Тира

Глава 1

— Тира, для чего ты идешь в Лабиринт?

Тира молчит. Для нее все ясно, как светлый день, хотя вокруг царит мрак. В руках у нее — клубок вощеных ниток. Старых ниток — еще от бабки достались. Все эти годы хранился в старой корзинке, под ветхим покрывалом. Сняла покрывало — так оно от старости рассыпалось в пыль.

Клубок-то покрепче оказался.

— Тира, девочка моя. Одумайся.

В голосе Нереуса слышится почти отеческая забота. И сам он гладкий, как вода, текучий, блестящий от масла. Что он может понять?

— Тира, в Лабиринте опасно. Здесь не место для маленьких девочек!

Нашел себе маленькую девочку! Тире уже девятнадцать лет, и скоро она не сможет избежать замужества — все способы уже перепробовала, последний остался. Но как не может понять Нереус, что для нее такая судьба хуже смерти?

Есть только один выход. И для нее он — за высокими дверями, которые ведут в чрево каменного чудовища.

Лабиринт зовет ее, а Нереус заступил путь, сложив руки на груди и продолжает увещевать. Глупец, глупец, какой же глупец. Небось, надеется что, еще отец отдаст Тиру за него — раз ни за кого другого раньше не вышло, а теперь никто и не возьмет.

Тира сжимает в ладонях клубок.

— Нереус, — тихо, но твердо говорит она. — Уходи. Не доводи до беды.

Нереус смотрит ей в глаза и кажется, что даже до его бычьего лба что-то начинает доходить. Он сторонится Тиры и позволяет ей выйти за порог.

Огромная круглая луна нависает над полисом так низко, что, кажется, скоро опрокинется и накроет большим золотистым блюдом. В сумраке ночи видно каждую ямку и каждый кратер. Словно улыбающееся лицо наблюдает за суетой племени, обреченного на вымирание. Маленький остров дрейфует в море, пустынная пристань омывается теплым морем, и от того ветер соленый и слегка горчит на языке.

Тира мнет клубок в руках. Старая пряжа колет ладони, и это приятное ощущение. Живое. Руки Тиры огрубели от тяжелой и грязной работы, и ей нравится что-то еще ощущать. Если бы она вышла замуж в тринадцать лет, как предписывала традиция, ее руки были бы нежными и мягкими, как море. Она бы носила одежды из тонкого шелка, а не грубого льна, и украшала волосы золотыми цветами, а не плетеным шнуром. Но Тира сама это выбрала, потому что с самого детства знала, что судьба ждет ее в Лабиринте, а не в роскошных палатах.

Тира идет по пустынным улицам. Ровные ряды колонн бледнеют в ночных сумерках. Звезд так много, что можно черпать ковшом и добавлять в вино, а потом пить до рассвета, и пьянеть от счастья. При мысли о вине жаждой сводит скулы, и Тира лезет за флягой — сколько там вина, хватит ли на всю ночь, останется ли на утро? Делает короткий, почти символический глоток, и убирает флягу обратно за пояс.

Ремешки сандалий врезаются в ноги, но Тира идет вперед — сначала по ровным булыжникам мостовой, потом — по крутым глыбам, словно бы выкорчеванным из земли буйным землетрясением или чем-то вроде того. Этим глыбам столько же лет, сколько и Лабиринту, и откуда они взялись, никто не знает, вот и сторонятся их.

Тира не сторонится. Путь темен даже в свете луны, но Тира ходила здесь много лет, с ранней юности, каждый раз приближаясь все ближе и ближе к Лабиринту. Однажды она даже добралась до дверей. Разодрала руки, в кровь стесала колени, содрала ногти, но добралась. И увидела — какой там узор на медных створках из переплетенных рук и виноградных лоз, какое мощное кольцо, потемневшее от времени… Какой холод просачивается в щели…

Вспоминая о холоде, Тира жалеет, что не прихватила из дома шаль.

Но сожалеть поздно. Тира карабкается по глыбам. Здесь не пройти как по дороге — клубок ей приходится убрать за пазуху, и, согретый теплом тела, прижатый льняной рубашкой, он начинает колоться еще сильнее.

Покалывания служат напоминанием — иди вперед и ничего не бойся.

Иди вперед и ничего не бойся.

