Токката Баха в заброшенной деревне | XLVIII

Глава 1

Прими меня, Космос, в свою макросхему

Хоть самой ничтожной, бессмысленной платой!

Зимовье Зверей

Euharisto Gaia Euharisto

Василий К

001

Вначале была пустота. Пустота родила первый звук. Звук нарастал, затем произошёл взрыв. Внутри или за пределами моей головы, но всего скорее — оба варианта верны. Даже запах дыма появился. Звук обрёл знакомые черты. Стоп. Что в предмирном космосе делает женский романс с явным деревенским говором?..

Пусть тебе приснится капитолийская волчица.

Пусть нам всем приснится капитолийская волчица.

Звук был явно где-то за пределами закрытых глаз. Вспоминаю, что у меня есть глаза. Открываю. По деревенской улице, между заброшенным домом и чьим-то огородом идёт женщина. Поступь и вид дают ей право одинаково хорошо смотреться в русском поле и на сцене оперы.

Звук сбивается, останавливается, смотрит на меня, появляется снова. Только в этот раз звучит баховское ту ту ду дуум. Полный боговдохновенный тудум. Дорийский лад и вакхические пляски. Что ещё могло быть в начале творения мира? Пусть даже моего личного, пусть даже после потери сознания от удара.

Удара. Точно… Мои глаза окончательно находят фокус. Осматриваюсь.

Вечер, лето, средняя полоса, наполовину заброшенная деревня, симулирующая токкату Баха женщина, дым... Дым. Понимаю, что остатки деревни на фоне идущей женщины — в огне. Как говорят в таких случаях: полыхают синим пламенем.

В голове появляется другой голос: «Не вздумай дёрнуть крест накрест рукой». А это уже знакомый мне голос. И тут вспоминаю, как всё началось. По дороге из города подобрал мужика, мы ехали и говорили...

— Ведь, как известно, хлеб насущный нужен нам, дабы заедать тьму внутри.

— И то верно...

002

«Я признаю, что во мне есть стихия пространства, и она есть снаружи и вне меня». Так говаривал мой друг Буддист. Я же, когда выезжаю из города на трассу, использую свою версию — меняю «пространство» на «дорогу», хотя суть остаётся прежней.

Выезжаю в сумерках. Лето, лес вдоль сухой дороги, открытое окно, да три руны на приборной панели, что ещё нужно?

Раз поворот на заброшенную деревню, два поворот на заброшенную деревню, зеваю, три поворот на заброшенную деревню, четыре поворот на заброшенную деревню…

В момент, когда увидел машущего мужика на обочине, я будто проснулся, вышел из транса среднерусской лесной хтони.

Торможу, опускаю стекло.

— По трассе подбросишь? Мне в деревню мою, она километров через сорок будет.

Киваю, мужик открывает дверь, садится, отряхивает ноги.

— Ты человек хороший, нечего тебе мою земельку в машину нести.

— Договорились, едем?

Он кивает, я трогаюсь. Мужик в лёгких брюках, сильно потрёпанной рубашке, сверху пиджак. Цвет не ясный, то ли серый, то ли бывший чёрный, который перекрасило время. Лицо такое же: фирменный макияж русской глуши и бесконечной работы. Мужик из деревни, как вечный вопрос жизни: кто он и как выжил.

— ...и ты понимаешь, да? Я иду, ночь, могилки, красота, а он сидит там, сделал себе дудку из кости, и вот эту баховскую ту ту ду дуум наяривает.

Второй раз за ночь будто просыпаюсь. Начало истории я прослушал, надо будет переспросить.

— Слушай, шеф, а можно я выпью?

— Можно, но без фанатизма.

— Мне с фанатизмом и нельзя.

Он забирается рукой куда-то внутрь своего пиджака. Достаёт оттуда открытый стакан и кусок чёрного хлеба поверху. В салоне запахло спиртом.

— Ведь, как известно, хлеб насущный нужен нам, дабы заедать тьму внутри.

— И то верно... Ты извини, конечно, но уж больно ты образованный для деревенского мужика, то Баха вспомнил, то вот философствуешь.

— Дык у нас вся деревня такая, есть вот баба одна, она вот в опере раньше выступала, как напьётся, ходит и арии распевает, а я учился...

Мужик не договаривает, залпом выпивает стакан, занюхивает хлебом, закусывает им же. Мой взгляд с мужика переходит на приборную панель, одна из рун треснула. Земелька эта его, водка из ниоткуда... Рука потянулась к бардачку ещё до того, как я успел додумать мысль.

— Не вздумай дёрнуть крест-накрест рукой.

