Тьма зовёт по крови

Глава 1. Слишком живой.

— Герберт, хватит! Веди себя серьёзнее!

Граф фон Кролок застыл в конце длинного холодного коридора, а на его лице отобразилось возмущение. Однако догонять сына он совсем не собирался, так как прекрасно знал, что любому уважающему себя аристократу и интеллигентной особе, бегать по коридорам своего же имения покажется весьма возмутительным. Но только не виконту Герберту фон Кролоку.

Графский сын в который раз творил всякую чушь и был часто не в состоянии усидеть на одном месте. Однако эти выплески энергии ограничивались обычно лишь пределами замка, что весьма радовало гореотца. Теперь граф частенько вспоминал, как однажды Герберт всю ночь горланил на крыше замка какую-то песню после двух бокалов красного вина, а один раз — встал на крышу таверны и, собрав толпу крестьян, начал исполнять трагическую арию «о вечной любви и боли». Кончилось всё тем, что его швырнули в сено, однако Герберт воспринял это как знак одобрения и внимания — так, если бы они носили его на руках. Ну или просто притворился глупым, чтобы не уронить своё виконтское достоинство. И это было не худшим исходом…

— Они же закидали тебя помидорами, — сказала как-то раз горничная после того, как посмотрела импровизированное выступление, которым Герберт не мог перестать хвастаться, — разве это похоже на то, что им понравилось?

— Конечно, — гордо вскинув голову, ответил юноша, — это как если бы они бросали цветы к моим ногам… Просто цветов у них не было, поэтому они кидались в меня овощами. Ну ничего, в следующий раз я заранее сообщу им, чтобы приносили букеты и…

— Не надо, — нервно усмехнулась служанка.

Герберт в недоумении пожимал плечами, когда чувствовал исходящее от других сомнение или недовольство его действиями. «Больные», — проносилось в голове у него, — «их лечить надо, раз они не видят во мне идеала!».

Когда же виконт, энергично жестикулируя руками, с воодушевлением пересказывал всё это сидящему перед камином отцу, тот лишь вопросительно вскидывал бровь и насмешливо смотрел на своего отпрыска надменным взглядом.

Сейчас же виконт, услышав уже даже не просьбу, а приказ перестать носиться по замку, лишь усмехнулся и рванул по коридору с ещё большей скоростью, заливаясь звонким смехом. Его длинные светлые волосы срывались с плеч, следуя по воздуху за движениями тела. За окном вдалеке тихо сияла одинокая луна, провожая своим блеклым лучом графского сына и освещая ему им будто бы бесконечный замковый коридор.

Герберт вбежал в пустой зал с высоким потолком и остановился у окон, переводя дыхание. Голова закружилась и, чтобы прийти наконец в себя после длительного бега, виконт опёрся бледной рукой о мраморную колонну и посмотрел наверх. Потолок украшала белая, словно сладкий зефир, причудливая и затейливая лепнина. В середине такого плафона обычно изображались нимфы и Аполлон. Герберт же больше любил представлять на месте этого великолепного бога искусства себя, а на месте летающих вокруг него муз — своих любимых поклонников. По крайней мере, он всем сердцем хотел верить в то, что они все — действительно его фанаты.

Теперь виконт всем корпусом развернулся к окну, и блеклый лунный свет упал на его и без того белую кожу. Эти лучи словно сами смело прорезали себе дорогу сквозь чёрные лапы туч, расплывающихся по иссиня-тёмному небу. Герберт распахнул окно и всей грудью вдохнул свежий ночной воздух. Он обожал гулять по ночам, и ночной воздух больше бодрил юношу своей живительной прохладой. Особенно приятно было покинуть затхлый и пыльный воздух старого замка и насладиться этим ночным ветерком, слегка треплющим волосы.

Где-то внизу, со стороны темно-зелёного леса вдруг жалобно завыли волки. Герберт обожал этот звук. Развернувшись, графский сын прижал руку к груди, сделал глубокий вдох и закружился — в своём воображении он танцевал на балу. Всюду ему представлялись маски, тающие под огоньком пламени свечи в тёмных канделябрах и лиричная игра множества скрипок… Вихрь, блеск, страсть! Виконт ещё подолгу кружился и кружился по залу, любуясь на своё отражение в зеркалах, мимо которых он плавно пролетал, грациозно скользя в танце по залу. А у некоторых зеркал Герберт ещё подолгу стоял и влюблённо разглядывал себя со всех сторон, не в силах оторвать взгляд от своего великолепного профиля и анфаса.

Это была свободная, но иногда — и тоскливая жизнь прекрасного юноши в одиноком замке, в заснеженных Альпах. Чтобы временами как-то развеяться и прогнать скуку, он по вечерам уходил гулять в лес — один, без разрешения отца, без охраны. Граф, конечно же, знал об этом, но позволял своему сыну и дальше так делать, незаметно провожая его взглядом из окна замка до входа в дебри леса.

Герберт уже давно свыкся с мыслью о том, что его отец — настоящий вампир, обречённый на это проклятие с самого рождения. Но сам виконт, будучи живым цветком среди этих каменных стен и статуй, был словно нежеланной слабостью в этом запутанном доме, где доминировала строгость, правила и высокая тень графа фон Кролока. На фоне всей этой мрачности Герберт фон Кролок был слишком вычурным, весёлым и милым. И этим он совсем не был похож на отца… Что весьма огорчало графа.

Поэтому между ними двумя всё было весьма напряжённо в последнее время, когда сын повзрослел.

Герберт восхищался своим отцом, но в то же время будто бы бежал от него, а точнее, от его нравоучений. Хотел нравиться, но не быть похожим, не быть таким же мрачным и настолько серьёзным. Слишком ярким был виконт, и слишком много шуток переполняло его натуру.

И так он жил. Граф тоже жил… Вот только уже не так, как его сын. На вид он был живой, но внутри будто уже давно умер.

Герберт кружился по полумраку зала, пока не запыхался. Потом упал в кресло, откинулся назад и расхохотался — легко, как мальчишка.

— Ты опять репетируешь свой бал в одиночестве?

Голос графа прозвучал неожиданно, и в зале сразу похолодало. Виконт чуть вздрогнул от испуга; не думал он, что отец впрямь последует за ним сюда. Да ещё, видимо, и увидит бальный танец.

Он поддался вперёд и улыбнулся, посмотрев на отца, стоявшего в большом дверном проёме.

— Ну а кто ещё пригласит меня танцевать, если не я сам? — С напускной лёгкостью отозвался Герберт. — Портреты на стенах? Ха-ха! Они не слишком разговорчивы…

«Как и ты», — хотел добавить он, но не стал. Гневать графа фон Кролока было не самой лучшей идеей…

Однако виконт чуть не выпучил глаза от удивления, когда заметил на бледно-мёртвом лице своего отца лёгкую ухмылку.

— Ты флиртуешь даже с мрамором, Герберт, — сказал он, входя в зал.

Граф был всё тот же — высокий, величественный, в чёрном, как сама ночь. Бледные руки с длинными тёмными ногтями, тонкие пальцы, унизанные перстами с чёрными и красными камнями, высокий чёрный бархатный воротник и такой же плащ — всё это было в образе графа. Это был фон Кролок старший; таким его знали вся прислуга в замке и жители деревни уже много лет… Ну и сам Герберт, лет двадцать.

— Иногда мне кажется, что в этом замке только мрамор меня и понимает…- Отстранённо пробормотал виконт, отводя взгляд в сторону. — Хоть и не отвечает. А нужно, чтобы кто-то отвечал…

Иронично, но граф как раз хотел в этот момент кое-что сказать в ответ своему сыну, однако тот его опередил, напряжённо постучав ногтями по подлокотнику кресла.

— А знаешь, что, papá?! Я пойду в деревню! И там… Там теперь напрямую пообщаюсь со своими поклонниками. С теми, кто хоть как-то меня понимают и любят. И ждут.

Граф теперь уже не хотел ничего отвечать. Переубеждать виконта было в данной ситуации бесполезно. Так же бесполезно, как пытаться доехать до той де деревни на хромой лошади.

— Всё! Я иду!

Фон Кролок старший понял — его сын настроен решительно. А потому, когда Герберт ударил кулаком по подлокотнику и уже вскочил с кресла, быстро зашагав в сторону отца и собравшись просто пройти мимо, тот его остановил, встав перед ним и уперев ледяную ладонь в грудь юноши.

— Ты мог бы заняться более полезным делом, — уже слегка настойчивее произнёс вампир и хмуро сдвинул чёрные брови, — не забывай, кто ты, сын. Надо жить серьёзнее…

Герберт поёжился от пронзившего его кожу холода руки графа при прикосновении и вздохнул.

— Да-да, — саркастично протянул он и, попытавшись сделать серьёзный вид, добавил, — я знаю, papá. Я фон Кролок. И поэтому я…

Граф теперь положил руку на слегка оголённое плечо виконта и сильнее сжал пальцы, так, что Герберт невольно поморщился от этого…

Он заметил в глазах отца холодность и недовольство. «Всё, я его разозлил… Лучше бы сквозь землю провалился…», — с досадой подумал юноша и пропил голову.

— Не позорь меня, — прошипел фон Кролок, приподняв лицо сына за подбородок и заставив посмотреть в свои холодные серо-голубые глаза, — фон Кролок и никогда не якшались с простыми крестьянами. Мы —древний и очень уважаемый род в Трансильвании со своей богатой историей. Можешь ли ты представить, чтобы кто-то из твоих предков так же глупо выступал на крыше трактира перед деревенщиной?..

Все эти слова графа были пропитаны презрением. Герберт часто заморгал, пытаясь сдержать подступающие к глазам слёзы. В горле застрял ком, но виконт с трудом сглотнул его и, пытаясь унять дрожь в голосе, выпрямился и проговорил:

— А если я другой? Я другой, но я фон Кролок! Почему ты пытаешься слепить из меня свою копию? Отец, я хочу жить! Жить ярко и с удовольствием, пока могу, понимаешь? Я…

Граф прищурился, словно пытаясь что-то прочитать на лице своего сына, и теперь сильнее обхватил его за подбородок, нагнув к себе.

— Твоя мать была такой же, — с горькой усмешкой проронил он, и Герберт заметил во взгляде отца проснувшуюся боль и тоску по утерянной любви, — но я вижу в тебе что-то похожее на меня… Что-то упрямое, непокорное и горячее, — добавил он почти шёпотом, словно боясь, что эти слова ранят ещё сильнее. — Ты не просто фон Кролок, Герберт. Ты — моё отражение, и я не могу позволить тебе разрушить то, что строил веками.

Герберт отстранился на шаг, отряхивая с плеча руку отца, которую всё ещё ощущал как цепь. В его взгляде вспыхнул вызов.

— Может, ты и прав, папа. Может, я и не такой, как ты мечтал. Но я не стану жить в тени прошлого. Я не собираюсь прятать свои желания и быть марионеткой традиций. Я фон Кролок, да, — он глубоко вдохнул, — но я буду писать свою историю сам.

Граф на мгновение замолчал, его взгляд смягчился, но в нём всё ещё жила стальная воля.

— Тогда запомни, сын, — сказал он, отпуская подбородок Герберта, — что с великой властью приходит великая ответственность. И ты либо будешь достоин своей фамилии, либо сломаешься под натиском её величия…

Виконт смотрел вслед отцу, закутавшемуся в плащ и плавно направившепуся к выходу, чувствуя, как в груди разгорается пламя — смесь страха и решимости. Нет, он не отсупит. Только не сейчас. Не сегодня. Не завтра. Никогда…

Только чёрные лакированные туфли протоптали по припорошенной снегом спящей земле следы от главных ворот замка — и по направлению к деревне, как мягкие хлопья снега, падающие с ночного неба Трансильвании, словно их специально рассыпала чья-то рука, мягко ложились вокруг и прятали под своим слоем эти следы, заметая всё и оставляя замок фон Кролоков за завесой снегопада…

Глава 2. Наедине.

Наконец добравшись до трактира Шагала, Герберт с предвкушением вошёл внутрь, вытерев ноги о придверный коврик и оббежав взглядом пропахшее перегаром помещение. Сейчас граф снова бы отругал его за это. Мол, что ему, имеющему честь, фон Кролоку, делать в таком месте, среди какой-то черни? Позор — да и только! По крайней мере, граф бы именно так и сказал.