Громада Лабиринта выступает из темноты. Стены его подобны неприступной крепости, поднимаются в небо, закрывая собой луну. Высокие двери ничем не освещены — но их все равно видно. Такова суть Лабиринта: нужно быть слепым, чтобы не разглядеть тайной вязи посланий, которыми испещрена его внешняя сторона. А что на изнанке, то никому не ведано.

Никто еще оттуда не возвращался.

Но — откуда-то Тира знает это, истина жила в ней с самого детства — никто не жалел о своей попытке.

Останешься — будешь несчастной. Войдешь — и сможешь узнать что-то новое. О мире. О Вселенной. О себе. Найти ответы на вопросы, что мучили с самого рождения. Кто я? Откуда? Зачем явилась сюда? И почему я — такая?

Есть ли другой народ, кроме нашего?

Есть ли что-то за пределами бурного Эгейского моря?

Для того и нужен клубок, для того и нужна решимость. Иначе — навсегда останешься здесь, на острове деревень и соленого ветра, и Посейдон будет смеяться каждую штормовую ночь, и это будет столь невыносимо, что только и останется, что броситься в пучину вод.

Тира запрокидывает голову и громко смеется.

Выбор? Выбор стоит перед теми, кому есть что терять.

— Тира, Тира, постой же! — ее смех обрывается.

Голос раздается совсем близко, за ее спиной. Она слышит, как кто-то упрямо карабкается вверх, как карабкалась недавно она, преодолевая сопротивление каменных глыб.

— Нереус! Я же сказала тебе!..

— Тира, это опасно. Я не могу вот так взять и отпустить тебя.

— Можешь. Можешь и отпустишь, потому что иначе я буду драться с тобой, толкну тебя на камни, ты разобьешь голову и умрешь в луже собственной крови! — шепчет Тира, шалея от собственной смелости.

Ей больше не страшно.

— Ты не можешь так говорить! Ты не сможешь так поступить! — голос Нереуса дрогнул.

Он ведь был, в сущности, неглупым человеком. Понимал, когда можно давить, а когда нельзя, когда помогут уговоры, а когда мудрее отступить. Нереус, Нереус… Прекрасный оратор, который станет однажды прекрасным правителем. Что толку ему сейчас умирать?

В глазах Тиры решимость идти до конца.

Но ей хотя бы есть, куда идти. Нереусу — только возвращаться.

Вода течет в клепсидре — так беспощадно и тягуче тянется время.

Нереусу многое надо сделать для города. У него много планов и он полон сил и надежд. Он достаточно юн, чтобы мечтать о переменах, но уже мудр и осмотрителен, чтобы суметь их совершить. Позволительно ли ему совершать ошибки?

— Отпусти меня, Нереус, — Тира медленно убирает его руку со своей руки. — Что мне тратить на тебя слова, когда ты все понимаешь и сам? Каждому дана судьба и предназначение.

— Тира, но о Лабиринте ты не можешь судить, судьба оно или нет! Послушай, я сделаю для тебя что захочешь. Дам то, о чем ты не могла и мечтать.

— Да? — Тира переводит на него удивленный взгляд. — А почему не могла, а, Нереус? Почему я не могла о чем-то мечтать? Не твоих ли это рук дело — тебя и других мужчин? Не ты ли старательно убеждал меня и других девушек в том, как многое мы не можем. Как многое нам могут только дать щедрые и гордые мужчины вроде тебя?

Нереус молчит. Камень обвинений Тиры тяжел, и веревка затягивается на его шее.

Тира говорит:

— Я говорила об этом, Нереус, но ты не слышал. Я кричала — но с губ моих не срывалось не звука, потому что ты закрыл мне рот рукой. Может быть, найдутся те, кто смогут докричаться. Кого ты сможешь, захочешь, пожелаешь услышать. Но я… Я выбрала для себя. У меня другой путь. Тот, на котором тебе места нет.

И повторяет:

— Уходи, Нереус.

Потом — Тира не смотрит, ушел он в самом деле или нет. Ей не важно, сорвется он со скалы или без трудностей доберется обратно до полиса. Нереус — как и отец, как и сестры, как и соседи — больше не имеют значения.

Тира поворачивается лицом к Лабиринту и поднимает голову.

В ней нет и тени сомнений. Она берется за тяжелое дверное кольцо и тянет на себя — и дверь поддается. Тира не знает, что делала бы, если бы двери не открылись. Но никто не чинил ей препятствий. Говорят, Лабиринт никогда не чинит препятствий тем, кто стоит на его пороге.

Уходящий во тьму коридор призывно манит.

