Тиссовая беседка

Свет холодный и тёплый

Маленькая комнатка подль самой из знатнейших спален, уставленная резными и остеклёнными стеллажами, богатыми на самые диковинные знания, запечатлёнными в множестве писанных и напечатанных книг, листы коего украшены множеством гравюр и вензелей, расписных заглавных букв. Ныне свет, проходящий чрез витраж, находил путь до пола и стен, спускаясь по пыли, сохраняя прямые пути тельца солнечных зайчиков, заглядывающих за стекло на книги. Письменный столик, находившийся ближе к выходу, чем к витражу, богатым на записи всяк менее стареньких, чем изначального хозяина, описывающих жизнь местных те же лет двадцать назад.

Маленькая жилая комнатка в башенке, из круглого окошка глядит один мышонок, Мит, на находящую дрёму, на затухающее сизое сияние рассеянное града. Вскоре бы он и сам заснул, вместе с остальным, но вот вокруг его башенки начало летать нечто не ясное и столь тёплое сияние оно излучало, такое непривычное, но манящее. Со словами: « Ничто столь яро за проходящие дни я не желал, сей свет заря останется навсегда в памяти надеждой о тепле и жалостью вечной, коли не сохраню его себе Я »,— оживился мышонок, но пока он собирался хоть что-нибудь да предпринять клубочек тёплого света всё кружил и кружил вокруг башни и улетел. До того обидно стало Миту, что твёрдо решил всё-таки да изловить светлячка сего.

На день следующий он не отпускал грёзы о нём не на миг: « Верю я непременно вернётся оно— я должен быть готов— хочу словить его»,— тешился мышонок, да приговаривая. К ночи он нашёл в подвале домика башенки своей великое полотно, тогда уже почти стемнело. Он привязал верёвки, что бы притянуть в итоге выловленного. Всё из окна выглядывая и озирал всю ночь да так и прождал. Повторилось это ещё парочку деньков. И вот в одну из ночей вновь явился клубочек тёплого света, но уже видно другой, более красный был этот. Мита совершенно это и не смутило и как только то чудо приблизилось он раскрыл полотно и не смог: «Куда!»,— возмущённо вскрикнул мышонок, когда светлячок просто вылетел из-за застилающего путь полотна и удалился.

Из рундука продать нашёл что, был то один из старых залежавшихся у него самоцветов, которые он как-то получил от богатея-родича за должные достойной наградой действа. В лавочке одной выменял он за камешек причудливый мешочек дукатов, а за те рыбацкую сеть. Проходясь по рынку он встретил знакомого. — Слыхивал? ночью была перепалка. — Ах...нет, а что же случилось то там? — Да так нищий напал на старичка, хотел обокрасть да пугал того рапирой, но на радость старичка в округе шастали рыцари оракула, они и помогли дедушке, да в итоге закололи негодяя, пока тот решил от них отбиться. Хотя те рыцари кого-то искали и долго там не задержались, не знаю верить ли тому старичку, ли нет. Слушай, а ты случаем не сильно напрягаешься, у тебя столь измотан вид, всё в порядке...

Проходясь домой он глядел на округу, всё думал бы о том светлячке, если бы мягкое журчание воды живой в канале, говор окружающих, мягкие и уютные душе привычностью фонари, стук башмачков о камень, заводящий аппетит запах свежей выпечки— на совсем коротенькое время он забыл о своём страждущем желании и расслабился. Уже дома, ночью он выжидал светлячка. Уже другой более белый, нежели предыдущие, двигался к башенке. Мышонок взлез на подоконник раскрыл сеть и уже готовился потянуться назад и лезть в окно да тянуть светлячок столь желанный в дом, но тот просто прошёл сквозь сеть. Раздосадовался мышонок и вскрикивал: «Чёрт, да как так!»,— вдруг Мит подскользнулся и полетел вниз, болезненно, аккурат, наколол оба глаза на жерди заборчика.

Он высиживал всё в своей башенке и лишь изредка видывал те самые клубочки света, за свой безыдейный час, растянутый на жизнь слепца; он повидал уже множество их, но рассказывая о них гостям да иногда мышке, которая взялась за несколько дукатов ухаживать за невидящим Митом, никто, совершенно никто из них не видел и не верил в эти драгоценные столь тянущие к себе клубочки света, являющиеся, как он позже понял последним вздохом мертвеца.

Поиск наследия

Глава 1 Одинокий жилец

День. Тучи заволокли небо и лишь слегка сквозь малые щели пелены простирались лучики света, напоминавшие о летнем ныне дне. Ветер же овиваясь от ствола древа к стволу неспешно гулял, покачивая за собой ветви — колыхались великие кроны монументальных древ и шелестела каждая травинка и листочек по его забаве.

Гримм: Как чудно и добро, природа на удивление благосклонна вы так не считаете? — Высказывал мышонок, уютненько укутавшись в меха, что нашёл в повозке.

Кучер: Дейстно, как бы не велика была моя любовь к тёплому солнышку, почувствовать зябкость в такую жаркую пору что не на есть благосклонность вышних сил. — Согласился Возчий, тоже укутавшись теплей.

Гримм: Скажем так, это сходится с грядущим мероприятием, ежели только у гостей званых не окажется это празднеством.

Кучер: А было и не раз? Гримм Случалось всякое, лорды смешны в своих мысля, и не редко заходят в кромешный лес их ум.

Кучер: Даже так.

Гримм: Бывало, я не до конца понимал всю сумрачность их взгляда на мир, и некую ночь в их истаревшем разуме, где рождались темнейшие помыслы, казавшиеся им нормой, но со временем я и сам пал под лязгами очередного палача моего ума, как ты жертва да и уже кукла.

Кучер: Кошмар не иначе!

(Гримм немного посмеивается и затихает)

Запряжённый маленький крольчонок тянул за собой слегка покачивающуюся повозку вдоль просеки, по обе стороны были великие сосны, глядящие верхушки коих мирно провожали всякого путника и кучера, пропевающего простенький мотив.

... Мягкий свет жизни во тьме Сквозь кроны оврага рассеян О жизни мрачной ворчал по ночам, Дремлючи печально он вопрошал; Всё фыркал голодный и маленький ёж...

Также провожающие цветы, будто окрасились мрачностью и совсем не выделялись в этом сером пейзаже, а красные и яркие ягоды на тут и там кустиках, перекрасились под тон мягких фактурных листиков войлочной вишни. Потихоньку повозка прибыла к крепости — Гримм и Извозчик распрощались, последний некуда поехал дальше.

