошный корабль илара по имени Алмазный Зивва́нн, которого чудом удалось уговорить вообще зайти на порочные мостовые Крирра своими холёными ступнями. Он, окружённый несметными слугами, рабами и помощниками, и закутанный в три слоя тонкотканных халатов и покрывал, наотрез отказывался покидать судно, однако подобный поворот никак не вязался с замыслами местных воротил. Суеверные, ожесточённые и подозрительные, купцы не хотели торговать на палубе заграничного дельца, ведь, по сути, это была искомо его земля, под покровительством совершенно чужих богов и под ответственностью чужого правителя. На корабле сам Алмазный Зивванн волен был отдавать любые распоряжения и поступать так, как вздумается лично ему, не нарушая притом ни устава дипломатии, ни моральных принципов. Он с лёгкостью мог бы вырезать всех приглашённых, обчистить их карманы и кошельки, опустошить связки дайнов, присвоить артефакты, а затем повыбрасывать тела в Сил-Биран и со спокойной душой уплыть обратно.

Сперва илара пригласили в поместье Островного Паука, но зеленокожий эльф тоже не числился глупцом, зато исповедовал предельную настороженность и недоверчивость ко всему иностранному (и ко всем иностранцам), и, заодно, был точно так же суеверен. Идти в дом незнакомца Зивванн не пожелал, как и не откликнулся на предложение провести смотрины магических артефактов прямо в городской ратуше потому, что Тал Матт, прорицательница рода, ему что-то на ушко наплела касательно чужаков-южан и их свирепых нравов.

Уже начало казаться, что затея эта гиблая, и что ей суждено провалиться с треском – ведь каждая из сторон выказывала чрезмерные упрямство и несговорчивость, но тут пришла неожиданная помощь из глубин веков. Кто-то из подчинённых одного светила бандитов Крирра сообщил, будто прежде, «на заре эпох», Павильон Пряного Цветка Восхода считался территорией независимой, где частенько проводились подобные сделки, и даже более того, порой павильон объявлялся резиденцией приезжих, например, иларов. На том и сошлись.

Спустя день-другой по Митсилану полетели листовки-приглашения о купле самых видных и выдающихся волшебных артефактов. Потому как всякому любителю магии с раннего детства было известно, что Предел – это особенное место, где хранится великое множество могучего оружия и зачарованных украшений. Однако, также хорошо этот всякий знал, что жители столь заповедных земель не спешат расставаться со своими драгоценностями, и что деньги и другие материальные ценности они не превозносят так же высоко, как великолепную работу мастера-колдуна или прославленный идеальный чертёж заклятья. И купить что-либо будет весьма затруднительно. По крайней мере, так обстояло дело до недавних пор, но вскоре всё изменится…

Алмазный Зивванн, входящий в состав какого-то там расчудесного рода иларов, предвидел такие перемены. Он чуял их в воздухе, наподобие того, как Брилл Эйан до сих пор ощущал влияние светлой мечты на разлагающуюся, мрачную среду Крирра. И чутье же привело искателя Зивванна к берегам Сил-Биран, на которых нынче очутилась и Серкудна. Дотронувшись рукой в перчатке до ожерелья на шее из бриллиантов и илим-талаумов, женщина, последний раз оглянувшись на порт, шагнула под резной деревянный навес Розового Павильона.

У рассечённого тонкими колоннами входа толпились страждущие и голодные до наживы, но, завидев статную походку древней, они в страхе расступились, быстро воскресив первозданную природную тишину. Их галдёж и пересуды улетучились вместе со слабым бризом, преподнося облегчение и ушам, и горячему лицу. Стражник, сразу распознав в Серкудне важную особу, (а иначе и быть не могло – вооружённая женщина, высокая и спокойная, одетая по-образцовому сомнительно, одна, в столь удалённых и враждебных краях), чуток поклонился ей и жестом пригласил пройти за дверцу из красного дерева и промасленной бумаги. За заграждением, отделённый от общей массы, уже ожидал своей очереди ещё посетитель, и Серкудна испугалась, что опоздала.

Из угла на неё бросал косые взгляды не кто иной, как Островной Паук. Митриуд, потомок митриникийца и человека-долгожителя, он носил на лице то, что считалось неприемлемым среди всех возвышенных происхождений – бороду. Лишь старейшие из сатарийцев на исходе лет от нечего делать занимались тем, что опускали бороды, остальные же с остервенелой тщательностью сбривали нежеланные, ненавистные волоски. Ни у лунгов, ни у эльфов (светлокожих или иларов), ни у митриникийцев бороды не росло, и, по большей части колосящаяся на людских физиономиях, она превратилась в символ всего приземлённо-человеческого. Лицемерия, слепой ярости и звериной похоти, обжорства, ну, и так далее и тому подобное… Только самые терпимые из лунгов видели в бороде просто метку безразличия к внешности или знак неряшества.