Тира делает шаг вперед — но в последний момент все-таки цепляет нитку бабушкиного клубка за дверное кольцо. Она знает. Она верит. Она готова. И все-таки… Все-таки она поступит так, как советовала бабушка.

Не стоит бросаться очертя голову туда, где можно подстраховать себя.

Если она вернется, Нереус, конечно, будет насмехаться над ней, и настоит на свадьбе, и возьмет ее на ритуальной кровати под полной луной… Если она вернется, жизнь ее станет проста и понятна. Да стоит ли того эта жизнь?

И все же нитка крепко цепляется за ручку двери.

Мало ли что.

Мало ли что…

***

Внутри Лабиринта тихо, пусто, холодно.

Тира идет вперед, сжимая в руках клубок. Все здесь чужое, чуждое, ей незнакомое. Даже запахи — особенно запахи.

Света нет: ни чадящих факелов, ни восковых свечей. Однако откуда-то сверху пробивается зеленоватое свечение, достаточное, чтобы можно было разглядеть мозаику на широких каменных плитах пола, и темную пасть коридора.

Тира идет вперед, дрожа от страха. Радуется, что взяла клубок — все-таки хоть что-то еще связывает ее с домом. Думает так — и тут же отбрасывает мысль в сторону, как ненужную. Нет больше дома. Только вперед, по темному коридору, где может быть множество ловушек, хотя Тира отчего-то убеждена, что их нет.

Коридор кажется бесконечным. Все, что в нем есть — тишина, холод и повороты. Повороты — такие плавные, что Тира не всегда замечает, что уже свернула, ведь шла всегда по прямой.

Только клубок помогает не потеряться.

Потеряться — шутка ли, шагнуть в неизвестность и бояться, что не найдешь дорогу назад, думает Тира, но только крепче сжимает пальцы.

Мало ли что.

Зеленый свет становится ярче.

У Тиры начинают болеть глаза.

— Эй! — кричит она.

Голос эхом разносится по коридору, ударяясь о камни осколком слова. Тира прислушивается, но ответа нет.

— Эй! — она старается, чтобы ее голос звучал сильно и громко. — Я здесь! Я пришла!

Тира понимает, что кричать бессмысленно. Говорят, в Лабиринте вообще не принято разговаривать — здесь царствует тишина. Оказался в Лабиринте — иди вперед. Боги, боги, думает Тира, как это похоже на жизнь! Только линии четкие и выверенные и есть хоть какой-то смысл. А в жизни ты так же идешь вперед и молчишь, твой голос никто не слышит, идешь по прямой и делаешь, что говорят.

Она со злостью тянет за нитку.

Вернуться? Ни за что.

Зеленый свет режет глаза.

Рано или поздно коридор кончится.

Рано или поздно кончается любой коридор, и любая дорога.

Тира убеждена в этом, знает об этом, и все равно спотыкается, едва не выпустив из ладони тонкую нить, в которую размотался клубок.

Вот клубок кончился, и коридор кончился, и у самой Тиры сердце бьется так громко, что, кажется, вот-вот кончится и она.

На мгновение она вспоминает Нереуса.

Он ведь, безумец, вправду ее любил…

Да какое теперь это имеет значение? Нитку она сжимает в кулаке и делает шаг вперед.

Большая зала с колоннами, уходящими в никуда: потолка не видно. Точно храм великого божества.

Тира оглядывается, ожидая увидеть золотые статуи, алтари, свечи… Но повсюду — мягкий зеленый цвет, а зал совершенно пуст.

Мраморная мозаика под ногами почти стерлась. Однако то тут, то там взгляд Тиры выхватывает узор. Ее народ. Здесь, на полу — жизнеописание пути ее народа.

Бабушка говорила, что они пришли из Лабиринта.

— Жила-была одна девочка, — вслух говорит Тира, и голос ее дрожит. — Которая пошла в Лабиринт. Она была из тех потомков богов, что жили мало, и обладали головами хрупкими, как арбуз. Но в них было много мыслей, и много чувств. Ее народ рассуждал об астрономии и философии как о простых и понятных вещах. Для нас это все непостижимо — а для них было понятно. Но нравами они были схожи с нами. Они не ценили своих дочерей. Погрязли в гордыне. Они отдали эту девочку в Лабиринт, и она прошла, разматывая клубок, и вернулась. И вместе с собой она привела чудовище, которое жило в Лабиринте. Чудовище должно было убить ее. Оно было голодно, а она была жертвой. Но чудовище не захотело таких жертв. Оно убило… Обидчиков. Убило всех, на кого указала девочка. А после перевязало и свои руки нитью ее клубка и взял ее в жены.