Глава 2 Замок, розы и Лорд

Гримм сошёл и направился по мостовой к замку, повозка же с присущим ей неспешным ходом всё удалялась, направилась она по дороге к лесу за замком. Мышонок, проходя, увидел редко саженные красные дубы, что красили всякому путнику дорогу, но обычно яркая пылающая листва, ныне пасмурною погодой выглядела несколько мрачновато: цепляла взгляз нечем другим. Дорога была не долгой и Гримм подходил к мосту, что был единственным ходом в замок через ров: мост да замок выглядели довольно незатейливо, но массивно и крепко; ров же вызывал опасения, не только бескрайней глубиной, но и чувством живности, что готова тебя утащить на самую глубь. Подходя к мосту он заметил на нём старенького ожидавшего мышонка.

Старичок: Здравствуй юноша, ты ли тот мрачный кудесник, что проведёт дочку лорда в последний путь? Мне сказали вас встретить.

Гримм: Да это я. Мне было велено прибыть в замок этим днём.

Старичок: Что же пройдёмте.

У ворот стояли двое рослых Мышат, облачённые в сталь и снаряжённые алебардами. Один из них нечто выкрикнул на своём, когда старичок и Гримм подошли, и раскрылись пред ними массивные ворота, а вздымающаяся герса из земли являла свои устрашающие остроконечные колья, пропуская их. Встречающий внутренний двор был сплошь садом из роз, за которыми ухаживали и сейчас пару мышек, с этим же по двору то и дело бродили туда-сюда занятая замковая прислуга. В пути старичок раздался вопросом.

Старичок: Вот скажите, уважаемы, вы часто бываете на такого рода мероприятиях... Сами понимаете у родственников траур и печаль... и не знали бы вы как можно помочь лорду, ныне он пребывает в глубокой печали.

Гримм: Разумеется, я знаю как вам помочь, в общем поговорим в сторонке, но вот эти ароматические травы при купании помогут снять стресс и тяжесть духа. Не стоит так же забывать и о даме сердца Лорда, как она поживает?

Старичок: Лорд наш вдовец, в сердце его было только место для жены и дочери, а так лишь работа да работа. Мне действительно хотелось бы ему помочь и увидеть жизнь в новых красках — он ещё достаточно молод, что бы зажить по-новому.

Гримм: Тяжёлый случай, однако кроме успокоительного лекарства помочь мне нечем, а работа его хоть отвлечёт. А сама то жизнь в замке спокойная?

Старичок: Да пока дочка не погибла замок был будто заведён, а сейчас понемногу замолкает, может даже и засыпает вечным сном...

Они вошли в замок. Полы были устелены коврами, каменные стены же гобеленами, с множеством всяких интересующих сюжетов, а потолок расписали сложным орнаментом, пока стрельчатые окна глядели на чудесный сад внутреннего двора. Огромные латунные люстры встречали проходящих, были они весьма раскидисты, сияли же по ночам, набравшись сил за день. Проходя по коридору они почти никого и не встретили, кроме двух маленьких мышек следивших за чистотой.

После они взобрались по винтовой лестнице на самую вершину башни. Свободно открыв дверь они увидели склонившегося лорда подле мёртвой дочери, он был печален и погружен в размышления.

Лорд: Она была ещё так молода.

Старичок: Ах, печаль.

Лорд: ...

Гримм: Нужно будет подготовить тело и выполнить некоторые процедуры, перед тем как провести её в последний путь. Я бы попросил вас удалиться.

Старичок и Лорд нерешительно удалились из покоев и оставили Гримма в одиночестве. Он неспешно подошёл к мышке, пока такой же прекрасной, как и при жизни, лишь чахлые пальцы рук лишённые меха и хвост изогнутый в не естественной форме напоминали, что пред тобой свежие останки, за которыми бережно ухаживали.

Из своей поездной сумки достал чудную замшевую книгу. Будто бы распев настоятеля монастыря из его уст исходил и гулял до самого основания башни, а через окна разгуливал по всему замку, и за его пределами. За тем пением из книги вылезли путы из голубого, как небо цвета, которого сегодня так не хватало, они оплели тело, в ответ, словно живое, оно начало сопротивляться, а под силой пуд постепенно заламывалось в неестественные позы. Казалось бы оно сейчас откроет рот и завопит от боли, но в тот самый момент голубое свечение полностью скроет тело, после зальёт светом всю комнату, и вновь настанет покой.

Гримм: Встань же безвольная слуга, сыграй за это потерянное дитя.

Виктима: Ох, кой же раз мне дано страдать: выдавать себя за другого, ни разу не говорить от себя.

Глава 3 Болезнь Лорда

Словно на небесном своде по ночам загорались звёздочки, взирающие на земь, хрустальные лампы в сводах потолка наблюдали на редкость мрачное, но взволнованное собрание мышат, сословий разных, но всяко важных — прибыли они провести в последний путь юную душу — лишь оживили тело ей, а слог лился будто от живой ещё мышки. Из мышей были и почтенные старики, коим было это не в новинку, и младые, не знавшие и реакции на это правильной, впрочем, каждый за вечер успел обмолвиться с виновницей празднества. И тут в перёд к Виктиме выталкивают неприметного взволнованного юношу, Фида:

Фид: Рад видеть вас леди Мире... Жаль что мы с вами так мало общались при жизни.

Виктима: В саду час коротали, чаепитие проводили не раз — пусть и мало, но видно хватило и вам.

Фид: Нет же, скоротать с вами ещё хотя бы час в беседке той.

Виктима: И снова испить разочарование от вас, что ядом разлилось по телу.

Фид: Как мне жаль — мы распрощались в соре и я не успел вину загладить... Мире... Прощай.

Последним подошёл лорд:

Лорд: Без тебя дочь моя, Миремии, залы, коридоры, сад и башни опустеют, как и жизнь моя потеряет всякие краски.

Виктима: Так короток мой час был, но я не хочу, чтобы опустел замок, мой родной дом, и покрылся тоскливым и безжизненным — прошу найди новую радость, новую жизнь, чтобы родные места оживились и на лицах вновь заиграли краски жизни. Лорд: Так тому и быть дочь моя, достойнее бы мне с тобой проститься.

Сказал Лорд и удалился. Кто-то уже возвращался домой или в гостящие покои, другие же оставались побеседовать меж друг дружкой, используя предлогом встречу эту. Спустя некое время мышка без внимания от кого-либо вышла в коридор и скрылась. Неспешный шаг по ковру, минувшее напряжение, для уж расслаблённой Виктимы возможность вновь почувствовать свободу лишь сейчас уж, хоть и в чужом, но всё же теле — даже смотреть на небо на звёзды было чудом — из-за всех сил она хотела отдалить час расставания со своей обретённой свободой, а может и вовсе не желала его покидать. И вот наконец она входит в покои к отдыхающему Гримму, от скуки чёркающего пером по бумаге.