Не то что бы Герберту нравились такие вольности и грязная простая обстановка заведения, где многие мужики с нечёсаными бородами в потрёпанных одеждах и дырявых ботинках, нет, совсем нет. Как уже было сказано, он просто любил то, что именно они хоть как-то готовы были слушать и терпеть его выступления с песнями и несмешными шутками. Кто-то аплодировал, кто-то возмущался, а кто-то даже чуть не полез на виконта с кулаками, так как был недоволен то ли его колкостью, то ли то ли тем, как он пел — громко, с надрывом, будто пытался выкричать наружу всё то, что копилось внутри. Но Герберт никогда не останавливался. Он кланялся, улыбался, поправлял сиреневое жабо на груди — и продолжал. И на этот раз он заранее подготовился к своему выступлению, которое, по его ожиданиям, должно было быть просто блистательным. Фон Кролок младший репетировал целую неделю перед зеркалом, отрабатывая каждое движение плеча, каждый жест, слово и интонацию. И он надеялся, что в этот раз его любимые поклонники всё-таки будут поприветливее.

— О, кто эт к нам пожаловал, — раздался грубый захмелевший голос какого-то рыжего мужичка из-за барной стойки, — вико-онт! Ну-ка, удиви нас всех снова своих бархатным голосом!

Ему поддакнули, захлопали в ладоши и засвистели сидевшие рядом пьяницы. Герберт глянул на их раскрасневшиеся лица и понял — они рады его видеть. Улыбка невольно тронула губы графского сына, и он сел за потрескавшуюся кое-где барную стойку на высокий круглый табурет. Йони Шагал протирал стойку и, если кто-то требовал питьё, то обслуживал гостей. Трактирщик так ушёл в свои мысли, что не сразу заметил самого яркого посетителя его захолустного заведения. Когда же Герберт немного нарочито покашлял в кулак, то Йони сразу поднял на него свой пронзительный и хитрый взгляд.

— О, виконт, — протянул он с улыбкой, восхищённо разведя руками, — Что споёшь моим любезным посетителям на этот раз?

— Я буду петь романс самого лорда Марбранда, душераздирающую песню о любви и… — Приложив руку к груди, ответил тот с драматизмом, но не успел договорить.

— Э, Шагал! Если ты не нальёшь мне в эту кружку ещё пива, то на этот раз петь душераздирающе буду я, а не «папочкин сынишка»! — Грубо бросил тот самый рыжий пьяница, взмахнув в воздухе деревянной большой кружкой, окованной железными ободками.

Йони со злостью бросил пылевую тряпку на стойку и что-то проворчал себе под нос. Герберт заёрзал на стуле, на этот раз ничуть не скрыв своего смущения и негодования. Он еле сдержался, чтобы не оскорбить этого мужика в ответ. Виконт не терпел такого отношения к своей персоне… Однако на этот раз решил промолчать, задумчиво уставившись в деревянный длинный стол.

— Подожди ты, — недовольно фыркнул Йони, подходя к полкам с бутылками, — сначала — я угощу своего самого любимого посетителя! — Тут трактирщик расплылся в белозубой улыбке и посмотрел на Герберта. — Что будете, господин виконт?

— Буду петь.

— Ха-ха, нет, я имею в виду, из напитков! Налью за счёт моего заведения. Специально для Вас!

— О…- Щёки виконта охватил лёгкий румянец, и он замешкался. — Ну…

А отреагировал он так потому, что граф с детства внушал ему, своему единственному сыну, что, во-первых, пить за одним столом с простолюдинами фон Кролокам совесть не дозволяет, а во-вторых… А какая разница! Всё равно он, виконт Герберт фон Кролок, мало слушает отцовские советы и наставления и делает так, как сам посчитает нужным. Всё-таки, не маленький уже.

Заметив замешательство и неожиданную неловкость в мимике виконта, трактирщик бодро предложил:

— Может быть, красного французского?

— Да, пожалуйста, — кивнул тот, — и спасибо.

Йони стал активно искать среди множества скляночек и бутылок на полках нужную, но через две минуты уже с недоумением смотрел на всё это, почёсывая затылок. Герберт молча смотрел на хозяина таверны и просто ожидал, понимая, что теперь сначала он хорошенько разогреет связки с помощью ароматного напитка, а потом уже будет петь перед всеми.

— Элен! — Вдруг хрипло позвал Шагал, посмотрев куда-то в другой конец трактира. — Элен, принеси сюда нашему гостю красного французского! И быстрее-быстрее!

Герберт хотел было обернуться и посмотреть, к кому именно обращался Йони, но не стал; посчитал это невежливым жестом — вертеться туда-сюда. Да и сама Элен не заставила виконта долго ждать.

Пока трактирщик разливал пиво по кружкам одной весёлой компании за столом, к одиноко сидящему за барной стойкой Герберту плавно и грациозно приблизилась молодая брюнетка. Одета она была, как и все тактирные служанки — в сарафан и расшитый узорами передник, но потрёпанная и простая одежда как будто тщетно пыталась скрыть всю красоту этого создания. Кожа Элен была такой же бледной, как и у Герберта, но щёки покрывал, видимо, привычный румянец. Тёмные локоны выбивались из густых волос и красиво опускались на оголённые плечи. Да и вообще фигуре этой служанки многие деревенские девки могли бы позавидовать. Тонкую талию подчёркивал зашнурованный корсет, который, казалось, ни капельки не стеснял движения Элен; белая грудь служанки мерно опускалась и поднималась при обычном спокойном дыхании. Девушка посмотрела на юношу из-под своих густых тёмных ресниц и мило улыбнулась, тряхнув бутылкой вина, которую она сжимала пальцами за горло.

— Вот Ваш заказ, господин виконт, — сказала она своим нежным голосом, пододвигая к Герберту бокал, уже наполненный алым ароматным напитком, — угощайтесь.

— Merci beaucoup, — с благодарностью кивнул тот и, элегантным движением обхватив ручку бокала пальцами, отпил немного вина. Герберт почувствовал, как напиток приятным теплом расползается по языку и горлу, согревая всё тело. Мысли же теперь словно стали невесомее, и виконт почти ни о чём не хотел думать. Но его взгляд был прикован к этой девушке, и он не собирался отрывать его, хоть и прекрасно понимал, что задержать его на ней на несколько секунд дольше — это уже не очень-то скромно и вежливо. Элен, судя по всему, сразу заметила на себе этот внимательный взгляд и игриво намотала прядь волос волос на палец, сев напротив виконта.

— Вы знаете французский?

— Oui.

— Хмх, его ведь подобает знать многим уважающим себя лордам и аристократам, — проговорила с усмешкой девушка, пожав плечами и скривив алые губки, — я сама родом из Франции, из романтичного Парижа. В принципе, можно догадаться по моему имени…

Повертев пару секунд бокал в руке, Герберт сказал, посмотрев прямо в тёмные глаза красавицы:

— У тебя красивое имя.

— А Ваше имя… Герберт фон Кролок, не так ли?

— Oui! Это я. Собственной персоной.

Элен игриво вскинула тёмные идеальные брови и, встав со стула, придвинула его ближе к виконту и оперлась обеими ладонями о сиденье. Таким образом она выгнулась, как грациозная кошка, готовящаяся к прыжку, и нагнулась ближе к своему собеседнику. Чёрные пряди волнами упали на её плечи, и Герберт фон Кролок невольно бросил мимолётный взгляд на её декольте. Идеальная и светлая кожа девушки была покрыта бликами света, отбрасываемыми зажжёнными в таверне свечами на столиках. Сам того не ожидая, юноша немного занервничал потому, что теперь эта служанка находится слишком близко к нему. Слишком.

— Что ж, фройляйн, прошу прощения, но…- Герберт уже хотел было откланяться и уйти, одним глотком допив своё вино; так его смутила эта девица… Что бы сказал ораф, если бы сейчас заметил, как они с этой Элен переглядываются и, о ужас, как близко находятся друг к другу! Однако она его перебила своим бархатным голосом, полушёпотом проговорив:

— Куда Вы так спешите, господин виконт? Вы же хотели выступить сегодня с романсом лорда Марбранда перед нашими уважаемыми посетителями, не так ли?

— Да, но…- Тот нервно хихикнул, поспешно осушив бокал до дна.

— Я уже видела Ваши выступления… Но как-то до этого мы с Вами не пересекались. О, господин Герберт, Вы прекрасно поёте! Каждый раз слыша Ваш чудесный голос, я словно ношусь куда-то в свои мечты… И мне это нравится.

— Благодарю, фройляйн Элен! — Улыбнулся виконт, скочив со стула. — А теперь мне…

Тут она схватила его за запястье, отчего Герберт немного вздрогнул. Не пристало нигде хорошим служанкам так вести себя с постояльцами. Но, посмотрев по сторонам, юноша с облегчением мысленно подметил, что никто, кажется, не обратил на это внимания. Все вокруг были заняты своими разговорчиками и сплетнями. За соседним столом, где сидел рыжебородый мужчина, громко захохотали и опрокинули один из стулов. И то никто и глазом не посмотрел в сторону дебоширов.

— Могу я Вас попросить кое о чём, виконт? — Умоляюще взглянув на Герберта, пролепетала француженка.

Только теперь, задержав взгляд дольше на её лице, фон Кролок младший заметил, что было в его выражении что-то измученное; то ли круги под глазами от бессонницы, то ли чрезмерная бледность… Как от болезни. Но на вид девушка выглядела вполне здоровой, и ничто в её внешности не умаляло чарующей красоты.

Герберт снова посмотрел в эти бездонные тёмно-карие глаза и понял, что отказать ей будет или очень тяжело, или невозможно…

— Что такое, фройляйн?

— Вы можете, — начала Элен, сильнее сжав кисть бледной ручки виконта, — Вы можете спеть только для меня? Прошу… Хоть одна песня. Именно для меня…

— Как? — Слегка опешил Герберт фон Кролок, опустив взгляд. — Ч. Что? Спеть для… Для Вас, фройляйн?

— Да.

Герберт огляделся по сторонам, словно в поисках спасительной ниточки. Он знал, что многие девушки готовы были упасть лишь при одном взгляде на них, но обычно смущались и падали они, а в данной ситуации это почти готов был сделать сам виконт.

— Здесь слишком шумно, фройляйн Элен, — наконец выпалил он, попытавшись выдернуть руку из цепких пальцев служанки, — я боюсь, это будет мешать Вам наслаждаться моим вокалом…

Элен вопросительно вскинула бровки и, оценив обстановку вокруг, заключающуюся в шуме и перебранке подвыпивших посетителей, недовольно цокнула языком, однако тут же улыбнулась, снова посмотрев виконтумв глаза.

— Мы можем пойти наверх в одну из комнат. Там нам никто не помешает, и Вы сможете спокойно спеть мне наедине…

Герберт почувствовал, как по его спине пробежала лёгкая дрожь. Он не мог поверить в то, что эта простолюдинка так просто пытается флиртовать с ним… «Или это я навыдумывал сам?..».

— Конечно, идёмте, фройляйн.

Он не мог отказаться. Она ему нравилась… По крайней мере, Герберт чувствовал это всем своим нутром. Странное ощущение охватило его целиком… Словно тысячи бабочек порхали в животе.

Или эгоцентричная натура виконта так и подсказывала ему: «Подыграй ей, потешь своё самолюбие… Притворись, а потом брось её! Пусть она поверит, что ты её любишь… Наивная девчонка! Зато ты напьёшься всласть этим чувством!».

Минута — и они уже поднимались по скрипучим ступеням на второй этаж. Гул таверны становился всё дальше и дальше от них… Точнее, они — от него. Герберт оглянулся один раз через плечо и чуть не споткнулся, не уследив за ступенями. Элен тихо посмеялась неуклюжести виконта, а тот, в свою очередь, успел убедиться в том, что никто не последует за ними на второй этаж и не заметит пропажи этой дивной крестьянки.

Элен медленно и с тихим скрипом отворила деревянную дверь самой дальней по коридору комнатки, впуская внутрь виконта. Он осторожно прошёл в небольшое помещение, в котором, однако умещалась двуспальная кровать, прикроватная тумба с зажжённой на блюдце свечой, окно с правой стороны и письменный стол со стулом у этого самого окна. Также тут находился комод с одеждой, который, вероятно, сейчас был пуст; он весь покрылся пылью и паутиной, а комната не была совсем похожа на занятую кем-то из приезжих. В углах тоже была паутина, а персидский ковёр посередине комнаты был кое-где выцветшим. В одном из углов выгнулась и торчала половица, но риск наступит на неё был очень мал, так как для этого пришлось бы совсем уткнуться в этот самый угол.

— Прошу, господин виконт.

Элен указала кивком на кровать и села на неё вслед за гостем, совсем рядом около него.

— Спойте же! — Снова мило попросила она, поправляя складки сарафана.

— Bien.

Герберт слегка прокашлялся, поднеся кулак к губам, и, приосанившись и посмотрев куда-то в сторону окна, через которое в комнатку проникал лунный свет, запел негромко и мелодично романс лорда Марбранда. Каждая нота словно звучала так, как надо. Даже если в тембре голоса и была лёгкая фальшь, то она не заслуживала пристального внимания ни одного из критиков. Виконт пел поистине красиво, и Элен тоже это поняла с первого слова романса. Она положила ладони на колени и в упоении слушала, украдкой глядя на виконта из-под своих ресниц и улыбаясь.