Серкудна чуток нахмурилась, одаривая Островного Паука подозрительным взором в ответ. Он был несказанно богато наряжен, но настолько толст, и оттого безобразен, что все ухищрения убранства казались без малого смешными и нелепыми. Этот его камзол из тёмно-синего, дорогущего атласа, отороченный золочёной тесьмой и усыпанный пуговицами с настоящими, пламенеющими рубинами, его вычурные, сложные духи, с которыми митриуд явно переборщил, зализанные пряди, собранные в причёску по мотивам чего-то лунговского, и крупные золотые кольца в ушах лишь усиливали общее неприятное впечатление.

Да… и он был необъятен! Пожалуй, вот откуда взялось столь странное прозвище – «Островной». Словечко это появилось возле Паука вовсе не потому, что он обитал на укромном клочке суши посреди морей и океанов, и не потому, что дом его отца-митриникийца пустил корни где-то на огрызках каменистых отмелей в заливе Билингор, нет. Всему виной гигантские размеры мужчины, поистине сопоставимые с островом! Но, на этом величие митриуда и заканчивалось, увы.

«Слухи о его величии страшно преувеличены!», подумала древняя и игриво улыбнулась, но Островной Паук, знаменитый дамский угодник и волокита, принял её доброе расположение духа на свой счёт и тоже охотно улыбнулся.

— Аман-Тар, моя госпожа! – завёл он первым разговор, скрещивая громоздкие руки на груди и поворачиваясь к Серкудне. – Ясного вечера Вам. Разрешите поприветствовать Вас на берегах Крирра от лица горожан, и от себя лично.

Паук в воображении уже живо рисовал себе картины, как древняя выдаст ему кисть для рукопожатия, но он обрушится на колени и возьмётся целовать её пальцы, однако ничего похожего не случилось. Серкудна безмолвно кивнула головой и равнодушно отстранилась.

В дальнем углу покоился небольшой круглый столик, полный фруктов и спиртных напитков в изящных, блестящих стеклянных графинах, за которым уже велась карточная битва среди свиты Островного Паука из пятерых охранников.

— Не желаете присоединиться к нашей партии? – возобновил попытки завязать беседу (или нечто большее) здоровенный мужчина. – Сегодня кубки в козырях, знаете ли. И, я уверен, что Вы определённо выиграете, коли разделите со мной любые кубки или напитки в них.

Но древняя больно уколола наглеца своими лучезарными глазами, и он моментом пошёл на попятную.

— Не обессудьте. Что за сияющие сокровища Вы привезли к нам, Аман-Тар, моя госпожа? Одно я вижу и так – Ваше личико, а те другие, которые желаете продать Алмазному Зивванну, не покажете ли вначале мне, скромному коллекционеру из глубинки?

Серкудна, продолжая изображать само воплощение загадочности, безмолвно отогнула горловину камзола и ворот рубахи, изобличая то, что принесла на торги – бесподобное ожерелье из тайлина, искрящееся во тьме лампад Розового Павильона как сотни тысяч ярчайших созвездий. Островной Паук даже громко ахнул, узрев такую красоту. Он уже не мог определить, что поистине его поразило – артефакт, ореол прозрачных илим-талаумов на фоне тайлина, или хозяйка магического предмета.

— О, Боги! Путеводные звёзды во главе с пылающей Арамаль-Ум! Это восхитительно! Однако, у меня тоже имеется кое-что в запасе. Кое-какой козырь.

— Благодарю, Трин-Тар, – наконец, отозвалась женщина. – Уверена, что сегодня наилучшую цену получит достойный артефакт. Но, разумеется, каждый из них достоин большего, чем просто деньги.

— Слова настоящего лунга, – довольно хмыкнул Паук, обрадованный тем, что выудил хотя бы фразу из столь скрытной особы.

Он отчаянно крутил в голове наработанные заготовки для очарования барышень, которые, впрочем, не очень-то властвовали над лунгами, обладателями собственной несравненной привлекательности – сат. Но, как бы Паук не старался, беседа шла из рук вон плохо. Тут ещё и створки тонкой двери, разделяющей власть имущих созданий и всяческий безродный сброд снаружи, снова заскрипели и отодвинулись, пропуская в сумрак залы нового торговца, искателя чужеземных богатств.

Одетый в старинный парадный халат из красного бархата, отороченный широкой тесьмой с включениями из крошечных жемчужин и драгоценных камней, он вышагивал, словно петух какой или павлин, размахивая саблей в ножнах, с челом, покрытым шёлковым капюшоном, и следовали за ним штук шесть громко кудахчущих соктнов. Двое чешуйчатых сопровождающих поддерживали на весу длинный шлейф господского балахона, однако и они притом что-то непременно лепетали на своём странном, щёлкающе-клокочущем наречье.