Виктима: Я закончила.

Гримм: Ладно, можешь пока погулять ночку эту, только людей не пугай.

Виктима: У-ура... Кстати нам возможно вскоре снова может поступить заказ из этого замка.

Гримм: Вроде хорошо, а вроде плохо. Ну тогда у нас было бы больше шансов раздобыть искомое...

Пока мышка отправилась разгуливать по замку, у покоев лорда, в его личной купальне был сам лорд и старичок, тот верный слуга, последний подготавливал ванну. Разгоралась печь для разогрева купальни, каменная и массивная, к одной из её стенок прилегала ванна из чугуна с причудливым орнаментом, который по своей обыденности рассказывал о каком-нибудь из сюжетов эпохи мышиного королевства, давно канувшего в лету.

Старичок добавил в воду трав, данных Гриммом за пару золотых монет, по воздуху развеивался успокаивающий, но не дурманящий запах. Старичок вышел, а лорд начал свои водные процедуры, скинув с себя одеяния он погрузился в воды, расслабившись промлеял, устремил взор на месяц выглядывающий из-за открытого окна, витражного. «Уйти бы тоже мне вслед к луне за почившими дорогими, да только лежит на мне непомерный груз и обязанность», — сказал, умываясь лорд. На утро лорд оказался болен. Почти все бытовавшие в тот момент в замке оказались в покоях лорда, а среди них выделился лечащий доктор, Хейлен.

Хейлен: Могу с точностью заявить Лорда отравили, по состоянию, можно сказать, он вылечится, но искать виновных будет сложно, прошу разве что всячески содействовать расследованию главного слуги.

Главный слуга: У меня есть что с вами уже оговорить, пройдёмте.

Глава 4 Цель

Позднее утро, уже набирающие силу яркие солнечные лучики рассеивались по весьма небольшой комнатке того же замка. Заходя в комнату, было боязно на хоть что-нибудь облокотиться, не было ясно и куда ступить: ни стен, ни пола видно не было, одно закрывало множество шкафчиков, ларцов, полочек, и книжных стеллажей, другое же покрывалось всем тем, что не влезло в первое, закрывая чудесный дубовый пол и устеленный чудесный ковёр, и только посредине было пару кресел и большой рабочий стол Хейлена, так же обставленного и горками из книг, и всяческими артефактами, и ни пойми чем ещё, но всё же за ним уже можно было выдохнуть. При всём том комната была на удивление свежей и будто бы время от времени прибираемой, что не скажешь при первом взгляде. За столом сидели Хейлен и Старичок, распивая чай да в прикуску сласти ели, обсуждали что да как.

Старичок: Вот... Эти успокоительные травы я купил у одного из наших гостей. Я не хочу верить, что именно ими отравился наш Лорд. Нет желания просто наговаривать наперёд на кого бы то ни было. И вот я пришёл к вам проверить их.

Хейлен: Что не говори, а проверить их так будет сложно... Проверим на ком-нибудь травы в ванне — к вечеру узнаем виновника, но никого нельзя заставлять провести подобное, да и времени долго потребует, но при всех возможных ядах, их возможной природе, может это проклятие или обычный яд, или что ещё — так же потребует времени, всё-таки нужно на чём-нибудь испытать…

Найдя на величавую резную дверь, Гримм отпирает её, на пол библиотеки рассеялся свет, указавший на затхлость и пыль. Каждый шаг радовался эхом, ступая он всё больше терялся в бескрайних стеллажах, и лишь свет кристальных ламп хоть немного помогал с направлением. То тут, то там возвышались и снижались винтовые лестницы, лишь желавшие унести тебя в большую в необитаемую тьму. Он всё плутал и всё поднимался на ярусы и опускался, заходил всё дальше. И вот наконец он подошёл к стене издающей слабое золотое свечение, он дотрагивается до неё и рассеянный свет сводится со всей стены в маленькую дверцу, он хотел было уже дотронуться до ручки, но она тут же рассеялась в свет.

Фердахт: Я вижу вас заинтересовала эта дверца.(Гримм встревожился и тут же повернулся от испуга.) Гримм: Ох... оно выглядело довольно красиво и необычно, да это скажешь и обо всей библиотеке Фердахт: Оно действительно к себе тянет, правда я до конца и сам не понимаю что это. Дверь ли это для чего-то сокрального или попросту украшение не имеющее смысла.

Гримм: Ты здесь работаешь?

Фердахт: С ранней молодости я и начал тогда следить за библиотекой, оно уже здесь было, я спрашивал, но никто так и не ответил, говорят только, что лучше не прикасайся.

Гримм: Что же я пойду дальше осматриваться, но мне нужна помощь с направлением.

Фердахт: Разумеется, пошли выведу.

Глава 5 Безнадёжность, Смерть и Конец

Вечерние лучики заглядывали в окна, под розовеющим небесным заревом тени, в замке, вздымались ввысь, придаваясь новообранному важному и величавому виду, купающемуся в яром и благодатном свете заката. Увы, той важностью обременялись поникшие плечи старого мышонка, его печально опущенные усики и уши. «При всей своей важности найти отравившего я не могу, всяко зацепился я лишь за одно; не знать мне и недоброжелателей лорда, и его врагов», — травы оказались всяко не ядом, хоть и сильным успокоительным. Проходя мимо палат лорда, он всё же был спокоен — жизнь его не покидала, а стража стерегла его не спокойный, тревожный сон от отравителей, и оставалось лишь ждать появления виновника, либо он скрылся. Понемногу старичок удалялся, неспешным шагом и вскоре скрылся. Немногим позже появился мышонок с беленькой красивой шёрсткой и длинным курчавым хвостиком, его важный вид во фраке дополняли и кручённые усы, а рапира на поясе выражала благородность. Подойдя ко страже, их было двое рослых мышат и при всей своей силе и опытности были они весьма расслабленны, всё-таки стаять им тут с самого утра. И в следующее мгновение Фид растерял всякую благородную жилку: обнажив лезвие, он уколол меж лат зазевавшегося стражника, рассекая половину шеи мышонка, истекающего кровью и посмертно уснувшим вечным сном, не издав и звука.

Мист(второй стражник): Да как тебя только держит свет этот.

Фид: Долго же я ожидал возможности расплатиться с семьёй лорда, сначала я забрал его дочь, Мире, единственную радость, и теперь заберу и его жизнь, которую, увы, честно забрать мне не в силах.

