The Elder Scrolls: Яблочная Сюита для Костяного Барабана

Первозданное Безумие

Пролог

Небо над Нью-Шеотом казалось треснувшим зеркалом — радужные осколки облаков кружились в медленном танце под взглядом двух лун, подобно мыслям безумца, разлетающимся от порыва ветра идей. Воздух пах грозой и мокрой шерстью, хотя дождя не было уже много дней. Капли росы на листьях деревьев отражали звёздный свет тысячами крошечных глаз, наблюдающих за миром с немым любопытством.

Шеогорат лежал на крыше своего дворца, построенного из застывших криков и несбывшихся обещаний. Его разноцветные глаза — один золотой, как осеннее солнце, другой фиолетовый, как сумерки на краю мира — следили за полётом странных птиц, чьи крылья меняли форму при каждом взмахе, словно живые чернильные кляксы на пергаменте реальности.

— Скучно, — пробормотал Принц Безумия, и облака над ним сложились в узор, напоминающий хохочущее лицо с бегающими багровыми глазами. — До тошноты предсказуемо. Даже безумие становится рутиной, если ты в нём погряз навечно.

Хаскилл, вечно мрачный камергер владыки, возник из тени, словно её часть внезапно отделилась и обрела форму. Его строгий сюртук был темнее ночи, а лицо напоминало маску, застывшую между раздражением и покорностью судьбе.

— Ваше Безумнейшество призывало меня? — спросил он голосом, который мог бы принадлежать надгробию, если бы надгробия умели говорить и были недовольны этим фактом.

— Хаскилл! — оживился Шеогорат, перекатываясь на живот и подпирая подбородок руками. Его борода при этом закрутилась в две спирали, как рога горного козла. — Как думаешь, что будет, если попытаться свести с ума то, что уже безумно?

Хаскилл на мгновение задумался, что для него было так же естественно, как для других — дышать. Морщины на его лбу сложились в узор, напоминающий лабиринт.

— Полагаю, результат будет непредсказуем, мой господин. Возможно, удвоенное безумие. Или, напротив, здравомыслие, как при умножении двух отрицательных чисел.

Глаза Шеогората загорелись, как маяки в ночи, сигнализирующие кораблям о скалах безумия впереди.

— Вот! Вот оно! — воскликнул он, вскакивая на ноги с такой энергией, что пыль вокруг взлетела и закружилась в форме маленьких танцующих человечков. — Эксперимент! Найти существ, которые уже балансируют на грани, и дать им хороший пинок!

— И где же вы намерены искать таких существ? — спросил Хаскилл с усталостью человека, который уже тысячу лет знает, что ответ ему не понравится.

Шеогорат расплылся в улыбке, от которой у обычных смертных начинались кошмары, а цветы поворачивали бутоны в противоположную от солнца сторону.

— Зверорасы, мой унылый друг! Эти создания живут на грани разума и инстинкта, они — идеальные объекты для моего эксперимента!

— Как пожелаете, — вздохнул Хаскилл, и в его вздохе слышался шорох осенних листьев, опадающих с деревьев надежды. — Прикажете подготовить экипаж из кошмаров или вы предпочтёте путешествовать через сны безумцев?

— Ни то, ни другое! — Шеогорат щёлкнул пальцами, и воздух вокруг него начал скручиваться спиралью, как вода, утекающая в водосток реальности. — Я отправлюсь как истинный исследователь — без предупреждения и со всем необходимым хаосом!

И с этими словами Принц Безумия исчез в вихре разноцветных бабочек, оставив после себя запах гроз и сыра, который почему-то казался Хаскиллу ароматом грядущих неприятностей, подобно тому, как запах влажной земли предвещает ливень.

Гоблины

Пещеры Зубчатых Гор были темны и полны тайн, как первозданный океан, из которого когда-то вышла жизнь. В воздухе стоял смрад сырости, грибной гнили и немытых тел. Капли воды срывались со сводов с методичностью метронома, отсчитывая время, которое здесь текло иначе, чем снаружи, словно неохотно. Тени здесь, казалось, двигались сами по себе, когда на них никто не смотрел.

Гоблинское племя Кривого Клыка обжило эти пещеры много поколений назад, создав в каменном лабиринте свой маленький мирок, где правила логики были не более чем далёким воспоминанием. Их шаман, Мозгоед, сидел у центрального костра, перебирая кости и камни, которые, по его убеждению, могли предсказывать будущее, если их достаточно долго облизывать и говорить с ними шёпотом в темноте.

Свет костра плясал на его зелёной морщинистой коже, создавая впечатление, что сам шаман был частью причудливого танца теней. Красные глаза, глубоко посаженные под массивными надбровными дугами, внимательно изучали узор из костей, разложенных на земле.

— Камни говорить о госте, — прошипел он, и его длинные, заострённые уши дёрнулись, как у встревоженного животного. — Не обычном госте. Госте с запах звёзды и вкус... странный вкус.

Другие гоблины затихли, их жёлтые глаза блеснули в полумраке, как у хищников, затаившихся в ночном лесу. Они не всегда понимали слова шамана, но научились уважать его предсказания, особенно те, что сопровождались конвульсиями и пеной изо рта — такие предсказания обычно означали либо большую добычу, либо большие неприятности, и племя предпочитало быть готовым к обоим вариантам.

В этот момент воздух в центре пещеры сгустился, словно сама реальность стала вязкой. Он закружился, как вода в водовороте, и выплюнул из себя странную фигуру. Шеогорат стоял среди гоблинов, опираясь на трость, с навершием в виде головы существа, которому явно не стоило существовать ни в каком виде, и широко улыбаясь улыбкой, которая, казалось, занимала больше места, чем позволяло его лицо.

— Привет, мои зеленокожие друзья! — воскликнул он, и его голос эхом разнёсся по пещере, превращаясь в странную мелодию, от которой сталактиты начали едва заметно вибрировать. — Я принёс вам подарок! Подарок разума, который лишит вас разума!

Гоблины не разбежались, как можно было ожидать от существ, привыкших бояться всего незнакомого. Они молча смотрели на пришельца, их глаза мерцали в темноте, как болотные огни, манящие путников в трясину.

Мозгоед медленно поднялся и подошёл к Шеогорату, принюхиваясь и щуря маленькие глазки, словно пытаясь разглядеть что-то, скрытое за внешней оболочкой.

— Ты пахнешь странно, — сказал он, вертя головой, как птица, высматривающая червяка. — Пахнешь как сны после желтых грибов у Черного Озера.

Шеогорат слегка наклонил голову, как любопытная птица, изучающая особенно интересного жука:

— О, так ты знаком с чудесами галлюциногенной флоры? Интересно! Но я пришёл предложить вам нечто более... основательное.

Он вынул из кармана своего пёстрого плаща, расцветка которого постоянно менялась, словно ткань не могла определиться с цветом, небольшую шкатулку, которая, казалось, была сделана из перламутра и лунного света.

— В этой коробочке — квинтэссенция безумия, — провозгласил Шеогорат тоном ярмарочного торговца, нахваливающего товар. — Один взгляд внутрь — и ваши мысли станут танцевать джигу, а реальность расплетётся, как старый носок!

Гоблины зашевелились, проявляя интерес, подобно тому, как голодные крысы проявляют интерес к куску сыра. Мозгоед протянул руку с длинными когтистыми пальцами, каждый из которых, казалось, жил своей собственной жизнью:

— Дай коробка. Мозгоед посмотрит первый. Если хорошо — делить с племя.

Шеогорат с театральным жестом открыл шкатулку и протянул её шаману. Внутри клубился фиолетовый туман, в глубине которого мелькали образы, настолько чуждые, что разум отказывался их воспринимать, как глаз отказывается фокусироваться на предмете, слишком близко поднесённом к лицу.

Мозгоед долго и внимательно смотрел в шкатулку, его глаза постепенно расширялись, пока не стали похожи на две красные луны на зелёном небе его лица. Затем поднял глаза на Шеогората и... зевнул, обнажив неровные жёлтые клыки.

— Скучно, — буркнул он, громко почёсывая подмышку. — Мозгоед видит такое когда ест слизни с потолка. Там ещё черепа поют, а у тебя нет.

Шеогорат моргнул, как человек, который ожидал грозы, а получил лёгкую морось:

— Что? Это же квинтэссенция хаоса! Видения, от которых образованные маги Гильдии бегут в ужасе и теряют рассудок!

Мозгоед пожал плечами с таким видом, как будто ему предложили обычный камень вместо драгоценного, и передал шкатулку другому гоблину:

— Посмотри, Крысозуб. Может, тебе нравиться. Ты же любишь всякие блестяшки.

Крысозуб, гоблин с особенно впечатляющими клыками, которые, выросли в неправильном направлении и, казалось, теперь не знали, что с этим делать, заглянул в шкатулку, хихикнул и начал передавать её дальше. Вскоре все гоблины племени посмотрели в неё, и реакции варьировались от скуки до умеренного интереса, как будто они рассматривали не воплощение космического хаоса, а коллекцию не особенно интересных камней.

— Я не понимаю, — пробормотал Шеогорат, забирая шкатулку, на его лице отразилось искреннее недоумение, словно реальность отказывалась подчиняться его ожиданиям. — Это должно было свести вас с ума! Заставить выть на луну и грызть собственные конечности!

Мозгоед наклонил голову, как озадаченная собака:

— Зачем грызть руки-ноги? Нужны для хватать, ходить. А выть можно просто так. Вот!

И шаман запрокинул голову, издав такой вой, что пыль посыпалась с потолка пещеры, как снег с крыши во время оттепели. Остальные гоблины присоединились, их вой сливался в странную, но странно гармоничную какофонию, которая, казалось, рассказывала историю о тьме, сырости и глубоких подземельях, где никогда не светит солнце.

Шеогорат стоял посреди воющих гоблинов, и его разноцветные глаза постепенно расширялись, как у кота, увидевшего нечто невообразимое.

— Вы... — прошептал он, и шёпот его был тише падения пера, но каким-то образом перекрыл вой гоблинов. — Вы уже и так... не в себе. Настолько, что моё безумие для вас — просто ещё один Морндас.

Мозгоед прекратил выть и посмотрел на Даэдрического Принца, его красные глаза блестели в полумраке, как угли догорающего костра:

— Не понимаем, о чём говорить чужак. Мозгоед не знает такие слова. Есть жизнь. Есть племя. Есть грибы — видеть духи. Есть слизни — говорить с камни. Это просто... гоблин быть.

Шеогорат медленно опустился на корточки перед шаманом, как учитель, готовый объяснить сложную концепцию особенно непонятливому ученику:

— А что если я скажу, что могу дать вам... рациональность? Логику? Способность мыслить линейно и предсказуемо?

Гоблины вокруг зашипели, как вода, пролитая на раскалённые камни, а некоторые схватились за примитивное оружие — заострённые кости и камни, привязанные к палкам жилами неизвестных животных.

— Плохие слова! — прошипел Мозгоед, пятясь и обнажая зубы, как загнанное в угол животное. — Злые слова! Если другие знают, что ты делать — тебя съесть! Племя знать. В пещеры живёт тот, кого даже другие гоблины не понимать.

Шеогорат медленно выпрямился, и на его лице появилась задумчивая улыбка, подобная той, что появляется у человека, неожиданно нашедшего ответ на вопрос, который он никогда не задавал:

— Значит, странность — это не болезнь, а стратегия выживания? Не отклонение, а самая суть?

— Ты говорить странно, пахучий чужак, — Мозгоед сплюнул на пол пещеры, и его слюна, казалось, светилась слабым зелёным светом. — Мы просто есть. Как вода капать, как грибы расти. Всё другое — выдумки тех, кто боится темнота в голова.

Шеогорат расхохотался, и его смех наполнил пещеру, смешиваясь с эхом и превращаясь в странную музыку, которая заставила сталактиты вибрировать, создавая глубокий, резонирующий гул, который, казалось, исходил из самой земли. И Принц Безумия исчез так же внезапно, как появился, оставив после себя запах гроз и сыра, и странное ощущение, будто что-то важное было сказано, но никто не понял, что именно.

Мозгоед долго смотрел на место, где стоял странный гость, его взгляд был туманным, словно он видел что-то за пределами пещеры, за пределами гор, возможно, даже за пределами самого мира. Затем повернулся к племени:

— Чужак уйти. Теперь мы есть желтый гриб и прыга-дрыга с духи до солнца, как всегда делать. Это не бе-зу-ми-е. Это просто... жизнь гоблин.

Минотавры

Покинув первобытный, бессознательный хаос гоблинов, Шеогорат ощутил зов иного безумия. Это не было весёлое и простое помешательство существ, никогда не знавших разума. Нет, это была тёмная, тягучая тоска, эхо угасшего величия. Безумие, рождённое из утраты.

Он перенёсся в заросшие холмы Коловии, к руинам, которые когда-то были дворцом. Время и природа почти стёрли его с лица земли. Мраморные колонны, увитые толстыми, как змеи, лианами, всё ещё хранили следы былой имперской резьбы. Выцветшие фрески на уцелевших стенах изображали сцены восстания: Королева Рабов Алессия, разрывающая цепи, и рядом с ней — могучий бог-бык Морихаус, его глаза сияли звёздным светом.

Это было одно из первых святилищ, воздвигнутых в их честь. И здесь, среди осколков цивилизации, обитали их потомки. Потомки союза смертной императрицы и бога. Минотавры.

Шеогорат не стал объявлять о своём прибытии. Он не искал ни веселья, ни драмы. Он пришёл как исследователь, как ценитель редких форм безумия. Он стал тенью на выцветшей фреске, безмолвным наблюдателем, и погрузился в созерцание трагедии, застывшей во времени.

Могучие тела минотавров, созданные для славы и власти, были покрыты старыми шрамами и засохшей грязью. Их огромные мышцы бугрились под грубой кожей, но в их движениях не было ни цели, ни осознанности. Страшнее всего были их глаза. Большие, влажные, бычьи глаза, которые должны были сиять божественной искрой их предков, были совершенно пусты. В их глубине не было ни мысли, ни ненависти, ни радости — лишь тусклое, животное отражение окружающего мира. Они полностью лишились разума.

Но капли божественной крови, текшие в их жилах, не давали им покоя. Они были заперты между звериным естеством и эхом угасшего величия. В главном зале, под обрушившимся куполом, где когда-то стоял трон Алессии, несколько минотавров устроили подобие службы. Они стояли, запрокинув свои бычьи головы, и мычали. Но это было не простое мычание. В нём были перепады тона, ритм, попытка воспроизвести мелодию. Это была убогая, душераздирающая пародия на храмовые песнопения, которые они никогда не слышали, но смутно помнили на уровне крови. Они пели о величии, которого не знали, и о богах, которых забыли.

Один, самый крупный, очевидно, вожак, стоял у разбитого алтаря. Он снова и снова пытался сложить узор из костей и черепов. Это был не случайный набор. В его движениях угадывался ритуал — возможно, обряд коронации или жертвоприношения. Но его разбитый разум не мог удержать сложный узор. Каждый раз, когда очередная кость ложилась не на своё место, минотавр издавал рёв, полный ярости и бессилия. Он крушил своё творение копытами, а затем, тяжело дыша, начинал всё заново, ведомый древним инстинктом, который стал его вечной пыткой.

Шеогорат переместился в другое крыло дворца. Там, на потрескавшихся плитах внутреннего двора, разыгрывалась иная драма. Два молодых быка дрались за самку. Но это не была простая животная потасовка. В их движениях была странная, искажённая ритуальность. Они медленно кружили, рыли землю копытами, издавали особые гортанные кличи. Они бодались не в полную силу, словно следуя неписаным правилам. Это была тень рыцарского поединка, бессмысленного и жестокого. Победитель не выказывал триумфа, а побеждённый — позора. Они просто разошлись, исполнив ритуал, смысла которого уже не помнили.