Островной Паук злобно нахмурился, ведь не имел даже малейшего соображения о том, кто это заявился на поклон к Алмазному Зивванну, без его ведома, без доноса его банде, вероятно, без приглашения и надлежащего церемониала. Паук ни разу не встречал напыщенного наглеца в красном халате непонятного происхождения, и сейчас попросту недоумевал, как же мимо его «всевидящих» глаз проскользнул такой нахал. Тем временем соктны учинили в Розовом Павильоне шум и гам, и незнакомец, осознав, что его слуги досаждают окружающим, великодушно их отослал. Затем слегка кивнул головой вначале лунгу, потом митриуду, и занял вычурную позу, закладывая по бокам пальцы за широкий расшитый кушак, как бы демонстрируя тем самым длину и пышность своих обширных рукавов.

Тут вторые створчатые двери в павильоне распахнулись, и из соседней комнаты выплыла цепочка роскошно одетых господ, ворчащих и что-то недовольно обсуждающих. За вереницей представителей дома Ун, кажется, с берегов залива Билингор, которые плотным, чертыхающимся потоком разделили неизвестного в красном и Серкудну с Островным Пауком, вышел слуга Алмазного Зивванна и громогласно объявил на корявом, ломаном часлнате:

— Вас цёрёд, гиспида!

Теперь и Серкудна нахмурилась, скрестив руки на груди. Будто мало здесь шепелявых возгласов соктнов, ещё и этот красноречивый словоплёт.

Когда последняя митриникийская макушка, увенчанная тюрбаном, скрылась за первыми оградительными дверьми, слуга илара низко поклонился для присутствующих, приглашая их пройти на аудиенцию к его хозяину. Вначале Островной Паук по привычке вырвался вперёд, однако потом пропустил Серкудну перед собой, оказывая ей небывалую честь.

На возвышении из плетёных шёлковых ковров и разноцветных парчовых подушек восседал какой-то щуплый остроухий парнишка с молочно-зелёной кожей и пригоршней веснушек, определённо илар, облачённый в традиционные наряды из просвечивающих материй, перемежающихся плотным, блестящим атласом. И этот нескладный юнец занимает место Алмазного Зивванна?! Какое разочарование!

Серкудна удручённо вздохнула, однако её сердце всё равно ускоренно забилось, принудив правую руку обвить пальцами черенок Дирвана.

Зеленокожий хозяин залов прикрывал нос и рот опахалом из пушистых, белых перьев. Он не говорил ни на хатре, ни на эльфийском, ни на часлнате, полностью полагаясь на своего помощника-слугу, который всякий раз падал ниц перед господином, прежде чем что-либо перевести ему.

Позади Алмазного Зивванна обустроился весь его гарем под бдительной охраной стражников. Женщины, или слишком худые, с мальчишескими фигурами, или наоборот слишком упитанные и раздобревшие, беззаботно играли в настольную забаву с фишками, не обращая внимания на происходящее и на гостей.

— Мой гиспидин рад Вас видеть, а Вы рада видеть мой гиспидин! – загорланил прислужник противным, высоким голосом. – Предъявить свой товар, прошу Вас! Мой гиспидин оценить его и предложить выгодная сделка!

Слуга-распорядитель взмахнул рукой и тут же перед ним вырос подручный с чёрным, бархатным подносом. Подразумевалось, что продавцам полагается размещать артефакты на подносе, после чего их продемонстрируют Алмазному Зивванну, илар осмотрит сокровища и даст свой вердикт: в покупке какого товара он заинтересован больше. Однако, в последние дней семь чего только не случалось, но Серкудна так и не сняла ожерелье с шеи, и вряд ли бы теперь проделала это, даже в надежде выиграть наибольшую цену.

Распорядитель вопросительно уставился на гостей, сложив ладони в жесте почтения, но его поддёрнутые брови и прищуренные глаза отчётливо намекали на то, как он раздражён ситуацией, замешательством и глубоким непониманием церемониалов иларского двора этими варварами-чужестранцами. Когда приспешник Алмазного требовательно потряс руками над подносом, первым опомнился Островной Паук. Из поясной сумы он извлёк прекрасного качества кубок, вырезанный из цельного куска изумруда и украшенный замысловатыми рисунками. Мало того, что изумруд сам по себе –камень весьма ценный, он ещё и довольно хрупок, и вырезать что-то, настолько совершенное из почти прозрачного кристалла, насыщенного густым, тёмным цветом, представляется нелёгкой задачей.

Островной Паук с гордостью водрузил кубок на поднос прислужника. Тот поклонился купцу, подошёл к распорядителю, поклонился мужчине и передал подношение ему, после чего личный помощник Зивванна тоже взялся кланяться господину, и лишь затем на вытянутых руках предложил ознакомиться с кубком его многочтимой особе.

