То, чего не случится

Глава 1

В первый раз мама умерла в мгновение моего пробуждения.

Во второй — сразу после.

К десятой смерти я уже кричал, хотя она всё ещё держала мои ладони в своих.

— Не тянись к Потоку силой, Всевлад. Позволь ему самому найти дорогу.

Я послушался.

Ничего не вспыхнуло. Не задрожали стены, не погасли светильники. Просто одна комната вдруг разошлась на сотни, а потом на тысячи почти одинаковых комнат.

В одной мама упала, не успев договорить. В другой отпрянула, поскользнулась на гладком камне и ударилась виском о край возвышения. В третьей мой Поток вырвался наружу и сжёг её раньше, чем отец успел поставить щит. Она задыхалась, захлёбывалась кровью, закрывала меня собой, умирала на руках у отца. Иногда вместе со мной. Иногда из-за меня.

Между смертями попадались другие варианты. Мама улыбалась. Обнимала меня. Звала адепта. Сердилась, потому что я опять всё сделал не так. Но каждая улыбка тонула среди криков, хруста костей и запаха горелых волос.

Я вырвал руки и попятился.

В большинстве комнат ничего страшного не произошло. В одной я зацепился пяткой за ступень.

Она оказалась нашей.

Камень ударил между лопаток. Воздух вышибло из груди. Перед глазами на мгновение потемнело, но остальные комнаты никуда не исчезли. Пока отец поднимал меня, я видел, как он роняет, прижимает к полу, бьёт магией, обнимает, зовёт лекаря. Тысячи отцов делали всё, что только могли сделать его руки.

Настоящий просто поднял меня и прижал к груди.

Я закричал ещё громче.

Старый адепт ордена сказал, что пробудились Предзнаменования.

Он сидел у моей кровати и говорил с родителями, будто меня в комнате не было. На его пальцах поблёскивали проверочные плетения. Они уже исключили яд, проклятие, воздействие на Разум, чужую Иллюзию и болезнь тела.

— Для человека света сильный Поток неудивителен, — произнёс он. — Тем более при такой наследственности. Но ваш сын открылся Ветви слишком широко. Слишком быстро.

Отец стоял у окна. Даже без магии от его Потока давило на кожу. Мамин ощущался мягче, но был не слабее. Всю жизнь мне говорили, что от князя и княгини с такой силой должен родиться необыкновенно одарённый ребёнок.

Никто не сказал, что дар может не оставить внутри места для меня.

— Что именно он видит? — спросила мама.

— По всей видимости… Возможные исходы.

— Он знает какой из них сбудется?

Адепт помолчал.

Я увидел, как он отвечает десятками разных голосов. Успокаивает её. Требует немедленно отправить меня в Великий Конклав. Признаётся, что не знает. Обещает исцеление. Отводит отцу глаза и лжёт.

Настоящий адепт выбрал правду.

— Любой. Или ни один из тех, что сумел заметить Всевлад. Предзнаменование не показывает ему наиболее вероятный путь. Оно показывает всё, что ещё может произойти.

— Значит, он должен научиться выбирать нужное, — сказал отец.

— Да.

В одном из будущих адепт после этих слов нахмурился. В другом улыбнулся. В третьем попросил князя выйти и объяснил маме, что я останусь таким навсегда.

На самом деле он кивнул.

Я не поверил.

* * *

К завтраку я видел уже на день вперёд.

Мама поднесла кубок к губам, и я выбил его из её руки. В нескольких будущих в вине был яд. В других она подавилась. Ещё в одном тонкая ножка кубка лопнула и осколок перерезал ей горло.

Настоящий кубок упал на пол и разбился. Служанка бросилась собирать осколки и порезала ладонь.

Я видел это тоже.

Проблема была не в том, что Предзнаменования обманывали. Каждое показывало то, что действительно могло случиться. Служанка могла не заметить острый край. Мама могла сделать слишком большой глоток. Вино мог отравить повар, стражник, отец, сама служанка или я.

Никто из них не собирался этого делать.

Судьбе было всё равно.

Она не знала, что отец никогда не ударит маму. Видела лишь тяжёлый подсвечник рядом с его рукой и то, что человеческий череп можно разбить одним движением.

Она не знала, что мама любит меня. Показывала, как та душит меня подушкой, запирает в подземелье, отдаёт адептам, уезжает из дворца одна. Всё это было возможно. Для Ветви этого хватало.

Мама подошла и опустилась передо мной на колени.

Сотни её рук потянулись к моему лицу. Одни вытирали слёзы. Другие царапали, били, закрывали рот.

Я отшатнулся.

Настоящие руки остановились.

— Всевлад, это я.

— Знаю.

— Я не причиню тебе вреда.

Она произнесла это во множестве будущих. Иногда сдерживала слово. Иногда нет.

— Ты не знаешь.

Мама побледнела.

Отец отвернулся.

Хуже всего было не видеть, как родные умирают. К смертям хотя бы можно было привыкнуть.

Я видел, кем они способны стать.

* * *

Закрытые глаза не помогали. Темнота убирала настоящую комнату, а будущие оставляла.