Но самый главный деликатес ждал Шеогората в подземельях, в сырых и тёмных подвалах, где когда-то хранили вино и припасы. Теперь здесь была тюрьма. В грубой клетке из ржавых прутьев, едва сдерживаемый древней магией, сидел пленный лесной эльф. Он не кричал. Он просто сидел, обхватив колени, и раскачивался взад-вперёд, его огромные глаза были полны такого ужаса, какой может породить лишь полное отсутствие логики у своих тюремщиков.

Невидимый Шеогорат с интересом приблизился. Атмосфера в подземелье была густой от отчаяния, но вдруг она изменилась. Стала... странной. Эльф замер. Он почувствовал присутствие, иное, чем тупое, животное зло его тюремщиков.

— Кто-нибудь... — прошептал он в темноту, его голос был тонким и ломким, как сухая ветка. — Помогите... я сделаю всё, что угодно...

Воздух перед клеткой замерцал, и из него соткалась фигура в пёстром камзоле. Принц Безумия опёрся на свою трость и с любопытством склонил голову.

— «Всё, что угодно»? — переспросил он, и его голос прозвучал в голове эльфа хором из тысячи шёпотов. — Какое скучное, предсказуемое предложение. Но забавное в твоём положении.

Глаза эльфа расширились от ужаса, в них промелькнуло узнавание.

— Лорд Шеогорат! — выдохнул он. — Спаси меня! Эти твари... они безумны! Они убьют меня!

Шеогорат запрокинул голову и расхохотался. Это был беззвучный смех, который взорвался в разуме эльфа, как рой ядовитых насекомых, пожирающих его мысли.

— Спасти тебя? От безумия? — произнёс Принц, когда приступ веселья прошёл. — Мой дорогой остроухий друг, это всё равно что просить Мехруна Дагона спасти тебя от пожара!

— Но... я не сделал ничего! Я просто охотился! — залепетал эльф.

— Именно! Ты не сделал ничего интересного! Ты скучен. А они, — Шеогорат небрежно махнул тростью в сторону потолка, — они — произведение искусства! Трагедия! Память! Бессмысленность! Это великолепно! А ты... ты просто... реквизит.

Фигура Даэдрического Принца начала таять.

— Наслаждайся своей ролью, — донёсся до эльфа последний шёпот. — Говорят, она очень важна для финала.

Шеогорат исчез, оставив лесного эльфа в состоянии, гораздо худшем, чем прежде. Теперь к его животному страху перед безмозглыми чудовищами добавился космический ужас перед богом, который нашёл его страдания восхитительно забавными.

Шеогорат дождался ночи. Когда обе луны, Массер и Секунда, поднялись над руинами, минотавры пробудились. Их мычание обрело подобие порядка, превратившись в монотонный, зловещий распев. Они выволокли эльфа из клетки. Он не сопротивлялся, его воля была сломлена. Они притащили его к алтарю в главном зале.

Вожак взял в руки острый обломок мрамора. Он не проявлял ни злобы, ни голода. Лишь ритуальную сосредоточенность. Они принесли эльфа в жертву. Не потому, что ненавидели его расу. А потому, что в их разбитых умах жила тёмная память о древних врагах Империи — айлейдах, которых их предки приносили в жертву своим богам. Они убили его, потому что так, как им казалось, было положено. Они были марионетками, ведомыми нитями памяти, которой не понимали.

Шеогорат ничего не сказал. Он лишь наблюдал, и на его лице не было ни веселья, ни отвращения. Лишь глубокое, почти научное любопытство. Он видел не просто одичавших зверей. Он видел, что остаётся, когда тонкий слой разума смывает временем, оставляя лишь животные инстинкты и божественное наследие, запертые в одной клетке и вечно воюющие друг с другом. Это было не врождённое безумие гоблинов. Это было безумие утраты. Трагедия падших полубогов.

Он увидел достаточно. Не было нужды в его вмешательстве. Этот уголок мира был уже совершенен в своём безумии. Он — Принц Безумия — мог лишь восхищаться этим произведением, созданным временем, забвением и каплей божественной крови.

Имга

В густых джунглях Валенвуда, где солнечный свет пробивался сквозь кроны деревьев тонкими золотыми лучами, словно копья, брошенные богами, где воздух был влажным и липким от жары и смрада прелой листвы, создающими дурманящий коктейль для чувств, обитали имга — обезьяноподобные существа, считавшие себя самыми цивилизованными из всех зверорас.

Их поселение цеплялось за стволы деревьев, как раковая опухоль, скреплённое лианами и застывшими нечистотами — сложная система платформ, мостиков и хижин, созданных с удивительным инженерным мастерством, которое казалось несовместимым с их примитивной природой. На центральной платформе, украшенной цветными перьями и драгоценными камнями, которые, казалось, были собраны без какой-либо системы, просто потому, что они блестели, восседал старейшина Зуфф Великолепный, имга с седой шерстью и множеством золотых колец в ушах, придававших ему сходство с люстрой.

Он был одет в изысканную мантию, очевидно алтмерского происхождения, хотя и слегка обтрёпанную по краям. Мантия эта была покрыта пятнами разных оттенков коричневого — сложной картой его пищеварения. В руках он держал толстую книгу с застёжками из слоновой кости, страницы которой были покрыты странными символами, нацарапанными и нарисованными веществом коричневого цвета, которое воняло так, что мухи дохли, садясь на него.

Вокруг него собрались другие имга, все в похожих нарядах, имитирующих одежду высших эльфов, но с явными следами их собственного "творческого подхода".

— И так, мои драгоценные коллеги, — вещал Зуфф голосом, явно подражающим альтмерским аристократам, разглаживая засохшие коричневые пятна на пергаменте, — мы подходим к завершению нашего трактата "О превосходстве имганской философии над всеми прочими интеллектуальными традициями". Этот манускрипт, написанный и проиллюстрированный нашими, гм, бурыми чернилами, станет венцом имганской учености! Есть ли какие-либо дополнения, которые мы должны внести, прежде чем отправить этот труд в Алинор?

Другие имга разразились возбуждённой болтовнёй, каждый старался говорить более изысканно, чем остальные, используя максимально сложные слова, часто невпопад, создавая какофонию претенциозности, от которой могли бы поморщиться даже настоящие алтмерские философы.

— Я предлагаю добавить главу о трансцендентальной природе нашей эстетической парадигмы! — выкрикнул один, размахивая руками так энергично, что чуть не упал с платформы.

— А я настаиваю на включении раздела о метафизическом значении нашего способа поедания бананов — справа налево, что символизирует наш путь от материального к духовному! — перебил другой, ковыряясь при этом в носу с задумчивым видом.

— Экзистенциальные импликации нашей склонности к собиранию блестящих предметов требуют отдельного философского анализа! — не унимался третий, жуя что-то, что он только что достал из шерсти своего соседа.

Внезапно воздух в центре платформы сгустился, как кисель на солнце, закружился водоворотом, напоминающим смыв в уборной, и исторг из себя Шеогората, одетого на этот раз в пышное эльфийское одеяние, пародийно преувеличенное и сверкающее так ярко, что на него было больно смотреть, словно на солнце через увеличительное стекло.

— Приветствую вас, о волосатые мыслители! — воскликнул он, делая такой глубокий поклон, что его голова оказалась между колен, а его шляпа с длинным пером подмела платформу. — Я, Шеогорат, Принц Безумия и Верховный Архитектор Нелогичности, пришёл одарить вас сокровищем, которое перевернёт ваш мир!

Имга замерли, их глаза расширились от изумления, как у детей, увидевших фокусника, который только что вытащил из шляпы живого дракона. Затем Зуфф Великолепный медленно поднялся и сделал элегантный жест рукой, нечаянно размазав при этом немного свежих "чернил" по своей мантии:

— Феноменально! — проскрипел Зуфф. — Непрошенная сущность как катализатор дискурса! Мы должны зафиксировать этот опыт!

Шеогорат моргнул, слегка сбитый с толку, как человек, который пришёл на битву, а попал на чаепитие. Затем улыбнулся:

— Нет-нет, я пришёл, о перхоть эволюции, чтобы подарить вам безумие! Чистое, неразбавленное безумие, которое заставит ваши мысли танцевать самбу, а логику — завязаться в узел!

Имга зааплодировали, как будто он только что произнёс величайшую мудрость, которая заслуживала быть высеченной в камне, а затем покрытой их экскрементами для усиления эффекта.

— Великолепно! — воскликнул Зуфф. — Безумие как эпистемологическая категория! Как экзистенциальная модальность бытия! Мы с нетерпением ждём возможности интегрировать эту концепцию в наш всеобъемлющий философский компендиум!

— Нет, вы не понимаете, — Шеогорат щелкнул пальцами и над поляной появилось сверкающее облако, переливающееся всеми цветами радуги и некоторыми, которые существовали только в снах слепых. — Это не концепция для обсуждения. Это реальное безумие! Вот, смотрите!

Облако начало опускаться на имга, окутывая их переливающимся туманом, как покрывало из жидкого опала. Шеогорат потирал руки в предвкушении — сейчас эти напыщенные обезьяны начнут носиться по деревьям, визжать и делать всё, что угодно, кроме своих претенциозных философствований!

Но когда туман рассеялся, имга остались стоять на своих местах, словно ничего не произошло. Они внимательно смотрели на Шеогората, но, казалось, совершенно не изменились, как люди, переждавшие лёгкий дождь под навесом.

— Ну? — нетерпеливо спросил Даэдрический Принц, постукивая пальцами по своей трости. — Вы чувствуете это? Безумие? Хаос в голове? Желание кричать на луну и танцевать на столе?

Зуфф Великолепный погладил свою седую бороду с таким видом, словно она была источником всей мудрости в мире:

— Невероятно... интенсивный сенсорный опыт. Я бы охарактеризовал его как "полиморфную деконструкцию бинарных оппозиций рационального/иррационального"! Срочно запишите, пока свежо!

Один из его приспешников тут же присел, натужился и, подхватив свежий комок "чернил", начал торопливо выводить на доске символы, описывающие природу ментального крика.

— Да! — подхватил другой имга, выковыривая что-то из уха и с интересом рассматривая находку. — Я ощущаю полиморфную деконструкцию бинарных оппозиций рационального/иррационального в ноуменальном пространстве моего сознания!

— А я переживаю эпифаническую метаморфозу эпистемологических парадигм, через которую трансцендентное становится имманентным, а хаотическое — структурированным! — не отставал третий, одновременно почёсывая подмышку и обнюхивая палец.

Шеогорат смотрел на них с растущим недоумением, как астроном, который направил телескоп на известную звезду и обнаружил, что она ведёт себя вопреки всем законам физики:

— Но... вы должны были сойти с ума! Бегать по кругу! Говорить бессмысл…

Имга рассмеялись, их смех звучал как подражание альтмерскому, но с характерными обезьяньими нотками, создавая впечатление, что кто-то пытается играть симфонию на расстроенной банджо.

— Драгоценный Принц Безумия, — Зуфф сделал элегантный жест, который был бы впечатляющим, если бы не капля экскрементов, упавшая с его пальца на страницу трактата, — мы уже живём в состоянии перманентного когнитивного диссонанса! Мы — имга, обезьяны, притворяющиеся эльфийскими философами! Мы изобретаем концепции, которые не понимаем сами, используя слова, значения которых нам неизвестны!

— Мы создаём трактаты, полные противоречий, и восхищаемся их глубиной! — добавил другой имга, вытирая палец о свою роскошную мантию после того, как достал из носа особенно интересную козявку.

— Мы можем часами обсуждать вкус банана, используя термины магической метамеханики! — воскликнул третий, жуя что-то, что определённо не было бананом.

— И при этом, — продолжил Зуфф, расправляя свою мантию, которая была покрыта таким количеством "научных заметок", что первоначальный цвет ткани угадывался с трудом, — мы абсолютно уверены в своём интеллектуальном превосходстве над всеми расами Тамриэля!

Шеогорат медленно опустился на ближайший пень, его лицо выражало глубокое изумление, подобное тому, что испытывает человек, обнаруживший, что гусеница в его салате не просто живая, но и способна цитировать философские трактаты:

— Вы... вы уже безумны. Безумны настолько, что даже не осознаёте этого. Нет, вы осознаёте это и гордитесь этим! Вы... вы превратили безумие в искусство!

— В философскую дисциплину! — гордо поправил его Зуфф, достоинством вытирая лапу о свою эльфийскую мантию после того, как добавил еще один "каллиграфический штрих" на страницу трактата. — Мы называем это "имганский трансрациональный дискурсивный метод". Наш последний трактат на эту тему содержит 947 страниц, каждая из которых старательно выписана и проиллюстрирована чернилами собственного изготовления различной степени свежести для передачи тончайших оттенков мысли.

Принц Безумия исчез без смеха. Просто растворился в липком воздухе.

Зуфф Великолепный посмотрел на своих собратьев, возбужденно подпрыгивая на месте:

— Запишите всё это в нашу "Энциклопедию Непостижимых Явлений"! И не забудьте использовать только самые свежие и горячие чернила для оформления заглавных страниц! А для особо важных философских выводов — только ту субстанцию, которая получается после поедания красных ягод с южного склона — она имеет особенно насыщенный цвет и консистенцию, достойную высочайших метафизических построений! Мы только что получили бесценный материал для пятнадцати новых трактатов!

Имга с энтузиазмом бросились записывать свои мысли, соревнуясь в том, кто использует более сложные и неуместные термины, и кто создаст самые живописные "иллюстрации" к своим философским изысканиям.

Эпилог

Шеогорат вернулся в свой дворец на Дрожащих островах и растянулся на троне, сделанном из застывших эмоций и несостоявшихся возможностей. Трон слегка поскрипывал под его весом, словно переваривая воспоминания о тех, кто никогда на нём не сидел. Хаскилл, как всегда невозмутимый, стоял рядом, его тень на полу была немного длиннее, чем должна была быть, и, казалось, двигалась с некоторой задержкой.

— Ну что ж, мой господин, — произнёс камергер своим вечно скучающим голосом, в котором слышалось шуршание старых бумаг, перебираемых уставшим архивариусом, — удалось ли вам свести с ума кого-нибудь из зверорас?

Шеогорат смотрел в потолок, где облака принимали форму всех существ, которых он встретил во время своего путешествия, словно небо было зеркалом его воспоминаний.

— Свести с ума? — задумчиво протянул он, и в его голосе звучали нотки удивления, как у исследователя, открывшего, что объект его изучения всё это время изучал его самого. — Нет, мой унылый друг. Я не свёл никого с ума. Наоборот, я сделал удивительное открытие!

— Неужели? — Хаскилл приподнял бровь, что для него было проявлением крайнего изумления, подобного тому, что испытал бы камень, обнаруживший, что умеет летать.

Шеогорат подскочил на своём троне, как мяч, брошенный с большой высоты, его глаза сияли разными цветами, как маяки для кораблей, плывущих в океане безумия:

— Безумие, Хаскилл! Безумие не является чем-то, что мы приносим в мир. Оно уже там! Оно — первозданное состояние бытия!

Он начал расхаживать по залу, размахивая руками, как дирижёр, управляющий оркестром, который только он может слышать:

— Гоблины живут в безумии так естественно, как рыба в воде, не замечая его, потому что никогда не знали ничего другого! Минотавры — это безумие утраты, эхо божественной крови, запертое в зверином теле, которое заставляет их вечно повторять ритуалы, смысла которых они уже не помнят! А имга... о, имга! Они возвели безумие в философскую систему, которая отрицает саму себя, как собака, пытающаяся поймать свой хвост, но делающая это с академической серьёзностью!

Хаскилл терпеливо слушал монолог своего господина, как скала слушает море, волны которого разбиваются о её подножие тысячелетиями.

— И что это значит, мой господин? — спросил он наконец, когда волна красноречия Шеогората временно отступила.

Шеогорат остановился, его лицо стало неожиданно серьёзным, как у ребёнка, впервые осознавшего концепцию смерти:

— Это значит, Хаскилл, что так называемая "рациональность", которой так гордятся люди и эльфы, — это не норма, а аномалия. Искусственное состояние, тонкая плёнка порядка на поверхности океана хаоса. Безумие — естественное состояние мироздания, а разум — лишь временное отклонение от нормы, как затишье между штормами.