Я не планировал, если честно, но мужик знатно напрягся.

— А ты давно? Этого?

— Ну, если ещё приносят мне выпить да закусить, то, значит, помнят. А значит — не так давно, как мог бы.

— Это, спасибо, что земельку стряхнул с ботинок. Но имей в виду, я коврик всё равно потом перетряхну раз десять, постираю, а потом ещё раз десять перетряхну.

— Всё в порядке, я ж не пугать тебя сел, мне и вправду в деревню надо. Она вот сейчас, за поворотом.

— А там все такие, ну, как ты?

— Не, это обычная деревня, я там родился, там и помер. Хочу пройтись напоследок. Уходить пора, временами себя забывать начинаю, точно пора.

— Тебя как, на въезде? Или к дому какому подвезти?

Сворачиваю в сторону деревни. Мужик молчит, смотрит по сторонам, как бы стараясь узнать то, что и так знал всю жизнь. А я пытаюсь вспомнить всё известное про общение с почившими. По идее, их отправлять надо, но этот странный, явно помнит себя лучше виденных мной ранее.

Когда начинаю о чём-то сильно думать, у меня случается что-то вроде защитной реакции. Рот открывается и произносит случайное стихотворение. Наверное, такая попытка ошарашить собеседника, выиграв время.

— В небесах сияет Будда.

Добрый Будда с автоматом.

Он стреляет прямо в сердце,

Излагая суть учения.

— Чего ты такое шепчешь? Заговор какой? На меня не работают они.

— Нет, есть у меня друг из буддистов, он, как напьётся — залезает куда-нибудь повыше, да как давай эти строчки горланить, да благословения раздавать.

— Ааа, бывает, да. А я вот чего думаю: для своих теней мы все заслоняем солнце. Вот, вот тут, вот этот дом, здесь выйду.

003

Мужик выходит из машины, я следом. Собираемся прощаться, даже руки протянули, но тут попутчик быстро переводит взгляд мне за спину.

— Вон! Он в трубу на кладбище гудел!

Оборачиваюсь, вижу под единственным на всю деревню фонарём знакомое лицо своего друга Буддиста. Интересно, такая встреча в полузаброшенной деревне — это к просветлению или перерождению в мире полубогов? Явно к чему-то хорошему. Парень ускоряет шаг и идёт в нашу сторону.

Поворачиваюсь обратно к мужику, улыбаюсь.

— Так это же мой знакомый Буддист! О нём только что рассказывал.

Доносится голос парня.

— Да сколько можно повторять! Я не буддист! Хватит врать!

Мужик смотрит на меня, улыбается.

— Точно из буддистов, сразу видно, матёрый, я так сразу и не признал.

Пока мы смеёмся, Буддист успевает дойти до нас. Протягиваю руку и спрашиваю.

— Ты что здесь делаешь?

Он на автомате жмёт руку, но вместо ответа задаёт такой же вопрос, но уже адресованный моему попутчику.

— Ты что здесь делаешь?

Мужик тушуется, наклоняет голову.

— Да я так, попрощаться приехал...

— Ты уже который раз приезжаешь прощаться? Снова забыл?

— Забыл, но пока ехали сейчас — вспомнил. Теперь всё помню. Но не могу я туда, мне здесь хорошо, правильно мне здесь, понимаешь? Чувствую себя живым здесь. Можно жить только покуда пьян жизнью; а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что всё это — только обман! А здесь я пьяный, сразу и беспробудно.

— Толстой, тебе пора уходить. Деревня уходит, и тебе пора.

Их диалог меня смущает, но чем — не могу понять. То ли спокойная реакция Буддиста на покойника, то ли внезапный Толстой, но явно не Лев Николаевич... Вступаю в разговор.

— Тебя Толстым зовут? При чём тут Толстой?

— Меня иначе зовут, а Толстой — прозвище моё. А тот Толстой, если ты о нём, всегда к месту. Он, как бог, его насаждают детям, а взрослые от него плачут. А напрямую никто поговорить с ним не смеет.

— Понял, Толстой так Толстой. Иди куда хотел, а Буддист мне пока вашу деревню покажет.

Мой друг хмурится, смотрит на нас, вздыхает, что-то бормочет себе под нос. Фокусируется на мужике.

— Ангел, тебе пора, давай это будет последний раз?

— Пора так пора. Дай напоследок погуляю...

Толстой уходит в темноту, а мы остаёмся вдвоём с Буддистом. Честно говоря, я очень рад ему, мы не виделись со времён Путораны.

— Я не пластинка, я игла.

Колесо Сансары освободись от меня.

Колесо Сансары освободись от меня.