— А я говорил, моя госпожа, что кубки сегодня одержат победу, – прошептал Паук, заметив нескромное любопытство Серкудны, не отрывающий глаз от изумрудного изделия.

Женщина расслабленно хмыкнула, поддаваясь на чары Паука.

— Эти зелёные жабы обожают всё зелёное, – брызжа слюной, выдавил митриуд на хатре сквозь притворную улыбку, зная, что никто его слов не поймёт, кроме Серкудны.

Впрочем, то был рискованный ход. Ловкий распорядитель вполне мог знать язык древних лунгов, однако Островной Паук слишком страстно желал произвести соответствующее впечатление на рядом стоящую женщину, и слыл азартным игроком.

Но мысли Серкудны занимало совсем другое. Она сосредоточенно впивалась глазами в поверхность изумрудного кубка, блестящую белым на гранях выгравированного рисунка. Следила, как тощие пальцы Алмазного Зивванна обвивают выпуклую чашу артефакта. И, внезапно, будто по залу промелькнула молния, озарившая старинные закрома памяти женщины. Её осенило! Она ведь видела этот кубок прежде, только очень давно. Во времена второго Беспокойного покрова лета, если быть точным. В руках Эймана Эра Данаарна, владыки магического Йодена.

И, вскоре, ровно такую же историю поведал Островной Паук, нахваливая свой товар для иноземца. Он, конечно, приплёл к правде ещё кучу небылиц и сказочных мифов, возносящих кубок чуть ли не до заоблачных высот. Впрочем, это было не столь важно, ибо, как митриуд верно отметил – илары помешаны на зелёном цвете, а артефакт на шее Серкудны скорее белый, словно снег. Белый больше почитают лунги.

— Очень, очень хорошо! – счастливо воскликнул распорядитель, отсылая слугу с подносом и изумрудным кубком обратно Островному Пауку. – Великий Князь очень доволен! Теперь Вас товар, милая гиспижа.

Серкудна окинула взором помещение, где, помимо неё, находилось ещё немало вооружённых воинов, но всё-таки приняла решение снять ожерелье. В конце концов, меч древней, Дирван-Крысолов, по-прежнему рядом, в ножнах на поясе, и, если что-то пойдёт скверно, она всегда сумеет вернуть украшение силой.

Аккуратно расстегнув замок, женщина разместила артефакт по центру бархатного подноса, будто на прощание проводя рукой по окатанным полусферами илим-талаумам.

— Ожерелье Бесконечность Лонн, знаменитой волшебницы из Круга лунгов, – представила свою ношу культистка. – Сподвижницы майна, хранительницы могущественных конструктов и владелице великих чар. Соперницы Эймана Эра Данаарна, погибшей в эпоху второго Беспокойного покрова во имя мира и порядка. Толкуют, будто в ожерелье проникла частичка её бессмертной души, пропитанной майном. И лишь такой же конструктор и чародей сможет соединиться с артефактом, используя его как источник неиссякаемого вдохновения, энергии, подсказок.

Пробуждённые жадностью глаза Алмазного Зивванна бегали от одного камня ожерелья к другому, скользя по мостикам и перекрытиям из тайлина, и всё усердней наливались огнём. Может, илары превозносят зелёный, но куда зелёному кубку из серванта проклятого лунга, вещицы бытовой, до поистине несравненного артефакта, даже в спокойной обстановке мерцающего магическим пламенем. Если этот Зивванн хоть что-то смыслит в майне, то он обязан выбрать Бесконечность на шее Лонн, и отдать предпочтение белому, на сей раз.

Только вот никто ещё толком не знал, что принёс с собой на встречу незнакомец в красном халате. И когда Серкудна снова надевала ожерелье, возвращённое ей распорядителем в целости и сохранности, то случайно столкнулась взглядом с неизвестным и обомлела.

Настал его черёд, и он размашистым жестом положил на поднос золотой браслет-манжету с изображением цветов, плодов граната и бордовой россыпью одноимённых камней. Серкудна, внимательно всматривающаяся за прозрачный шарф молочного оттенка с какими-то круглыми и ромбовидными узорами, наконец узрела за пеленой подставного обличья своего возлюбленного, Брилла Эйана, или же Лумниала, как она звала благоверного.

Не может быть! Но в нём изменилось всё, вплоть до запаха, он по-другому держался, иначе выхаживал, наступая больше на левую ногу. Его голос погрубел, и, кажется, даже лицо эльфа стало чуточку иным. Как Серкудна могла не заметить главного, будучи лунгом, созданием проницательным, обладателем ясного, провидческого взора?

Этот самый взор подвёл её сегодня, и, неосторожно налетев на загадочные очи друга, подведённые чёрной краской, он потерпел поражение. Серкудна стояла, разинув рот, одну бровь опустив вниз, а вторую наоборот приподняв вверх, и не сводила глаз с щёголя в алом бархатном убранстве.