Хаскилл молчал, обдумывая услышанное, как старый дуб обдумывает смену времён года, не выражая ни одобрения, ни отрицания, просто наблюдая.

— Выходит, мой господин, что ваша работа по распространению безумия...

— Не распространение, а возвращение к изначальному состоянию! — перебил его Шеогорат, и его борода начала закручиваться от возбуждения, как виноградная лоза, тянущаяся к солнцу. — Я не создаю безумие, Хаскилл. Я срываю маски притворства. Я помогаю существам вспомнить их истинную природу, как ветер помогает листьям вспомнить, что они умеют летать.

Он плюхнулся обратно на трон и вздохнул с удовлетворением, как путешественник, вернувшийся домой после долгого странствия и обнаруживший, что дом стал лучше в его отсутствие:

— Я многому научился у этих зверей. Безумие многолико, Хаскилл. Оно может быть инстинктивным, как у гоблинов. Визионерским, как у минотавров. Претенциозным, как у имга. Но в основе своей... это просто естественное состояние бытия. Изначальный хаос, из которого всё произошло и в который всё вернётся, как реки возвращаются в море.

Хаскилл позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку, как трещина на каменной маске:

— Значит, ваши усилия не пропали даром, мой господин?

— О нет, — улыбнулся Шеогорат, и в его улыбке было что-то, от чего волосы на затылке могли встать дыбом, как трава, чувствующая приближение грозы. — Они дали мне новое понимание. Новое направление. Теперь я не буду сводить существ с ума, Хаскилл. Я буду освобождать первозданное безумие, которое дремлет в каждом, как семя дремлет в плодородной почве, ожидая своего часа.

Он поднял руку, и в воздухе над его ладонью возникла маленькая фигурка — получеловек-полузверь, застывший в танце, который не подчинялся никаким известным ритмам.

— Ведь в конце концов, — прошептал Шеогорат, и его шёпот был подобен дуновению ветра, колышущего занавески между мирами, — разве не безумие — представлять мир упорядоченным, логичным, предсказуемым? Разве это не величайшая иллюзия из всех, подобная миражу в пустыне, который исчезает, стоит к нему приблизиться?

— А ваше собственное безумие, мой господин? — осмелился спросить Хаскилл, и в его голосе промелькнула нотка того, что у другого существа можно было бы принять за любопытство.

Шеогорат расхохотался, и его смех заставил стены дворца вибрировать, словно они тоже хотели присоединиться к веселью, но забыли, как это делается:

— Моё безумие? Может быть, я единственный по-настоящему разумный среди богов, Хаскилл! Единственный, кто видит истинную природу реальности и не пытается надеть на неё смирительную рубашку порядка, как делают другие со своими мирами и поклонниками!

Фигурка в его руке ожила, закружилась в безумном танце, а затем рассыпалась яркими искрами, которые разлетелись по тронному залу, создавая причудливые узоры на стенах и потолке, словно звёзды на ночном небе, внезапно решившие изменить свои созвездия.

Хаскилл смотрел, как искры медленно гаснут, и думал о том, что, возможно, его господин впервые за тысячелетия приблизился к чему-то, что в другом контексте можно было бы назвать мудростью, но в царстве Шеогората было просто ещё одной гранью безумия, отражающей суть вселенной.

Шеогорат откинулся на троне, его глаза мерцали в полумраке, как окна в дом, где постоянно меняется интерьер:

— Подготовь мне новый гардероб, Хаскилл. И чернила с пергаментом. Хотя нет, забудь о чернилах — имга вдохновили меня на новый подход к письменности! У меня появилось множество новых идей. Ведь если безумие — это первозданное состояние, если оно было до начала времён и будет после их конца... то возможности поистине безграничны, как небо без горизонта!

И его смех, эхом разносящийся по коридорам дворца, был одновременно самым безумным и самым мудрым звуком в мироздании, как песня, которую поёт вселенная сама себе, когда думает, что никто не слушает.

Третья Дверь

Рицтольд Треугольный жил в мире прямых линий. Его разум, отточенный годами в стенах Коллегии Винтерхолда, был подобен обсидиановому скальпелю — холодному, точному, созданному для того, чтобы вскрывать покровы реальности и обнажать лежащий в основе порядок. Для него вселенная была великим механизмом, серией причин и следствий, которые можно было понять, каталогизировать и, в конечном счете, предсказать. Магия была не чудом, а наукой. Боги — не личностями, а уравнениями. Смысл — не даром, а результатом логических построений. Он был блестящим ученым, уважаемым коллегами и презираемым теми, кто предпочитал веру знанию. Он был рационалистом до мозга костей.

Именно эта жажда порядка привела его в самые пыльные уголки Арканеума, к запретным текстам, которые шептали о первоосновах бытия. И однажды, в тусклом свете магических светильников, ему удалось сделать невозможное — на краткий, ослепительный миг развернуть Древний Свиток и заглянуть за занавес.

Он не увидел ни прошлого, ни будущего. Он увидел всё.

Реальность предстала перед ним не как река, текущая из прошлого в будущее, а как безбрежный, кипящий океан, где все события — рождение звезд и смерть империй, первый поцелуй и последнее предательство — происходили одновременно. Время было иллюзией. Свобода воли — самообманом, костылем для смертного разума, неспособного вынести тяжесть бесконечного хаоса возможностей. Аэдра и Даэдра не были добрыми или злыми; они были просто силами, столь же безразличными к судьбам молящихся им глупцов, как гравитация к падающему камню. Вселенная не имела цели. Не имела смысла. Она была просто космической случайностью, грандиозной и бессмысленной шуткой, рассказанной в пустоте самой пустотой.

Скальпель его разума сломался о гранит этой истины. Мир прямых линий рассыпался, превратившись в калейдоскоп безумных узоров. Для Рицтольда, человека, чьей единственной религией был порядок, осознание фундаментальной иррациональности всего сущего стало пыткой, превосходящей любую физическую боль. Здравомыслие, понял он, — это тюрьма, построенная из лжи, уютная камера с мягкими стенами, защищающая от оглушительного рева хаоса.

И в этой камере, в тишине своего рухнувшего мира, его безупречный логический ум сделал единственно возможный вывод. Если вселенная иррациональна, то рациональный ответ на нее — это безумие. Не болезнь, не проклятие, а высшая форма просветления. Единственное состояние сознания, адекватное истинной природе реальности. Чтобы примириться с хаосом, нужно самому стать его частью.

Он решил сойти с ума.

Но как это сделать, если твой разум цепляется за логику, как утопающий за обломок корабля? Рицтольд понял, что не сможет просто стать безумным. Его нужно было заслужить. И он знал, у кого просить этого дара. Но Шеогорат, капризный Принц Безумия, не откликнется на простую молитву. Ему нужен был спектакль. И Рицтольд решил дать ему представление, достойное бога. Он начал свой путь к просветлению через серию актов «рационального помешательства».

Первым пало знание. Он не рвал и не кромсал свои многолетние труды. С холодной методичностью он развел огонь в очаге своей комнаты и начал сжигать фолианты — один за другим. Каждый сожженный трактат он сопровождал написанием нового, краткого эссе, в котором с безупречной логикой доказывал, почему сжигаемое им знание — лишь еще одна стена в тюрьме разума. Коллеги смотрели на него с ужасом и жалостью, не понимая, что его действия — не приступ ярости, а хирургическая операция по удалению иллюзий.

Затем он отказался от социального порядка. Все свое имущество, накопленное за годы службы Коллегии, он раздал нищим на улицах Винтерхолда, оставив себе лишь простой балахон. Он начал говорить исключительно парадоксами, отвечая на вопросы вопросами и сводя с ума своих собеседников. Он стал ходить по городу задом наперед, терпеливо объясняя любопытным, что «только так можно увидеть, откуда мы на самом деле пришли».

Наконец, он принял хаос в его чистой форме. Его комната в Башне Достижений превратилась в лабораторию непредсказуемости. Он больше не стремился к результату в магических экспериментах; его целью стал сам процесс порождения хаоса. Он смешивал зелья наугад, выливая в котел случайные ингредиенты. Он одновременно читал заклинания из разных школ магии, наблюдая, как в центре комнаты сталкиваются огонь и лед, как материализуются бесформенные атронахи и тут же распадаются, как воздух наполняется запахами, которых не существует в природе.

Спектакль был замечен. Где-то далеко, на Дрожащих Островах, Принц Безумия оторвался от своего бесконечного банкета. Смертный, который не бежал от безумия, а стремился к нему с логикой ученого? Смертный, который пытался доказать свое право на помешательство? Это было что-то новое. Что-то восхитительно, умопомрачительно абсурдное.

Шеогорат явился ему без предупреждения. В один миг комната Рицтольда Треугольного, наполненная всполохами дикой магии, замерла. Воздух стал плотным, как сыр, а тени на стенах изогнулись в непристойных ухмылках. Посреди этого хаоса стоял он — высокий, в своем нелепом двухцветном камзоле, с глазами, в которых плясали галактики.

— Какой беспорядок! — воскликнул Принц, с любопытством оглядываясь. — Мне нравится!

Между ними состоялся не торг, не мольба, а философский диспут. Стоя посреди руин своей прежней жизни, Рицтольд спокойно и аргументированно изложил свою теорию. Перед лицом хаотичной, бессмысленной вселенной, здравомыслие — это высшая форма безумия, цепляние за иллюзию порядка. А истинное безумие, полное принятие хаоса — единственная форма здравомыслия. Он не просил ни силы, ни богатства, ни знаний. Он умолял о последнем даре — о полном, окончательном и необратимом помешательстве.

Шеогорат слушал, и его улыбка становилась все шире. Он хлопал в ладоши, отчего по стенам пробегали трещины, он смеялся, и с потолка сыпались сладкие рулеты.

— Восхитительно! Потрясающе! Ты хочешь того, от чего другие молят избавить? Какая прелесть! — произнес он, когда Рицтольд закончил. — Но просто дать тебе то, что ты просишь — это СКУЧНО! А я ненавижу скуку. Ты должен доказать, что действительно понимаешь суть моего царства. Я предложу тебе выбор.

Принц щелкнул пальцами. Воздух перед Рицтольдом замерцал, и из него соткались две двери.

— Первая дверь, — Шеогорат указал на портал, за которым кружился вихрь из бабочек и поющего сыра. — Дверь Хаоса. За ней — то, о чем ты мечтаешь. Абсолютное, чистое, блаженное безумие. Ты забудешь ужасную правду, которую узнал, и будешь вечно жить в мире прекрасных иллюзий. Ты будешь свободен.

— А за этой дверью, — он указал на второй портал, источавший покой и теплый свет домашнего очага, — Дверь Порядка. Исцеление. Ты забудешь правду, которую открыл тебе Свиток, и вернешься к своей прежней жизни. Но не просто вернешься. Ты станешь совершенно нормальным. Ты найдешь любовь, заведешь семью, будешь радоваться простым вещам и умрешь в глубокой старости, счастливый в своем неведении.

Принц Безумия наклонился к Рицтольду, и его разноцветные глаза сверкнули.

— А теперь, мой маленький философ, вот настоящая загадка. Какой выбор будет по-настоящему безумным?

Рицтольд смотрел на две двери. Его острый, аналитический ум, еще не до конца разрушенный, мгновенно разгадал ловушку. В его новой картине мира выбрать безумие — первую дверь — было самым логичным, самым рациональным поступком. Это был прямой путь к его цели. Следовательно, по-настоящему безумным выбором, актом, противоречащим его новому знанию, было бы добровольно выбрать ложь и порядок — вторую дверь.

Но тут в глазах Рицтольда Треугольного что-то изменилось. Он посмотрел на Шеогората, затем на две мерцающие иллюзии, и впервые за долгие недели на его лице появилась улыбка. Не горькая усмешка отчаяния, а спокойная и ясная улыбка человека, нашедшего ответ, который лежал за пределами предложенной дихотомии.

— Вы предлагаете мне выбор между двумя иллюзиями, Принц, — тихо сказал Рицтольд. — Дверь в душу, охваченную прекрасным хаосом, или дверь в душу, убаюканную прекрасным порядком. Но обе они — лишь двери души. Вы забыли о теле.

И прежде чем Шеогорат успел что-либо ответить, Рицтольд повернулся спиной к Принцу и его двум порталам. Он развязал пояс, приподнял полы своего балахона и присел на корточки.

В абсолютной, звенящей тишине божественного измерения, перед лицом выбора между двумя формами вечной иллюзии, Рицтольд Треугольный, ведущий маг Коллегии Винтерхолда совершил самый приземленный, самый животный, самый неопровержимо реальный акт, на который способно смертное существо. Он опорожнился.

— Я выбираю третью дверь, — сказал он, не оборачиваясь. — Дверь тела. Единственную, которая не лжет.

На лице Шеогората застыло выражение полного, абсолютного, вселенского изумления. Он смотрел на Рицтольда, на его... акт, на две мерцающие двери, и вдруг его лицо исказилось. Он запрокинул голову и разразился таким оглушительным, таким искренним хохотом, что само пространство-время вокруг них пошло трещинами.

— ГЕНИАЛЬНО! ВЕЛИКОЛЕПНО! НЕВЕРОЯТНО! — ревел он, утирая слезы, которые превращались в сырные крошки. — Я предложил ему метафизическую загадку, а он ответил на нее биологией! Я поставил его перед выбором для разума, а он выбрал правду плоти! ОН ПОБЕДИЛ! Маленький смертный ученый только что выиграл всю игру!

Две двери растворились в воздухе. Шеогорат, все еще сотрясаясь от смеха, подошел к Рицтольду, который спокойно приводил себя в порядок.

— Ты не просто понял суть безумия, — сказал Принц, и его голос был полон неподдельного восхищения. — Ты создал новую. Ты отверг мой божественный выбор и утвердил свою смертную, грязную, отвратительную и абсолютно совершенную реальность. Ты свободен.

С этими словами Шеогорат исчез, оставив после себя лишь запах озона и свежего хлеба.

Рицтольд остался один. Знание о хаосе вселенной никуда не делось, но оно больше не мучило его. Оно стало просто фоном, как шум дождя за окном. Он нашел свою точку опоры в этом шторме — не в логике и не в безумии, а в простой, неоспоримой правде своего собственного существования. В своем теле.

Эпилог

Среди культов Шеогората по всему Тамриэлю родилась новая, странная легенда. Легенда о смертном мудреце, который предстал перед Безумным Богом и не выбрал ни один из предложенных путей, а проложил свой собственный. Его называют Святым Рицтольдом Третьей Двери, и высший ритуал его последователей заключается не в безумных плясках или кровавых жертвах, а в акте медитативного освобождения от телесных нужд как символе освобождения от иллюзий разума. Сам Рицтольд больше никогда не возвращался в Коллегию. Говорят, он просто ушел, растворившись в мире, наконец-то обретя покой посреди вселенского хаоса. Он не был ни безумцем, ни мудрецом. Он просто был. И этого оказалось достаточно.

Босмер, Который Ел Слова

I. О том, как один мальчик решил, что с него хватит

Слушайте и запоминайте, о мои Лучшие и Единственные, ибо так было. В самых-самых зелёных и мокрых глубинах Валенвуда, где деревья ведут между собой долгие, скрипучие беседы о ценах на белок и качестве дождевой воды, обитало племя босмеров, на которое другие босмеры старались не смотреть, чтобы не сглазить. Это были Одичавшие Меры¹, и их верность Зелёному Пакту была столь абсолютной, что давно уже перешла всякие границы и начала заглядываться на территории откровенного идиотизма. Они не ели плодов, не жгли огня, а чтобы согреться, спали в кучах навоза, потому что, как известно, навоз — это очень тёплое и, главное, на сто процентов органическое одеяло.