— Ты давай не коаны со стихами, чую, они ещё успеют задолбать за сегодня.

— Это не стихи, это заговор.

— Стой-стой... В моём жизненном сценарии образовалось десяток сюжетных дыр, которые, я надеюсь, ты поможешь заполнить. Начну с простого. Если жизнь есть страдание, есть ли путь к его прекращению?

Натыкаюсь на злой взгляд, но злость явно напускная. Оба смеёмся.

— Ладно, тогда перейду сразу к сложным вопросам. Почему ты покойника называешь Ангелом? Что ты здесь делаешь? И кто, блин, поёт посреди ночи в этой деревне?

004

Пение я услышал почти сразу, как приехали. Но только теперь сообразил, что это не эхо песен из машины, а чей-то живой женский голос.

— О, начнём с последнего, пойдём, познакомлю, местная гордость и знаменитость по имени Друзилла.

— Чего?

— Кого. Зовут её Лидия, иногда представляется Ливией, а прозвище Друзилла ей давным давно дал какой-то заезжий городской, говорил, уж больно похожа на жену какого-то римского императора...

— Понял, принял, попробовал переварить. А что за история с трубкой из человеческой кости?

— А... Сущая глупость. Наткнулся на практику одну. Буддисты получают всякие благословения, а потом идут на кладбище и дуют в такие трубки, чтобы демонов созвать. Предлагают им свою плоть-кровь-все-дела. Демоны приходят, а съесть могут только то, на что настроены: глупость там, страх... Вот я и подумал, к чему мне эти ваши благословения, я сам себе благословлённый.

— А кость где нашёл?

— Ой, она сама нашлась. Гулял с той стороны леса, шёл, думал про эту практику, наткнулся на обвалившееся в овраг кладбище, чуть не споткнулся об эту кость.

— Не одобряю, практически осуждаю, но понял. А почему ты Баха играл, а не... а что там вообще положено играть?

— Сам подумай, я тут уже две недели, пропитываюсь этим природным, вакхическим, диким, сам себе чистый дорийский лад.

— Пьёшь и девок щупаешь?

— Не без этого. Так вот, пришёл на остатки того кладбища, уселся, значит... И понимаю, что вот сейчас не хочется всех этих буддийских напевов, душа требует дикости и силы. Ну и что вспомнил, то и начал выдувать. А тут Ангел из-за дерева выходит, чтоб его.

— Стой, какая душа? У буддистов нет души, а ты ещё и рыжий...

— Ночной чай с душницей, как я по нему скучал. Честно, очень рад тебя видеть.

Пока смеёмся и улыбаемся, успеваем пройти всю деревню насквозь. Пение стало отчётливым. Звук шёл с ближайшего огорода.

— А что там с Ангелом?

— Ну, он обычный ангел, который иногда забывает, кто он, начинает считать себя покойником.

— Нормально объясни, не каждый день ангелов с амнезией встречаю всё-таки.

— У Друзиллы спроси, она тебя с радостью расскажет...

Встаём на краю огорода, опираемся на остатки штакетника. По участку ходит женщина в вечернем платье и поёт в голос. Вслушиваюсь в слова...

— Когда Король уснул — затих Олимпа шум;

И звёзды не поют, и под водой молчат.

Король спит под горой, он видит юный мир:

Прозрачный словно бог, бескрайний словно Рим..

Проснись, Король, проснись...

Пока звучала песня, женщина приметила нас, пошла к забору. На последних строчках она уже стояла рядом.

— Темнота нежна и прекрасна, а вы кто?

— Лишь тени теней под сенью ночи Эреба...

— Неплохо, а конкретнее?

— Шли мимо, вот, друг, — указываю на Буддиста, — сказал, что вы можете ответить на мой вопрос.

— Не Пифия, но лучше. Вопрошайте.

— Муза, скажи мне о том многоопытном муже, коего Ангелом вы называете.

Игривое настроение моментально уходит. Лицо женщины из расслабленного и мечтательного становится злым. Сейчас она больше похожа на валькирию, чем на музу греков и римлян.

— Что? Он снова здесь?!

005

Друзилла делает шумный вдох и поднимает руки. Преображается, как актёр, что выходит на сцену, и из щуплого человека становится древним пророком или королём средневековья. Только вот Друзилла изначально была статной и высокой. Преображение только усилило эффект. Она машет руками, расхаживает из стороны в сторону. Кажется, она продолжает какой-то разговор, что давно ведёт сама с собой.