— Они стали жить здесь, на пустынном острове, — продолжала Тира, чувствуя, что ее слышат. — И очень скоро продолжили род. Ее потомки и его потомки — мы стали новым народом, а чужаки больше не приходили на нашу землю. Мы жили на их земле и пользовались их благами, но со временем у нас появились свои законы и нравы. В храмах своих мы чтили их как богов. Тавра и Ариадну. Тавр наш Отец — мы не знали других отцов. Ариадна наша Мать, и мы не знали другую мать.

— И если вы спросите, зачем я пришла, — Тира почувствовала, что переходит на шепот, и встряхнулась, распрямилась, заговорила громко и звонко. — Я пришла, чтобы узнать другого отца и другую мать! Причалы пустуют и никто не построит мне корабля. Но говорят, что мы пришли из Лабиринта. Я не знаю кто я. Я хочу узнать. Тело девушки. Голова коровы. Короткие и глупые рога, бесполезные. Зачем они мне?

— Там, во внешнем мире, я буду чудовищем, хотя здесь я желанная и красивая женщина. Но мне самой это противно. Противен Нереус, который не слышит моих речей и мыслей, противен отец, который сжег мои книги. Моя бабушка говорила, что есть народ, похожий на нашу Мать — все еще есть. И что только они дадут ответ. И что они — в Лабиринте. Лабиринт — это путь к себе. Я пришла. Я пришла…

Голос все-таки срывается. Тире холодно, очень холодно, оглушающая пустота наваливается со всех сторон. Назад дороги нет, а впереди тупик.

Внезапно высокая фигура выступает из темноты. Тира испуганно поднимает голову. Человек перед ней — мужчина, и похож на Нереуса, но у него нет рогов, и лицо такое странное, похожее на лицо Матери, как ее изображают на статуях. Он улыбается — если это можно назвать улыбкой. Протягивает ей руки.

— Здравствуй, Тира, — торжественно и звучно говорит он. — Мы ждали тебя. С возвращением.

Тира выдыхает — словно обруч разжимается на груди. Она отпускает нить, и та падает, теряется в темноте. Она шагает вперед и заключает незнакомца в объятия, стараясь не задеть рогами. Зеленый свет становится все сильнее.

— Мы ждали так долго, пока кто-то из вас найдет дорогу домой. Пойдем со мной, Тира. Пожалуйста, пойдем со мной.

У него светлые глаза, и она не может ему не верить. Не идти за ним. Он так не похож на отца, на Нереуса, на всех мужчин ее племени. Весь его облик дышит благородством. Она вкладывает руку в его ладонь и смело говорит:

— Я пойду за тобой. Веди меня — туда, где твое племя. Выведи меня из Лабиринта — из тенет моих сомнений и тревог. Дай мне познать саму себя.

Незнакомец кивает и нежно сжимает ее пальцы в ладони. А затем ведет за собой — к залитым зеленым светом дверям. В коридорах здесь светлее, и стены отделаны мрамором, и красота их безусловна и неоспорима.

Тира следует за незнакомцем, и с каждым шагом ей становится теплее. Свет солнца ближе. Ее сознание проясняется, и настоящая жизнь кажется ей ближе, чем раньше — за поворотом. Никакого клубка не надо. Здесь бабушка ошиблась. Говорила: нельзя доверять мужчинам. Только нить приведет и сохранит.

Бабушка ошибалась, ведь нельзя доверять таким, как Нереус. А этому — можно. Клубок далеко позади, на другом краю Лабиринта, они идут вперед, по загибающемуся, как творки раковины, коридору.

Впереди двери. И свет солнца. Двери нараспашку — и ликующая толпа… Тира жмурится и дышит полной грудью, ощущая, как ослепительное сияние до краев наполняет ее.

— Идем, Тира, — зовет незнакомец и она делает еще один шаг.

— Как тебя зовут? — спрашивает она. — Ты знаешь мое имя, хочу знать твое!

Незнакомец улыбается, шагая в ореол сияющего света.

Имя его ласкает слух Тиры.

Она не слышала еще подобного, и, кажется, ничего прекраснее никогда-никогда не слышала.

Она идет за ним — за своим Тесеем, и выходит к взорвавшейся ликующим криком толпе.