И жил в том племени маленький босмер по имени Фаэлиан, который с самого своего рождения подозревал, что где-то в мироздании произошла чудовищная ошибка. Он не любил грязь. Он не любил сырость. А Зелёный Пакт он ненавидел той тихой, но пламенной ненавистью, которую обычно приберегают для комаров или налоговых инспекторов. Ведь когда-то, будучи совсем крохой, он увидел на земле упавший с ветки плод — яркий, сочный, пахнущий солнцем. Он не удержался и откусил кусочек. Вкус был божественным. А потом его нашла мать. Она не обняла его. Она вырвала плод из его рук, отвесила ему такую оплеуху, что в ухе звенело три дня, и прошипела, что он предал Лес, предал их всех, и что если он сделает так ещё раз, она оторвёт ему ухо.

И вот однажды, в Турдас (а по Турдасам, как известно, всегда случается что-нибудь эдакое), Фаэлиан раскачивался на лиане. Он раскачивался, раскачивался, а потом взял и упал. Просто так. Босмер упал с лианы. В соседней реке рыба решила заняться макраме. Камень на берегу внезапно запел басом. Событие было примерно того же масштаба. Он летел вниз, мимо удивлённых обезьян и возмущённых попугаев, и приземлился в лодку.

В лодке сидел мужчина, очень усталый на вид, и женщина, очень скучающая. Мужчину звали Брат Августин, он был имперский миссионер. Женщину звали Леди Аравения, она была альтмерка и владелица этого вот куска леса, который достался ей в качестве приданого от отца, который, в свою очередь, выиграл его в карты у короля Валенвуда. В общем, лес этот был ей нужен примерно так же, как хоркеру — кружевной платочек.

И когда соплеменники Фаэлиана спустились к реке, улюлюкая и потрясая грязными кулаками, мальчик посмотрел на них, потом на миссионера, потом снова на них. И принял решение. Он вцепился в ногу миссионера и наотрез отказался возвращаться.

¹ Одичавшие Меры — термин, используемый так называемыми "цивилизованными народами". Непроизносимое же словосочетание, которое используют Лесные Эльфы, можно вольно перевести как «Те, от кого даже лес в шоке». Тот факт, что это придумали другие босмеры, придаёт ему особую пикантность.

II. О том, как в дикаре проснулся книжный червь

И вот Фаэлиан попал в мир, где вещи имели названия. И названия эти были записаны. Когда Брат Августин показал ему книгу, Фаэлиан испытал потрясение. Оказалось, что весь этот большой, зелёный, мокрый и совершенно нелогичный мир можно поймать, засушить и разложить по полочкам с помощью маленьких чёрных загогулин. Это было откровение.

Слово «дерево», нарисованное на пергаменте, было лучше настоящего. Оно не качалось на ветру. С него не падали листья. Оно не пыталось пустить корни у тебя в ухе, пока ты спишь. Оно было идеальным.

Годы шли. Фаэлиан рос. Брат Августин, видя, что его подопечный горит страстью не к богам, а к буквам, и впитывает знания, как сухая губка, использовал свои скромные связи в Культе Девяти. Он отправил тихого, но необычайно одарённого босмера в школу писцов при Имперском Городе. Там, среди сотен других учеников, Фаэлиан выделялся своим почти безумным усердием и одержимостью чистотой и порядком письменного слова. Его путь был предрешён, и он привёл его в самое сердце всей известной мудрости.

И вот однажды стоит Фаэлиан в Имперской Библиотеке. Чистенький, опрятный. Не Фаэлиан, а картинка. Ему поручают переписать одну книгу. Книга называется «Аграмматикон». Никто не знает, что в ней написано. Может, рецепт супа. Может, угрозы. А может, просто так, закорючки.

И вот Фаэлиан сел за стол. Перед ним книга. В руке перо. Он обмакнул перо в чернила и вывел первый символ. Символ, как ему показалось, означал «камень». И тут вдруг перо стало очень тяжёлым. Фаэлиан удивился. Он попробовал поднять перо, а оно не поднимается. Тогда он его отпустил. Перо упало ему на ногу. Фаэлиан вскрикнул. В комнату заглянул другой книжник.

— Что случилось? — спросил книжник.

— Ничего, — сказал Фаэлиан. — Перо упало.

Книжник посмотрел на Фаэлиана, потом на перо, потом опять на Фаэлиана. Покрутил пальцем у виска и ушёл. А Фаэлиан снова взял перо. Оно было лёгкое. «Странно», — подумал Фаэлиан и начал переписывать слово «огонь». И тут у него загорелись пальцы.

III. О том, как один человек решил поужинать

Вскоре мир для Фаэлиана превратился в суп. В очень странный, густой суп из слов. Он шёл по улице, а мимо него пролетали слова. Ругань возницы — колючая, как репейник. Призыв торговца — липкий, как мёд. Смех ребёнка — лёгкий и круглый, как мыльный пузырь. Жить стало совершенно невозможно.

Фаэлиан заперся в своей комнате. Но слова пролезали под дверь. Они висели в воздухе, толпились, жужжали. Однажды перед его носом повисло особенно назойливое слово — «печаль». Оно было серое, холодное и пахло пылью. Фаэлиан отмахнулся от него, но кусочек слова остался у него на пальце. Недолго думая, Фаэлиан сунул палец в рот.

И тут он всё понял.

Слово «печаль» на вкус было как мокрый пепел. Он выглянул в окно, поймал пролетавшее мимо слово «радость» и съел его. Оно было на вкус как солнечный свет и лопалось на языке пузырьками.

Человек по имени Фаэлиан перестал разговаривать. Он начал есть. Зачем говорить, если можно дать попробовать?² Он подходил к своим коллегам и протягивал им на ладони слово «дружба». Они шарахались. Он предлагал им вкусить «понимание». Они вызывали стражу.

² Эта философия, следует заметить, так и не получила широкого распространения, в основном из-за логистических трудностей и того факта, что большинство людей предпочитает ужинать чем-то более существенным, чем, например, «экзистенциальная тоска».

И вот сидит однажды Фаэлиан на скамейке. Жуёт «тишину». Вдруг рядом садится какой-то господин в пёстром камзоле. Молчит. Потом протягивает Фаэлиану руку, а на ней — слово. Сложное, переливчатое. Фаэлиан попробовал. На вкус — «смех сквозь слёзы». Фаэлиан в ответ протянул ему своё. На вкус — «надежда». Они сидели так час. Съели целую беседу. И впервые за долгое время Фаэлиан не был одинок.

IV. О том, как всё закончилось (или началось)

После этой встречи Фаэлиан понял. Он не сумасшедший. Он — гурман. Он вернулся в библиотеку и подошёл к «Аграмматикону». Теперь он знал, что это не книга, а меню.

И он начал пир. Он вкусил «круг», и ощутил, как вращается мир. Он съел «прямую линию», и все его мысли выстроились в ряд. Он попробовал «хаос», и у него в голове три дня шёл разноцветный дождь из поющих рыб.

Он ел и ел. Он становился всё тоньше, всё прозрачнее. Он больше не нуждался в пище для тела. Он питался пищей для ума. А потом он съел всё. Книга была пуста. И Фаэлиан ощутил новый голод — голод творца.

Он начал готовить сам. Он брал вкус «камня», добавлял щепотку «одиночества» и получал новое блюдо. Он смешивал «свет» и «забвение» и смотрел, что выйдет.

И вот однажды, о мои Лучшие и Единственные, когда он создавал вкус «воспоминания о будущем», в его комнате снова появился тот господин. Он ничего не сказал. Он просто протянул Фаэлиану свой последний дар. Это было самое главное блюдо. Чистое, неразбавленное «Безумие».

Фаэлиан съел его. И исчез. Не умер, нет. Он стал тем, к чему так стремился. Он стал чистым смыслом. Он стал новым словом, которого раньше не было.

Так вот, значит, и было. И с тех пор иногда в самых тихих залах Имперской Библиотеки можно вдруг ощутить странный вкус во рту. Вкус тихой радости, смешанной с лёгкой тоской по зелёному лесу. Это всё, что осталось от Фаэлина, Поедателя Смыслов, который сбежал из грязи, чтобы стать пищей для ума. Но это, как говорится, совсем другая история.

Эхо в Доспехах

«Духи Данмеров, а может быть, и других рас, продолжают существовать после смерти своей оболочки. Знания и сила ушедших предков передаются всем членам Домов Данмеров. Связь между живыми членами семьи и бессмертными духами их предков является частично ритуальной, частично наследственной, частично волевой.»

Открывающий абзац книги "Предки и Данмеры"

В анналах Великого Дома Индорил, кои писаны были пеплом предков на коже грешников, имя Верила Индорила поначалу значилось лишь скромной сноской. Ибо был он юн, происходил из ветви рода, что изрядно поредела на древе славы, и обладал рвением, которое старшие ординаторы находили утомительным. Благочестие, как известно, добродетель, но когда кто-то настолько благочестив, что заставляет тебя чувствовать себя законченным еретиком только потому, что ты съел лишний кусок скрибового мяса, это начинает раздражать.

Верил же жаждал не просто служить. Он жаждал соответствовать. Предки — это не просто имена на камнях в семейном склепе. Для данмеров, и в особенности для Дома Индорил, предки — это вечно наблюдающий совет директоров, который никогда не уходит на пенсию и считает твои малейшие прегрешения поводом для внеочередного собрания. Верил чувствовал их взгляды на своём затылке постоянно. И потому, получив свой первый, сияющий, как совесть святого, комплект индорильской брони, он совершил деяние, полное отчаянной веры.

Он провёл ночь в фамильной гробнице. Не просто ночь, а ночь. С молитвами, возжиганием благовоний, подношениями и таким количеством истовых обращений к давно почившим родственникам, что любой менее набожный данмер просто заработал бы мигрень. Он умолял их о мудрости, о силе, о руководстве. Он молил их стать его глазами и ушами, его мечом и щитом.

Вера, следует заметить, — это мышца. И Верил качал её без выходных. И в ту ночь, в затхлой тишине склепа, под неодобрительными взглядами монохромных фресок¹, мышца веры не просто напряглась. Она порвала ткань реальности.

¹ Фрески данмерских предков всегда выглядят неодобрительными. Считается, что художники по росписи специально добиваются такого эффекта, чтобы потомки не слишком расслаблялись. Существует даже Гильдия Маляров, специализирующихся на «Осуждающем Взгляде» и «Презрительно Поджатой Губе». Они пользуются большим спросом.

Где-то далеко-далеко, в измерении, сделанном из сыра, бабочек и чистого, нефильтрованного хаоса, некто в пёстром костюме почувствовал это напряжение. Он не вмешивался. Зачем? Смертные так прекрасно справляются сами. Он лишь, проходя мимо, дунул на тонкую паутинку, отделяющую мир живых от мира духов. Просто чтобы посмотреть, что будет. Этакий космический сквозняк.

И Верил их услышал.

***

Сначала это был шёпот. Тихий, как ползущий по стене паук. Во время патрулирования в канализации Вивека голос прадеда-воина прошипел в его голове: «Слева, за решёткой, культист». И точно — там сидел культист, явно не ожидавший, что его найдут. Потом, во время теологического диспута, голос прабабки-жрицы подсказал ему малоизвестную цитату из проповедей Вивека, чем поверг оппонента в прах и унижение.

Карьера Верила взлетела, как скальный наездник, которому под хвост приложили горячий уголь. Его прозвали «Ведомым Предками». Он стал живой легендой, образцом для подражания. Он и сам уверовал в свою избранность. Голоса в его голове, заключённые в священном металле доспеха, были не галлюцинацией, а божественным даром.

Проблема с божественными дарами в том, что у них часто бывают очень специфические условия использования.

Предки, получив прямой доступ к сознанию потомка, развернули бурную деятельность. Они были как комитет по этике, который никогда не спит и считает всё вокруг подозрительным.

«Посмотри на этого торговца, Верил,» — шелестел голос двоюродного деда-инквизитора. — «Его аура пахнет медью и ложью. Он наверняка обвешивает паломников. Это оскорбляет Мать Альмалексию».

«А этот стражник?» — вторила ему безымянная прапратётка. — «Он недостаточно усердно полирует свой шлем. Праздность — это врата для искушений Сангвина!»

Верил начал видеть скверну повсюду. Не явную, с кровавыми алтарями и призывом даэдра, а тихую, бытовую. Ханжество расцвело в его душе пышным ядовитым цветком. Он перестал разговаривать с сослуживцами; вместо этого он разговаривал со своим шлемом, кирасой и наголенниками, обсуждая с ними моральные недостатки окружающих. Выглядело это, мягко говоря, странно. Но кто посмеет упрекнуть «Ведомого Предками»?

Предки убедили его, что он окружён врагами. Мир живых был слаб, порочен и полон компромиссов. Лишь мёртвые, очищенные временем от плотской шелухи, знали истину. И они щедро делились этой истиной с Верилом, превращая его жизнь в бесконечный параноидальный трибунал.

А потом они сообщили ему о главном. О змее, что свил гнездо в самом сердце Храма. О могущественном агенте Молаг Бала, скрывающемся под личиной благочестия. О том, кто медленно, но верно отравляет души всех ординаторов. Они назвали имя. Имя его наставника, Ординатора-Мастера Дрейна Релвела, мудрого, доброго старика, который когда-то и вручил Верилу его первый меч.

***

Комната Мастера Дрейна пахла старыми книгами и ладаном. Старик сидел перед маленьким алтарём, его спина была согбенной не от старости, а от тяжести лет, проведённых в служении. Он медитировал.

Но Верил видел не это. Для него, для них, комната пахла не ладаном, а сладковатой вонью гниющей плоти. Тени в углах не просто лежали — они корчились и извивались, как черви в ране. А тихая молитва старика звучала в голове Верила как мерзкое шипение на языке даэдра.

«Вот он! Осквернитель!» — загремел в его черепе хор мёртвых голосов. «Его душа черна, как базальт Молаг Амура!»«Он смеётся над нашей верой! Над тобой!»«УНИЧТОЖЬ ЕГО, ВЕРИЛ! ДОКАЖИ, ЧТО ТЫ ДОСТОИН КРОВИ ИНДОРИЛ!» Это был не шёпот. Это был рёв. Оглушающий, всепоглощающий рёв сотен фанатиков, запертых в его голове.

Старый данмер обернулся. В его глазах не было страха, лишь бесконечная, вселенская усталость и капля жалости.

— Верил, сын мой… что они с тобой сделали? — тихо спросил он.

Для Верила это был последний трюк демона. Голос разума, голос сострадания — всё это была ложь, призванная сбить его с пути. «Он лжёт! Убей его, пока его скверна не поглотила тебя!» — кричали предки.

Верил шагнул вперёд. Он не помнил, как выхватил меч. Он не чувствовал его веса. Он видел только лицо старика — морщинистое, доброе лицо, которое вдруг начало таять, искажаться, как восковая маска над огнём. Кожа пошла пузырями, глаза ввалились, превращаясь в чёрные дыры, а изо рта полезли длинные, тонкие, как иглы, паучьи лапки.

Верил закричал и ударил.

Меч вошёл в грудь с отвратительным влажным хрустом. Старик не вскрикнул. Он лишь посмотрел на Верила, потом на рукоять меча, торчащую из его мантии, и тихо, почти неслышно, прошептал:

— Бедный мальчик…

И всё затихло. Демоническое наваждение исчезло. Перед Верилом на коленях стоял его наставник, Мастер Дрейн, с мечом в груди. Из его рта тонкой струйкой текла кровь. Паучьи лапки оказались просто брызгами слюны, застывшими в воздухе. Запах гнили сменился густым, медным запахом свежей крови. В голове воцарилась абсолютная, мёртвая тишина. Предки молчали.

Верил смотрел на дело рук своих, и его разум, натянутый до предела, лопнул. Он смотрел на кровь, пропитывающую ковёр. На угасающий свет в глазах старика. На свои руки, сжимающие рукоять. А потом он услышал новый голос.