Но она его остановила, когда он был близок к концу песни. Вернее, Герберт остановился сам, так как почувствовал прикосновение к своей тыльной стороне ладони мягких пальчиков. Он посмотрел на Элен, замерев, словно боялся спугнуть, но она сама тут же отдёрнула руку.

— Извините, господин Герберт… Я совсем забылась. Извините, просто Вы так прекрасно пели… Мне кажется, в этой песне есть часть меня. Я тоже хочу проникнуться этой лирикой, представить себя на месте героини, которая жаждет встречи со своим возлюбленным… Что-то я заболталась, мне не следовало…

Но Герберт фон Кролок тоже прервал её, бережно взяв её ладони в свои и поцеловав их.

— Вам не стоит извиняться, фройляйн, — тихо проговорил он, держа Элен за руки, — Вы прекрасны и… Пожалуй, теперь я всё вижу. Вы — единственная, кто готов с достоинством оценить мои старания и выступления. Будьте моей музой, прошу…

Он не знал, что ещё добавить. Виконту просто хотелось смотреть на неё, утопая в этом взгляде тёмных глаз, спеть для неё тысячи и тысячи романсов и серенад, в конце-концов — просто окунуться лицом в эти пахнущие ароматными духами шёлковые волосы и дотронуться до нежной кожи этого хрупкого, но чертовски прекрасного создания…

Герберт почувствовал, как к его щекам снова прилила кровь, вызывая предательский румянец. Или это вино сыграло с ним злую шутку, порозовев щёки, и теперь и мысли скоро помутятся? А он ведь выпил один бокал…

Что бы сказал граф, если бы увидел сына в подобной компании, да ещё и краснеющего, как девчонка на первом балу? Наверняка, отшвырнул бы бокал, велел бы вымыть руки святой водой и приказал бы забыть об этом унижении рода. Что себе позволяет виконт в данной ситуации — по мнению графа фон Кролока, не позволил бы ни один из их достопочтенных предков. Позор — да и только.

— Я чувствовала себя такой одинокой в этом трактире, — печально вздохнула Элен и тряхнула волосами, тоже решив излить душу своему собеседнику, — хотя, может, по мне этого не скажешь; с виду, поди, как бойкая девка себя веду иногда, отгоняя всяких приставучих пьяниц вокруг, в этом забытом Богом месте… Но, знаешь… С тобой, Герберт, теперь я точно не одинока.

Герберт не знал, она специально перешла на «ты» или просто не заметила, но почему-то это ударило по его душе ещё большим теплом, растёкшимся по венам. Он снова встретился с ней взглядом, и дыхание перехватило.

— Я чувствовал порою то же самое, хотя и живу в одном замке с моим отцом, так что одиноким меня, с одной стороны, сложно назвать. И только сейчас… Здесь, с тобой я понял… Я ощутил настоящее тепло, такое чувство радости, которое не ощущал при рукоплексании публики после выступлений. Как будто эти аплодисменты были фальшью… В отличие от твоих приятных слов и…

Элен немного улыбнулась и нежно дотронулась рукой до щеки Герберта, повернув его лицо снова к себе и заглянув в его глаза.

— У тебя очень красивые глаза, Герберт. Не часто встретишь такие у знати… Обычно они пустые.

— А мои? — С искренней улыбкой уточнил Герберт, предугадывая ответ.

— В твоих я вижу жизнь, — полушёпотом сказала Элен, проведя ладонью по щеке виконта, — ты живой, Герберт. И мне это нравится.

— Я действительно люблю жизнь, — ухмыльнулся юноша, нежно взяв Элен за прижатую к своей щеке руку, — ты смогла увидеть меня таким, какой я есть… И не оттолкнула.

Герберт почувствовал, как дыхание начинает становиться сбивчивее, когда Элен нежно провела пальцами по его щеке до подбородка, и замолчал. Он хотел пытаться что-то сказать ещё, но служанка ему не дала; её губы коснулись его губ, слились в один поцелуй — сначала едва заметно — лёгкое прикосновение, словно дуновение ветерка, а потом — задержались, став горячее и смелее. Герберт не удержался — он опустил руку на талию девушки и притянул её ближе к себе. Его пальцы впились в ткань сарафана, словно боясь отпустить. Виконт почувствовал, как какая-то доселе неведомая неистовая энергия наполняет его, какие-то чары, которым не в силах сопротивляться; и которым хочется отдаться больше.

— Элен, — прошептал Герберт, прервав поцелуй и соприкоснувшись с девушкой кончиками носов, — я никогда не чувствовал ничего подобного… Что это? Я не хочу, чтобы это прекращалось.

Брюнетка молча улыбнулась и, сев на колени виконта, провела руками по его прямым длинным волосам и запустила в них пальцы, заглянув в его глаза с такой нежностью и теплом, что Герберт снова замер, наслаждаясь моментом. Теперь пальцы Элен ласково скользили по шее и плечам, заставляя забыть обо всём вокруг. Виконт прижал её к себе так близко, обнимая за талию, что ощущал тепло её тела, пульс и лёгкое дрожание дыхания. Девушка провела пальцем по подбородку Герберта, заставляя его взгляд задержаться на её губах.

— Этой ночью я хочу остаться с тобой, — прошептала Элен, расстегнув первую пуговицу рубашки виконта и обдав горячим дыханием его ключицу. Герберту на минуту показалось, что дыхание девушки было слегка хрипловатым, но он не придал этому значения. Элен потянула виконта за собой к мягкой кровати, и её руки скользнули под шёлковую рубашку, обнажая белую кожу аристократа. Служанка с чувством нежности и страсти провела ладонью по груди Герберта, ощущая, как он дрожит под её прикосновениями. Он хотел было сказать ей что-то, но тут же лишь шумно выдохнул, когда почувствовал её поцелуй на своей шее. Виконт не смог сдержаться — наплевав на все муки совести по поводу слов отца о «чести и достоинстве фон Кролоков», он поддался этой магии и, притянув красавицу-француженку к себе, помог ей медленно приспустить ткань с плеч и провел ладонью по её спине, чувствуя, как теперь их тела сливаются воедино. Вокруг воцарилась тишина, прерываемая лишь тихими вздохами и шёпотом — настоящей песней переплетения страсти и нескрываемого чувства и желания. В этом полумраке тесной комнаты мягкий свет свечи отбрасывал танцующие тени на потрескавшиеся стены, играя на лицах этих двоих и очерчивая изгибы их силуэтов. Тёплое мерцание мягко касалось бледной кожи, усиливая напряжение момента.

Когда их губы встретились вновь, Герберт наклонился к столу и медленно задул свечу, позволяя пламени погаснуть и погрузить комнату в темноту, где оставался только жар их близости. Теперь кромешная тьма скрывала их двоих в своих глубоких объятиях, словно укрывая от всего мира, даря им свободу быть собой и раствориться друг в друге. И лишь полная белая луна всё-таки наблюдала за ними, дотягиваясь лучами к маленькому окошку комнаты.

Глава 3. Смертельно красива.

Герберт медленно и неохотно открыл глаза. Мягкие лучи белого солнца, проникающие в старую трактирную комнату, забегали по его лицу, заставляя пробудиться от сладкого сна. Виконт с удовольствием потянулся и, перевернувшись на левый бок, собирался снова заключить лежавшую рядом Элен в свои объятия… Вот только её рядом не было. Вместо изящной талии Герберт фон Кролок нащупал рукой простыню, на которой и лежал. Пусто. Даже и не то что бы пусто… Открыв глаза, когда удивление и внезапное осознание полностью прогнали сон, он обнаружил на том месте, где прежде спала Элен, белый шёлковый платок, запачканный алым пятном крови. В голове виконта словно раздался выстрел; ужас жгучим холодом пробежал по спине, и в зелёноватых глазах юноши блеснул испуг. Он очень хотел бы верить в то, что его предположение является ошибочным, вот только… Виконт сразу всё понял.

Приподнявшись в постели, он повернул голову направо; у окна спокойно сидела за письменным столом уже одетая в тёплую шубку и капор с чёрной шёлковой лентой, завязанной под подбородком. Свои тонкие ручки она прятала в белой пушистой муфте. Герберт опустил взгляд и только сейчас заметил у ног девушки кожаный дипломат. Она обернулась и посмотрела на юношу, жалобно поджав губки, словно услышала, как он мысленно назвал её по имени, застыв в изумлении…

— Ты проснулся, — её губ коснулась печальная улыбка, — что ж… Мне надо тебе кое-что объяснить, Герберт.

— Не надо, — глухо отрезал виконт, отвернувшись и сжав в пальцах окровавленный женский платок, а затем бросил на Элен холодный взгляд, — я знаю, что это…

— Герберт…

— Ты болеешь, — продолжил тот, хмуро сдвинув брови, — болеешь туберкулёзом, не так ли? Я мог бы сразу догадаться…

Тут он горько усмехнулся и заметил, как карие глаза француженки помутнились выступившими слезами. Её губки задрожали, словно она готова была вот-вот расплакаться ещё сильнее. «Я не поведусь на это», — пронеслось в мыслях виконта, — «не поведусь…».

Его пальцы сильнее сжали шёлковую ткань в руке, так, что костяшки побелели. Элен заметила это и поднялась со стула, собираясь шагнуть к нему, но замерла на месте; Герберт фон Кролок резко соскочил с постели и, стряхнув пыль с одежды, застегнул пару пуговиц на рубашке и поправил жабо.

— Ты больна туберкулёзом, — снова повторил он, будто бы сам до сих пор пытался поверить в то, что говорил, — твоё хриплое дыхание, кашель, измученный взгляд и бледность… Я мог бы догадаться!

— Герберт…

— ТЫ! — Он махнул рукой, сжимающей платок, в сторону девушки, словно собираясь ударить её. — Ты лгала мне…

— Я не обманывала тебя, — серьёзно и чуть громче ответила Элен, шагнув ещё ближе, словно уже не боясь злобы молодого аристократа, — я просто… Я посчитала нужным не говорить тебе об этом.

— Что?! Ты вообще понимаешь, о чём говоришь? — Герберт хмуро сдвинул брови и с презрением шикнул. — Ты не сказала мне… Ты не сказала о том, что серьёзно больна, чтобы я не испугался и не ушёл, так, что ли? Поэтому ты решила скрыть это от меня? Отвечай! Посмотри мне в глаза и ответь!

Элен сглотнула застрявший в горле ком и смело подняла глаза на виконта. Её взгляд оказался настолько суровым и решительным, что тот слегка отшатнулся.

— Да, — твёрдо ответила служанка, приосанившись, — да. Поэтому я скрыла это от тебя.

Виконт посмотрел на свои руки; их била мелкая дрожь. Но не от холода… А от липкого страха и закипающей в груди ярости. Он был глупо проведён вокруг пальца простой трактирной девкой… И это не просто ударяло по самолюбию…

— Ты хоть понимаешь, — начал он, набрав воздуха полной грудью, — понимаешь, что мы провели ночь вместе?! Что я, черт побери, был с тобой — не зная, кто ты на самом деле?! Ты позволила мне коснуться тебя… целовать тебя… А сама уже тогда знала, что смертельно больна!

Он резко отвернулся, будто бы даже звук собственного голоса причинял ему боль. Элен сделала шаг к нему и молча кивнула. Её лицо вдруг стало странно спокойным — слишком спокойным для подобной сцены. Слёзы всё ещё стояли в уголках глаз, но она даже не пыталась их смахнуть.

— Это было твоё решение, Герберт, — её спокойный голос ледяным звоном отскочил от стен комнаты, — ты подошёл ко мне, ты решил остаться со мной, ты был рядом, ты…

— Не смей! — он шагнул вперёд, вытянув руку, будто хотел схватить Элен за горло, — не смей перекладывать вину на меня! Я влюбился в девушку, которая лгала мне с первой минуты! Ты… Ты эгоистка. Лживая эгоистка.

— Я не врала, — её голос дрогнул, но глаза оставались ясными и полными слёз, — я просто… не сказала.

— Не сказала, — тихо хмыкнул Герберт и разразился истеричным смехом, — она не сказала! Ха-ха!.. А ведь странно, не правда ли, что никто из мужчин в этом прогнившем трактире не заглядывается на такую симпатичную девушку как ты?! Они просто давно обо всём знали… В отличие от меня…

Он резко оборвал смех и вперился в неё острым, как бритва, взглядом.