Мист: Ради чего же всё это, хотя нет молчи и умри вечным сном.

Фид: Ха.

Стражник с одного размаху алебарды вывел на одаль Фида, не встретя цели, она рухнула о стену, приневолив замок в дрожь, а яростный крик Миста созвал всех. Подлецу, не осталось ничего кроме как отступать и удаляться, а в скоре и бежать, и лишь защита лорда вынудила вернуться стражника, но мог бы кто зайти в комнату в то же мгновение. Не успел стражник и проверить, как мышки собрались на шум, почти все, а где-то в отдалении, по коридору которому бежал Фид были слышны крики. Волнение налились мысли и лик собравшихся, произошла паника, во время которой одни пытались найти злосчастного, а вторые не знали что и делать, к ним причислялся и Мист, он просто стоял у покоев лорда, ища возможного второго врага, прося всех отойти, направляя алебарду на всех раздражённых. И вдруг когда казалось бы шум возросся до своего апогея, двери покоев лорда раскрылись и благодатно ступая явился сам Лорд, а мыши под его великим ликом замолкли, и даже крик в отдалении смолк, видать, Фид испустил дух, подумалось окружающим, или всё-таки просто не осталось кому кричать, мысль тревожная, однако, не отпускала с мордочек собравшихся. «Бедное дитя, оно пало, почему же столько смертей окружают мою жизнь, в возможно и мой последний час, не стойте же и проведите его в последний путь со всеми на то правилами, а мне разобраться с недоброжелателем идти», — сказал лорд, неспешно удаляясь, а толпа расходилась пред ним, он пошёл за Фидом.

Идя по следам кровавым, разведя величавые двери библиотеки, по вечным коридорам множества развилок и тупиков поступь Лорда раздавалась, грозя врагам и благовея друзьям. Путь его закончился пред стеной света, сведённой в дверь из света. Теперь там стояли Лорд, Фердахт и Фид, последний в руках держал мышку и представлял к её шее нож, стоя у самой двери, а в отдалении опираясь на стеллаж, терял дух искровавленный старичок. Фердахт развёл руки, от которых по воздуху расходился золотистый свет, по ходу его заговоров свет сходился в лучистые стрелы полетевшие в сторону злодея, он хотел было закрыться мышкой, но они прошли сквозь неё и поразили Фида, откинувшего мышку и опёршись присел. Лорд подошёл к двери и уже хотел открыть её, и тут Фердахт выстрелил стрелу в спину Лорду, но ту остановил Фид, поражённый второй стрелой, дверь открылась. Гримм: Как прекрасно. Тут же Лорд и Фил, из чьих тел изрывались подставные души, второй пал замертво куклой, а лорд, проснувшийся по настоящему, осматривался, и оступился в страхе, увидев рассыпающуюся дверь, был же он не в лучшем состоянии духа. Тени потянулись от Гримма, выхватывая из открытой комнатки старинный фолиант со стойки. Лорд замахнулся мечём и разделил Гримма надвое, и думалось о кончине его, пока не подтянулся фолиант к телу его. Раздался интенсивнейший сизый свет поглотивший всё окружение, позже сведённый в путы для Лорда и Фердахта, в мгновения те были иссушены в скелеты, их шёрстка натянулась на кости, а всякий дух вытягивался в путы и поглощался восстанавливающимся Гриммом, который на некоторое время заснул, пред тем сказав: «Забрали благочестные у предков по ремеслу моих, моё наследие». Но спустя время он проснулся, была поглощена вся жизнь в округе, за головой же новообранного зла в путь ринулись Лорды соседних земель, но то было уже другая история.

Беда на реке Вайн

Беда на реке Вайн

Глава 1 Крепость у яра Вайн

Воды реки Вайн орозовевшие под сияющем заревом уже заходящего светила, пленили ярость цвета, вскоре, позволяя потухнуть и скрыть находящей сизой ночной пелене чувство. А пока, спокойное течение вод розовой омывали уходящие в высь каменные башни, служившие контрфорсами строению ярус за ярусом тянущегося достать пинаклей башен, выполненных рубиновыми пирамидками. Общий вид громоздкого каменного строения возвышался и становился будто воздушным ажурными колон и окон росписями по камню, который был всюду волен на инкрустацию драгоценными камнями, служившими подчёркиваниями витражу, рассказывающего историю сих мест. Под сиянием последнего свет мелькал и танцевал не только ,гуляя в поражающих мысль формах резного камня внешне, но и внутри.

Бродя по сводчатому коридору, купаясь в игре света тёплого и благого, стремился в путь лорд Вайнской крепости престарелый мышонок Витаир. В нём виделись та же благословлённость и честь: он, словно свет, озарял окружению благородство. За его спиной менее заметные два молодых мышонка: Вита и Циг, оба были новоявленными рыцарями, которые за свои успехи в столь молодом возрасте, имели честь сопровождать таковую знатную персону. Красота и та же ажурность нутра, сводчатого коридора ныне была скрыта нисходящим в ночь днём.

Вдруг заревел шум, и без того слабый свет скрылся, но за чем?, что преградило его? Сотрясаемое окружение было предзнаменованием чего-то ужасного, но до боли знакомого... Эта чудесная крепость возведённая на краю мышиного королевства защищало от нападок движимых роз. День за днём враг становился всё более и более ужасающим, и вот настал момент, когда величие немыслимого зверя было настолько неоспоримым, что никто на территории Вайна не мог сразить это чудище.

Сначала башни были оплетены ползучими ветвями, постепенно по аркбутанам и нефам движимое нечем создание добиралось до самой крепости. Оплетя же и её оно пробиралось в нутро, разбивая в дребезги сложнейшие витражные картины и узоры. Добравшись до каждой комнаты, пройдя по каждому коридору, чудище устроило жатву, сжимая мышат шипастыми дланями. На концах шипов был страшный яд, не дававший мышатам и надежду на спасение.

Витаир, оголив свою рапиру, дав последний приказ:« Любой ценой доложите королю о случившемся, прошу...»,— пустился в забвенный бой с чудищем. Вита и Циг же поспешили выполнить указ, выйдя чрез разбитые витражи наружу, карабкаясь по ажурнастям, добравшись до земли и яра они казалось бы спаслись, но их вдруг настигла длань розы тут же поразившая девушку. Она получила отравление и осталась отвлекать единственный, пока, добравшийся побег, позволив Цигу остаться живым и единственным отправиться к королю за помощью. И только после заволокнённые шоком чувства мышонка разразились ужасом, в одиноком пути...