— Бог был во всём, понимаете, у него была тысяча лиц, в каждом действии, мотиве. И каждый вечер мы смотрели, как бог сгорает. Каждый раз вновь, каждый раз навсегда. Представляете? Тихий вечер, мир нежен, тих, а ты чувствуешь, видишь, как подступает бесконечная ночь того самого Эреба. Каждый раз вновь, каждый раз навсегда. А потом приходило утро, мир творился заново!

Я стараюсь не попадаться под её взгляд. Кажется, что он может сжечь целый город, а моё бренное тело — испепелит, даже не заметит.

— А потом пришли они. Точнее, он! Злой, милосердный, всегда во всём прав! Украл нашу культуру! Взял, что ему надо, а остальное — ересь, отдать варварам на растерзание!

Кажется, речь идёт не про Ангела и детство Друзиллы в деревне. Да, я не самый сообразительный парень на селе.

— Когда он всё забрал, пришли они — ангелы его. Он поставил их сторожами в каждом полисе. Они должны были поддерживать жизнь, направлять, прогрессоры явились, ага. Но мы знаем, чем они на самом деле занимались — контролировали и душили. Феллатор!

Последнее слово она кричит куда-то в небо. Я не знаю, что значит этот «феллатор», но явно ничего хорошего. Под конец её монолога я понимаю, что любовной линии здесь не будет. Друзилла остановилась, смотрит на нас.

— Где он?

— Где-то в деревне, но может сначала поговорить с ним, он же явно не из тех, кто был когда-то в..

— О, я с ним поговорю, ещё как поговорю!

Она резко разворачивается, уходит в сторону своего дома. Буддист поворачивается ко мне.

— Слушай, она до утра вряд ли что сделает, будет всю ночь думать, подбирать слова, чтобы колкие и резкие были. Потом из ружья палить в ведро с водой будет. При мне такое уже случилось. Пойдём, у нас есть время поспать.

— Мы можем как-то это уладить?

— Вряд ли. Тебе надо отдохнуть, я тут дом заброшенный занял, там всё есть, даже для тебя кровать найдётся.

— Я хочу помочь Ангелу, он вроде нормальный мужик, про них же можно говорить «мужик»?

— За последние пару тысяч лет про них и не такое говорили, идём уже, с утра всё обмозгуем и решим. А Ангел и вправду, нормальный мужик.

Буддист показывает направление, уходим. Вспоминаю свой список вопросов.

— Слушай, а ты-то как тут оказался?

— Ехал стопом в Окунёво, по пути решил выйти, заночевать в лесу, да так понравилось, что уже вот две недели не могу уехать. Считай, тебя ждал.

Когда мы подошли к дому, я осознал не суть бытия, а свою усталость. Она пришла неожиданной волной. Глаза слипались, мне явно требовалось хоть сколько-то поспать.

Буддист постелил мне в восточном углу дома и головой на восход. Даже в русской деревне поддерживает свои восточные мотивы. Пахло пылью и полынью, кровать была слишком мягкой, но желание наконец-то отключиться — не обратило на эти мелочи внимания. Вдох в действительности, выдох во сне. Последнее, что я понял в бодрствовании: кажется, моё желание уснуть, было не совсем моим.

— Привет, — говорит в моём сне М.

006

Наши разговоры с М во снах — не прогулки вдоль реки, это больше похоже на чтение в тех же снах. Когда хочется вытащить из сна текст, надо не на буквы смотреть, а чуть выше текста (или ниже, тут от человека зависит), воспроизводить ощущение чтения, и тогда текст проявится в виде своеобразной презентации или аудиокниги с абстрактным видеорядом. М говорит, я слушаю и смотрю, иногда спрашиваю.

— Юлия Августа рассказал тебе свою версию, а я хочу рассказать свою.

— Кто?

— Друззила, ты же не думал, что оперная дива со статью Екатерины Второй будет пропадать в заброшенной деревне?

— Эм...

И дальше началась та самая сновиденная презентация.

Бог, если так можно сказать, первым придумал делегировать обязанности. Люди вышли не только плодовитыми, но и продуктивными. Их внимание поддерживало и достраивало тот мир, который им оставили в наследство.

В тех местах, где люди только появлялись, мир был ближе к хаосу, первому жителю реального. То, как человеческое внимание выселяло этого аборигена обратно в небытие, стало основой мифов, но об этом не сегодня.

Люди плодились, расселялись, а по пути достраивали бытие. Продуктивность человеческого внимания не знала пределов. Стабильная коллективная действительность получилась, стену кулаком не пробьёшь.

Постепенно выявились две проблемы. Первая: люди перестарались, они стабилизировали свои действительности, но продолжали продавливать реальность под свою волю.

— Действительность или реальность?