— Ты изначально решила, что имеешь право распоряжаться моей жизнью. Моим доверием. Моим телом. Моими чувствами, — с каждым словом голос виконта становился всё тише, но злее, холоднее. — И ты называешь это любовью? Так ведь? Элен…

Элен не ответила, продолжая лишь смотреть своим невинным взглядом. Её хрупкие плечи чуть дрогнули — и Герберт понял; она не станет оправдываться и защищаться более. Эта девушка будет просто стоять перед ним, готовясь принять и выслушать каждое колющее слово, что он скажет…

Виконт ещё больше побелел и медленно, словно пытаясь прийти в себя после шокирующей новости, сел на край постели. Он заморгал и слабо выдохнул, не отрывая испуганного взгляда от окровавленного платка.

— Я чувствую, — слабо выдохнул он, дотронувшись до своей шеи пальцами, — чувствую, как горло саднит… Это слабость? Я же заболею, Элен! Я чувствую, как заболеваю…- Тут он приложил к губам кулак и закашлял, отчего бедняжка испуганно вздрогнула. — Ты же понимала… Ты понимала с самого начала, что загонишь меня в могилу, да?! Но всё равно скрыла всё от меня и позволила мне целовать тебя и… И позволила мне касаться тебя, — голос Герберта рвался, ломался, звучал одновременно громко и пронзительно, так что по нему можно было догадаться, не видя слёз, что он плачет, — когда ты уже была больна… Словно всё было… Какой-то гнусной игрой! Ты решила играть с моей жизнью?! Со мной?!

— Герберт…

Он резко поднялся с кровати, пальцы сжали окровавленный платок так, что казалось, ткань осыплется на куски. Сердце бешено колотилось, в горле пересохло, а в глазах застыл пламень гнева и разочарования.

Элен осторожно шагнула к нему, но виконт тут же упал на колени, и, словно в раскаянии, закрыл лицо руками, но горечь от этого не уходила. Теперь до Элен донёсся глухой голос:

— Я боюсь, Элен, — срывающимся шёпотом признался он, — боюсь, что и моё сердце уже заражено твоей болью… боюсь, что я тоже умру вместе с тобой… Я ведь ещё слишком молод, понимаешь?

Француженка медленно приблизилась. Её шаги были неуверенными, словно она сама боялась переступить невидимую черту между любовью и враждой. Половицы тихо скрипнули — и вот, перед Гербертом, всё ещё сидящим на коленях и склонившим голову, уже стояла изящная фигурка, скрытая под серой шубкой.

Виконт дрожал. Его плечи вздымались, и каждый выдох казался последним. Сердце Элен рвалось к нему — и она не могла больше просто стоять и молчать.

— Герберт, — выдохнула она, и в её картавом немецком слышалась бескрайняя нежность и любовь, — прошу, посмотри на меня. Я хочу снова утонуть в твоих глазах…

Он не ответил, не поднял взгляда. Тогда Элен осторожно, едва касаясь, провела пальцами по его подбородку, смахнув слёзы. Большой палец задержался у уголка губ. Она попыталась приподнять лицо виконта, чтобы всё-таки заставить его посмотреть на себя, прижать к себе и нежно поцеловать, но тот тут же дёрнулся, будто от ожога, и резко отбросил её руку.

— Не трогай меня! — хрипло выкрикнул он, вскочив на ноги и отпрянув. Его глаза были красными и влажными, а голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Убирайся! Ты слышишь?! Исчезни отсюда! Немедленно!

Элен тоже медленно поднялась, но не сделала ни шага назад. Стены комнаты словно слегка затрещали от резкого порыва зимнего ветра за окном, с яростью ударившего в закрытое окно.

— Герберт… — прошептала она дрожащими губами, почти беззвучно. — Я люблю тебя.

Он закрыл глаза. И вскрикнул — не от злости, нет — от боли, такой, что даже стены старого трактира вздрогнули бы, умей они чувствовать.

— Ты не имеешь права! — прохрипел фон Кролок младший, сильнее сжав платок пальцами. — Не имеешь права так говорить, после того как разрушила всё! Всё, Элен! Ты пришла в мою жизнь, как утренний свет — а ушла, как смерть! Как чума! Как проклятье! Ты прокляла меня, понимаешь?! Обрекла на смерть! Я умру… Ты убила меня!.. Убила… Убила!..

Он схватился за голову руками, словно начиная сходить с ума, и Элен стало страшно, но она не отступила. Девушка протянула свою нежную ручку к нему, собираясь погладить по щеке, но он отшатнулся, словно от призрака.

— Герберт, пожалуйста… — Она вдруг тоже заплакала, беззвучно, и слёзы струились по её щекам. — Я не хотела тебе зла. Я хотела, чтобы хотя бы раз в жизни… кто-то был рядом не потому, что должен…, а потому что хотел. Ты был этим «кем-то», Герберт. Ты был… И я полюбила тебя всем сердцем. Я не хочу теперь терять тебя…

— Любовь не обманывает, — тихо фыркнул тот и тряхнул окровавленным платком перед носом Элен, — или как ты объяснишь это?! Что это, а? «На память от Элен, заражающей мужчин»?!

Элен вздрогнула, как от удара. Платок с кровью, брошенный ей в лицо, был как клеймо. Но она не отступила — только опустила руку и прошептала, с трудом сдерживая дрожь:

— Да… Я знала.

— Прекрасно, — прошипел Герберт, отступая. Его глаза метались — то полные ярости, то боли, то безысходности. — И ты решила… что это ничего, да? Что «ну подумаешь — умрёт», главное, что тебе тепло?

— Нет! — воскликнула она, шагнув к нему. — Не так! Я… Я просто хотела пожить. Хоть немного. Хоть один день — не как больная, а как… как женщина, которую любят. Я не думала, что это всё… зайдёт так далеко. Я не думала, что ты… что ты станешь всем. Я понимаю, что до весны уже, скорее всего, не доживу и…

Тут она тихо всхлипнула, и в трактирной комнатке воцарилась мёртвая тишина. Герберт фон Кролок сжал челюсть, отводя взгляд и пытаясь подавить всякую жалость к этому несчастному созданию в своём сердце.

— Это было не твоё право — решать за меня, Элен. Не твоё. Я бы остался. Я бы… я не знаю, что бы я сделал, но я имел право знать!

— Я боялась, — выдохнула она. — Я боялась, что ты уйдёшь. Что всё исчезнет, едва ты узнаешь правду. А потом… я влюбилась. И стало поздно. Слишком поздно…

Элен вытерла слёзы тыльной стороной ладони, как ребёнок, а потом продолжила:

— Мне не нужно прощение. Я знаю, что сделала. Но если ты думаешь, что мне было легко — ты ошибаешься. Каждый поцелуй, каждое твоё прикосновение были как лезвие. Потому что я знала: всё это — на время… Эта любовь…

— Я теперь же умру вслед за тобой! — Выкрикнул виконт, голосом, сорванным до хрипа. — Заражен! Проклят этой ночью! Твоими губами! Твоими руками! Твоими прикосновениями!.. А ты говоришь — «любовь»?!

— Да, — с трудом выдавила служанка и приосанилась, — я говорю это потому, что это правда.

Герберт молчал, не находя больше слов. Только ветер стонал где-то в щелях окон, словно весь мир вокруг замер…

Элен сделала последний шаг навстречу.

— Если хочешь забыть меня — забудь. Я заслужила это. Но если хоть крупица во мне ещё для тебя жива — не дай мне умереть для тебя вот так. Ты же тоже полон этого тёплого чувства, я знаю! Я видела этой ночью это по твоим словам и глазам… Твои глаза поблёскивали даже в темноте, как у влюблённого человека.

Он молчал. Долго. Так долго, что Элен казалось — сама тишина вот-вот лопнет от напряжения, как стекло под горячей водой. Его плечи дрожали. Не от холода — от ярости, от невыносимого внутреннего крика, который он не мог — или не хотел — больше сдерживать.

— Ты ведь знала, — хрипло выдавил он, не глядя на неё. — С самого начала…

Элен открыла рот, но слова не вышли. Только слёзы — снова, как будто тело само знало, что оно уже ничем не может ответить, кроме боли.

— Я думала, может, ты не заболеешь… Может…

Он тоже сделал к ней навстречу шаг, хмуро сдвинув брови.

— Не «может»… Ты знала! Всё прекрасно понимала! И всё равно воспользовалась…

_ Я не…

— Ты была моим светом и надеждой, Элен, а теперь…- Он секунду помолчал, словно задумавшись над чем-то важным. — А теперь я смотрю на тебя — и не вижу ничего. Ни света. Ни любви. Только красивую оболочку смерти. И лжи.

Он резко поднял руку — и бросил платок к её ногам, как вызов, как проклятие. Кровь на нём уже почти засохла, но пятно всё равно было алым, будто свежее.

— Оставь себе. На память… О нашей ночи.

Девушка подобрала платок и сжала его в ладонях, с горечью глядя на кровь.

— Герберт, прошу… не уходи вот так… не с этой ненавистью…

Тот уже стоял у двери, собираясь дёрнуть за ручку, но на секунду замер. Герберт холодно бросил, не глядя:

— Я бы лучше умер от раны в спину… Чем от поцелуя, которым ты меня убила.

Чуть помолчав, он добавил, так же, не оборачиваясь:

— Просто исчезни из моей жизни… Прощай.

Он вышел из комнаты, сильно хлопнув дверью, и тут же услышал глухие всхлипы и рыдание.

Герберт спустился вниз по той же скрипучей пыльной лестнице, натягивая на себя камзол. Утром трактир словно опустел. Солнце проникало белыми ослепительными лучами в это тихое местечко, которое словно каждый раз умирало с наступлением нового дня и вновь оживало по ночам, звеня музыкой скрипки и пьяными возгласами. Только вот теперь этот трактир, который Герберт фон Кролок так любил, куда всегда так спешил, желая восхитить крестьян своим вокалом, стал ему противен. Виконт огляделся по сторонам. «Место, полное изменчивости», — подумал он, проходя мимо протирающего барную стойку Йони, — «изменчивости и фальши… Как и его посетители. Даже самое, казалось бы, невинное создание здесь… Обмануло меня. Подло. Сплошная ложь. Боль. Гибель… „.

Юноша вышел на улицу, и колокольчик на входной двери снова звякнул. Ослепительная белизна снегов и свежий воздух Трансильвании ударили в лицо Герберта, заставляя слабо улыбнуться.

— Вот, что я всегда по-настоящему любил.

Он вдохнул этот живительный холод полной грудью и, оставляя позади неприятное воспоминание и горечь чувств, зашагал по хрустящим сугробам, мерцающим, словно тысячей кристаллов, под бликами солнца, в замок своего отца.

Герберт любил солнце. И даже не подозревал, что когда-либо его возненавидит, как француженку Элен…

Глава 4. Прощание с теплом.

Дни Герберта в замке фон Кролоков теперь текли так же бесцветно, как и холодные рассветы за узкими готическими окнами. Если раньше он любил с радостными возгласами скакать и бегать по коридорам этого мрачного замка, словно единственный луч света в этом тёмном царстве, проводить свободное время за чтением книг в огромной библиотеке или беседовать за чашечкой зелёного чая с отцом или с самим собой, то теперь жизнь в виконте словно постепенно угасала. Слуги уже не пугались его заливистого смеха, отсутствие которого теперь сделало замок словно пустым, умершим. Герберт фон Кролок почти не выходил из своей комнаты: то ли из гордости, то ли из усталости. Слуги не могли понять, что за перемена произошла в графском сыне, и со страхом возвращались без ответа на этот вопрос к хозяину замка. Беспокойство охватило фон Кролока ещё большей волной, когда в его кабинет, давно покрывшийся пылью, по середине которого стоял изящный письменный стол из тёмного дерева, с тихим стуком вошёл бледный от страха камердинер и с дрожью в голосе сообщил:

— Ваше Сиятельство… Молодой господин Герберт… Он сегодня не притронулся ни к пище, ни к вину, и… У него кровь. Кровь на губах, на подушке, кровь…

Граф судорожно сжал в руке перо, которым писал письмо знакомому барону, так, что оно треснуло. Слуга нервно вздрогнул и, покашляв, добавил с виноватым видом:

— … Он кашляет, Ваше Сиятельство… Очень сильно.

Несколько капель чернил с острого кончика пера упали на пергамент и расползлись по нему чёрными кляксами. Хозяин замка не сказал ни слова — лишь встал, шагнул к двери, словно не замечая слугу, и исчез в тени длинных коридоров.

***

Да, когда в последний раз граф звал своего сына к ужину, тот послушно спускался, хотя кое-что в его перемене смущало безмятежного вампира; виконт был бледнее обычного, слегка пошатывался и, словно боясь упасть, хватался за перила лестниц дрожащими руками. Будто силы медленно покидали его тело… Однако граф фон Кролок, строя в своих мыслях тысячи предположений и начиная по-настоящему беспокоиться за здоровье Герберта, не хотел верить в то, что видел. Каждый день после этого ужина он надеялся на то, что завтра его сын бодрым вихрем вылетит из своей комнаты и снова будет улыбаться… Но надежды постепенно таяли.