Он был тихим. Очень тихим. И он принадлежал Мастеру Дрейну.

«Бедный мальчик…» — прошептал голос в его голове.

Верил закричал. И тогда предки вернулись. Но они не кричали. Они смеялись. Все до единого. Они смеялись над ним — сотни мёртвых голосов, запертых в его доспехе, в его душе. И к их весёлому хору присоединился новый, тихий, булькающий смех его убитого наставника.

Верил Индорил, Ведомый Предками, стоял на коленях в луже крови, зажимая уши, которые не могли его спасти. Он кричал и кричал, пытаясь заглушить этот бесконечный, весёлый хор в своей голове. Но он лишь добавлял свой собственный голос к их жуткой симфонии.

***

Крики, как известно, имеют свойство привлекать внимание. Особенно если это крики ординатора в полной броне, раздающиеся из покоев другого ординатора, на этот раз Мастера. Через несколько мгновений, которые для Верила растянулись в вечность, заполненную хохотом, дверь с треском распахнулась. На пороге стояли два молодых ординатора, чьи лица, едва выглядывающие из-под шлемов, были идеальной смесью ужаса и служебного рвения².

² В «Наставлении для Начинающего Ординатора», том III, глава V, параграф II, чётко прописаны действия при обнаружении мёртвого старшего офицера. Инструкция гласит: «Немедленно оцепить помещение, доложить вышестоящему начальству и ни в коем случае не трогать улики». К сожалению, в Наставлении не было ни слова о том, что делать, если главной уликой является ваш бывший кумир, который стоит на коленях в луже крови и пытается вырвать собственный позвоночник через ухо.

Они увидели картину, которую потом будут рассказывать своим дрожащим внукам: герой Ордена, Верил «Ведомый Предками» Индорил, стоит на коленях над телом Мастера Дрейна. Его шлем запрокинут, из прорезей для глаз льются слёзы, а из горла вырывается животный, нечеловеческий вопль. Он не замечал их. Он был занят. Он вёл войну с невидимым врагом, который окопался в его собственном черепе.

— Во имя Трёх, Верил! Что ты наделал?! — крикнул один из них, преодолевая ступор.

Верил дёрнулся. Он медленно повернул голову. Его взгляд был пуст. Он смотрел сквозь них, сквозь стены, сквозь саму реальность.

— Они… они смеются, — прошептал он, и тут же его лицо исказилось, и он расхохотался — высоким, истеричным смехом, который был лишь жалким эхом того оглушительного хора, что звучал у него в голове. — Мастер Дрейн так смешно булькает, когда смеётся… Вы слышите?

Ординаторы переглянулись. Слово «даэдра» повисло в воздухе, тяжёлое и липкое, как паутина. Они действовали быстро и неуклюже. Попытка схватить Верила была похожа на попытку поймать в мешок разъярённого кагути. Он не сопротивлялся целенаправленно, но его тело билось в конвульсиях, он отмахивался от невидимых насмешников, царапал свой собственный шлем, оставляя на священном металле глубокие борозды.

Его заковали в цепи и уволокли. Его священный доспех, который он так и не смог снять и который никто не смог с него стащить, стал его мобильной камерой пыток.

Суд был скорым и предсказуемым. Храм Трибунала не любит долгих разбирательств, особенно когда дело пахнет ересью и убийством высокопоставленного лица. Верила привели в Зал Правосудия. Он молчал. Лишь иногда его плечи вздрагивали от беззвучного смеха, и он тихо шептал: «Тише… пожалуйста, тише…»

Приговор был вынесен ещё до начала заседания. Виновен. Одержим. Еретик. Убийца. Смертная казнь через Очищение — ритуальное сожжение на Арене Вивека. Но до исполнения приговора его бросили в самую глубокую (или высокую?) темницу Министерства Правды, чтобы мудрые жрецы попытались изгнать скверну. Или, по крайней мере, сделать вид, что пытаются.

***

В камере было темно. Темнота была плотной, осязаемой. Она пахла камнем, отчаянием и крысами. Для Верила это было благословением. В темноте и тишине внешний мир исчезал, и он мог полностью сосредоточиться на своей личной преисподней.

Смех не прекращался. Он стал фоном его существования. Он научился различать голоса. Вот ехидный смешок прадеда-инквизитора. Вот заливистый хохот двоюродной бабушки, которая при жизни славилась своим благочестием. А вот — тихий, булькающий, бесконечно повторяющийся смешок Мастера Дрейна. Они стали его семьёй. Его вечными спутниками.

Он лежал на холодном полу, свернувшись в клубок, и слушал. День сменял ночь, стражники приносили и уносили миску с баландой. Он не двигался. Он просто слушал симфонию своего проклятия.

И постепенно, очень медленно, он начал замечать в ней ритм.

Хаос звуков перестал быть просто хаосом. Это была музыка. Ужасная, диссонирующая, сводящая с ума, но музыка. У неё был свой темп, свои крещендо и диминуэндо. У каждого голоса была своя партия. Он начал предсказывать, когда вступит тот или иной смех, когда хор предков взорвётся новой волной издевательского веселья.

Он перестал бороться. Он перестал кричать. Он просто слушал. Он стал зрителем в театре собственного безумия.

И где-то в углу камеры, невидимый и довольный, стоял гость. Он не смеялся. Он слушал. С выражением истинного ценителя, который только что открыл для себя совершенно новое, изысканное музыкальное произведение.

И вот тогда, в самый пик какофонии, когда казалось, что его разум вот-вот растворится окончательно, сквозь смех пробился новый звук. Это не был голос. Это была мысль. Чужая, ясная и пронзительная, как удар дирижёрской палочки по пюпитру.

«Неплохо. Весьма экспрессивно. Но басам не хватает глубины, а в партии убитых наставников чувствуется некоторая монотонность».

Верил замер. Все голоса в его голове разом смолкли. Впервые за много дней воцарилась абсолютная, оглушающая, блаженная ТИШИНА. Она давила на уши, звеня своей пустотой.

Он лежал в темноте, боясь дышать.

«Ну-ну, не стесняйся», — продолжила мысль, и она была окрашена нотками весёлого любопытства. — «Я не забираю твою музыку. Просто предлагаю услуги аранжировщика. У твоего произведения огромный потенциал, мальчик. Но ему не хватает… изюминки».

В темноте камеры, прямо перед Верилом, вспыхнули два огонька. Один — жёлтый, как зрачок кошки. Другой — фиолетовый, как грозовое облако.

«Ты был ординатором Трибунала. Скука. Ты был ведом предками. Банально. Ты стал безумным убийцей. Уже теплее, но всё ещё шаблонно».

Голос-мысль сделал паузу, словно смакуя момент.

«Но вот дирижёр хора мертвецов, маэстро симфонии безумия… А что, в этом есть стиль! Итак, мой маленький Индорил. Репетиция окончена. Готов начать настоящий концерт?»

Верил Индорил лежал на полу в самой тёмной тюрьме Морровинда. Он был сломлен, проклят и приговорён к смерти. Он потерял всё: веру, честь, разум. Но впервые за долгое время на его разбитом лице появилась не гримаса ужаса, а нечто иное. Осознанная, спокойная и совершенно безумная улыбка. Концерт только начинался.

Пророк Великой Ямы

Святописание Блеска - О Ценности Вещей и Бесценности Презрения

Рассадники Саммерсета не значились на картах для путешественников, ибо путешественники туда не стремились, а те, кто составлял карты, предпочитали делать вид, что таких мест не существует вовсе. Они были скорее производственной сноской, неприглядной, но необходимой, на полях экономических отчётов Алинора: «Расходные материалы, биологические, самовоспроизводящиеся — 1 ед.». Для альтмеров, владевших ими, это был просто бизнес. Грязный, дурно пахнущий, но необходимый для поддержания того безупречного порядка, которым так гордилась их цивилизация. Для гоблинов, которые там рождались, это был весь мир. И мир этот был нехорош.

Мысль гоблина — короткая, кривая тропка, что вьётся между тремя вечными камнями: «Еда?», «Опасно?» и «Блестит!». Это не философия, а руководство по выживанию. Мир Гряза состоял из этих трёх незыблемых истин. Еды было мало и она часто пыталась укусить в ответ. Опасности было много, и она исходила от всего — от более крупных гоблинов, от хлыстов надсмотрщиков, от болезней, у которых даже не было названий. А блестящего не было совсем. Его вселенная была палитрой оттенков коричневого и серого, симфонией чавкающих и хлюпающих звуков. Она пахла гнилью, страхом и мокрым камнем.

В тот день над Рассадниками сияло особенно высокомерное, чисто альтмерское солнце. Молодой лорд Этемар, чья родословная была длиннее, чем терпение большинства богов, а самомнение — выше самой высокой башни Алинора, привёл друзей похвастаться своим «маленьким предприятием». Он стоял на смотровой площадке из белого камня, с откровенным презрением глядя на копошащуюся внизу массу.

— Абсолютно никакой эстетики, — процедил он, лениво помахивая серебряной ложкой, отражавшей слепящие блики. — Но они эффективны, не поспоришь. Мой прапрадед, главный дворецкий самой королевы Айренн, — он сделал паузу, давая друзьям возможность проникнуться величием момента, — говорил: «Даже у грязи есть своё предназначение». Кстати, об этом. Эта ложка принадлежала ему! Представляете, сколько великих супов…

Взмах руки, призванный подчеркнуть историческую значимость столового прибора, был слишком экспрессивным. Ложка, сверкнув на солнце прощальным приветом ушедшей эпохе, описала изящную дугу и, пролетев мимо удивлённых эльфов, шлёпнулась прямо в центр ямы с отходами, в которой по колено увязнув, трудился Гряз.

На безупречном лице Этемара отразилось такое вселенское отвращение, будто он увидел, как его предок ест суп руками, да ещё и причмокивает при этом. Секунду он смотрел на то место, где исчезла реликвия.

— Фу, — коротко сказал он, брезгливо отряхивая пальцы, словно к ним прикоснулось что-то нечистое. — Она осквернена. Оставьте. Новая будет ещё лучше.

И они ушли, смеясь над какой-то своей, понятной только высоким эльфам шуткой, оставив внизу целый мир, которому только что подарили бесценное сокровище.

Позже, когда солнце уже не жарило, а лишь лениво освещало миазмы, поднимающиеся от земли, по колено в том, о чём благородные альтмеры предпочитали не думать, Гряз наткнулся на что-то твёрдое, гладкое и холодное. Он вытащил это. Оно блестело. Даже сквозь налипшую грязь, даже в тусклом свете заката, оно сияло так, как не сияло ничего в его жизни. Мысль в его голове была простой, но мощной, как удар камнем: «Моё. Блестит». Он судорожно огляделся, прижал находку к тощей груди и заковылял в самый тёмный угол загона. Он спрятал сокровище, и в его маленьком, забитом сердце впервые зародилось чувство, для которого у гоблинов не было слова, но которое люди иногда называют религией.

Святописание Воды - О Божественном Вмешательстве и Сантехнике

Ночью Грязу приснился сон. Сны гоблинов обычно были ещё более примитивны, чем их мысли: погоня, еда, падение. Но этот сон был другим. Он был ярким и громким. К нему явилась гигантская, сияющая фигура, сотканная из лунного света и чистоты, с головой в форме его сокровища. Она ничего не объясняла. Она не говорила о смысле жизни или о судьбе мира, потому что такие концепции просто не поместились бы в череп Гряза. Она указала на него светящимся пальцем, отчего его шерсть встала дыбом, и произнесла одно-единственное, гулкое, как удар в небесный барабан, слово: — КОПАЙ.

Где-то далеко-далеко, в мире, где безумие было нормой, Шеогорат поперхнулся чаем от смеха, пролив немного на своего камердинера Хаскилла. Хаскилл невозмутимо стёр капли. Князь Безумия решил отложить свои дела и посмотреть, что будет дальше. Это обещало быть интереснее, чем учить великанов балету.

Проснувшись в холодном поту, Гряз не сомневался ни секунды. Приказ есть приказ. Он откопал своё сокровище, благоговейно потёр его о грязную шкуру, и, вооружившись обломком кости, начал копать в углу загона. Другие гоблины, просыпаясь, смотрели на него. Их мысли были извилистыми, но простыми, как черви: «Гряз сломался. Голова-боль-боль. Копает. В земле нет еды. Глупый Гряз». Они тыкали в него пальцами и хихикали своим мерзким, булькающим смехом.

Гряз не обращал на них внимания. Он копал. Он копал с упорством, которое мог породить только божественный приказ или полное отсутствие других идей. Кость скребла по камню, по спрессованной грязи, по чьим-то старым костям. А потом... хруст. И что-то твёрдое, но пустое внутри, поддалось.

Из пробитой старой трубы с шипением хлынула вода. Не та вонючая жижа, что собиралась в лужах после дождя, а чистая, холодная, свежая вода. Гоблины замерли. Хихиканье смолкло, сменившись изумлённым сопением. В их маленьких, зелёных лысых головах провернулись ржавые шестерёнки. Это была сложная мысль, почти на три шага: Гряз копал. У Гряза есть Блестяшка. Теперь есть вода. Их обезьянья хитрость, способная на кражу банана, но не способная к очистке оного от кожуры, соединила точки в единственно возможный, ослепительный узор.

— Гряз! — зашипел один, указывая на него дрожащим пальцем. — Он нашёл воду!

— Ложка дала ему воду! — пискнул другой, падая на колени.

— Ложка — бог! Гряз — пророк! — завопил третий, и эта идея, простая и блестящая, как сама ложка, мгновенно овладела стаей, как лихорадка.

Они пали ниц перед Грязом, который и сам не до конца понимал, что произошло, но инстинктивно чувствовал: это хорошо. Очень хорошо. Он перестал быть просто Грязом. Теперь он был Пророком Грязом. И это звучало куда солиднее.

Святописание Свободы - Об Исходе и Новых Правилах

Бунт был неизбежен, как восход солнца или плесень на старом хлебе. Когда альтмер-надсмотрщик, чьё терпение было гораздо короче его ушей, пришёл наказать Гряза за порчу господского имущества (трубы) и загрязнение водопровода (обнаруженное дворецким Этемара в то самое утро — господин хотел помыться розовой водой, а получил себе полную ванну нечистот), то он наткнулся на сплочённую стену из пятидесяти гоблинов, вооружённых костями, камнями и новообретённой фанатичной верой. Бунт был коротким, грязным, кровавым и, ко всеобщему изумлению, успешным. Ведомые своим безумным пророком, гоблины прорвались на свободу, оставив за собой горящие загоны и пару трупов очень удивлённых надсмотрщиков.

Они нашли себе новую родину — бесплодную каменистую пустошь, где ничего не росло и никто не жил. Идеальное место, чтобы исполнить главный завет своего бога: копать. Так началось Копание Великой Ямы.

Каждый день всё племя, от самых маленьких гоблинчат до дряхлых стариков, спускалось в растущую яму и копало. Копали руками, костями, острыми камнями. Это стало их работой, их молитвой, их единственным смыслом жизни. Гряз восседал на краю, на импровизированном троне из черепов и мусора, держа в руках Священную Ложку и передавая своему народу волю божества, которая, под влиянием единственного зрителя, становилась всё более... специфической.

Шеогорат, наблюдая за своей паствой, не мог удержаться от «творческих предложений». Ему было скучно просто смотреть.

Однажды ночью он явился Грязу и повелел: «ИСТИННЫЙ ВЕРУЮЩИЙ КОПАЕТ ТОЛЬКО ЛЕВОЙ НОГОЙ!» На следующее утро в Культе случился первый теологический раскол. «Левоножники» с праведным гневом и презрением смотрели на «правоножников»-еретиков, пока те, под градом тумаков, не переучились. Производительность упала вдвое, но вера укрепилась многократно.

Через неделю пришёл новый завет: «ЛОЖКА НЕНАВИДИТ ЗВУК СВИСТА!» Свистунов изгоняли из племени без еды и воды. Несчастного гоблина, который по старой привычке насвистывал мелодию, тут же объявили врагом веры и сбросили в котлован. Больше никто не свистел.