— Реальность — это таковость мира, за пределами наших представлений, а действительность — мир, как его собирает человек.

Киваю, презентация продолжается.

Тогда людям выдали ангелов. Они перераспределяли волю и внимание. Что-то вроде начальников разных отделов, только вместо отделов — регионы или поселения с близлежащими территориями. От лей-линии до лей-линии. Ангелы синхронизировали регионы между собой, чтобы везде был одинаковый мир, не давали перегибать с творчеством. В тёмные времена подкручивали настройки и давали то, что принято называть надеждой.

Вторая проблема была в том самом аборигене — хаосе. Точнее в его наследстве. В тех местах, куда люди пришли поздно, где их внимания не хватало на удержание действительности, появлялись швы и трещины. Такие калитки между мирами, Карл Кори бы обзавидовался. Эту проблему опять же решали ангелы. Бог — мастер делегирования, не забывай.

Ангелы строили дозорные вышки, оградительные стены и генераторы силового поля. Ага, люди называли всё это храмами, кереметищами, обо или ещё как.

— Помнишь Воротиловский выступ?

— Такое сложно забыть, но я стараюсь.

— Вот, там как раз три церкви и лесок между ними, хороший пример, как эта схема сдерживания хаоса работала.

007

Людей становилось больше, ангелы не плодились, пришлось в очередной раз делегировать. Появился культ разума, в мире сильно прибавили вязкости, больше нельзя было всем селом намыслить доброго лешего, чтобы в лесу оберегал, но и постоянно править несостыковки не требовалось.

Ангелы стали уходить. В маленьких деревнях в них не было больше толка, люди сами отлично всё удерживали. Даже трещины стабилизировались, фонили на километр, не больше, а страшные сказки о дурных местах доделывали остальное.

Те деревни, откуда уходили ангелы, постепенно пустели. Работало и в обратную сторону: деревня пустеет, ангел уходит. В таких местах человеческая воля снова могла творить разное, но в пределах разумного.

Деревня, где ты сейчас спишь, из неё ушли все люди. Ушли лет десять назад. А вот Ангел забыл уйти. Он был одним из первых, кого на эти земли отправили сторожем. Он даже умудрился сбежать на службу, куда-то в морскую авиацию. Потом, когда в деревне голод начался, Ангела вернули. Но он слишком пропитался человеческим, отсюда и его заскоки с памятью. Пока он пропадал в своих ложных воспоминаниях, пустую деревню заселили разные персонажи. Юлия Августа, друг твой этот буддийский, там и остальные жители — не самые простые.

Вот и получается, что Ангела надо бы домой отправить, а деревне, точнее, пространству, которое она занимает, дать отдохнуть, перезагрузить. Отсюда, кстати, нелюбовь Юлии Августы к Ангелу. Она уже сколько от смерти бегает? Находит нестабильное пространство, да прячется там. Если Ангел уйдёт, ей снова придётся убегать.

— Знаю, что ты привык быть второстепенным персонажем, смотрителем за действительностью. Но в этот раз тебе надо что-то сделать.

Киваю, последние слова М были очевидными. Куда бежать, кого позвать, а дьявол выйдет, а скиньте тогда грешников...

— Приснись мне потом, расскажи, чем закончилось. Но постарайся всё-таки отпустить Ангела, ему и вправду пора. Не бойся разочаровать мир. Он и так про тебя обо всём в курсе.

Последние слова уже были наполовину придуманы моим умом, который пытался проснуться, запомнить разговор, прикинуть варианты действий, а по пути ещё и выспаться.

008

Говорят, утренние сны — самые чуткие приёмники сигналов от радиостанций божественных откровений, а что со снами дневными? Посыл М вполне понятен, но я умею только водить машину, фотографировать и, как сказал сновиденный гость, быть второстепенным персонажем. Что делать с ангелами и прочим людом с той стороны, я не знаю.

Не спешу открывать глаза, делаю вдох. Воздух прохладный, всего скорее уже начало вечера. Слышу, как Буддист входит в дом. Открывается дверь, меня приветствует бодрая голова.

— Вечер добрый, прости, что разбудил, но, кажется, нам пора.

Умываюсь, вспоминаю о забытых в машине вещах, иду в туалет, пью кофе, заботливо сваренный Буддистом, слушаю от него же о нашей диспозиции.

Перед рассветом Ангел ушёл гулять в поля, вернулся около часа назад, Друзилла с утра пришла в деревню, не нашла Толстого, закатила истерику и ушла обратно домой. Сейчас со стороны её огорода раздался выстрел ружья, она так колдует, наливает в ведро воды, всматривается, что-то там ищет, а потом резко стреляет. Ещё ни разу не причинила так Ангелу вреда, но всё равно пытается. Сейчас Толстой не прячется, сидит на центральной улице, смотрит на небо и молчит. Всего скорее Друзилла скоро явится сюда.