В тот ужин граф сам убедился в своих догадках, хотя в глубине души всё ещё проклинал себя за такие ужасные предположения; тем вечером Герберт вытер губы салфеткой, отправив в рот последний кусок курицы, и запачкал её кровавым пятном. Потом руки виконта предательски затряслись, и бокал с французским вином со звоном разбирающегося стекла упал на паркет.

Отец хотел было сказать кое-что, но в ответ услышал лишь сухое «Спасибо, papá. Всё было вкусно…» и покинул столовую, чуть не споткнувшись на лестнице. Позже граф осведомился у слуг; Герберт снова заперся в своей спальне, сославшись на усталость вследствие бессонницы…

Больше он из своей комнаты не выходил. Или граф просто не видел.

Несколько раз он тихо проникал тенью в покои своего сына, но тот всё время неохотно отвечал на все вопросы. Граф обычно интересовался о самочувствии виконта, стоя лицом к полузашторенному окну и мрачно глядя куда-то вдаль. Один раз, однако, он обернулся, тут же пожалев об этом; настолько ему невыносимо было снова видеть измученное выражение лица единственного сына, то ли спящего, то ли бредящего наяву, то ли почти мёртвого.

— Вы даёте ему одно и то же лекарство, — как-то раз, так же стоя лицом к окну, за которым лил сильный дождь, сказал граф фон Кролок деревенскому врачу, вызванному в замок, — эта… Микстура? Она ему помогает? Хоть какой-то эффект же она должна оказывать!.. Не молчите.

Полненький врач с густыми усами и лысиной, переминаясь с ноги на ногу, наконец уложил все свои лекарства и таблетки обратно в дипломат и, захлопнув крышку, слегка испуганно пробормотал, вытерев со лба платком выступившие капли пота:

— Ну… Всё намного серьёзнее, чем я мог представить… Однако… Кхм! Болезнь теперь не должна мучить Вашего сына так сильно, если он будет принимать лекарство дальше каждый…

— Он и так его принимает каждый день, бестолочь! — Взревел фон Кролок, резко развернувшись и махнув чёрным бархатным плащом, словно крылом. Лицо графа исказилось яростью, а радужки глаз словно покраснели, как у хищного зверя. — Он принимает эту бесполезную микстуру, но она ему ни черта не помогает!!! Что ещё ему надо, какое лекарство, выпить, чтобы стать снова здоровым?!

Бедный перепуганный врач на минуту потерял дар речи, но понимал, что если будет молчать дольше, то точно будет выпит хозяином замка до последней капли крови. Мужчина снова нервно вытер платком пот со лба и выпученными глазами уставился в пол, как бы обдумывая за считанные секунды, как спасти свою жизнь. Хотя, он так и делал.

— Ваше Сиятельство, мне очень жаль… Но…

Тут его бормотание прервал ещё один приступ кашля виконта, и больной тут же попытался закрыться с головой одеялом и перевернулся на другой бок.

— Говори, — прорычал на ухо граф, схватив мужчину за грудки, и тот увидел, как совсем рядом с лицом мелькнули два острых вампирских клыка, — говори, какое лекарство мне ещё надо дать своему сыну, чтобы излечить его от этой заразы! Он должен выздороветь!!! Какой из тебя врач, если ты даже сына моего вылечить не можешь, болван! Забирай свои вещи и выметайся сейчас же из моего замка!

В следующие же пять минут этот врач был выставлен за самые ворота мрачной обители одинокого вампира, а дипломат этого врача — брошен в сугроб.

***

— Я здесь, Герберт, — с горечью в голосе сказал граф, сжав тонкими ледяными пальцами ладонь своего сына, словно без сознания лежавшего на кровати, под тенью балдахина, — я с тобой, сын.

Холодная ладонь графа легла поверх горячей, влажной от лихорадки руки Герберта. Когда-то подвижные пальцы сына теперь казались почти невесомыми, как у куклы, которую можно сломать малейшим движением. Губы виконта были бледны, с едва заметным синюшным оттенком, дыхание прерывистое, будто каждый вдох доставлял невыносимую боль. «Вот она, смерть…», — пронеслось в мыслях фон Кролока старшего, — «… Она нависла над моим единственным сыном…». И не только над ним. Вся роскошная комната Герберта теперь преобразилась не самым лучшим образом; канделябры больше не зажигались слугами. Эти, словно потушенные навсегда, свечи безмолвствовали и держали покои виконта в кромешной тьме, пропитанной болезнью. С виконтом словно медленно умирала и его комната; всё в ней поникло и перестало дышать жизнью. Портрет виконта на стене покосился и покрылся пылью, как и трюмо, стоявшее неподалёку от окна, а углы комнаты были украшены гирляндой из прихожей на вату паутины. Тишину, царившую в этом мрачном, хоронившем Герберта помещении, нарушал редкий и жалкий кашель…

Граф стоял у изголовья, неподвижный, как изваяние, но внутри него бушевала буря. Он видел, как тонкая шея Герберта едва заметно вздымается при каждом вдохе. Кожа сына стала прозрачной, жилки под ней просвечивали синим, и каждое движение казалось борьбой за глоток воздуха.

— Отец… — выдохнул Герберт едва слышно, открывая глаза. Голос его был охрипший, словно простуженный. — Не… уходи. Мне… Мне холодно…

— Я здесь, — ответил фон Кролок, и впервые за долгие столетия в его голосе прорезалась дрожь. — И никуда не уйду.

Герберт слабо улыбнулся, вложив в эту улыбку весь тот свет и жизнь, что ещё крохами теплились в его больном и слабом теле.

Он опустился рядом, обхватил ладонями лицо сына, вглядываясь в эти затуманенные, усталые глаза. Да, Герберт, даже на грани смерти, всё ещё оставался его светом. Прекрасным светом среди этого проклятого мрака и тьмы… Но этот свет угасал. Таял на глазах и поглощался царившей вокруг тьмой. Злые силы снова злорадствовали и беззвучно насмехались над несчастным вампиром, теперь терявшим свою последнюю радость здесь, своего единственного ребёнка.

Виконт почувствовал на своих онемевших пальцах что-то мокрое. Приоткрыв глаза понял — это падали слёзы, стекающие по щекам его отца…

— Герберт… — голос графа снова дрогнул, и он опустил взгляд, — я не смогу… смотреть, как ты умираешь. Не смогу похоронить тебя, как люди хоронят своих детей. Я не для этого жил столетия…

— Papá…?

Герберту жутко хотелось в этот момент вскочить с постели, кинуться на шею своему отцу, крепко обнять его и, смеясь, сказать, что болезни больше нет, успокоить… Но он не мог. Всё это были теперь лишь несбыточные мечты.

Граф наклонился, так что их лица оказались совсем близко.

— Герберт… Ты знаешь… Есть путь, который… я боялся тебе предложить. Путь, что лишит тебя тепла, но спасёт. Ты перестанешь дышать, перестанешь чувствовать, как люди чувствуют…, но ты останешься со мной. Навсегда.

Виконт попытался улыбнуться, но получилось лишь болезненно скривить губы.

— Ты… хочешь… — кашель перебил его фразу, и тонкая струйка крови стекла по подбородку со рта, — сделать меня… таким, как ты?..

— Да, — тихо отрезал граф, посмотрев куда-то в сторону, и его серые глаза будто на мгновение почернели, — Я дам тебе Вечность. Но вместе с ней — и вечный голод, вечную тьму… Ты забудешь, как чувствует живое тело: как бьётся сердце, как течёт тепло по венам… — Кролок замолчал и повёл плечами, словно пытаясь подобрать слова. — Это проклятие, сын мой. Но это и единственное, что удержит тебя рядом со мной. Понимаешь?

Виконт смотрел на него, пытаясь сосредоточиться, словно каждое слово отца утопало в вязком тумане. Он видел в глазах графа что-то, чего никогда не видел раньше — не властность, не холодную гордость, а уязвимость, почти страх. Ледяной страх.

— Если ты скажешь «нет», — продолжил фон Кролок, — я отступлю. И тогда ты умрёшь… и… И я потеряю тебя навсегда…

— Усну, — горько усмехнулся в ответ графский сын, словно смеясь над своим жалким и безвыходным положением; разве мог он несколько дней назад, ещё будучи энергичным и полным сил, представить, что будет лежать здесь в свои двадцать лет, страшась приближающейся смерти?

Долгая пауза. Только потрескивание уже затухающих углей в камине… Герберт фон Кролок отвёл взгляд в сторону, словно взвешивал всё, что услышал. Его потрескавшиеся губы шевелились беззвучно, прежде чем он выдохнул:

— Я… хочу жить, papá… но… с тобой. Сделай это. Сейчас…

Граф закрыл глаза, опустив голову. Он почувствовал странное смешение — холодное облегчение и горькое осознание, что тот человек, что лежит перед ним, исчезнет навсегда, уступив место другому.

— Прости меня, Герберт.

Граф молча провёл ладонью по светлым длинным волосам своего сына и, легким движением откинув их в сторону, посмотрел на шею — бледную, с еле заметной пульсацией в артерии. Он задержал на ней взгляд, будто был не в силах оторваться. Фон Кролок почувствовал, как жажда крови снова пронзила его всего острым лезвием, ещё сильнее подначивая прокусить тонкую кожу Герберта. «Нет, главное, не причинить ему большого вреда…», — повторял про себя граф, пытаясь заглушить эту жажду, пока она полностью не подчинила его себе. Потом склонился ниже, прислушиваясь к слабому, почти угасающему биению сердца…

— Всего один миг… и всё изменится, — произнёс он.

Острые клыки медленно пронзили кожу, словно плёнку, и тёплая, тёмная кровь хлынула на язык. Вкус был густой, тяжёлый, с металлической горечью болезни, но в нём всё ещё был он — его сын, его дитя, его свет. Кролок пил осторожно, словно боялся ранить больше, чем нужно.

Герберт тихо застонал и вздрогнул от резкой боли, но не оттолкнул его. Пальцы юноши едва заметно сжали руку отца, и это движение стало для графа последним человеческим прикосновением сына. Виконт почувствовал, как кровь запульсировала сильнее, обжигая кожу, а громкое биение сердца, отдававшееся эхом в ушах, стало затихать. Он попытался открыть глаза, направив взгляд на потолок, но всё вокруг тут же поплыло и размылось.

Только этот укус в шею теперь превращался в странное блаженство — мягкое, тягучее, как бархат, заполняющее всё существо, опьяняющее и влекущее куда-то вглубь самого себя, туда, где нет страха и страданий. Виконт сделал последний судорожный вдох и закрыл глаза, позволив себе погрузиться в это состояние, как в долгожданный сон — сладкое и безмятежное забвение. Он уже ощущал, как тьма нежно обнимает его, как шёпот вечности манит и зовёт… Герберт почувствовал, как граф наконец отпрянул от шеи и осторожно провёл по ней рукой, будто бы ещё раз извиняясь за содеянное. Теперь фон Кролок младший с лёгкой улыбкой на губах впал в глубокий сон — сон, в котором смерть уступала место бессмертию, а страх растворялся в бескрайней тишине и спокойствии.

Глава 5. Лёд и кровь.

Вот и всё. Сердце не билось, как прежде, как это было ещё пять лет назад. Оно даже словно стало ледяным, навсегда застывшим… Но Герберт фон Кролок продолжал жить. Жёлтые листья за резными готическими окнами сменялись сухими крючковатыми ветвями, а потом природа снова ненадолго оживала. Герберт молча созерцал эти метаморфозы, испытывая в душе противоречивые чувства. Он находил в себе отголосок зависти; зависти ко всему, что его окружало за стенами замка, что дышало и двигалось. Он тоже был живой, но в действительности просто являлся ходячим мертвецом.

Становясь перед своим зеркалом во весь рост в комнате, бедный Герберт больше не видел в нём ни светлых длинных волос, ни своей улыбки, ни изящных рук, ни ног… Только стену. Стену с развешенной по углам паутиной и каким-то старым натюрмортом около кровати.

Сначала, конечно, виконту было тяжелее; когда он только начинал привыкать к «прелестям» вампирской жизни. Если это можно было назвать жизнью.

После обращения в вампира Герберт фон Кролок ещё пытался по вечерам взывать к Богу и читать молитвы, в надежде, что Всевышний всё-таки смилостивится и снимет это ужасное проклятие с него и с отца… Но напрасно. С каждой произнесённой строчкой молитвы, шёпот слов лишь обжигал горло, и кожу будто бы пронизывал огонь. Эта боль, покалывание и слабость вскоре разучили виконта молиться.