Глава 2 Звёздочки

Небо понемногу оливалось сизым оттенком, окропило тем же округу, пока с него исчезала розова— с десяток минут и тьма скроет и розу, и мышат. Вита, маленькая мышка, всё прыгала с места на место, попутно цепляя свою маленькую рапирочку всё о какой-нибудь побег. Один побег за другим тянулся на встречу мышке, покончив со всеми остальными, коим поражение страшным ядом. Оплетя мышонка какого-нибудь, оно резало бедненького подламывающимися шипами, изливающимися ядом в рану, чем мышонок встречал быструю смерть, и Вита получила достаточно малую долю его и могла пока держаться.

Со временем, понемногу находила темень, угрожающая мышке скорым концом, в котором она даже и не увидит, каким образом плети, наносящие страшные раны, опутают её. Мышка уже почти отчаялась, как вдруг плети направились к главному стеблю. Слегка расслабившаяся она, уже ощутившая понемногу набирающий силу в теле яд, забирающий сознание, пыталась глянуть, что случилось, да так и упала. Глядя на появляющиеся звёзды... её дух тянулся к ним.

Глава 3 Сизый и гранатовый

Ночь. Сиял всеосвещающий сизый свет, поблёскивая и по листику деревца, там за яром и далеко на обратном берегу реки, и пробираясь в полузакрывшийся бутончик лугового цветочка, разгуливал в травинках, возвышаясь, оливал небо, усыпавшееся коротенькими цветными лучиками далёких звёзд, пробиваясь до водной глади сквозь перисто-кучевые облака, белизну коих подавило серебро растущей луны, разосланное блестящей пеленой по синих водах Вайна.

Следуя вьющимися плетями погибшей розы свет разгуливал по кладке ярко-серого камня, обходил вокруг ажурные росписи и сюжеты, разливаясь по поверхностям, лился и помелькивал в гранях рубина и сапфира, будто бы выросших на стене. Просачивался сквозь витраж, поблёскивая по латунной оправе, тянулся, словно ниточками до каменного пола, где сиял в лужицах и падающих капельках крови множества тел, одних просто разложившихся на полу, других повисших и сжатых уже ослабевшей плетью, изорвавшей одежду и мех. Напоследок заглянув мельком в узоры потолка, погуляв в остеклённом фонаре, так и не за светившим этой ночью, покинул крепость чрез разрушения розы, развивая рука об руку с ветром, разносившем аромат крови сопровождаемый печалью.

По сизому пейзажу, в серебряном свечении, плыл в небе чёрный ворон, расправив крылья он устремился к крепости. Восседавший на нем, укутавшийся в мантию, куда более вытянутый, чем какой бы то ни было мышонок. Он соразмерив взгляд на верхних уровнях, выпустил медленно спускающийся красно-рубиновый лучик, как только он коснулся стены, ту камешками уже омывали воды вайна, а стены внутри и потолки обрушались на нижние, образуя место куда спустился ворон. Мордочка соступившего на камень дегу, озиралась, явно выражая радость от проделанной работы.

— Ах... сколь же близко то... ха... сия жатва боле чем достойна. Есть ли кто-нибудь дышащий. — Предвкушающий глас нёсся по рушенным коридорам.

— Кар-кар, в возвышении, почти испустила дух, кар. — Испустил по-мышины ворон.

—Чудесно.

По дегу раздался красно-рубиновый свет, лившийся к телам, обращаемым в такую же цветом массу, позже они и сами засияли тем же светом, бесформенные комки сначала просто питались телами в отдалении, то просто кружились, после один больший направился в верх и вскоре притянул за собой стенающее обессиленное тельце мышки. Из под плаща показались тонкие вытянутые руки, взявшие Виту, унося куда-то в тьму мёртвых коридоров, пока бесформенные массы поглощали растёкшуюся кровь и изуродованные тела.

Глава 4 Монастырь

Утро. Только-только проснувшееся солнышко озаряло окольные земли, и в бурной ключевой речушке, и в, по утру, открывшихся бутончиках луговых цветочков блестел свет, а в дали кроны лиственных и хвойных древ неспешно колыхались, совсем не в лад траве у реки, пока сверху на то смотрели в месте с солнцем кучевые облака, притемнявшие участками местность.

Озаряемый серый каменный монастырь, с тёмно-красной черепичной крышей, одиноко стоял в близи реки, на лугу, спешный ветер гнал красивый флюгель. Свет, проходя через маленькое витражное окошко сложенное из синих и красных ромбиков, разливался мягко по комнате, оставляя притемнённым комнату в целом. Поэтому же совсем уж плохо на сером камне увидать чудную картину, а на красном тисовом полу и потолку рассмотреть простенький беленький ковёр, а сверху люстру со свечками, а справа оконца да кроватки под ним камин, у коего пол был каменным. Напротив кровати дверь из тоже древа, а слева бочонок да рундук. На кроватке посапывала мышка, Вита, распушенная белой шёрсткой, которая вскоре и проснулась. «Где же я оказалась?», — спросила взволнованно она, ранее считающая, что уже встретила свой конец. Оглядевшись, одела непривычную рясу, что нашла у ног на кровати, взяла рапиру рядом.

Осмотревшись, чрез маленькое ажурное стальное окошко на двери, повторяющее ромбики на витраже, вышла в постоянный на вид коридор. У каждой двери напротив было окошко, на полу тянувшийся простой ковёр, арки у дверей, стеклённые подсвечники на стенах. Она всё шла да засматривала в окошки на других дверях ища кого-нибудь. Вита подошла к величавой двери, куда большей других, открыла и вошла в зал, по обе стороны от двери стены со стрельчатыми большими витражными окнами и лучше освещающих, чем в комнате, и столы с лавками, меж которых ковер тянувшийся к театральному подмостку, с коего она и решила оглядеться. Прошло немного времени и в зал с другой двери зашла вытянутая фигура в накидке, полностью скрывающая носящего, кроме вытянутого носа и костлявых когтистых лапок и серенького меха местами проглядывающего, за ним зашла ворона.

— Мышка, ты наконец проснулась? — Радостно сказал вошедший.

— Где я? — И настороженно, и взволнованно произнесла Вита.

— В монастыре нашего культа, мышка, для служения богу, которого только ещё предстоит создать. — Такая же радостная речь, у него уже и глаза проглядывали из-за плаща.

— И как я тут оказалась?

— Ты была единственной живой в той разрушенной крепости. — Ни коим образом не переменившись сказал.

— Что с остальными?

— Тут. — Подойдя к ней, с некоторой паузой, указав на неё сказал.

— Что?

— Все те стали материей для твоего перерождения: теперь ты не та обычная мышь, которой была, но с некоторой оговоркой?

— С какой?