Центральная улица, честно говоря, была единственной улицей. При свете дня стало видно, что все остальные дороги заросли до состояния тропинок. Машина стояла на месте, проверил, переставил в сторону выезда из деревни, убрал треснувшую руну с приборной панели. Да, подруга Райдо, много мы вместе проехали.

— Если Бог кого-то ненавидит, он исполняет самое сокровенное желание этого человека.

Слова Ангела раздались почти над самым ухом. Я вытащил голову из машины, поздоровался, вышел. Ангел стоял босой, но в том же костюме. Его слова приглашали к диалогу.

— Как твоё прощание с деревней?

— Хорошо, в поле ходил, — Ангел указывает рукой куда-то на другой край деревни, — Собирал всякое.

Ангел мнётся, так бывает с людьми, которые хотят не поговорить, а высказаться. Здесь важно не перебивать, это как цветок, не тащить и не заливать. Молчу, жду продолжения. Ангел смотрит на меня, на небо, улыбается, по-доброму улыбается, но в глазах мелькает огонёк. Только если обычно такой «огонёк» — метафора, то здесь я не был бы в этом уверен.

Продолжает.

— Когда мы уходим гулять в поле, мы собираем ветер. И когда его становится много, мы приносим вам на порог бурю. А когда нет ветра, мы собираем в свои мешки туман. И лучше вам не знать, зачем он нам...

— Нихил реферт!

Голос Друзиллы, точнее, его интонация и сила, сбили меня с вопроса про туман. Я обернулся резко, а вот Ангел вздохнул и повернулся в её сторону плавно, будто перетекая в пространстве. Заговорил мягко, спокойно.

— Юлия Августа, я не знаю, что за ритуал проделал Калигула на твоих, так и не состоявшихся похоронах, но это совершенно точно не даёт тебе повод вести себя, как рабыня на сатурналии.

Женщина шла уверенно, глядела прямо на Ангела. Через плечо у неё был переброшен ремень, из-за спины виднелась сумка.

— Не тебе мне рассказывать о делах прошлого! Клавдий всё выровнял, то, что старушка Атропа была невнимательна — проблемы старушки Атропы! Ха!

Понимаю, что этот разговор начался у них не вчера и не на прошлой неделе. Скромность Толстого куда-то пропала.

— Сколько у тебя было имён? Юлия Августа, Друзилла, Ливия, Лидия... И это только те, что ты успела захватить при основной жизни. Ты и вправду думаешь, что ты сможешь прятаться от смерти вечно? Даже этот мир...

— Хватит! Я же тебе не читаю нравоучения про твоё бегство на войну, а? Каково было — бросить свою деревню и убежать, море он не видел глазами, по полётам соскучился!

— Ты знаешь, я могу высечь тебя словами. Я не пугаю, а говорю, чем может закончиться такой разговор.

009

Заготовленные Друзиллой фразы, оказались неуместными. Я впервые увидел, как её статность пропала, угроза явно не была пустой. Ангел делает ещё один вздох. Смотрит на меня, на небо. Но смотрит так, что становится ясно: видит он не вечернее небо с редкими облаками, а Небо, то, которое до этого последними видели те самые древние римляне. Он ещё раз переводит взгляд на меня, подмигивает, говорит тихо: «Как там было в песне?» А затем раскидывает в сторону руки, громко, слишком громко для своего худого тела, кричит в это самое Небо.

— Линкор, я здесь, прими мою любовь.

Откуда-то с поля приходит ветер. Такой бывает перед грозой, когда затишье заканчивается, остаётся буквально несколько секунд до первых капель. Ангел вновь смотрит на Друзиллу, улыбается, и опять в его глазах мелькают искры. И я понимаю, что искры злости в глазах женщины, которые мы видели ночью, были просто показной эмоцией, а здесь — кажется, здесь был настоящий огонь.

Несовпадение силы голоса и худого тела Ангела пугают. Как во сне, когда читаешь мантру, звучит твой голос, но в нём и с ним слышатся тысячи и тысячи других голосов. Страшно и восторженно.

— Отвечу тебе на твоём языке.

Родился Иисус! Его настало время!

Бессмертен только он, рождённый в Вифлееме!

Пан умер! Умер Пан! И больше нет богов!