Даже без молитв Герберт, привыкнув к своей нелёгкой доле, снова будто бы слегка старался оживить этот огромный старинный замок своим весельем и позитивом, насколько мог. При встрече с графом юноша всегда улыбался, обнажая свои острые клыки, и словно хвастливо намекая: «смотри, какой я теперь тоже очаровательный!». Граф на это либо тоже слегка и еле заметно улыбался, что было редко, либо просто смерял сына надменным взглядом. Несмотря на всю холодность и отстранённость во взгляде своего отца, Герберт знал, что тот на самом деле был счастлив, видя своего сына здесь, рядом с собой. Хотя, должно быть, фон Кролок старший все равно продолжал мысленно корить себя, в глубине своей души, за свой эгоизм; за то, что позволил себе обречь единственного сына на такие вечные муки ради собственной крупицы счастья…

***

— Papá, — произнёс виконт, заворожённо глядя на пляшущие языки пламени в камине напротив, — знаешь, иногда я вспоминаю ту ночь… Когда ты даровал мне это…

Слово «проклятие» так и вертелось на языке, но Герберт не хотел нагнетать и портить и без того вечно мрачное настроение отца. Поэтому договорил, заметив на себе его прищуренный взгляд:

-… Эту вечную жизнь…

Фон Кролок старший повёл бровью и отпил ещё багрового вина из хрустального бокала, стоявшего на столике около подлокотника кресла.

— К чему ты это, Герберт?

— Я на днях всё больше начинаю думать о ней. О той девушке.

Граф сокрушённо опёрся локтем на ручку кресла и закрыл лицо своей костлявой ладонью, недовольно потерев переносицу.

— Герберт, ты идиот… Это из-за неё ты…

— Знаю, — отрезал виконт, отпив из своего бокала, и снова уставился пустым взглядом в огонь, — но я хочу увидеть её, если она всё ещё в той деревне. Прошло ровно пять лет со дня моего обращения в вампира… А образ Элен всё равно не покидает моих мыслей, мимолётно всплывая в сознании… Понимаешь?.. Ты же тоже…

Герберт заметил, как уголки тонких губ графа фон Кролока слегка дрогнули, но серые глаза оставались сухими. Он не давал себе заплакать от нахлынувших эмоций и переживаний, по крайней мере, сейчас, при сыне. Пальцы графа, лежащие на ручках кресла, впились ногтями в ткань, а синие вены отчётливее выступили на коже.

— Герберт, что ты…

Граф не хотел говорить о матери Герберта, о своей потерянной любви. Он не любил это обсуждать. Виконт не хотел злить отца, а поэтому ловко увильнул от непрошеной темы…

— Ничего, я лишь хочу спуститься в ту деревню и увидеть Элен. Я пойду…

Он уже встал со своего кресла, собираясь осуществить сказанное, но вздрогнул, когда граф внезапно и громко ударил кулаком по деревянному круглому столику с бокалами.

— Нет! — Отрезал он, хмуро сдвинув брови, и черты лица вампира будто заострились от злобы. — Нет, Герберт, ты останешься в замке!

— Что? Почему, papá?..

Граф тяжело вздохнул и прикрыл веки, откинувшись на спинку кресла.

— Потому что ты уже не человек, Герберт. Не человек! Ты чудовище. А люди убивают чудовищ. Они не пощадят тебя… Я не позволю…

— Они не знают, что я вампир, — попытался как можно убедительнее произнести виконт, хотя голос его слегка дрожал. К нему и в голову не пришла мысль о таком возможном опасном исходе визита, — всё будет хорошо, papá.

Граф только хотел было возразить, но, открыв глаза, уже заметил, что находится в этой полутёмной гостиной совсем один.

***

Герберт сразу узнал его — трактир, со всех сторон припорошенный снегом, которого особенно много было на крыше. Жёлтый свет в заиндевелых окнах, дым из трубы, смех и песни — всё это говорило о жизни, что бурлила внутри. О простой крестьянской жизни, которая когда-то привлекала Герберта своей неиссякаемой энергией. А сейчас, он смотрел на всё это лишь с каким-то… Презрением? Всё стало каким-то чужим.

Виконт в этом убедился сам ещё раз, только переступив порог трактира Шагала. Пьяные крики деревенских мужиков и звон бокалов только нервировали Герберта, и он напряжённо сжал челюсть, хмуро оглядев постояльцев трактира и всю обстановку. Теперь юноша не понимал, как он мог раньше любить это царство хаоса и распутства, как его сюда тянуло…

Сердце кольнуло, когда виконт вспомнил о том, что настоящее счастье и эйфория охватили его в этом пропащем месте тогда, когда Элен впервые взяла его за руку, поведя за собой на верхний этаж по скрипящей лестнице. Даже один взгляд прекрасных карих глаз словно окунул Герберта фон Кролок в райское облако, отделив от шума, царившего, впрочем, каждую ночь в трактире.

Да, ему сейчас не хватало её глаз. Её прикосновений. Её.

— Господин… Виконт фон Кролок?.. Вы… Вы живы?

Удивлённый возглас Йони заставил Герберта вернуться из своих мыслей в реальность. Стоя с бутылками шампанского в обеих руках, трактирщик ошарашенно глядел своими голубыми глазами на посетителя. Однако это ничуть не смутило Герберта. Он медленно прошёл к барной стойке и сел на высокий резной табурет, оперевшись локтями о стол и положив подбородок на переплетённые тонкие пальцы.

— Почему Вы так удивлены?

— О, ну знаете, — неловко посмеявшись, прокашлялся Йони и поспешно поставил бутылки на верхнюю полку с бочонками, — слухи ходили… О… Кхм… О Вашей смертельной болезни… Пять лет назад! Мы уж думали, Вы… Ну… Не справились с этим бременем и…

Герберт недовольно поморщился и закашлял, раздражённый такой противной откровенностью Шагала. Однако попытался скрыть свои эмоции, насколько мог.

— Как видите, я жив.

Йони прищурился и пристальнее посмотрел на сидящего перед ним фон Кролока младшего.

— Однако, Вы очень бледный, виконт… Болезнь?..

— Болезнь, — тихо согласился Герберт, — но не та, о которой Вы думаете.

— Однако странная бледность…- Йони снова недоверчиво покосился на виконта, натирая полотенцем бокал в руках до блеска. — Вы будете вино или…

— Нет, мне не пить. Я пришёл спросить… Об Элен.

Это французское имя, знакомое обоим мужчинам, прозвучало тихо, но в тишине между их словами оно словно повисло в воздухе. Йони нахмурился, опустил взгляд.

— Элен… — он понизил голос. — Вы… не знали?

— Чего именно? — Герберт чуть подался вперёд, напряжённо вцепившись ногтями в стойку.

Йони помолчал, затем тяжело выдохнул и поставил чистый бокал на стол:

— Она умерла. Пару лет назад. Болезнь… та самая, от которой умирают медленно. Туберкулёз. Похоронили у старой часовни неподалёку.

Слова ударили по Герберту, словно ледяным молотом. Губы чуть дрогнули, но виконт молчал.

— Она хотела покинуть Трансильванию… — продолжил Йони. —… Уехать к морю, где потеплее… Но болезнь забрала её слишком рано. Бедняжка… Хорошая ведь была девчонка. Сара любила с ней поболтать… Эх, хорошая была…

— Элен… — Только и сорвалось с губ Герберта. Его голова слегка опустилась, точно готовая упасть на грудь, а руки и ноги дрожали.

— Виконт… Вы в порядке?.. Что с Вами?..

Обеспокоенные слова Йони гулким эхом разнеслись в голове и улетели куда-то вдаль. Герберт стиснул зубы и опёрся ладонью о стойку, прилагая большое усилие, чтобы подняться и удержаться на ногах. На мгновение перед глазами всё поплыло, и свет нечёткими жёлтыми бликами теперь слепил виконта. Зажмурившись и снова посмотрев вокруг на наконец принявшие чёткое очертание стены, фигуры, Герберт фон Кролок уже собирался покинуть это гадкое место, когда за его спиной раздался мелодичный смех.

— Какая тоска в глазах у такого красавца… — прозвучал игривый женский голос.

Герберт обернулся. Девушка стояла совсем близко, улыбаясь, будто знала его давным-давно. Волосы спадали на плечи лёгкими тёмными волнами, а в её чертах было что-то до боли знакомое…

— Элен, — оторопев, прошептал виконт, но судя по всему, красавица не услышала его бормотание. Она была точь-в-точь вылитая Элен…

— Ты слишком печален для трактира, виконте, — продолжила она, делая шаг вперёд. — Здесь принято смеяться, пить, веселиться…, а не вздыхать, будто сердце похоронил.

— Маргарита, — резко оборвал её Йони, кольнув недовольным взглядом, — господин виконт сейчас не в настроении. Оставь его.

Маргарита прищурилась и, словно не заметив, как Герберт отшатнулся, скользнула к ближайшему столу и, грациозно уселась прямо на край, напротив него. Скрестив ноги и качая каблуком в воздухе, она не отводила глаз от виконта.

— Ты такой мрачный… — протянула она, чуть склонив голову. — А ведь тебе идёт улыбка, я уверена.

Герберт молчал. Его руки сжались в кулаки под столом.

— Ну же… — Девушка подалась вперёд и протянула руку, коснувшись его подбородка кончиками пальцев. — Подними глаза. Дай я посмотрю, что в них прячется…

Виконт резко отстранился, и тогда Маргарита звонко рассмеялась, запрокинув голову назад.

— Ох, какой надменный! Но это только раззадоривает, знаешь ли…

Йони, заметив её настойчивость, повысил голос и ударил кулаком по стойке:

— Я сказал — оставь его, Маргарита!

— Да тише ты, Йони, — она обернулась к трактирщику и подмигнула. — Мне что, вина попить не дадут с гостем?

Йони наполнил бокал девушки ароматным шампанским по её же просьбе, и та снова обернулась к виконту, демонстративно делая глоток.

— А ты всё сидишь, такой хмурый… — Протянула с улыбкой Маргарита. — И к вину не прикасаешься. Видимо, не пьёшь его совсем, да?..

— Странный ты… и взгляд у тебя мрачный, словно у того, кто видел слишком много смерти. Но мне это нравится.

Её пальцы снова нашли его подбородок, скользнули к шее, задержались на ключице.

— У тебя кожа… ледяная, — сказала красавица уже шёпотом, играя интонацией, то ласковой, то хищной. — От этого у меня мурашки бегут…

Герберт сжал зубы. В висках билось, будто сердце, хотя в его груди давно не было живого ритма. Жажда крови ударила в голову. Перед глазами мелькнуло лицо Элен — её улыбка, её тёплые руки. И то, как она отнята у него навсегда.

— Хватит, — вырвалось у него, глухо и резко.

Маргарита широко улыбнулась, словно это слово её позабавило.

— Ах, виконт… Ты так красиво злишься, — она почти коснулась его губ своими, но он рывком отстранился.

В груди у Герберта всё горело — от жажды, от воспоминаний, от её навязчивого голоса. Он резко поднялся, опрокинув стул, и бросил короткий взгляд на Йони, полный немой просьбы остановить её.

Не сказав больше ни слова, он стремительно направился к выходу, распахнул дверь и вышел в морозную ночь. Холодный воздух ударил в лицо, но не остудил. На губах всё ещё пульсировала жажда, а в памяти стояло лицо Элен, и это только усиливало муку…

Маргарита проводила виконта взглядом и хитро улыбнулась, отпив ещё из бокала.

— Интересный зверёк, — прошептала она едва слышно. — Поиграем…

***

Герберт шёл по скрипящему под подошвами сапог снегу, прижав пальцы к вискам и пару раз чуть не запнувшись о торчавшие из-под сугробов чёрные корни деревьев. Слёзы катились по его щекам, прозрачными капельками исчезая в сверкающей пелене снега. Грудь сдавливало гадкое чувство, и виконт тихо всхлипывал.

— Элен… Почему…

Пару раз ему пришлось опереться о ствол дерева и прийти в себя, сосредоточившись на окружающей его обстановке; Герберт опасался совсем потерять рассудок от своего горя. А ещё важнее — он не хотел верить в услышанное.

«Она умерла. Пару лет назад. Болезнь… та самая, от которой умирают медленно. Туберкулёз…».

Слова Йони Шагала так и не выходили из головы, смешиваясь с отголосками фразы отца: «Ты идиот, Герберт…», «…идиот…».

Виконт схватился обеими руками за голову, зажмурился и истерично выпалил, сам того не ожидая:

— Идиот, идиот, идиот!.. Какой же я…

Его внимание привлёк жутко каркающий ворон, вспорхнувший с пышной ветки запорошенной снегом ели над головой. Вампир проводил птицу застывшим взглядом. Ворон каркнул ещё три раза, взмывая чёрным зигзагом в серое, застланное тучами небо. Ночь или почти утро — было непонятно. Пернатый проскользнул между несколькими соснами с массивными, покрытыми мелкими трещинами, стволами и взмыл ещё выше. Герберт внимательно проследил за ним и, словно воспрянув духом, ускорил шаг. Вот она — старая каменная часовня, о которой говорил Шагал. Значит, могила Элен должна быть где-то неподалёку.