«КАЖДУЮ ПОЛНОЧЬ ПРИНОСИТЕ В ЖЕРТВУ КОТЛОВАНУ САМЫЙ КРУГЛЫЙ КАМЕНЬ, ЧТО СМОЖЕТЕ НАЙТИ!» Поиск идеально круглых камней стал священным состязанием и главной темой для сплетен.

Культ Священной Ложки превратился в отлаженный, самодостаточный механизм, работающий на топливе из чистого, концентрированного абсурда. Они не задавали вопросов. Они просто копали. И Великая Яма росла, расползаясь по земле, как шрам, как бессмысленная, но грандиозная рана, нанесённая миру одним маленьким, глупым существом, которое однажды нашло в грязи что-то блестящее. И это было только начало.

Святописание Живота - О Гастрономии и Геополитике

У веры, даже самой абсурдной, есть один существенный недостаток: её нельзя есть. Великая Яма становилась всё глубже, но желудки гоблинов становились всё более пустыми. Каменистая пустошь не предлагала ничего, кроме несъедобных камней (даже самые круглые из них были не очень питательны). И тогда инстинкт взял верх над догмой. Начались набеги.

Это не были организованные военные походы. Это было скорее нашествие саранчи, только с дубинками и скверным характером. Гоблины просачивались в близлежащие фермы и деревушки. Они не крали золото или драгоценности — эти вещи не блестели так ярко, как Священная Ложка, а значит, не имели ценности. Они крали кур, свиней, мешки с мукой и, что вызывало особое негодование у фермеров, остывающие на подоконниках пироги. Они действовали быстро, хаотично и оставляли после себя чудовищный беспорядок.

Тем временем до Этемара дошли слухи. Сначала он отмахивался от них, но потом истории стали слишком назойливыми. Истории о целом племени одичавших гоблинов, поклоняющихся какому-то блестящему предмету. Унизительная правда ударила по нему, как пощёчина. Его позор стал достоянием общественности. В салонах Алинора его за спиной называли не иначе как «тот самый Этемар, который уронил ложку». Его безупречная репутация была запятнана историей о столовом серебре и нечистотах. Этого он стерпеть не мог.

Он добился аудиенции у властей и, красочно описав «гоблинскую угрозу», получил разрешение на формирование карательной экспедиции. Официально она называлась «Карательная Экспедиция по Вопросам Санитарии и Безопасности». Неофициально все знали её как «Экспедицию по Возврату Столовых Приборов». Этемар объявил награду: сто золотых септимов тому, кто вернёт ему фамильную реликвию. И ещё десять — за голову гоблинского вожака.

Святописание Кары - О Порядке и Эффективности

Карательная экспедиция была воплощением альтмерского военного искусства. Идеально ровные ряды воинов в сияющих доспехах, боевые маги, чьи руки потрескивали от готовых сорваться заклинаний, безупречная дисциплина. Они двигались по пустоши, как река из переливающейся стали и золота.

Гоблины встретили их у края Великой Ямы. Это было жалкое зрелище. Орда грязных, крикливых существ, вооружённых дубинками и верой. Их боевым кличем был нестройный хор, выкрикивающий слово «Копай!». Их главным оружием дальнего боя были те самые священные круглые камни, которые они метали с отчаянной, но совершенно неэффективной яростью.

Битва была не битвой, а бойней. Огненные шары магов врезались в толпу гоблинов, превращая их в визжащие факелы. Мечи воинов без усилий пронзали грубые шкуры. Симфония криков, хруста костей и предсмертных воплей длилась недолго. Гоблины умирали с недоумением на уродливых лицах. Как же так? Ведь они были избранными! Ведь у них была Ложка!

Этемар не принимал участия в резне. Он стоял на холме, холодно наблюдая за происходящим. Когда всё было кончено, он спустился вниз. Он ходил среди сотен трупов, брезгливо переворачивая их кончиком своего позолоченного сапога. Он искал не выживших. Он искал свою ложку. Солдаты прочесали каждый дюйм лагеря, перерыли все грязные норы, заглянули на дно самого котлована.

Но ни ложки, ни следов пророка по имени Гряз они не нашли. Этемар стоял на краю гигантской, усеянной трупами ямы, и его лицо искажала гримаса чистой, бессильной ярости. Он победил. Он уничтожил угрозу. Но он проиграл. Главный трофей ускользнул от него, оставив его навсегда «тем самым Этемаром, который уронил ложку».

Святописание Ямы - О Гравитации и Новых Горизонтах

Гряз не слышал криков своего умирающего племени. В тот самый момент, когда первый огненный шар ударил по его последователям, он был на самом дне Котлована, исполняя священный приказ. Он копал. Он всегда копал. Вокруг него была тишина, нарушаемая лишь звуком его импровизированной кирки, бьющей по камню.

И вдруг камень поддался. Сначала послышался тихий треск, потом земля под ногами Гряза задрожала. Он не успел ничего понять. Дно Котлована, истончённое месяцами фанатичного труда, провалилось. Вместе с тоннами земли и камней Пророк Гряз рухнул вниз, в зияющую, первобытную темноту.

Он летел недолго. Падение смягчила осыпь, и он скатился по ней, больно ударяясь о камни, пока не замер на холодном, гладком полу. Вокруг была абсолютная тьма и тишина, не похожая на тишину ночи. Эта тишина была древней, как сам мир. Воздух был холодным и пах мокрым камнем и солью.

Гряз лежал, оглушённый, прижимая к груди единственное, что имело значение — Священную Ложку. Он не знал, где он. Он не знал, что случилось с его племенем. Он знал только одно. Копай. Он поднялся и побрёл наугад по бесконечному туннелю, который полого уходил вниз. Он шёл долго, может быть, день, а может, вечность. Туннель шёл под морем, соединяя островок у берегов Саммерсета с далёким, неведомым континентом.

И в этой первобытной тишине, в сердце земли, Гряз обрёл не просто веру, а абсолютную, несокрушимую уверенность. Его первое племя было лишь пробой. Ошибкой. Они были слишком гоблинами — шумными, глупыми, отвлекающимися на пироги и страх. Бог-Ложка дал ему испытание, и они его провалили. Но он, Гряз, выжил. А значит, его миссия ещё не завершена.

Он найдёт других гоблинов. Гряз знает, что он найдёт.

Найдёт тех, кто будет копать.

Расклад Мертвеца

Небо над Дрожащими островами казалось странно спокойным в этот день, что само по себе было подозрительно. Любой житель Нью-Шеота знал, что когда небо над владениями Шеогората выглядит нормально — жди беды. Нормальность в царстве безумия была признаком серьезных неполадок.

В своём дворце, построенном из костей несуществующих животных и мыслей забытых философов, Шеогорат барабанил пальцами по столу. Это была не просто скука — это была Великая Скука, та самая, которая заставляет богов создавать новые миры или разрушать старые просто ради развлечения.

— Хаскилл! — рявкнул Шеогорат, и его голос прозвучал как хор безумных птиц. — Мне нужно развлечение. Что-нибудь новенькое. Что-нибудь... небывалое.

Хаскилл, камергер Шеогората, появился из тени с выражением вечного смирения на лице. Служить Принцу Безумия тысячелетиями — занятие, требующее особого таланта к терпению и отсутствия любых амбиций.

— Ваше Безумнейшество, — произнёс Хаскилл с интонацией, которая могла бы заморозить пламя Обливиона. — Возможно, вас заинтересует партия в карты?

— Карты? — Шеогорат погладил свою раздвоенную бороду. — Обычные карты? С обычными противниками? Пффф! Скукота!

— Нет, мой господин. Карты с мертвецами.

Глаза Шеогората засияли разными цветами — один золотой, другой серебряный.

— Продолжай, — сказал он, внезапно заинтересовавшись.

— Существует древнее поверье, что если Даэдрический Принц проиграет в карты настоящему мертвецу, то... — Хаскилл сделал драматическую паузу.

— То что? — нетерпеливо спросил Шеогорат.

— Никто не знает. Это никогда не происходило.

Шеогорат вскочил со своего трона, сделанного из застывших моментов человеческого помешательства.

— Вот это уже интересно! Неизвестность! Я обожаю неизвестность! — он захихикал. — Собирай мою дорожную сумку, Хаскилл. Мы отправляемся на поиски идеального мертвеца для партии в карты!

— Мы, мой господин? — поморщился Хаскилл.

— О, ты останешься присматривать за дворцом. Знаешь, поливать цветы безумия, кормить сырных демонов и всё такое. Я пойду один. Так интереснее!

И с этими словами Шеогорат исчез в вихре разноцветных бабочек, оставив после себя лишь запах грозы и свежеиспечённого хлеба.

***

Ночь над замком графа Хладокровного была тёмной и полной летучих мышей, как и полагается ночи над замком уважающего себя вампира. Сам граф сидел в своей библиотеке, потягивая из хрустального бокала нечто густое и тёмное, и с меланхоличным видом перелистывал страницы древнего фолианта. Шесть сотен лет бессмертия научили его ценить маленькие удовольствия, такие как хорошая книга и качественная кровь – особенно молодых бледных девушек, которые любили падать в обморок при любом удобном случае.

Внезапно свечи в библиотеке заплясали, а воздух наполнился запахом безумия — если вам интересно, как пахнет безумие, представьте аромат свежескошенной травы, смешанной с горящими математическими формулами.

— Приветствую тебя, о бледный и клыкастый! — прогремел голос, и прямо перед графом материализовался странный человек с тростью и раздвоенной бородой.

Граф Хладокровный даже не вздрогнул. Когда тебе больше полутысячелетия, мало что может тебя удивить.

— Шеогорат, Принц Безумия, — спокойно произнёс вампир, закрывая книгу. — Какая... неожиданность. Чему обязан визитом?

— Карты! — воскликнул Шеогорат, плюхнувшись в кресло напротив графа. — Я ищу мертвеца для партии в карты. Ты довольно мёртв, не так ли?

Граф приподнял бровь:

— Технически, я не-мёртв. Это разные категории.

— Детали, детали! — отмахнулся Шеогорат. — Давай сыграем в карты. Ставка — что-нибудь безумно интересное!

Граф Хладокровный вздохнул:

— Принц Шеогорат, при всём уважении, я не думаю, что могу считаться настоящим мертвецом. Кровь в моих венах всё ещё течёт, пусть и не моя собственная. Я скорее... альтернативно живой.

— Хммм, — Шеогорат почесал бороду. — В твоих словах есть смысл, а когда в чём-то есть смысл, это обычно не входит в мои планы. Ладно! Продолжим поиски!

И он исчез так же внезапно, как появился, оставив графа Хладокровного в одиночестве.

— И всё-таки, — пробормотал вампир, возвращаясь к своей книге, — было бы любопытно узнать, что случится, если он проиграет настоящему мертвецу...

***

В древних катакомбах, где воздух был наполнен пылью веков и чихать не рекомендовалось из соображений исторической ценности окружающих артефактов, обитал Архилич Незабвенный. Когда-то он был величайшим волшебником своего времени, но стремление к бессмертию привело его к... незапланированным карьерным изменениям. Теперь он проводил вечность, сортируя свою коллекцию магических кристаллов и изредка проклиная случайных авантюристов.

Шеогорат появился прямо посреди его рабочего кабинета, насвистывая мелодию, которая ещё не была сочинена.

— Здравствуй, кости да кожа! — весело воскликнул Даэдрический Принц.

Архилич Незабвенный медленно поднял голову от древнего манускрипта. Его глазницы, заполненные вечным магическим пламенем, сузились.

— Шеогорат, — прошелестел он голосом, как шуршание старых пергаментов. — Я занят. Очень занят. Чрезвычайно занят.

— Чем же ты занят? Подсчитываешь свои кости? — захихикал Шеогорат. — У меня к тебе деловое предложение, о сушёный и премудрый!

— Я перевожу древний текст о призыве атронахов Звёздного Света. Это займёт ещё примерно двести лет, — сказал Архилич.

— Скукотища! — воскликнул Шеогорат. — А как насчёт партии в карты? Я ищу настоящего мертвеца для игры!

Архилич медленно отложил своё перо, сделанное из крыла неизвестной науке птицы.

— Я не совсем мёртв, Принц Безумия. Я существую в состоянии магической не-смерти. Мой разум и сознание вполне активны, и я могу магически воздействовать на окружающий мир. Это скорее трансцендентное бытие, чем смерть.

Шеогорат недовольно фыркнул:

— Ещё один! Почему так сложно найти по-настоящему мёртвого для партии в карты? Разве я многого прошу?

Архилич Незабвенный задумчиво постучал костлявыми пальцами по столу:

— Возможно, вам стоит посетить Морровинд. Данмеры имеют... особые отношения со смертью. Их костяные лорды могут подойти под ваши критерии.

— Отличная идея! — просиял Шеогорат. — А в награду я не буду превращать твои кристаллы в маленьких танцующих леммингов!

— Крайне признателен, — сухо ответил Архилич, но Шеогорат уже исчез.

***

Пепельные пустоши Морровинда встретили Шеогората привычной негостеприимностью. Вулканический пепел кружился в воздухе, а на горизонте Красная Гора извергала в небо столб дыма. Где-то вдалеке раздавался крик скального наездника — самого надоедливого существа во всём Тамриэле.

Шеогорат появился прямо посреди древнего данмерской гробницы, где причудливые каменные вазы украшали символы дома Редоран.

— Эй, костяшки! — закричал он в пространство. — Есть тут кто-нибудь достаточно мёртвый для партии в карты?

Ближайшая урна задрожала, и из неё поднялась фигура, закутанная в тяжёлые одежды, украшенные бронзовыми вставками. Лицо существа было скрыто маской, но даже через неё ощущался холодный взгляд нежити.

— Кто смеет тревожить покой Релласа, Костяного Лорда дома Редоран? — прогремел голос, который, казалось, исходил не из горла, а из-под земли.

— Я, Шеогорат, Даэдрический Принц Безумия! — гордо представился Шеогорат, поклонившись с такой глубиной, что его голова практически вывернулась наизнанку. — И я ищу мертвеца для партии в карты!

Костяной Лорд замер, словно обдумывая услышанное.

— Зачем Принцу Безумия играть в карты с мёртвыми? — спросил он наконец.

— Потому что с живыми скучно! — пожал плечами Шеогорат. — Они все так предсказуемы со своими "мне нужны деньги" и "я хочу власти". А мёртвые? Кто знает, чего хотят мёртвые!

Реллас медленно покачал головой:

— Я не подхожу для твоей игры, Принц Безумия. Я связан с миром предков. Моя душа находится одновременно здесь и в царстве духов. Я больше, чем просто мертвец.

Шеогорат разочарованно вздохнул:

— Опять! Почему так сложно найти кого-то просто мёртвого, без всяких сложностей? Эти не-мёртвые, полу-мёртвые, магически-поддерживаемые... У вас тут есть кто-нибудь обычный? Просто мёртвый мертвец?

Костяной Лорд задумался:

— Есть один человек в таверне "Последняя надежда" в Балморе. Он жив телом, но его душа... Возможно, он тот, кого ты ищешь.

Глаза Шеогората загорелись:

— Продолжай, о скрипучий и многомудрый!

— Его зовут Нерин. Он потерял всё: семью, невесту, веру в наставника. Его глаза пусты, как Пустота за пределами мироздания. Если ты ищешь мёртвую душу в живом теле — это он.

— Мёртвый внутри! — воскликнул Шеогорат. — Как я сам не догадался? Это же ещё одна форма безумия!

И с этими словами он исчез, оставив Костяного Лорда Релласа одного.

— Даже безумие порой бывает мудрее разума, — пробормотал Костяной Лорд, медленно опускаясь обратно в погребальную урну.