— Ты не член культа, а лишь его ресурс, не более, в тебе теперь сокрыты знания, которые мы, участники, можем спокойно вытягивать из тебя, а для удобства ты и будешь жить больше, и кое-что ещё, но об этом как-нибудь позже.

— Здесь есть ещё кто? Где?

— Пока или же теперь их тут нет. — Переменившись грустно произнёс он.

Вита была и напугана, и взволнованна, не желала и вовсе чего-либо.

Гости, часть 1

Гости

Глава 1 Пруд, ягода и крылья

В одном дремучем лесу, средь тьмы, укрывалось за кучевыми кронами дубов и мохнатых елей, за пышными кустами лещины и слелющейся водяники, маленькое лесное озерцо. Одною ночкою, смотря с бережка на растекающееся серебро луны, в нём колышимая ветерком гладь, заставляла гулять и всё некак преображаться отражение и серебра, и еле видных ночью лесных образов. Хоть была и ночь, лес не спал— один лишь ветер шелестя и листву дубов, лещины, и малую травинку уже создавал некое ощющение жизни. Не говоря уже и о ночных обитателях леса, чего же только стоит ночное щебетание малиновки, приглушённое сопение ежа, изучающего лес. Или тоже угуканье совы, и даже ужасающий вой волков, где-то далеко-далеко. И вот в зарослях камыша и рогоза стоял на свайках домик одного мышонка. Был он на удивление большим, пусть и без всяких изукрашевств, был он приятен на вид да и виделся довольно уютным. Сложенное из брёвнышек основание и крыльцо было не самым ярким в доме — врозшая каменная башенка устремлённая в верх поражала уже нахождением в воде да и добавляла дому некой живописности. Надвигалась осень, дни становились всё короче, а начная и утренняя прохлада так и пробирали Хазеля, уже вовсю готовившегося к зиме, набирая понемногу солидный вид, и собирая ближний орех и жёлуди да ягоды водяники. Зима же может быть не коротка да на страх голодная — требовалось проделать большое дело, да и для дела того требовалось место, на то на удачу и была башенка достаточно большая, чтобы вместить в себя все все запасы. Этой ночкою он спокойно прогрызал скорлупу лесного ореха на крыльце, а после спускался в низ и складывал на стеллажи. Ах и богатые были у него закрама от сладких высущенных на летнем солнышке ягодок той же водяники, пусть и не такой вкусной, или лесной сливы, уже более любимой мышонку, до вкусненьких орешков и жёлудей, немного было и зёрнышек гречихи да ячменя. Ко сну его ещё не манило и, выйдя из дома, направился в лес, перебравшись по небольшому мостику. Уйдя немного всторону от своего основного пути, ему пускай и стало страшно, но и интересно да волнительно. И вот в тёмной глуши его фонарь осветил красные опавшие ягоды, уже испорченные, их было будто бесконечное множество. Немного осмотревшись, он понял, что стоит под войлочной вишней, уж больно сложно спутать эти красивые листики. Подойдя к одной из ветвей, он начал взлезать по ней на верх, в поиске оставшихся ещё ягод. Лезть было особенно тяжело с фонарём — Хазель бывало отдыхал сидя на ветках да понемного тянуло ко сну, от чего уже эти ночные хождения выглядели излишними.

Взлезая в очередной раз мышонок наконец приметил пару ягод и уже хотел их было собрать в свою сумку, как вдруг соскользнул и полетел прямиком вниз. Мышонку казалось что это уже конец, но вдруг его нечто словило и унесло с собой. В свете фонаря он приметил сычьи крылья да когтистые ноги, от чего хазель и сомлел.

Он прищёл в чувство в каком-то дупле и вспомнив тут же задрожжал и встрахе оглядывался, как в друг фигура с крыльями влетела в дупло и остановилось возле мышонка. Немного погодя он решился посмотреть и увидел мышку с лишь крыльями на спине и ногами сыча, что уже меньше пугало Хазеля. Он решил осмотреться и не было в этом чего-то знакомого для мышонка из королевства — одним словом дикое или даже одичавшее. Мышки населявшие королевства были разнообразные, но таких он видел в первые. Можно было заметить и не обжитость её жилища. Мышонок уже хотел спросить её: «Здравствуй, как тебя звать», на что она лишь издала звук похожий на сычиный, но и после уже что-то произнесла, но не ясное. Он пошёл осмотреться из дупла и увидел вблизи пруд, на котором и жил. Спускаться сил уже не было, раслабленный и обесслиленный он рухнул спать, а в мыслях его под сон было: «Что же заставило тебя сюда прилететь?».

Глава 2 Тишь и шум

День отто дня мороз всё с большей силой пробирал маленьких жителей леса, заставляя их прятаться в норах и берлогах, прячась от страшных метелей и пробирающего завывающего ветра, перекликающегося с воем волков. С тем же дни становись всё короче и в дремучей глубине леса, лишь над лесным озерцом на пару часов рассеивались пару лучиков света, блестящих на тоненьком льду, оковавшем озерцо, ольдив сваи домика одного мышонка. Пора заготовок к зиме окончена и Хазель мог расслабиться, сидя, обернувшись тёплым одеялом, при печи. Он уже разложил стол и вот раздался стук; мышонок открыл дверь и в дом вошла уже знакомая крылатая мышка, Фер-Вирен, так назвал её Хазель спустя пару встречь. Она передала, видать гостинцем, высушенные кусочки ягод в меду на верёвочке. И наконец они уселись и заварили чай да лакомились сластями. Мышонок был очень рад, что спустя столько лет одиночества в этой тиши некто разумный, пусть и другого рода и культуры, почти без возможности понять друг друга. Так они и сидели, пока мышонок не попробовал общаться через рисунок. Всё-таки его до сих пор интересовало, от куда она или почему прилетела сюда. Так Вирен пыталась нарисовать, увиденное в полёте, а Хазель пытался рассказать ту или иную историю, происходившую с ним, бывало и сказки мышиного королевства. И как-то мышка попыталась рассказать историю тоже: сначала она нарисовала скалу, после множество мышат, видать, а после как летит. Хазель хотело быть узнать детали, но ничего более внятного он не узнал.

Спустя пару дней они также сидели, только вот вдруг раздался вой колесниц, и живой разговор множества мышат. Хазель вышел повстречать гостей, вереницу колесниц, пробирающейся протаптывая снег впереди ездовыми зайцами. К нему подошёл маленький старичок в меху.

Хандлер. Мы слыхать, что в тут этих хозяин окольных лесов и земель. Я и мои братья везут обоз провиянта рыцарям, изучающим земли вне королевства.