Друзилла потянула с плеча ремень, доставая из-за спины сумку. Только теперь я понял, что это была не сумка, а что-то вроде колчана или чехла для удочки. Из-за роста и положения тела во время разговора, сложно было разглядеть. Да, то самое ружьё (шестьдесят шестая тозка, кажется), которым она расстреливала отражение Ангела в воде. Вроде древние корни, а колдовство наше, деревенское.

И снова ощущение, как во сне. Мой автопилот берёт управление. Вижу свои действия изнутри, но как со стороны: два шага в сторону Друзиллы, один шаг назад и чуть влево, встаю между Ангелом и женщиной, точнее, между голосом и ружьём. Левой рукой опускаю ствол, который теперь смотрит на меня, а правую на том же автоматизме поднимаю в абхая-мудру. Слышу себя изнутри и со стороны.

— Он уходит. И ты уходишь. И деревня остаётся пустой.

— С чего бы вдруг?

Поднимаю ствол ружья к своему сердцу.

— За мной смерть придёт быстро. Мы с ней старые друзья, я жду её больше, чем она меня. И не думаю, что ты успеешь убежать далеко. Я тебя сдам сразу.

Это был чистый блеф, но в тот момент я сам в него верил. Настолько, что мне даже померещилось движение за левым плечом. Не отпуская ружья, поворачиваюсь к Ангелу. Я не знаю, что ему говорить, не понимаю, почему он не хочет уходить, но знаю, что отправить его — важно.

— Тебе пора домой.

— А ты хороший человек, ты не умрёшь сегодня. Очевидные вещи будем проговаривать?

— За окном закат пылает,

Тьма приходит к нам с востока,

Бог сгорает вновь и вечно

Вновь и вечна ночь Эреба.

За окном восход нескоро,

Свет прибудет к нам с востока.

Мой защитный стихотворный механизм сработал не к месту. Ломать шаблоны прекрасно, но не когда у тебя к сердцу приставлено ружьё. Хотя если не в такие моменты, то когда?

— Ты здесь жил, ты оберегал деревню. Она простояла дольше, чем многие другие. И пространство благодарно тебе.

— Ты не пространство, не придумывай.

— Да, я не пространство. Но я вырос в такой же деревне. И я знаю, как это происходит. Люди уходят, а место волком воет. Здесь такого нет, здесь усталость. Здесь, как с человеком, что много прожил, долго болел и теперь готов уходить. Я прошу тебя отпустить это место. Понимаешь?

— Нет, я здесь живой.

— Здесь ты не живой, здесь ты тьму водкой с хлебом заедаешь. А там, откуда ты родом, там ты в самом деле живой. Отпусти деревню. Честно, на тебя мне всё равно. Мы знакомы сутки. Да, я не знаю, как тебе помочь, не знаю, как всё здесь выровнять. Но думаю, этого никто не знает.

Видно, что Ангел заколебался. Левой рукой я чувствовал, что Друзилла опускает ружьё. Не мешаю, думаю, что её запал спал. Сейчас ей надо бежать за своими вещами, а затем искать новую деревню. Но ошибаюсь.

010

В глазах Ангела проскакивает удивление. Чувствую удар по затылку, ничего Друзилла не передумала. Последнее, что я успел заметить, это искры в глазах Ангела. Только почему-то они были не внутри глаз, а снаружи. Звук выстрела я услышал, уже падая на землю.

Как говорил потом Буддист, выстрел попал Ангелу в грудь. Тогда тот посмотрел на кровь и тихо сказал.

— Кажется, и вправду пора уходить.

Но его слова утонули в смехе Друзиллы. Это был нехороший смех, безумный. Ангел вновь раскинул руки в стороны, хриплый вдох, а на выдохе всё затопил свет. Такой свет, который испаряет воду и сжигает целые деревни, не трогая людей. Человеческая жизнь для него свята. Но всё это станет известно потом, со слов Буддиста, сам же я в этот момент пребывал в отключке.

И вот мы там, откуда начали. Голос Друзиллы и дым поднимали меня с глубины.

Пусть тебе приснится капитолийская волчица.

Пусть нам всем приснится капитолийская волчица.

Вечер, лето, средняя полоса, наполовину заброшенная деревня, симулирующая токкату Баха женщина, дым... Дым. Понимаю, что остатки деревни на фоне идущей женщины — в огне. Как говорят в таких случаях: полыхают синим пламенем.

Огонь — явно дело рук Ангела, вижу спину моего друга Буддиста, он бежит к Друзилле. Хватает её, она машет руками, он что-то кричит. Они в спешке уходят к её дому. Кое-как встаю.

Дальше вновь включается мой автопилот. Пробежался по остаткам деревни, огонь не было смысла тушить, деревня старая, всё сухое, да и такой огонь — людям не погасить. Кричал, пытаясь понять, остались ли в домах люди.