Долго искать не пришлось. Могил около часовни было не так много, и среди всех почему-то сразу выделялась именно эта, одна. Герберт подошёл ближе, пытаясь унять дрожь в коленях. Белый мраморный крест и скульптура склонившегося над ним ангела с каждой минутой покрывались всё большим слоем снега из-за внезапно выпавшего с серого неба снегопада. У подножия камня лежал венок свежих алых роз, тоже уже припорошеный снегом, как сахарной пудрой. Вампир шагнул ближе и медленно провёл ладонью по гладкой поверхности могильного камня, смахивая миллионы слипшихся снежинок.

«Элен Нуар. Ангел, так быстро улетевший в Рай».

Рука резко сжалась, вцепившись ногтями в белую кожу, а в горле застрял ком. Герберт уже не мог опустить взгляд ниже и посмотреть на годы жизни. И не надо было. Надпись говорила простую правду.

Вампир зажмурился и упал на колени. Ветер завыл сильнее, словно предвещая ужасную метель. Всполох морозной, едва заметной, полосы просвистел над ухом Герберта и обдал спину холодом. Пальцы больно впились в мягкую кожу ладоней. Слёзы текли по щекам вампира, смешиваясь с колючими снежинками и обжигая, а лицо хлестал ветер, заставляя щуриться. Но Герберт не обращал внимания на разразившуюся и устремившуюся прямиком к деревне метель. Он видел перед собой только мрамор и выгравированную на нём надпись из восьми слов. Внезапный отчаянный крик сам вырывался из груди Герберта, а тело затряслось при каждом тихом всхлипе.

— Ты не должна была так меня бросить, — он окинул камень злым взглядом, — ты подлая женщина… Я тоже должен был умереть, но я сейчас жив и стою перед тобой! Так почему же ты…

Он осёкся, загребая согнувшимися пальцами снег. Злое шипение сорвалось с губ виконта, и он ударил кулаками по земле.

— Ненавижу тебя, Элен Нуар! Ненавижу! Ненавижу!!!

Этот крик боли, наконец вырвавшийся наружу, растворился в завывании ветра. Метель поутихла, и теперь лишь крупные хлопья снега покрывали всё вокруг белоснежной пеленой. Герберт услышал позади себя чьи-то шаги, отзывавшиеся хрустом сугробов, но не обратил внимания. Ему казалось, что теперь он точно мертвец. Без эмоций, без чувств. Он устал от этого…

— О-о-о-о-о, вот ты где, виконт… Как трогательно. Пришёл погрустить сюда в одиночестве…

Герберт настороженно глянул назад через плечо, а потом резко развернулся. Между сугробами и покосившимися крестами легко и непринуждённо шла Маргарита. В её облике было что-то неестественно гармоничное с этой холодной ночью — словно она сама была частью метели. На губах играла милая улыбка, но в глазах блеснула тень насмешки.

— Ты… Я просил… Не следовать за мной. Оставь меня в покое.

Девушка покачала головой, приближаясь с плавной уверенностью хищницы.

— А я не привыкла, чтобы от меня уходили, — её голос звучал почти ласково. — Ты слишком загадочен, виконт, но так прекрасен… Не могу же я просто так оставить тебя одного. Может, нам стоит немного поговорить? Провести время наедине?..

Герберт нервно сглотнул и насупился. Весь он теперь выглядел ещё напряжённее, словно ощетинившийся кот, загнанный в угол. Маргарита говорила слово «виконт» с французским акцентом, как назло напоминая Элен.

Теперь эта девушка подошла вплотную к Герберту и, протянув руку, легко коснулась его плеча. Тонкие пальцы скользнули по дорогой ткани камзола, задержались у шеи. Маргарита пристально посмотрела в глаза виконта, словно проверяя его реакцию. Её алые губки чуть приоткрылись, выпуская облачко пара.

— Холодный, — прошептала она, проведя ладонью ниже, по груди. — Совсем ледяной… как будто жизнь давно покинула твоё тело.

— Конечно, холодный. Или ты не видишь, какая здесь погода?.. — Слегка раздражённо отмахнулся Герберт, решив не показывать своего подозрения к последней фразе девушки. Она словно читала его насквозь, отчего ему стало не по себе.

Маргарита чуть прищурилась, наклонив голову, будто смакуя его ответ, и пальцами скользнула выше, к шее юноши. Её ногти слегка царапнули кожу, и вдруг она резко остановилась, задержав кончики пальцев на тонкой белой коже под воротом.

— Что это?.. — её голос прозвучал мягко, почти вкрадчиво.

Герберт вздрогнул и отшатнулся, но Маргарита успела откинуть ворот его камзола. Её глаза сверкнули, когда она заметила на его шее две тонкие точки — след от клыков, пять лет назад оставленный графом фон Кролоком.

Она улыбнулась, но в улыбке не осталось тепла.

— Ах… как интересно, — тихо прошептала она. — Две крошечные ранки, словно кто-то однажды пил твою кровь… или ты сам любишь пить чужую? М-м?

Герберт попятился назад, его лицо побледнело ещё сильнее.

— Ты… ошибаешься… — выдавил он, но голос дрогнул.

Маргарита засмеялась тихо и зло. Её смех разлетелся по кладбищу, отдаваясь глухим эхом в ушах вампира.

— Ошибаюсь? — она шагнула вперёд, и её глаза полыхнули блеском. — Нет, виконт. Я никогда не ошибаюсь. Знаешь, кто я? Я охотница на кровопийц. И теперь ты — моя добыча.

Она резко толкнула его в грудь, и Герберт, потеряв равновесие, рухнул на снег. Попытался подняться, но Маргарита уже оказалась сверху, коленями прижимая его руки. Охотница ухватила его подбородок, заставив смотреть прямо в её лицо, в тёмно-карие глаза, как у Элен. Виконт оскалился, клацнув клыками. Пальцы девушки больно давили на челюсть.

— Теперь всё ясно, — прошипела она, наклоняясь к самому уху. — Ты — вампир. Я догадалась сразу. Не пьёшь вина, мрачный и пустой взгляд, бледная и ледяная кожа…

Герберт дёрнулся изо всех сил, оттолкнув её плечом и вывернувшись из хватки. Снег брызнул в стороны, и он рывком вскочил на ноги.

— Нет! — выкрикнул он и бросился прочь между крестами.

Не успел он сделать и несколько шагов, как рука охотницы вцепилась в его длинные волосы сзади и дёрнула так сильно, что виконт вскрикнул от боли. Маргарита снова повалила его на снег, нависая над ним, коварно улыбаясь и удерживая за волосы, как за поводья.

— Тебе всё равно никуда не убежать, милый виконт. Ты — моя добыча. От меня ещё не сбегал ни один вампир…- Ненадолго задумавшись, она хмыкнула. — Вообще я рассчитывала, что ты попадёшься ко мне в руки ещё там, в трактире. Странно, что моё обольщение на тебя не подействовало.

— Я… я чувствовал подвох, — выдохнул Герберт, сдавленно, почти шёпотом. Его губы дрожали, дыхание рвалось на части, но в словах всё скользило раздражение. — Ты красива, как она…, но не настоящая. Не Элен… Никогда!..

Маргарита прищурилась, и её улыбка стала острее.

— Ах, так вот что тебя держало? Призрак твоей ангелоподобной невесты? — Она резко дёрнула его за волосы, заставив вскинуть лицо. — Тем лучше. Тогда твой конец будет ещё слаще, дорогой вампир.

Герберт зашипел от боли, глаза наполнились отчаянием. Его руки дёрнулись, пытаясь ухватить её запястья, но Маргарита держала его крепко, будто железными когтями. Снег под его спиной уже слежался, холод пробирал сквозь ткань камзола, но страх был сильнее холода — он разрывал его изнутри. Оставалась одна попытка спастись — надавить на жалость. Пересилить эмоции и успокоиться.

— Отпусти!.. — голос виконта сорвался, он звучал сдавленно и хрипло, не внушая особого доверия. — Я не враг тебе. Я не убивал людей. Я… клянусь…

— Клянешься? — Маргарита усмехнулась, склонившись ближе, её дыхание обожгло его щёку. — Вы, кровососы, все одинаково сладко врёте. Думаешь, твои красивые глаза и жалкие слова меня тронут? Даже если ты ещё не пробовал человеческой крови, то когда-нибудь сорвёшься… Я обязана это предотвратить, милый виконт, понимаешь?

Герберт в панике задёргался, и в глазах блеснула отчаянная мысль. Он понял, что силой тут ничего не получится добиться, оставалось полагаться на слова. Медленно, осторожно виконт протянул руку, коснувшись дрожащей рукой её щеки.

— Послушай меня…- Его голос звучал почти умоляюще. — Это же необязательно должно так заканчиваться, да? Тебе необязательно меня убивать!.. Ты прекрасна, Маргарита. Ты даже не представляешь, сколько всего я могу дать тебе.

Девушка склонила голову набок, её волосы упали на лицо Герберта, касаясь его щёки.

— Правда? — в её голосе сквозила насмешка, но глаза вспыхнули любопытством. — И что же именно ты можешь мне предложить, милый виконт? Несколько бриллиантов и сундук с деньгами?.. М?

— Больше, — он заговорил торопливо, горячо, будто сам верил в каждое слово. — Представь: огромный замок моего отца — весь твой. Залы, где будут звучать только твои шаги. Ты — хозяйка, в роскоши, в золоте. Я рядом, всегда рядом. Мы будем единым целым, встречая каждый рассвет и закат вдвоём! Ты сможешь повелевать слугами, наслаждаться вечностью в богатстве и славе. Никто не посмеет тронуть тебя, пока я рядом. Ты станешь виконтессой, а потом — и графиней! Только…

Маргарита вопросительно изогнула бровь, а Герберт выдохнул и добавил, почти шепча:

— Всё, что нужно, — это твой поцелуй. Лишь один. Пусть он станет печатью нашей клятвы… и я буду твоим, навеки. Обещаю.

Маргарита склонила голову набок. На миг в её взгляде промелькнул интерес. Она провела пальцами по его щеке, спускаясь к линии шеи, и почти мурлыкнула:

— Поцелуй… как мило. Знаешь, а я не против… Мой милый виконт.

Герберт напрягся, сердце гулко колотилось в груди. Он не ожидал, что она согласится, но её взгляд опьянял. Когда её ладонь легла ему на подбородок и заставила поднять лицо, виконт не смог противиться. Он готовился подыграть ей для того, чтобы этот план точно сработал, но в то же время ощущал какое-то волнительное тёплое чувство внутри и покалывание по коже. Он смотрел на Маргариту, а видел перед собой Элен. Сейчас она нагнётся, и он наконец поцелует её…

Брюнетка наклонилась ближе, её губы почти коснулись его. Взгляд её стал туманным, дыхание обжигало. И вдруг — она поцеловала его. Горячо, страстно, властно. Её пальцы крепко держали вампира за подбородок, не давая отпрянуть. А он и не противился больше.

Он ответил, поддавшись её жару. Пальцы Герберта вцепились в снег, а он сам погрузился в эйфорию.

Но внезапно резкая боль пронзила губу и вернула в реальность. Маргарита укусила её так сильно, что хлынула кровь. Герберт зашипел, дёрнулся, но она не отпускала, пока тёплая капля не скатилась по его подбородку.

Она отстранилась, облизнув губы, и тихо рассмеялась прямо ему в лицо.

— Вот так, виконт. Ты даже целуешься, как жертва. — Её смех зазвенел холодом. — Ты и вправду поверил, что я поведусь на твои сказки?.. О, наивный мальчишка!..

Герберт, ошарашенный и униженный, смотрел на неё широко раскрытыми глазами, с дрожью на губах. Маргарита провела большим пальцем по его щеке, словно насмешливо лаская, и добавила:

— Спасибо за поцелуй… он был вкуснее, чем все твои обещания.

— Ты… Ты… Не поверила?..

Губа саднила, тёплая кровь капала на подбородок. Виконт всё ещё не мог поверить, что секунду назад действительно поддался — и что это обернулось новым унижением.

Маргарита наклонилась ближе, провела кончиком пальца по его разбитой губе, потом подняла палец и лениво слизнула каплю крови. Её глаза блеснули торжествующе.

— Хм… терпкий вкус, — прошептала она, облизнув губы. — Но слишком мало. Придётся добыть больше, согласен? Думаю, проткнув твоё мёртвое сердце, я добуду достаточно!

Охотница резко схватила его за волосы и рывком заставила запрокинуть голову. Герберт застонал, пытаясь оттолкнуть её, но силы были слишком неравны.