Хазель. Добро, вы желаете негде переночевать? Хандлер. Вы позволять? Хазель. Ну а какже, можете расположиться там, на ближней поляне.

Хандлер. Благодарить вас. Не желаете ли приобрести товар какой?

Хазель. Обычные -- чай, соль, чернила да бумагу; но вот оружие бы ещё.

Хандлер. Пройдёмте, какое вас интересовать?

Хазель. Достойное лорда.

Хандлер. Д-достойное лорда А... К-какое...по виду.

Хазель. Показывайте что уж.

Они вошли уже в разложенный лагерь и заходят в палатку в центре, охраняемую множеством мышат. В тёмной палатке, освещаемой лишь одним тусклым фонарём у столика, пока старичок разматывал из тщательно обёрнутой ткани оружие. Множество из них были не впечатляемыми, но были способны разрушать города в плохих руках или же стереть любое зло с земель лорда в хороших.

Хандлер. В-вот мы их подготовить для торговли с рыцарями, но вы не менее достойны их. Позвольте, из множества их вам подойдёт вот эта. (Он обратил внимание мышонка на угловатую золотую печатку с несколькими рубинами и выгравированными надписями.)

Хазель. (Осмотрев и примерив.) Беру.

Хандлер. С вас добрый мешочек циркониевых монет, господин.

Хазель достаёт мешочек и отдаёт, подбирает мешки соли и чая, и, распрощавшись, отправляется домой. Сложил в башенку мешки, и отправляясь спать, накрыл одеяльцем мышку, заснувшую за столом.

Глава 3 Холод, покой и печаль

Заходил дремучий зимний денёк, средь стволов сосен и дубов завывала леденящая вьюга, а за снежной пургой не видать было совсем ничего. От того сегодня Хазель и Вирен не виделись, и тот мирно высиживал у окошка, лишь с толикой то-ли тревоги, то-ли волнительным предвкушением встречи с тем далёким воем. Стих вой вьюги и пурга, на смену им покой безветренный и слегка колышемые мирные снежинки.

И вот средь сугробов и фирнов, оставленных обозом, стволов дубов и ветвей кустов орешника, показалась благая волчья фигура, будто отражение лучиков лунного серебра, медленно приближающегося к лесному озерцу. Спустя мгновения, как фигура приобретала черты всё ярче, мышонок приметил очернённость всего благого в госте: освирепевшей и будто обезумевший от голода и холода лик, совсем уж позабывший о своей великой воле и силе. А вместе с ним по ветвям сосен приближался ворон с оперением звёздного полотна, всё мелькающего звёздами различного спектра. «Кар-кар», — раздавалось в дух воя, словно припеваючи волку, звучало омрачённой жаждой, лишающее их благородства неба: одичалые и обезумевшие голодные обречённые звери — не лишённые сил свыше, но ослабевшие — от чего их вой будто слабее, того из далека.

Мышонок вышел, вокруг него рассеялась золотая дымка, постепенно собравшаяся в величественное копьё, полетевшее прямиком в волка, поразив его заднюю лапу. От нарастающей боли волк взвыл, и с тем ворон раздался большим свечением, рассеяв золотое копьё, оставшееся в ране, после чего следующее копьё рассеялось у самого меха. Волк рассвирепел — с бегом, его стремительные лапы замахнулись и чуть ли не разорвали мышонка, с силой оттянувшего задетого когтем себя золотой нитью, на ветвь орешника. Истекающий кровью, он держался за рану на груди, и в попытках её стянуть золотой нитью, он не обратил внимания на небо: его схватили огромные вороньи когти. В этот самый момент с неба, в движении снежинок, начали тихо падать сферы, разрывающиеся вокруг ворона и волка. У самых верхушек сосен возвышалась Вирен, от её крыльев расходились маленькие зелёные капельки света, движимые вниз, они понемногу вбирали слабый свет из округи. Хазель выпал из власти ворона и полетел вниз, а там его уже поджидала волчья пасть, готовящаяся его проглотить, на то он пустил золотое копьё прямиком в глотку. Ворон отвлечённый Вирен больше не поддерживал волка, от чего тот начал получать вновь удары от света — поражённый он взвыл и с большей свирепостью насаждал мышонку.

Избегая ходкие когти, Хазель оттягивал себя золотой нитью на центр оледеневшего озера. Как только он и волк оказались на середине, он сфокусировал град копий, разломив лёд — под волком и мышонком разверзлась леденящая бездна. На всю образованную прорубь растянулась сеть золотого света, за которую и ухватился Хазель, а после перебрался на лёд. Он продолжал удерживать волка в проруби, всё закидывая градом копий. Как в друг волк начал слабеть, а свет его тускнеть, на небе же тем временем луна набирала свет, а рассеянные лучики луны собрались в один дружный пучок, начав сжигать верхушки сосен, камыши и наконец топить лёд. Обессиленный волк выбрался на берег и бессильно встречал смерть от холода и ран.

С тем же, Вирен продолжала подрывать ворона, заставляя его слабеть, на что тот из своего оперения начал выпускать маленькие, тоненькие, но мощные лучики света, поджигающие всё на своём пути от ветвей до стволов деревьев. Разумеется, дотягивалось оно и до Вирен, защищающейся своими зелёными капельками да сферами. Бывали моменты как она чуть ли сама себя не подрывала закрываясь сферами. И тут золотое копьё полетело прямиком в ворона, а мышка, получив толику мгновения приметила аккурат подпиленный ствол, что подорвав его, он упал прямиком на ветвь и на самого ворона. К тому моменту и вол и ворон испустили дух, а их тела рассыпались в свет, после образовав силуэты волка и ворона, возвышающиеся до верхушек древ, немного понаблюдали за нашими мышатами, а поле капельками света быстро потянулись на небо.

Уставший и израненный мышонок смотрел с печалью и досадой на горящий свой свайный домишко, Вирен подлетела и укрыла его крылом.

Глава 4 Быль, воспоминание и печаль

Сизое небо, тихое и сонное, в выси его мирно готовился ко сну месяц, лишь редкие перистые облака, тянулись лёгким ветром, но вот прошло время — взошло солнце. Множество лучников гулял и пестрило, оливалось в мохнатых кронах сосен, мирно покачивающихся, припорошённых мелькающим снегом, слегка сыплющемся. И вот освещал свет и лесное озеро, укрывшему льдом лесную жизнь. Яркий свет затекла и в заросли камыша да рогоза. Осветили они и опаленные деревья, горелые пни, поваленные обгоревшие стволы; обуглившаяся трава, проглядывала из-за разрозненного снега взрывами и волчьими лапами. Свету дали путь — началось упоение, яркий благодатный свет озарял некогда навсегда скрытые потемки — даже зимний час, оливался жизнью, вот и щебетание снегирей, проклевывалась трава.