Пока Брилиан плёл всякий вздор касательно браслета Гвиднен Лун, мол, якобы тот побывал на запястье такого-то лунга, а сякой легендарный герой вселил в «артефакт» чуть ли не собственную душу, остроухий постоянно раздумывал, что напрасно он беспокоился о Серкудне. Ведь древняя, как и обещала, прекрасно справлялась с ситуацией самостоятельно. Она, право слово, весь мир могла бы заставить вертеться вокруг своего изящного пальца, если бы пожелала, конечно.

Даже очаровала Островного Паука, почти не шевелясь. Всё-таки стелилось возле неё что-то такое, магическое и всесильное, что заставляло выстилаться перед лунгом разнообразных подхалимов и лизоблюдов, и падать ниц, трепетно шепча в испуге: «Аман-Тар!»

— Великий Князь всё обдумать и готовь дать Вас ответ, гиспида! – провозгласил слуга, предварительно побеседовав с хозяином. – Он очень полюбить кубок и «Бесконечность», он предлагать по шесть связок дайнов за каждый и по одной связке карднов.

— Хм… – протяжно вымолвил притворщик-Брилиан с лёгким акцентом уроженца Ирокна, города на границе полуострова Рангамир и материковой части Митсилана. – Лгать не буду, я тоже заинтересован лично в приобретении столь редкого сокровища, как ожерелье Бесконечность Лонн, и предлагаю Аман-Тар за него семь связок дайнов и две связки карднов.

Он задумчиво возложил на губу указательный палец, увенчанный массивным и роскошным перстнем, и выглядел вполне невозмутимо, чего уже нельзя было сказать об окружающих. От такой бесцеремонной выходки Островной Паук побледнел, и даже бардовая краска с его маслянистых щёк сошла на нет, а несчастный распорядитель аукциона вообще потерял всяческое самообладание от выпадов наглого, нежданного соперника Алмазного Зивванна. Переводчик, застыв сперва, возмущённо покачал согнутыми руками, что закостенели в неуклюжей позе, и длинные, размашистые рукава его балахона безмолвно сотрясали воздух. Очнувшись, он осторожно обрисовал произошедшее для своего владыки, тот, по-прежнему скрывая лик за белыми перьями опахала, искривил в гневе брови, но всё-таки что-то вышептал на ухо слуги.

— Коли так, коли так… то Великий Князь предлагает Вас восемь связок дайнов, и две карднов за ожерелльё, Аман-Тар, – нервно протараторил распорядитель. – Это честно, да! Великий Князь очень желать Вас, очень хотеть Вас!

Островной Паук, который шёл на поводу своего рта и потакал ему во всём, не привык сдерживать ни то, что покидает сии врата, ни то, что входит в них, а потому надменно изрёк:

— Как и все мы здесь, только ожерелье тут не причём, – толстяк хмыкнул и почесал бородку, однако распорядитель не понял его шутку, ведь так и не уловил, где именно он ошибся и что на самом деле произнёс. – А что до кубка? Цена за него остаётся прежней?

— Девять связок дайнов! – громогласно, но сухо отрезал Брилл Эйан, театральным жестом сомкнув руки на груди в замок и знатно взмахнув при этом рукавами халата.

Створка ширмы зашуршала, отодвинулась и в помещение без приглашения и церемониала ворвались соктны-прислужники, каждый вооруженный небольшим кинжалом, а за их спинами во мраке зала, разбавленного лишь тусклыми лампадами, маячили широкоплечие фигуры каких-то бугаев-наёмников. Что они сотворили с охранниками Островного Паука было неизвестно, но те не показались рядом с господином.

Митриуд, уже не меньше возмущённый происшествием, чем высокопоставленный илар-иноземец, похлопывал по собственному брюху пока наблюдал за тем, как Алмазный Зивванн и его слуга перешёптываются на диковинном наречье, но не смог дотерпеть до конца беседы и просто прокричал:

— Что до кубка? Цена за него прежняя?

Он чувствовал, что ещё чуть-чуть, и сделка порушится, и как бы не порушилось заодно с ней и нечто более важное сегодня, под сенями Розового Павильона, ибо стражники илара тоже начинали нервничать и хвататься за оружие.

— Князь даёт Вас девять связок дайнов и три связки карднов, Аман-Тар! – визгливо провозгласил распорядитель, сотрясаясь от негодования.

— Что ж, – наконец, вступила Серкудна, – благодарю Вас за внимание к моему артефакту, уважаемые господа, но ввиду скверных обстоятельств я вынуждена выбирать того, кто предложил больше…

— Тогда десять связок дайнов, – с едва ощутимым напряжением проговорил Брилиан. – И три карднов.