— Ну что, виконт, — Маргарита усмехнулась, — это была твоя великая попытка соблазнить меня? Замки, золото, вечность? — Она прижала ладонь к груди вампира, медленно скользнув к ключице. — А в итоге ты лежишь в снегу и дрожишь, как мальчишка…

Её ладонь вдруг прижала его лицо к холодной земле, окунув в сугроб. Снег вдавился в губы и нос, ледяные крупицы обожгли кожу. Герберт захрипел, замычал и дернулся, но Маргарита удерживала его с пугающей лёгкостью.

— Вот так, — рассмеялась она, вдавливая его голову глубже. — Поцелуй снег, виконт. Он чище и честнее твоих слов.

Отпустив его, она позволила ему приподняться. Герберт закашлял, с трудом вытирая снег и кровь с лица. Теперь тысячи мелких льдинок и снежинок словно заполнили его нутро. Во взгляде вампира сквозила обида и боль от такого унижения со стороны простой смертной…

Маргарита, всё ещё держа Герберта за запястье, достала из-под плаща острый осиновый кол и подняла его перед его лицом. Лунный свет, пробирающийся теперь сквозь чёрно-серые тучи, играл на холодной древесине, отражаясь в глазах девушки, полных хищного удовольствия.

— Видишь это, виконт? — произнесла она тихо, почти шепотом, — Одно неверное движение — и всё кончено.

Герберт задрожал, его глаза широко раскрылись. В горле застрял ком, а взгляд упёрся в эту вещь, пугающую его до мурашек. Маргарита тем временем уже неспеша расстегнула пуговицы на его рубашке и теперь угрожающе поднесла остриё осинового кола к груди. Виконт не осмеливался двигаться и как-либо сопротивляться сидящей на нём охотнице; слишком близко к нему находилось орудие убийства таких, как он сам…

Маргарита ухмыльнулась и медленно провела острым концом осинового кола вдоль левой части груди пойманного вампира. Древесина холодно и щекотно скользнула по его коже, словно тонкий ледяной нож.

Герберт вздрогнул всем телом и, к собственному ужасу, выдавил короткий, нервный смешок, который больше напоминал судорожный всхлип.

— Н-не надо!.. — Его голос сорвался. — Пожалуйста!.. Маргарита…

— Щекотно? — она изогнула бровь и склонилась ближе, её губы почти коснулись его уха. — А ведь я могла бы надавить чуть сильнее. И тогда это будет уже не щекотка…а смерть.

Острие кола теперь быстрее скользнуло по его ребрам, словно пересчитывая их. Герберт втянул воздух сквозь зубы, обнажив клыки.

— Не делай этого! — Голос виконта сорвался на отчаянный шёпот. — Ты… ты прекрасна, Маргарита. Ты напоминаешь мне её… Элен… — его губы задрожали. — Я… я влюблён в тебя. Поверь! Ты мне нравишься и…

Брюнетка издала протяжный смешок, полон иронии и презрения. Она всё ещё не собиралась отказываться от своего плана.

— О, как это трогательно, — её пальцы скользнули по его щеке вниз, к ключице, и задержались там, слегка царапнув ногтем кожу. — Влюбился? В охотницу, которая держит кол у твоего сердца? Ты действительно думаешь, что я поверю?..

Она резко надавила колом на его грудь, остриё чуть вдавилось в кожу. Герберт дернулся, глаза широко раскрылись, он почти завыл от страха.

— Нет! Прошу… пожалуйста! Я сделаю всё, всё, что ты пожелаешь!

Маргарита засмеялась коротко и жестоко, наслаждаясь его мольбами.

— Всё, что пожелаю? — она наклонилась к его уху и коварно прошептала: — Тогда дрожи и бойся. Мне это нравится.

Её рука снова игриво скользнула по его ребрам, заставив поёжиться и задержавшись там, где под кожей скрывалось сердце, и Маргарита нарочито медленно подняла деревянный молоток в другой руке. Она занесла его над колом, взгляд её метнулся к лицу Герберта. Зелёные глаза того словно засверкали в полутьме от страха.

— Нет-нет-нет! Я уверен, мы можем договориться, — затараторил Герберт. — Зачем идти на такие крайние меры? Маргарита, я… Я стану твоим! Полностью. Хочешь? Я ведь люблю тебя, ты тоже меня любишь, я это знаю! Маргарита, пожалуйста… Я буду твоим, полностью, без остатка!

Охотница прищурилась, её губы изогнулись в едкой, коварной улыбке.

— Ты и так уже мой, — прошептала она и занесла кол повыше, будто готовясь нанести смертельный удар.

Герберт резко всосал воздух, его руки в отчаянии сжались в кулаки, глаза наполнились звериным ужасом. Казалось, ещё миг — и древко вонзится в его тело.

Но вдруг Маргарита отдёрнула руку. Кол прошелестел в воздухе и опустился в сторону. Она рассмеялась звонко, зло, обдавая его смехом, словно ледяным дождём.

— Посмотри на себя, виконт! — с издёвкой произнесла она, наклоняясь ближе и поглаживая его щёку, будто насмешливо утешая. — Ты так дёрнулся, как ребёнок, которому показали нож. Такой великий вампир… и так легко испугался! Забавный ты…

Только Герберт не успел перевести дух. Мгновение — и Маргарита занесла кол прямо над его грудью. Её пальцы сжали древко, в другой руке появился маленький тяжёлый молоток. Она положила остриё точно туда, где у смертных билось сердце.

— Ну что, виконт, — прошептала охотница, её глаза блеснули холодным огнём, — пора положить конец этой игре. Ты ведь и так наполовину мёртв. Осталось только добить твою пустую оболочку.

Она подняла молоток. Герберт сдавленно вскрикнул, его руки забились в её хватке, взгляд застыл, полон ужаса. В этот миг он понял — сейчас всё действительно закончится.

Но прежде чем молоток опустился, над кладбищем раздался тяжёлый, низкий и властный голос:

— Довольно.

Маргарита вздрогнула и резко обернулась. Из тумана, поднимающегося меж могильных плит, вышел высокий силуэт. Тёмный плащ развевался за его плечами, а бледное лицо с тонкими губами и пронизывающими глазами было так же похоже на Герберта, что сомнений не оставалось.

— Отец… — прохрипел Герберт, едва веря своим глазам. Гибель казалась ему неминуемой, но в самый последний момент… Как такое возможно?

Граф фон Кролок шагнул ближе, и Маргарита ощутила, как воздух вокруг стал густым, будто обволакивающим. Она снова замахнулась колом над Гербертом, надеясь успеть убить кровопийцу, но граф молниеносным движением схватил её запястье, вырвал оружие и, словно сорвав крыло у насекомого, швырнул его в сторону. Молоток полетел следом.

— Ты посмела тронуть моего сына, смертная, — голос графа был спокоен, но в нём звенела сталь и нарастающая ярость, — ты за это поплатишься!

Маргарита попыталась вырваться, но, вцепившись острыми чёрными ногтями в девичью кожу, он отбросил её, и она упала на землю у самой могилы Элен. Герберт попятился назад и отполз чуть в сторону, ошарашенно глядя на лежащую рядом охотницу.

Фон Кролок подошёл к Герберту, поднял его, удерживая за плечо. В его взгляде не было нежности — только холодная строгость.

— Я предупреждал тебя, Герберт, — сказал он, понижая голос. — Никогда не спускаться к людям. Но ты ослушался… и едва не поплатился существованием.

— Прости, papá, — выдохнул Герберт, ещё дрожа всем телом, — ты прав…

— Конечно, я всегда прав, — хмыкнул граф, — впредь будь умнее, — и обернулся к Маргарите, что тяжело дышала, пытаясь подняться. Его глаза сверкнули тем же алым цветом, словно налились кровью. В этом цвете отражалась не только жажда людской крови. В нём отражалась ненависть к этой женщине, что несколько минут назад чуть не убила его сына.

— Вставай, охотница. Раз уж ты так жаждала игры — твоя партия окончена.

И он отступил в сторону, открывая ей путь…, но только чтобы подтолкнуть вперёд Герберта.

Не уверенный в том, что понял намёк, Герберт вопросительно посмотрел на отца.

— Убей её, — отчеканил холодно тот, — выпей до капли. Отомсти ей, Герберт, впервые попробовав на вкус человеческую кровь.

Герберт замер, широко раскрыв глаза. Его губы задрожали.

— Но… отец… я никогда…

— Тсс, — граф взял его за руку и подвёл ближе к Маргарите, которая, оказавшись на коленях, пыталась отползти назад. — Она сама чуть не лишила тебя вечности. Возьми её. Сделай то, чего требует твоя природа. Не сопротивляйся.

Герберт наконец увидел, как во взгляде этой охотницы блеснул настоящий страх. Теперь добычей была она. Его добычей.

— Не смей, виконт… Ты слабак, ничтожество, ты никогда не…

Герберт, словно в бреду, сжался всем телом и, обхватив девушку, притянул её к себе. Запах крови, выступившей на носу Маргариты, когда та упала на землю лицом, и мульчирование крови в её венах — всё это пробуждало в виконте лишь большее желание и жажду. На этот раз он не собирался подавлять в себе это чувство. Оно даже стало приятным, обволакивающим.

Клыки вампира блеснули в лунном свете. Он наклонился к её шее. Сначала немного медлил, дрожал…, но потом отчаяние и голод пересилили. Герберт фон Кролок вонзил зубы в белую бархатную кожу шеи.

Крик Маргариты разорвал тишину кладбища. Её тело выгнулось, руки вцепились в плечи Герберта, но он уже не отпускал, прижимая всё крепче к своему голому телу. Тёплая человеческая кровь впервые коснулась его языка. Она была солоноватой, обжигающей, и вместе с ужасом в груди разливалось упоение. Он не хотел отпускать, с жадностью делая каждый глоток, припав губами к шее своей жертвы.

Фон Кролок старший стоял чуть поодаль и смотрел на всё это с холодным удовлетворением. Теперь он был горд за своего сына и готов был простить ему необдуманный поступок спускаться в деревню.

Когда в небе снова громко прокричал ворон, Маргарита уже обмякла в руках виконта, её голова обессиленно запокинулась назад. Теперь охотница была мертва.

Губы Герберта фон Кролока были в крови, его глаза блестели смесью страха и восторга. Виконт слизал аппетитную багровую жидкость с пальцев и языком — с губ. Он бросил тело девушки на землю, тяжело дыша. Если кто посмотрел бы в этот момент на Маргариту и не заметил бы крови, стекающей тонкими линиями по её шее, то посчитал бы, что эта красавица всего лишь безмятежно спит.

— Я… я сделал это…

— Да, — кивнул граф. — И пути назад уже нет…- И, взглянув на белоликую луну в небе, добавил. — Пора возвращаться в замок, Герберт. Идём.

— Да, отец.

Оба вампира молча удалились, переступая черными туфлями по скрипучим сугробам и поднимаясь по мощёной, но сейчас запорошенной снегом, дороге к величественному готическому замку, возвышающимся, как казалось издалека, даже над горами. Вдалеке завывал волк и где-то в глубине трансильванского леса ухала сова. На полпути Герберт остановился и замер на месте, чего граф фон Кролок не оставил без внимания и вернулся к сыну.

— Что случилось, Герберт?

— Papá, я убил её… — прошептал виконт. — Я убил человека… своими руками… Но… Но я хочу ещё… Ещё крови. Я…

Граф положил руку на его плечо.

— Нет, сын. Ты убил охотницу. И тем самым спас себя. И к тому же утолил жажду. Запомни: это твой первый шаг. И пути назад у тебя больше нет… Если перестанешь пить кровь — умрёшь. Поэтому ни за что не лишай себя этого удовольствия.

Тот теперь увереннее кивнул в ответ и улыбнулся.

— Да, papá.

Мрачные башни замка фон Кролока становились всё ближе, чёрные силуэты нависали над горизонтом, словно готовые вобрать их внутрь и поглотить навеки.

Герберт поднял взгляд на отцовские владения и ощутил странное спокойствие — словно этот холодный камень и вечная тьма были его настоящим домом, в отличие от деревни с её теплом и огнями. Внутри него ещё звучал отголосок недавнего акта — крик Маргариты, её борьба, её кровь, теперь пульсирующая в его жилах…

Элен мелькнула в памяти — её нежный смех, глаза, полные доверия, ласковые руки… Но образ тут же поглотила новая, жгучая жажда. Её лицо растворилось в густой тени, а на губах вновь вспыхнул дымкой лишь вкус свежей крови.

Герберт тихо прошептал самому себе:

— Для Элен… больше нет места.

Фон Кролок едва заметно усмехнулся, не оборачиваясь. Он знал — сын сделал свой выбор.

Оба вампира скрылись в каменных стенах замка, и ночь сомкнулась за ними, оставив в снегу только следы чёрных туфель — словно печать нового пути, на котором Герберт уже перестал быть человеком.