Спать получалось только тогда, когда тело больше не спрашивало разрешения. Я проваливался на несколько минут, иногда на час, и просыпался от собственного крика. В первые дни мама прибегала каждый раз. Потом я попросил её не входить.

Когда она была рядом, я видел тысячи её смертей.

Когда уходила — тысячи способов, которыми она могла не вернуться.

Через несколько дней горизонт растянулся до месяца.

Во дворце сменяли друг друга целители и маги Судьбы. Они ставили барьеры, усыпляли меня, пытались приглушить Поток, заставляли искать среди будущих одно, самое яркое.

Самого яркого не было.

Один маг говорил, что нужно выбирать исход, который повторяется чаще остальных. Я видел, как он произносит эти слова, режет мне вены, спорит с отцом, крадёт мои записи, лечит меня, убегает из дворца и погибает по дороге. Пока он объяснял упражнение, я успел похоронить его столько раз, что не мог смотреть на живое лицо.

Другой назвал происходящее великим даром.

Даром взрослые называли то, с чем не им приходилось просыпаться.

Я перестал выходить из комнаты. Потом перестал есть при слугах. Не отвечал на вопросы, если можно было промолчать: каждый ответ разветвлял будущее сильнее. Несколько раз не позволил отцу покинуть спальню, потому что видел его смерть за дверью. Он оставался. Тогда появлялись новые смерти — у окна, возле камина, прямо у моей кровати.

На двенадцатый день мама принесла чистую тетрадь.

На первой странице написала:

«Тебя зовут Всевлад. Тебе двенадцать лет. Ты находишься дома. Твои отец и мать живы. Мы любим тебя и пытаемся помочь».

— Читай, когда перестанешь понимать, что настоящее.

— Я всегда понимаю.

В это мгновение я видел, как тетрадь горит, как страницы пропитываются кровью, как мама вырывает её у меня, как отец дописывает внизу приказ о моём заключении.

Я посмотрел на её настоящую руку. Она всё ещё лежала на странице.

— Но настоящее слишком быстро заканчивается.

* * *

Через месяц я увидел год.

Он не поместился во мне.

Сотни времён года обрушились одновременно. Снег лежал поверх летней травы. Солнце вставало, не успев зайти. Я чувствовал вкус блюд, которых ещё не приготовили, боль от ран, которых никто не нанёс, холод могил, оставшихся пустыми.

Мне было двенадцать и тринадцать сразу. Я умирал ребёнком, взрослел, исцелялся, терял разум, бежал из дома, становился величайшим магом Предзнаменований, не доживал до утра.

Родители больше не умирали тысячами.

Их смертям не было числа.

Отец собрал совет, чтобы решить, как доставить меня в Великий Конклав. Я знал об этом разговоре раньше него. Слышал каждую фразу в сотнях вариантов и всё равно не понимал, какие слова он произнесёт.

Вечером он вошёл вместе с мамой.

— Мы уезжаем через три дня, — сказал отец.

Я увидел дорогу.

На карету нападали. Она падала с моста, горела, тонула в разлившейся реке. Отец погибал, защищая меня. Мама заболевала в пути. Маги Конклава возвращали мне контроль, лишали Потока, запирали в башне, поклонялись мне, разбирали мой дар на плетения, отпускали домой.

Я увидел и другое. Мы оставались во дворце. Прятались. Ссорились. Старели. Умирали. Иногда были счастливы.

— Нет.

— Другого места, где тебе могут помочь, нет, — сказал отец.

— Мы не доедем.

Он подошёл ближе.

— Ты видел нападение?

— Да.

— Кто нападёт?

— Все. Никто. Я не знаю.

Отец сжал челюсти. В нескольких будущих он сорвался на крик. В одном ударил меня. В другом вышел и больше не вернулся. Настоящий отец медленно выдохнул и сел на край кровати.

— Назови безопасную дорогу.

— Таких нет.

— Тогда дорогу, на которой мы выживаем.

— На каждой мы выживаем. На каждой умираем.

Он закрыл лицо ладонями.

Я впервые увидел, как плачет князь.

Не в будущем.

Сейчас.

Мама села с другой стороны и протянула руку. Вместе с ней ко мне потянулись тысячи рук: ласковые, мёртвые, окровавленные, дрожащие от ненависти.

Я хотел отодвинуться.

Настоящая ладонь остановилась совсем рядом.

— Не смотри туда, — сказала мама.

— Я не могу.

— Тогда скажи, что происходит здесь.

Я посмотрел на комнату. На погасший камин. На отца, сидящего у моих ног. На мамину руку между нами.

Будущее рвалось сквозь стены, хоронило их, возвращало, заставляло предавать друг друга и меня. Через год дворец стоял целым. Горел. Был захвачен врагами. Пустовал. В каждой комнате происходило всё, что только могло произойти.

Но сейчас камин погас.

Сейчас отец плакал.

Сейчас мама ждала.

Я вложил пальцы в её ладонь.

— Ты держишь меня за руку, — сказал я. — Отец рядом. Мы ещё дома.

— Все живы?

Я прислушался к её пульсу.

Один удар.

— Все живы.

За пределами этого мгновения мама снова умерла бесчисленное множество раз.

Но сердце под моими пальцами ударило ещё раз.

И до следующего удара я ей поверил.