— Ето… Ето неслыханно! – прокричал распорядитель, искажая лицо от гнева – Аман-Тар! Ето неслыханно, ето предложение Великого Князя! Алмазного Зивванна! Ето его аук… аук…

— Аукцион! – вместе со всеми закричал разгорячённый и вновь раскрасневшийся Островной Паук. – Дайте мне ответ немедля!

— Двенадцать хардок дайн и четыре кардн за релон! – завопил Зивванн лично, в ярости выбрасывая прочь опахало и открывая всем присутствующим свой злобный лик, такой же ожесточённый, как у остальных.

— Великий Князь предлагает Вас двенадцать связок дайнов и четыре связки карднов за ожерелльё, Аман-Тар, – более спокойно повторил слуга, кланяясь Серкудне, в надежде умилостивить её тем самым и перетянуть на свою сторону. – А ещё ценные бумаги, – он поспешно перевёл за господином.

— Демоны вас всех пожри! Горите синем пламенем! – оскорблённый полным отсутствием внимания и к собственной персоне, и к изумрудному кубку, Островной Паук двинулся на выход, прихватив сосуд.

Он хотел толкнуть плечом наглого павлина в красном халате, но отчего-то не осмелился. Должно быть, птица эта высокого полёта, если добралась сюда и тут же принялась учреждать частные порядки в чужом саду.

— Мерзавец! – Паук только прорычал на Брилла, удаляясь с аукциона без прибыли, и даже без прежнего ореола непобедимости.

Тем временем илар подозвал к себе любимую наложницу, и без зазрений совести или малейшей обходительности выудил из её причёски самый видный гребень тончайшей работы по золоту, и возложил его на маленький столик перед собой, как дань Серкудне, в счёт оплаты за ожерелье Бесконечности Лонн, которое он столь внезапно, столь страстно и столь отчаянно возжелал.

— Это… это слишком много! – раздосадовано качая головой, взвыл Брилиан. – Аман-Тар, если подождёте, пока слуги доставят мне дополнительные средства, или отправитесь со мной…

— Исключено! – вмешался распорядитель – Здесь и сейчас! Мы даём двенадцать связок дайнов и четыре связки карднов, пачку ценных бумаг, и заколку Нефтейи, чрес… чрес… Чресвычайно ценный артефакт!

— Это весьма щедрое предложение, мой господин, – согласилась древняя. – Я вынуждена его принять.

В тот же миг распорядитель просветлел и по физиономии его пробежалась удовлетворённая улыбка. Он бегло перевёл решение Серкудны для Алмазного Зивванна, после чего илар на радостях хлопнул в ладони и захохотал.

— Да! Да! Победить самый достойный! Мой господин, Великий Князь, самый достойный и он победить! Иначе и быть не могло! И речи быть не могло, чтобы…

Затем вдруг слуга переключился на родной язык, на котором и взялся поливать грязью наглеца в красном халате, не забыв выделить парочку острых и колких словечек, специально прибережённых для Серкудны, якобы «ветреницы, что затеяла подлую игру», и «хотела прилюдно обесчестить его господина и весь иларский народ».

Брилиан, ещё какое-то время поизображав возмущение, оскорблённо удалился со свитой из соктнов и здоровенных наёмников, а Серкудна задержалась в павильоне, чтобы заключить сделку и подписать документы.

Она покинула навес Павильона Пряного Цветка Восхода, когда на договоре была поставлена последняя именная печать древней и размещён каждый росчерк пера Алмазного Зивванна, несмотря на непредсказуемость и суматоху торгов оставшегося весьма довольным аукционом. Во всяком случае, он получил не только ценный артефакт, но и то, другое, за чем отправляется в дорогу любой странник – неожиданные приключения, в довесок приукрашенные сладостным вкусом победы, пускай и подстроенной.

Ночь уже захватила власть над городом, и плоские крыши домов смотрелись совершенно иначе в мрачном, индигово-сиреневом свете. Однако на северо-западе повис неполный диск Дион в компании Цер, обе насыщенно-жёлтого, тёплого цвета, пылающие и разгорячённые под натиском жаркого воздуха. Серкудна находилась почти одна среди безлюдных улиц сонного Крирра. Она, стоя у бортика в порту и возложив руку на шею, туда, где прежде значилось тяжёлое ожерелье, а теперь сохранилось лишь лёгкое напоминание о нём, завороженно взирала на Дион. Древняя будто видела луну впервые, и не могла поверить в силу настолько непревзойдённого величия, в мощь её обыденной, привычной, обновлённой красоты. Но луна покровительствует переменам, и волшебство – её стихия.

Как не старалась, Серкудна тем не менее не сумела найти Брилла в Теут те Крирре, он словно исчез, оставляя луну взамен себя, как всевидящее око, как глаз безмолвного Ситгера, как метку Мирн Разора. Луну, и увесистую пачку ценных бумаг, совместно со множеством связок дайнов и карднов, которые, несомненно, очень пригодятся Лассе в борьбе за заветный путь домой, в Редел. Зачем Брилиан помог древней, сподвижнице Культа, который эльф презирает, ради начинания, кое он не одобряет, проклинает всей душой?