***

Таверна "Последняя надежда" в Балморе полностью соответствовала своему названию. Это было место, куда приходили, когда все другие надежды были исчерпаны. Полутёмный зал освещался лишь несколькими свечами, а воздух был таким густым от табачного дыма и запаха скуумы, что, казалось, его можно было резать ножом и намазывать на хлеб.

В самом тёмном углу сидел молодой человек. Он был обычным на вид — ни чешуи, ни клыков, ни светящихся глаз. Просто человек с каштановыми волосами и бледным лицом. Но было в нём что-то, что заставляло других посетителей держаться подальше. Словно вокруг него существовала невидимая граница, отделяющая его от мира живых.

Шеогорат материализовался прямо на стуле напротив, заставив стоящую на столе кружку подпрыгнуть.

— Ты Нерин? — спросил он без предисловий.

Молодой человек медленно поднял взгляд. Его глаза были как два окна в пустую комнату.

— Да, — ответил он голосом, в котором не было ни интереса, ни удивления, ни страха. — А вы, должно быть, Шеогорат. Узнаю по разноцветным глазам и раздвоенной бороде.

— Верно подмечено! — усмехнулся Шеогорат. — И как ты догадался?

— Не догадался. Мне всё равно, — пожал плечами Нерин. — Даэдрический Принц или обычный пьяница — какая разница? Чего вы хотите?

Шеогорат наклонился вперёд, его глаза сверкнули:

— Сыграть в карты. С настоящим мертвецом.

— Я не мёртв, — монотонно произнёс Нерин.

— О, физически — да, ты вполне жив, — согласился Шеогорат. — Сердце бьётся, лёгкие дышат, всё как положено. Но внутри... — он постучал пальцем по груди Нерина. — Внутри ты мёртв, не так ли?

Впервые в глазах юноши мелькнуло что-то — тень эмоции, столь быстрая, что её было легко пропустить.

— И что с того? — спросил он.

— Это идеально! — воскликнул Шеогорат. — Ты именно тот, кого я искал! Живое тело, мёртвая душа. Сыграем?

Нерин посмотрел на свою кружку:

— А какой смысл?

— А какой смысл в чём угодно? — парировал Шеогорат. — Но я предлагаю сделать игру интересной. Если ты выиграешь... — он сделал драматическую паузу. — Если ты выиграешь, я исполню одно твоё желание. Всё, что угодно, в пределах моих даэдрических возможностей.

— А если выиграете вы?

Шеогорат ухмыльнулся:

— Тогда твоя душа отправится в мой мир. Дрожащие Острова всегда рады новым безумцам!

Нерин молчал долго. Затем, словно придя к какому-то решению, он кивнул:

— Хорошо. Давайте сыграем.

Шеогорат хлопнул в ладоши, и на столе появилась колода карт. Они выглядели старыми, потрёпанными, и, казалось, были сделаны из материала, который нельзя было точно определить — не совсем бумага, не совсем кожа, не совсем... реальность.

— Игра называется "Безумный Расклад", — объяснил Шеогорат. — Правила просты: выигрывает тот, кто соберёт самую безумную комбинацию. Безумие определяется... ну, мной, конечно!

— Звучит нечестно, — заметил Нерин.

— О, не беспокойся! — отмахнулся Шеогорат. — Безумие нельзя подделать. Оно либо есть, либо его нет. Я справедливый судья в вопросах безумия. Тасуй!

Нерин взял колоду. Карты в его руках словно ожили, извиваясь и шепча что-то на языке, который нельзя было понять. Он раздал по пять карт каждому.

Шеогорат взглянул на свои карты и улыбнулся:

— Отличный расклад! Королева Безумия, Шут Отчаяния, Параноик Мечей, Маньяк Пик и Галлюцинация Звёзд! Попробуй превзойти это!

Нерин медленно выложил свои карты на стол. Они были... пусты. Пять совершенно пустых карт без рисунков, символов или знаков.

Шеогорат уставился на них, его разноцветные глаза широко раскрылись.

— Но... но это невозможно! В колоде нет пустых карт!

— Именно, — тихо ответил Нерин.

Шеогорат смотрел на пустые карты, затем на Нерина, потом снова на карты. Его борода начала закручиваться в спирали от волнения.

— Пустота... — прошептал он. — Абсолютная пустота внутри. Ты прав. Нет ничего безумнее, чем полное отсутствие всего. Ты... ты выиграл.

Нерин слабо кивнул, словно даже победа не могла всколыхнуть его эмоции:

— Тогда я загадываю желание.

— Говори, о победитель! — воскликнул Шеогорат, всё ещё потрясённый.

— Я хочу забыть, — сказал Нерин. — Всё. Мою прошлую жизнь, потери, боль. Я хочу начать заново, без воспоминаний о том, что я потерял.

Шеогорат внимательно посмотрел на юношу:

— Ты осознаёшь, что это тоже форма безумия? Стереть своё прошлое — значит стереть часть себя.

— Я знаю, — ответил Нерин. — Но, может быть, в этом безумии я найду покой.

Шеогорат медленно кивнул и щёлкнул пальцами:

— Да будет так. Проснёшься завтра новым человеком, без воспоминаний о прошлом. Но помни... — он усмехнулся. — Вернее, не помни, что пустота внутри — это тоже форма безумия. И в моём мире всегда найдётся место для особенных безумцев.

***

Возвратившись в свой дворец на Дрожащих островах, Шеогорат расхаживал по тронному залу, бормоча себе под нос и время от времени разражаясь внезапным смехом.

Хаскилл, как всегда невозмутимый, стоял рядом с троном.

— Полагаю, ваши поиски увенчались успехом, мой господин? — спросил он.

— О да, Хаскилл! — воскликнул Шеогорат. — Я нашёл настоящего мертвеца и проиграл ему в карты!

— И что же произошло, ваше Безумнейшество?

Шеогорат остановился и посмотрел на своего слугу с хитрой улыбкой:

— Знаешь, что самое безумное, Хаскилл? Я всегда думал, что безумие — это избыток: чувств, мыслей, желаний. Но сегодня я понял, что абсолютная пустота — тоже безумие. Может быть, даже самое чистое безумие из всех!

— Глубокая мысль, мой господин, — сухо заметил Хаскилл.

— И ещё кое-что, — Шеогорат наклонился ближе, понизив голос до заговорщического шёпота. — Я проиграл мертвецу, и знаешь, что случилось?

— Что же, мой господин?

Шеогорат выпрямился и развёл руками:

— Ничего! Абсолютно ничего! И разве это не самое безумное из всего возможного?

И с этими словами Принц Безумия разразился таким громким смехом, что где-то в далёком Нирне дождь пошёл вверх, а киты запели оперу.

Пустота и безумие оказались ближе друг к другу, чем кто-либо мог предположить. Кроме, разумеется, Шеогората, который, возможно, знал это всё время. Или не знал. С безумием никогда нельзя быть уверенным.

Экскурсия для Экспоната

Часть I: О фатальных недостатках сыра

День, когда профессор Анри Аркенвольд умер, был во всех отношениях примечательно непримечательным. Он начался, как и предыдущие девять тысяч четыреста семнадцать дней его взрослой жизни, со скрипа кровати, звука, который за долгие годы обрёл собственную, почти разумную индивидуальность. Затем последовал ритуал одевания, доведённый до такого автоматизма, что профессор всерьёз подозревал, что его тело способно справиться с этой задачей, даже если разум решит остаться в постели и поразмышлять о природе небытия.

Профессор Аркенвольд был бретоном, магом школы Мистицизма и главой кафедры аберрантной антропологии в Имперском университете. Магом он был, откровенно говоря, посредственным. За тридцать лет практики он так и не смог освоить телекинез на уровне, позволяющем поднять что-либо тяжелее собственного чувства разочарования. Его попытки обычно заканчивались тем, что нужный предмет (чаще всего книга с верхней полки) слегка подрагивал, а затем с укоризной падал на пол. Аркенвольд винил в этом «нестабильность астральных течений в городской черте», но все, включая его самого, знали, что дело в руках, растущих не совсем оттуда, откуда требует магическое искусство.

Зато в антропологии он был гением. Правда, гением очень специфического толка. Его одержимостью была классификация. Он классифицировал всё: ритуальные шрамы у малоизученных племён Чернотопья, социо-культурные различия в узорах плесени на стенах имперских тюрем, и, конечно же, грязь. Его так и не опубликованная семнадцатитомная монография «Таксономия ила: Сравнительный анализ текстурных и семантических парадигм болотной грязи» считалась в узких кругах шедевром, который никто никогда не прочтёт.

Утро началось с лекции для первокурсников на тему «Влияние миграционных путей грязевых крабов на эсхатологические мифы гоблинов-шаманов». Студенты, юные и полные надежд на огненные шары и призыв атронахов, слушали его с выражением вежливой комы на лицах.

— ...таким образом, — вещал Аркенвольд, монотонно постукивая по кафедре костяшкой пальца, — мы можем заключить, что смещение маршрута миграции на три целых и две десятых градуса к юго-востоку в Третьей Эре привело к фундаментальному сдвигу в гоблинской космогонии, заменив образ «Великого Краба-Прародителя» на концепцию «Вечно Голодного Ракообразного», что, в свою очередь, объясняет появление ритуала поедания собственных ногтей по Турдасам. Вопросы?

Робкая рука поднялась в заднем ряду. Это была юная нордка, ещё не до конца осознавшая, что любопытство в стенах университета наказуемо.

— Профессор, а... это как-то связано с драконами?

Аркенвольд снял очки и протёр треснувшую линзу.

— Драконы, юная леди, — произнёс он с усталостью человека, которому только что предложили объяснить цвет неба слепому, — это мега-фауна. Грязевые крабы — макро-фауна. Их нарративные архетипы находятся в разных онтологических плоскостях. Смешивать их — всё равно что пытаться заварить чай в сапоге. Возможно, но результат вряд ли вас порадует. Следующий вопрос.

Следующих вопросов не последовало.

После лекции его ждал главный враг любого учёного — бюрократия. Ему нужно было получить разрешение на экспедицию в болота южного Чернотопья для сбора образцов «особо меланхоличного ила». Для этого требовалось заполнить форму 73-Б «Запрос на временное перемещение академической единицы за пределы городской черты».

— Профессор Аркенвольд, — произнесла безликая имперская чиновница, не отрывая взгляда от своих бумаг. — Ваша форма 73-Б заполнена неверно.

— Но я следовал всем инструкциям! — возразил Анри.

— Вы использовали синие чернила, — пояснила она тоном, каким обычно сообщают о смерти дальнего родственника. — Для запросов на экспедиции в зоны повышенной влажности следует использовать бирюзовые чернила, согласно циркуляру номер 451, параграф «Гамма».

— Но где мне взять бирюзовые чернила?!

— Вы можете подать запрос на получение бирюзовых чернил, заполнив форму 12-Ц. Но для её утверждения вам потребуется подпись главы вашего департамента и разрешение от Гильдии Алхимиков, подтверждающее, что у вас нет аллергии на бирюзовый цвет. Разумеется, к разрешению нужно приложить форму 22-А «О медицинском освидетельствовании».

Обед Аркенвольд провёл в компании своего единственного друга и вечного академического соперника, профессора Магнуса Пирея, специалиста по двемерским механизмам.

— Анри, твоя теория о грязи несостоятельна, — заявил Магнус, яростно ковыряя вилкой салат. — Ты игнорируешь ключевой фактор: влияние подземных паровых труб двемеров! Их вибрации создавали уникальные седиментационные паттерны, которые ты ошибочно приписываешь крабам!

— Ерунда, Магнус! — парировал Аркенвольд. — Твои двемеры и их трубы — лишь незначительная переменная! Грязь первична! Грязь — это альфа и омега болотной культуры!

Их спор был прерван появлением декана, который подошёл к их столику с кислой миной.

— Джентльмены, вынужден сообщить, что совет попечителей отклонил ваши запросы на финансирование. Профессор Аркенвольд, ваша экспедиция за илом признана «не имеющей практической ценности». А ваш, профессор Пирей, проект по созданию двемерского автоматона, который будет варить кофе, сочли «потенциально опасным для кофейных запасов университета».

Вечер застал профессора в его кабинете, заваленном книгами, свитками и банками с образцами грязи со всего Тамриэля. Он устало жевал свой ужин — бутерброд с камлорнским сыром. Просто и без изысков. В руках он держал новый трактат своего коллеги из Хай Рока «Психоанализ гоблинских наскальных рисунков: фрейдистский подход».

— Чушь, — бормотал Аркенвольд, пережёвывая хлеб и сыр. — Абсолютная чушь. Гоблины не страдают эдиповым комплексом. Они страдают от отсутствия съедобных корней. Всё гораздо проще...

Он откусил ещё кусок. Сыр был восхитителен — острый, с ореховыми нотками. Профессор задумался. Какова социо-культурная значимость сыра в бретонском обществе? Можно ли классифицировать его ароматы по шкале от «слегка дерзкий» до «оскорбительный для предков»? Эта мысль показалась ему настолько гениальной, что он замер, пытаясь её запомнить. Именно в этот момент кусок бутерброда, не встретив на своём пути должного внимания, выбрал не тот путь.

Профессор Анри Аркенвольд поперхнулся. Он попытался вздохнуть. Не вышло. Попытался кашлянуть. Тоже нет. Глаза его расширились от ужаса и недоумения. Умереть не от проклятия лича, не в пасти дикого зверя в Чернотопье, а от... бутерброда? Это было нелепо. Ненаучно. И совершенно не соответствовало его планам на вечер.

Последней его мыслью, промелькнувшей в угасающем сознании, была: «Надеюсь, в некрологе не упомянут, что это был именно сыр. Это так... недостойно».

Мир сузился до тёмной точки, а затем исчез.

А потом снова появился.

Часть II: О вреде чрезмерного энтузиазма начальства

Когда профессор Анри Аркенвольд снова открыл глаза, первое, что он увидел — это потолок. Потолок был произведением искусства. Он не был расписан фресками или украшен лепниной. Он был живым. Прямо сейчас по нему проплывал косяк разумных медуз, которые переговаривались между собой с помощью цветовых вспышек, обсуждая, по-видимому, недавнее падение цен на эктоплазму.

— О, новенький очнулся! — раздался голос, который звучал как хор из восторженного ребёнка, скучающего старика и очень удивлённой утки. — Хаскилл, неси сыр! У нас гость!

Аркенвольд сел. Он находился в огромном тронном зале, архитектура которого бросала вызов не только гравитации, но и здравому смыслу. Колонны были сделаны из застывшего водопада, а трон, на котором восседал высокий господин в пёстром камзоле, казалось, был вырезан из цельного куска спрессованного сожаления. Рядом с троном стоял камердинер с лицом человека, который только что узнал, что вечность действительно существует, и ему предстоит провести её, сортируя почту.

— Добро пожаловать, профессор! — воскликнул господин, вскакивая с трона. — Я — Шеогорат! А это, — он небрежно махнул рукой в сторону камердинера, — Хаскилл. Не обращайте внимания на его выражение лица. Он всегда такой, особенно по Морндасам.

— Сегодня Фредас, мой господин, — бесцветным голосом уточнил Хаскилл.

— Тем более! — не смутился Шеогорат. — Итак, профессор Анри Аркенвольд! Мы так рады вас видеть! Вы прибыли сюда за свои выдающиеся заслуги!

Анри моргнул, его академический мозг отчаянно пытался найти логику в происходящем.

— Заслуги? Но... я умер. Подавившись бутербродом.

— Именно! Какая ирония! Человек, посвятивший жизнь изучению первобытного, погибает от продукта цивилизации! Восхитительно! — Шеогорат подошёл ближе и с заговорщицким видом зашептал: — Но не в этом ваша главная заслуга. Ваша заслуга — вот в этом!

Принц Безумия театральным жестом вытащил из-под своего обшлага толстенный фолиант.

— «Таксономия ила: Сравнительный анализ текстурных и семантических парадигм болотной грязи», — с благоговением прочёл он название. — Семнадцать томов! СЕМНАДЦАТЬ! О том, чем отличается грязь слева от грязи справа! Это гениально! Это настолько бессмысленно, что обретает новый, высший смысл!