Когда вернулся к машине, увидел бегущего в мою сторону Буддиста с парой деревенских. У них в руках были сумки. Понимаю, что моя машина вновь становится средством к спасению. Открываю двери, сам сажусь и завожу мотор.

У самой машины Буддист начинает тормозить, люди уже не бегут, а идут спокойно. Я выглядываю и указываю им на край деревни, где появился туман.

— И что?

Буддист хоть и умный парень, но таких вещей он может и не знать. Мир заботится о нём. Сейчас его небесные покровители решили воспользоваться моими голосовыми связками для этой самой заботы. Кричу, путаюсь в словах, но, кажется, суть доношу: троица в несколько прыжков оказывается внутри машины. Мы наконец-то стартуем.

Такой туман я уже видел, как раз в той истории с Воротиловским выступом. Мне сложно объяснить механизм узнавания, но это точно был тот самый туман. Туман, который приходит в заброшенную деревню, а затем уходит и ничего. Ничего от деревни не остаётся, густой лес, будто всегда тут был.

011

Из деревни мы выехали без проблем, чуть офроуда, немного везения и впереди проступила трасса. Мы не переживали за горящую деревню и следственные мероприятия, туман всё оформит в лучшем виде.

Добрались сначала до заправки, умылись и отпоили себя кофе. Буддист всё порывался сесть за руль, но я уже окончательно пришёл в себя, голова побаливала, но в пределах разумного.

Следующий участок пути двое наших спутников благополучно спали, а Буддист рассказывал, что было, пока я отдыхал головой в траве.

— То есть получается, Ангел просто сгорел?, — говорю я, подводя разговор к другому, более важному вопросу.

— Да, а как он должен был уйти?

— Ну, не знаю, крылья проявить или что там у них положено?

— Не, в этом и была проблемы, ты что, так и не понял? Уйти хотела эм... Ангельская часть Ангела, уже извини. А остаться и тосковать по великому — планировала его слишком ожившая человеческая часть. Тот самый Толстой. И выстрел высвободил ту, ангельскую составляющую. Человеческая, как и положено человеческому, быстренько умерла. Но из-за отсутствия смерти как таковой, умирать-то было некому, случился просто выброс энергии, прощальная зачистка пространства и вот. Представь, что не этот, а тот старый Толстой добрался до Оптиной Пустыни, а там понял, что всегда туда хотел добраться не тот он, который шёл.

— А Друзилла?

— Убежала искать новое место для своих песен.

— Это ты сам понял?

— Нет, он рассказал, — Буддист указывает на одного из спящих пассажиров, — Он разбирается в этой теме. Не так хорошо, как в иконографии, но вполне, доверять можно.

В голове всплывает какое-то количество явных несостыковок. Но с одной стороны — возможно, сейчас не время, а с другой — реальность всё равно соберёт так, что даже трещин не останется. Они исчезнут, как запах дыма из машины. Всему своё время.

— Подожди... То есть мы могли просто пристрелить Ангела ещё вчера?

— Не, он бы не дался. Его то ли ты как-то замотивировал, то ли ещё чего у него в голове щёлкнуло. Сам он мог этот же выстрел, воззрев на небо, благословить и нам обратно отправить, поделив на пять частей, и раздать народу.

Я молчу, думаю, слежу за дорогой и решаю: писать эту историю или нет. Буддист что-то забормотал, а потом словно спохватился.

— Всё хорошо, мы сделали что смогли. Ангел свободен, Толстой упокоен. Точнее, Толстой осознал, чего его никогда и не было, но не суть. Не думай. Если ты прав насчёт тумана, то считай вся история про то, что Друзилле и ещё десятку человек придётся найти себе новое нестабильное пространство для жизни.

Буддист на время замолкает, потом снова начинает что-то бубнить себе под нос. Видать, придумал очередное стихотворение. Как они меня раздражают. Не тем, что стихи плохи, к такому у меня иммунитет. Тем, что они приедаются мне, а сам Буддист их забывает. Прислушиваюсь, что-то про мантры.

Думаешь, я медитирую?

Так поют колыбельные миру.

В ветреный день на краю у края

Всё, что я знаю, — это всё, что я знаю:

Как слагать из дорийских миноров

Светлые мантры, тихие мантры.

Думаешь, я медитирую?

Так поют колыбельные миру.

Под этот самый текст и токкату Баха я отправился развозить своих пассажиров по ближайшим знакомым знакомых, по пути прикидывая, где можно хорошенько выспаться и поговорить с М.