Догадаться было не трудно, и Серкудне не понадобилась бы даже наводки Дион, весьма искушённой в подобных вопросах.

По щекам хозяйки клинка Дирван покатились слёзы, но они тоже не списали бы разрастающийся долг Серкудны перед тенеруким братцем Разора, Бриллом Эйаном, известным также, как Лумниал. Как оплатить столь щедрый заём?

Спустя четыре дня, когда Дион пришла в порядок и налилась до конца, отмечаясь на вечерних небесах как полноправная хозяйка, Серкудна, забрав в Кроне свою кобылу, находилась на пустынной стоянке между Справалоном и ущельем в горах под названием Галанмей – Венец Всему. Ущелье это было знаменито в южных краях (да и вообще по Митсилану) тем, что в нём высоко над головами странников соединялись две скалы тонкой каменной перемычкой – мостом духов, иссечённым ветрами и песком. Порой посмотреть на поистине чудесное природное явление приезжали гости из-за чужбин, однако до ущелья ещё необходимо было добраться, и путь предстоял неблизкий, но культистка не торопилась уходить от потухшего кострища. Она, с лунговской пылающей кровью в венах и ясным взором древнего, могла запросто двигаться по ночам, но впереди, на тракте к Справалону, заметила одинокого ездока.

Всадник на бауне медленно и чинно подступал, ведя за собой ещё одно горбатое животное. Интересно, лазутчик Брилл Эйан возник, чтобы вновь поприветствовать Серкудну, дабы с ней соединиться или проститься навсегда? Сердце женщины то усердно колотилось, то лениво замирало, пока баун по кличке Хорт перебирал ногами по узловой тяге, занесённой кочующими холмиками песка.

Эльф остановился возле Серкудны и с почтением кивнул ей головой, на что древняя ответила той же монетой. Остроухий молча звал её примкнуть к его отряду, направляющемуся в сторону Эль’Тариота, во имя восстановления мира и порядков, поддержания щита над огнём культуры лунгов, воскресения Мирн Разора, разоблачения Тёмного Ткача и кое-кого ещё, и ради многого, многого другого, не менее великого и славного. Она, в свою очередь, жестом пригласила его поспешить в Отмарну, под крыло Культа Лассы, и уже вдвоём сражаться за вечное счастье и покой в Ределе. Только вот на этой прямой дороге для каждого имелся свой путь, и ни точки отсчёта, ни пункты назначения, ни даже понятия «назад-вперёд», отчего-то, у влюблённых не совпадали.

Брилл первым спрыгнул с бауна и пошёл к Серкудне, и она проделала тоже самое, с лёгкостью и проворством выскальзывая из седла. Вскоре они заключили друг друга в крепкие объятья, но, несмотря на общую атмосферу магической, жаркой сказки из песка, в воздухе воцарилось нечто гнетущее и печальное. Отстранившись, Серкудна безрадостно выговорила:

— Разве недостойный может быть достоянием любви? – бесспорно, имея в виду себя.

— Нет, ты не так плоха, как тебе кажется, – ласково прошептал эльф, проводя шершавым пальцем по нижней губе возлюбленной, мягкой и влажной, вопреки сухости и гуляющем ветрам, – иначе я бы никогда не полюбил тебя. Но даже этого мало, ибо ты заслуживаешь лучшего. И кто сумеет тебе это дать?

Слёзы вновь предательски навернулись на глаза Серкудны, будто норовя испортить момент своей солёной, ядовитой и отравленной сущностью, по мотивам океана бессмертия, коему поклонялась древняя и который же разделил её с единственным верным спутником навсегда.

— Скажи, звезда моя, если я отдам тебе своё сердце, то что получится тогда? Я стану по-настоящему бездомным?

— Только бездомные, как известно, на самом деле свободны, – изрекла женщина, располагаясь на обширной груди Брилиана и жадно вдыхая изголодавшимися лёгкими его горьковато-сладкий аромат.

— Да будет так, – провозгласил Лумниал.

Он протянул ей браслет почившей сестры на раскрытой ладони, и Серкудна без промедлений приняла этот дар.

Украшение Мерцающей, исполненное из чистого жёлтого золота с добавлением тёмных, кровавых гранатов выглядело как рабские оковы, как металлический манжет. Что это, шутка обстоятельств, злая насмешка божеств?

— Я хочу знать, что ты думаешь об этом поистине, – серьёзно вопросил Брилиан, принимая в свою могучую кисть хрупкую руку женщины и строго взирая ей в глаза.