Лучики стелились по высеченному полу, укрытому мягким ковром с незамысловатым узором, купленный у обоза. Было время и Хазель сам, посмотрев на бедственную выдуплину в стволе, в котором и ютилась Вирен — помог ей обжиться на новом месте. Была там и наскоро собранная кровать, сбитый рундук, стол да стулья, пару ящичков: что Хазель нашёл на складе. Также все это украшало множество безделушек, найденные Вирен во время полета по округе. Слабенький и тускловатый свет пересекался с солнечным — маленький подвешенный фонарь.

Мягкое мление — от лучиков света на глазах Хазель проснулся и осмотрелся — рваную рану на груди стягивало старое тряпье. Ослабленным шагом он подходил к кайме дупла, присел и мирно смотрел с выси сосен на лесное озеро, а именно сгоревший свайчатый дом — только и остались опаленные сваи да каменная башенка. Хазель печально смотрел на обугленные останки домика и от чего-то погружался в воспоминания...

Бескрайние сводчатые коридоры, изогнутые вечно постоянные напоминавшие лабиринт. Светящиеся под сводами фонари заставляли светиться инкрустированную в резной камень мозаику, изображающую всяческие истории, бывали тут и сказки, которые большинство мышат слышали в детстве. И вот один мышонок стоял перед дверцами зала «Градского магистрата», расписная и резная. Прошло пару минут и дверцы раскрылись, по обе стороны стояли двое стражника, снаряженные ажурными циркониевыми алебардами. «Входи», — прозвучал благородный и вдохновленный голос. Мышонок Циг волнительной поступью шёл по тисовому полу, озираясь на расписные эмалью стены и потолок формы купола. Склонялся маленький мышонок пред возвышающимся троном: «Встань же, спаситель Литира, ты хорошо постарался — вручаем тебе сие лордское оружие, однако грядут новые свершения». Мышонок молчал, а магистр : «В отдалении отсюда, на севере, у гор Альбии королевский орден отчистил окрестные земли и с того времени прошло пару лет — давно пришло время их закрепить поселением. Возьми в свою власть отряд рыцарей и сотню добровольцев...»

Тишина леса развеялась под лязгом стали и стуком колесниц. Тоненькая толпа, освещенная лучиками света среди тёмного леса, будто указывала благоверный путь. Рыцари ордена весело распевали песенки, но то и дело присматривались, готовившись к местной живности. Решительные добровольцы разного рода мастеров, обычных жителей, пожелавших разнообразить свой век, готовых к построению нового поселения, а может и нового центра провинции. Вскоре они прибыли к небольшому яру лесного озерца. Сначала они построили крепость, каменную башенку, уходящую далеко вглубь земли. У неё же строили домики, а за ними пошли и улицы, центры, торг. Как только начала налаживаться жизнь, появились и культурные центры, подмостки театральные, открыли школы. Город назвали Хазелем, в честь близлежащего леса, богатого на орешники. Так назвали и его магистра Циг Хазель.

Мышонок все также смотрел на сваи и одинокую башенку, и тут воспоминания кончились: «А яра то больше нет», — с новой печалью он смотрел на пологий омываемый бережок. Из-за деревьев показалось спешно летящая Вирен, Хазель приулыбнулся, повеселел, а как только она прилетела, он тут же начал разъяснять что хочет построить.

Овражки и огонёчки

Овражки и огонёчки

Ночь, мягким сизым оттенком свет озарял исполосованную оврагами землю. Закрытые бутончики луговых цветов мягко нежились и спали.

Местность растянулась до самого горизонта и лишь с одной стороны она где-то вдалеке обрывалась яром. Ни коей живности тут и не наблюдалось вовсе, от чего ощущение опасности всякому посчиталось бы излишне, но обременило бы на то интересом. На редкость, здесь встречались одинокие огромные в четыре охвата раскидистые красные дубы, некоторым расстоянием друг от друга; так поражающие, возможно, своей древностью, а может живностью томящейся внутри их...

Их корни овили огромную область да так, что казалось бы в достаточно далеком склоне овражка всё же проклёвывался один два корешка, а разбив лагерь на пологе, да разводя костёр, мог заметить, как нечто торчит. Надрыв полог, ты замечаешь множество вытянутых корешков и лишь тешишь колом макушку: «Что должно было произойти, что бы так...», — решив не задаваться безответными вопросами, лишь вскрикнул в сторону... Сколь же древние да неизменные сие земли, что сохранили ландшафт, позволив времени взрастить ещё и древа, породило овраги местность, ещё до их, но они не расползлись в низину.

Испил хороший приятно-горький отвар и вкусил хлеб, пусть и залежалый, но ароматный, вспомнив место в коим побывал довольно недавно: милая одинокая рядовая деревенька скрытая в лесу двумя днями пути от селе, как обычно, это бывает жители любят всевозможные празднества, изобилующие яствами да парой бочонков живительной водицы, чаще медовой брагой. Повод гулянию был посвящён чему-то здесь на овражной местности, но до конца так и не понял: весело бродящие жители не сильно были способны растолковать — он только понял, что охотники увидели здесь нечто, а итог сего говорить так и не пожелали.

Захотел было отправиться спать, но, отвлекая, ствол ближнего древа ярко замелькал танцующими сначала по стволу лучиками света, а после, полившие в верх ,они сияли в кроне, теплясь, немного помелькивая, переливались разноплодным светом, что вскоре становился всё мягче и мягче, чувствуясь всё более успокаивающим да и покоящим. Уже в полусне ты не активно реагируешь на то, как свет выходил точками из древ, сначала наливаясь безгранным сиянием, а после танцуя вокруг красного дуба хороводом.

Под это представление ты и медленно засыпаешь. Уже после к тебе приближается пару светочей, наливаясь светом уже из тебя, медленно убивают. Твой сон мутнеет, пока кожа медленно чахнет, немного отслаивается, после слезая, хотя и висеть ей уже не на чем, лишь кости пока тверды.

Лицо наевшее пухлые щёки на недавнем празднике, не впадают, а просто, слезая, опадают двумя комьями, а глаза, чудом сохраняющие облик, выпадают из истончившихся глазниц и катятся на землю. Всё происходит довольно медленно, и не понятно почему не приходится слышать хриплые крики проснувшейся жертвы, а лишь ночной покой природы, всё под тем же мирным и сизым светом месяца. По утру, жертва даже не напомнит о себе — она стала ещё парой при горстей похожего на беленький песок наполнения дну оврага.