Луна светила прямо за головой Брилла, наделяя его слова весомостью и ценностью, как нечто роковое и неотвратимое, подчёркивающее лучистый ореол мужчины. Та самая луна, которой миллионы лет. И даже если настанет новолуние, то она не сбросит старую шкуру, не вылиняет в пурпурный, изумрудный или индиговый цвет. И, хоть за новолунием можно наблюдать каждый месяц, но ведь Дион не рождается при этом действительно заново. Это именно та луна, что была здесь год назад, век назад, сотню тысячелетий в прошлом. Меняясь изо дня в день, она остаётся той же.

Луна, пожалуй, это знак. А знаки – это вещи. Вещи, по обыкновению, отбрасывают тени, однако не всегда так происходит с теми, кто поглядывает на Ассалгот с небес и греет душу огнём вселенной. Но луна способствует затмению, чего нельзя сказать о звёздах и планетах. Впрочем, эти гости не засвидетельствовали сегодня своё почтение двоим влюблённым, не шепча ложных обещаний о всём прекрасном и хорошем, не верша искусственных чудес…

Серкудна поцеловала Брилла и что-то тихо-тихо сообщила ему на ушко. Но что это было?

Проблема смысла слов другого в том, что этот смысл, он зачастую неоднозначен. И вскоре на столь зыбучих почвах прорастает тревожный вопрос, что укореняется со временем, и преображается в оглушительное требование – «я хочу знать».

Мы хотим знать, что кто-то другой нам не лжёт, мир не обманывает мнимой материальностью, а природа не тягает нас за нос, и правда не прячется за туманными знамениями и предсказаниями. Может, потому печально взираем на звёзды и ищем в их пересечениях всяческие доказательства, символы и знаки, как зарок, как подтверждение того, что мы идём по правильной дороге, всё-таки…

Брилл устремлялся на северо-запад по узловой тяге до Справалона, а затем планировал повернуть на северо-восток, ехать вдоль берегов бескрайнего озера Тамра, через Нмэ, и далее уже строго прямо, на север к городу Гау, где брал исток Марнельский тракт. Призвание Брилла приказывало ему двигаться по Заветному пути, и не бросать начатого, даже во имя великой любви, и единственной на свете женщины.

Ведь призвание – на то и призвание, его не нужно искать. Оно само призывает тебя на службу, такую, которую всеми силами не избежать. Однако, имеется далёкий шанс открыть это призвание однажды, точно так же, как, случайно столкнувшись с истинной любовью в первый раз, вдруг поднимаешь на поверхность невероятные, ошеломляющие чувства, что всегда теплились внутри тебя.

— Почва превратится в пыль, а дождь – в зной, когда ты уйдешь, – такой фразой Серкудна проводила мельчающую фигурку Брилиана, но сопровождать его отказалась.

Всё же, слово лунга что-то, да и стоит. И не важно, кому оно досталось. Тому, кому и предназначалось лунами и звёздами, или совершенно чужому. Произвольно-постороннему. Своё слово лунг обязан держать.

Пыль и зной – два новых лучших друга Брилла по дороге до Гау. Они перемешаются, переворошат песок скитающихся барханов, заметающих и следы, и тракт, и по левую руку от странника на дюнах начертают «Ласса», а по вторую – «Тёмный Ткач», и никто до судьбоносного дня так и не узнает, кто есть кто, и где закралась правда. Ветры возьмутся упорно подгонять своего подопечного отпрыска, сотворённого в Крам Аэле, ведь Крам Аэль – это место, где они рождаются. Город выжег клеймо принадлежности эльфа под плотью, на его костях, заодно выгравировав спиральный узор из витков колеса эпох на кончиках его пальцев. Или это всего-навсего обозначения воздушных потоков? Во всяком случае, Брилиану нравилось думать так.

Его честолюбивая семья что-то замышляет…

Кровник, да. Вроде бы, Серкудна упоминала кое-что подобное. Да, именно. Сначала твой кровный родственник, затем враг по крови. Брилиан извлёк из потайного кармана в просторной мантии помятый листок – лишь письмо его дальнего родственника, племянника по материнской линии, принёсшего своему тенерукому дядюшке дурные вести. Весь славный эльфийский род Актерн затевал нечто недоброе, наравне с Тёмным Ткачом и Лассой, будто двух зол для Предела недостаточно. Брилл должен всё выяснить. Возможно, каждая его косточка пронумерована и заклеймена производителем, удостоверившим наивысшую пробу эльфийского образчика, но где-то рядом со знаком качества богов также числятся странные слова, что вырезал сам Брилиан. Лично.

По крайней мере, и Ласса и Ткач остаются по бокам от остроухого, тогда, как Крам Аэль во главе с целым семейством Актерн вообще угнездились на северо-востоке, за горизонтом. Глаза же Брилиана направлены на светлый град древних, где его с нетерпением ждёт море воспоминаний на берегу Моря Снов. А впереди – лишь эта вечность из бесконечных, неизменных перемен.