Он вытащил из другого рукава ещё одну книгу, потоньше.

— «Социо-динамика двемерских винтиков: Пост-структуралистский подход»! Вы всерьёз пытались взять интервью у винтика!

— Он не отвечал, — пробормотал Анри, всё ещё не до конца понимая, спит он или нет.

— Конечно, не отвечал! В этом вся прелесть! — Шеогорат был в экстазе. — А это! Это мой фаворит!

Он с трудом извлёк из-за пазухи целую связку из двадцати пяти томов в кожаных переплётах.

— «Ритуальные татуировки данмеров Великого Дома Индорил: Семиотический анализ точек, запятых и случайных клякс»! Двадцать пять томов! О знаках препинания на коже! Вы — не просто учёный, профессор! Вы — поэт абсурда! Артист бессмысленного! Вы заслужили место здесь больше, чем кто-либо другой!

Хаскилл тихо кашлянул.

— Мой господин, возможно, не стоит так утомлять новоприбывшего. У него был... насыщенный день. Полагаю, он до сих пор переваривает тот злополучный бутерброд. В метафизическом смысле, разумеется.

— Ты прав, Хаскилл! — согласился Шеогорат. — Никаких дел! Только развлечения! Я приказал устроить вам персональную экскурсию по моим владениям. Хаскилл покажет вам всё самое интересное.

Хаскилл издал звук, похожий на скрип несмазанной телеги.

— Для меня это честь, мой господин. Честь, от которой я бы с радостью отказался, будь у меня выбор.

— Вот и славно! — хлопнул в ладоши Шеогорат. — Начинайте прямо сейчас! Профессор, задавайте вопросы, делайте заметки! Попытайтесь каталогизировать мой мир! Уверен, у вас получится! Или нет! В любом случае, это будет весело!

Хаскилл смерил Анри взглядом, в котором читалось всё отчаяние мира.

— Прошу за мной, профессор. И постарайтесь не трогать экспонаты. Некоторые из них могут попытаться съесть ваши теоретические выкладки. Вместе с рукой.

Они покинули тронный зал и оказались в коридоре, который каждую секунду менял свою геометрию.

— Это Коридор Неуместных Извинений, — сухо пояснил Хаскилл, когда стена перед ними вежливо кашлянула и извинилась за то, что мешает пройти. — Мой господин считает, что вежливость, доведённая до абсурда, — это форма искусства.

Они миновали Большую Залу Внезапных Прозрений, где несколько придворных внезапно застывали на месте, а над их головами вспыхивали лампочки, после чего они с криком «Эврика!» убегали в неизвестном направлении. Затем прошли через библиотеку, где книги летали по воздуху, ругаясь друг с другом из-за жанровых разногласий («Я — трагедия! Во мне глубокий смысл!» — «А я — сборник анекдотов! От меня хотя бы польза есть!»).

— А теперь, — сказал Хаскилл, открывая массивные двери, за которыми виднелся город, — если вы закончили анализировать архитектурный невроз моего господина, перейдём к его поведенческим проявлениям в дикой природе. То есть, к городу Нью-Шеот.

Они вышли на улицы.

— Прежде чем мы приступим, позвольте дать вам краткий обзор, — начал камердинер. — Это столица. Она, как и разум моего господина, разделена на две части. Справа — Мания. Там всё яркое, громкое, и все безумно счастливы. Слева — Деменция. Там всё тёмное, тихое, и все безумно подозрительны. Мост между ними — единственное место, где эти две крайности встречаются, чтобы с неодобрением посмотреть друг на друга.

Они свернули в Манию. Архитектура здесь, казалось, была создана кем-то, кто считал прямые линии личным оскорблением. Дома изгибались под невозможными углами, крыши были украшены гигантскими грибами, которые тихо напевали непристойные частушки, а мостовая переливалась всеми цветами радуги. На главной площади фонтан бил не водой, а тёплым, сладким молоком, в котором плавали живые пряничные человечки, с писком умоляя прохожих съесть их.

— Поразительная урбанистическая среда! — бормотал Аркенвольд, лихорадочно строча в блокноте. — Это явное выражение коллективного бессознательного, стремящегося к трансцендентному единению через архитектурный абсурд!

Хаскилл указал на группу жителей, которые с восторженными криками пытались построить башню из живых, извивающихся угрей.

— Перед вами Маники, или, как они предпочитают себя называть в особенно ясные дни, «Архитекторы Эйфории». Их главная жизненная цель — достичь такого уровня счастья, при котором забываешь, как дышать. Иногда им это удаётся. Весьма недолговечное, но, по их словам, запоминающееся просветление.

— Это ритуал! — выдохнул профессор. — Коллективный акт созидания, символизирующий хрупкость бытия и тщетность попыток построить нечто стабильное из хаотичной материи!

— Нет, — поправил Хаскилл, не меняя тона. — Это просто спор о том, чей угорь более скользкий. Победитель получит почётное право не носить штаны до следующего Лордаса. Не утруждайтесь записывать, правила меняются в зависимости от фазы луны и настроения ближайшего цветка.

Внезапно Аркенвольд замер. Его взгляд был прикован к высокому альтмеру в яркой мантии, который стоял на берегу молочного фонтана и с серьёзным видом пытался научить пряничного человечка оперному пению.

— Не может быть... — прошептал Анри. — Профессор Ансельмо?

— Вы его знаете? — без особого интереса спросил Хаскилл.

— Он был моим наставником! Величайший ум Синего Леса! Он... он умер пять лет назад! Утонул в собственной раковине, пытаясь доказать, что вода обладает памятью!

— Что ж, видимо, память у неё оказалась лучше, чем у него, — заметил Хаскилл. — Здесь он предпочитает имя «Маэстро Сухарик». Утверждает, что находится на пороге создания первого в истории хора кондитерских изделий.

Ансельмо заметил их и радостно помахал рукой.

— Анри, мальчик мой! Какая встреча! Ты должен это услышать! Пискля, возьми ноту «соль»! Нет-нет, не ешь свою ногу, это непрофессионально!

Аркенвольд молча отступил, его лицо было бледнее обычного.

На страже у ворот Мании стояли Золотые Святоши — высокие, сияющие воительницы в безупречных золотых доспехах. Одна из них с фанатичным усердием полировала один-единственный булыжник на мостовой замшевым платком.

— Аурил, — представил Хаскилл. — Наша доблестная гвардия Мании. Они одержимы порядком, красотой и собственным превосходством. Та воительница, например, уже третий день пытается достичь идеального блеска этого камня. Из-за неё всё движение на этой улице парализовано, но зато посмотрите, как он сияет. Их логика безупречна, если не пытаться применять её к чему-либо полезному.

— Пример иерархического ритуального перфекционизма, доведённого до религиозной крайности! Записываю...

Они перешли по мосту в Деменцию. Яркие краски мгновенно сменились на угрюмые оттенки серого и коричневого. Дома здесь, казалось, жались друг к другу от страха, а из тёмных переулков доносился тихий, параноидальный шёпот.

— А это Дерриваты, — продолжил Хаскилл, указывая на жителя, который отчаянно строил вокруг себя стену из собственных слёз, которые он предварительно замораживал своим холодным, подозрительным дыханием. — Обитатели Деменции. Они верят, что мир — это враждебный механизм, созданный с единственной целью — украсть у них левый носок. Их паранойя настолько глубока, что они иногда объединяются в тайные общества, чтобы плести заговоры против самих себя. Весьма эффективно — враг всегда оказывается повержен.

— Удивительная форма саморегулирующегося социального напряжения, поддерживающая стабильность через внутренний конфликт!

— Это просто очередь к единственному на весь район торговцу, который продаёт шляпы из фольги, — вздохнул Хаскилл. — Говорят, они защищают от мыслей правительства. Какого именно правительства, никто не уточняет, что делает заговор ещё более коварным.

На стороне Деменции патрулировали Тёмные Соблазнители — грациозные воительницы в обсидиановой броне. Две из них о чём-то яростно шептались, бросая друг на друга взгляды, полные яда и завуалированной лести.

— Мазкен, — коротко бросил Хаскилл. — Гвардия Деменции. Они обожают интриги, предательство и сложные эмоциональные манипуляции, которые заставили бы заплакать даже политиков из Имперского Города. Сейчас эти двое плетут заговор друг против друга, одновременно состоя в союзе против третьей, которая, в свою очередь, считает, что контролирует их обеих. Это их аналог светской беседы за чашкой чая.

Пока Хаскилл говорил, одна из Мазкен заметила профессора. Её глаза хищно блеснули. Она отделилась от своей собеседницы и плавной, кошачьей походкой направилась к ним. Профессор Аркенвольд, который за всю свою жизнь общался с женщинами преимущественно через переписку о грантах, замер, как кролик перед удавом.

— Какой интересный смертный, — промурлыкала Мазкен, обходя профессора кругом. Её голос был похож на шёлк и яд одновременно. — Чувствую запах... пыльных книг и подавленных желаний. Вы, должно быть, учёный?

— П-профессор Анри Аркенвольд, — выдавил он, отчаянно пытаясь не смотреть на её доспех, который, казалось, был создан не столько для защиты, сколько для привлечения внимания к тому, что он не защищает. — Кафедра аб-б-б-беррантной антропологии.

— Антропологии? — её бровь изящно изогнулась. — Какая увлекательная наука. Вы, должно быть, знаете всё о... ритуалах ухаживания.

Хаскилл тихо застонал.

— Профессор, нам пора, — попытался вмешаться он.

Но Мазкен уже взяла Аркенвольда под руку.

— О, не торопитесь, Хаскилл. Профессор и я найдём, о чём поговорить. Например, о сравнительном анализе бретонских сонетов и языка тела Мазкен. Уверена, это тема для целой монографии.

Анри покраснел так, что его лицо стало похоже на перезрелый помидор. Женское внимание, которого он был лишён всю свою смертную жизнь, обрушилось на него с силой лавины.

Вечером того же дня Хаскилла вызвали в участок Аурил. Участок, разумеется, был идеально чистым, а решётки на камерах были отполированы до зеркального блеска. В одной из камер сидел профессор Аркенвольд, выглядящий очень несчастным.

— В чём дело, капитан? — спросил Хаскилл у Золотой Святоши, чьи доспехи сияли так, что на них было больно смотреть.

— Ваш... подопечный, — процедила Ауреал, — был арестован за вопиющее нарушение общественного порядка и оскорбление представителя власти.

— Позвольте угадать, — сказал Хаскилл, потирая виски. — Мазкен.

— Он, поддавшись пагубному влиянию одной из этих... особ, — капитан скривилась, — попытался провести «полевое исследование». Он заявил, что блеск моих наплечников является «социо-культурным маркером подавленной агрессии» и попытался соскрести образец для анализа. Своим грязным ногтем.

Хаскилл закрыл глаза.

— Он повредил полировку?

— Он оставил отпечаток! — трагическим шёпотом произнесла Аурил. — На поверхности, которую я полировала четыре часа! Это... это осквернение!

— Я понимаю всю тяжесть преступления, — сказал Хаскилл. — Каково наказание за столь чудовищный акт?

— Пятьдесят ударов плетью из солнечных лучей и вечное созерцание несовершенства!

— Могу я предложить альтернативу? — спросил камердинер. — Скажем... три головки лучшего сыра и устное извинение?

Аурил задумалась. Сыр был действительно хорош.

— И он никогда больше не приблизится к моему наплечнику.

— Он больше никогда не приблизится ни к чему блестящему, я вам обещаю.

Сделка состоялась. Хаскилл вывел поникшего профессора из участка.

— Я... я не понимаю, — бормотал Аркенвольд. — Она сказала, что восхищается моим научным подходом...

— Профессор, — сказал Хаскилл, останавливаясь и глядя ему прямо в глаза. — Запомните первое и главное правило Дрожащих Островов. Если кто-то говорит вам то, что вы хотите услышать, — бегите. Особенно если этот кто-то носит обсидиановую броню и улыбается так, будто знает, где вы прячете свои самые постыдные тайны. А теперь пойдёмте. Нас ждёт знакомство с настоящей дикой природой. Цивилизованные безумцы — это только разминка.

Часть III: О первобытном отчаянии

— Надеюсь, вы отдохнули, профессор, — произнёс Хаскилл на следующее утро. Он стоял у кровати Аркенвольда с подносом, на котором дымилась чашка с чем-то подозрительно фиолетовым и лежал кусок сыра, который тихо напевал колыбельную о тщетности бытия. — Сегодня нас ждёт путешествие за пределы цивилизации. Мы отправляемся в болота.

Аркенвольд, который всю ночь пытался составить классификацию видов снов, которые можно увидеть в Деменции (предварительные категории включали «слегка тревожные», «экзистенциально угнетающие» и «сны, в которых ваши зубы решают основать собственное независимое государство и обложить налогом язык»), с готовностью вскочил.

— Великолепно! Коренное население! Я должен подготовить свой полевой журнал и взять образцы!

Их путь лежал за пределы Нью-Шеота, в зловонные, вечно туманные топи, составлявшие большую часть Деменции. Пейзаж здесь был произведением искусства уныния. Чахлые, скрюченные деревья тянули к серому небу свои костлявые ветви, с которых капала густая, как смола, жидкость. Земля под ногами чавкала и вздыхала, словно недовольное божество, которое разбудили слишком рано. В воздухе висел густой запах гниющей растительности, застарелой воды и чего-то неуловимо печального, как забытый день рождения.

— Поразительно, — бормотал Аркенвольд, с научным интересом тыкая палкой в лужу, которая в ответ недовольно булькнула и показала ему язык. — Эта экосистема, должно быть, существует в уникальном симбиозе, где флора и фауна объединены общим чувством глубокой меланхолии!

— Не совсем, — поправил Хаскилл, грациозно переступая через корень, похожий на скрюченную руку, которая пыталась схватить его за лодыжку. — Флора просто гниёт. Фауна тоже. А меланхолия — это побочный продукт. Как дым от костра. Не пытайтесь её каталогизировать, она очень обидчива.

Они подошли к мутной заводи, окружённой светящимися грибами. В воде плавали студенистые, перламутровые шарики, похожие на гигантскую икру.

— Что это? — с любопытством спросил профессор.

— Это начало, — ответил Хаскилл. — Икра граммитов. Первая стадия их... существования. Весьма неприятный процесс, если вдуматься. Время от времени мой господин, когда ему становится особенно скучно, зачерпывает пригоршню этой икры и швыряет её в случайный план Обливиона, чтобы посмотреть, что вырастет. Говорят, одна такая партия попала в Апокриф. Местный владелец, любитель щупалец и запретных знаний, был не в восторге, когда из его чернильных озёр полезли существа, отдалённо напоминающие наших амфибий, только перечитавшие слишком много плохих книг. С тех пор они там живут, скрываясь. Кузены, так сказать.

Аркенвольд лихорадочно записывал.

— Значит, у них есть общие предки с обитателями плана Хермеуса Моры! Это меняет всё!

— Это не меняет ничего, — возразил Хаскилл. — Просто добавляет ещё одну бессмысленную деталь в общую картину вселенской бессмыслицы. Пойдёмте дальше.

Неподалёку, в другой заводи, кишели головастики размером с небольшую собаку. Они яростно пожирали друг друга, и вода кипела от этой каннибальской оргии.

— Вторая стадия, — пояснил Хаскилл. — Головастики. Из сотен икринок вылупляются тысячи головастиков. Через неделю остаётся не больше дюжины. Самые сильные, самые голодные. Весьма эффективная система естественного отбора, основанная на принципе «съешь соседа, пока он не съел тебя». Мой господин однажды пытался устроить среди них выборы, но кандидаты съели электорат ещё до начала голосования.

Наконец, они увидели деревню. Если это можно было так назвать. На небольшом, относительно сухом островке среди топей лепились друг к другу примитивные хижины из грязи, веток и чего-то, что профессор Аркенвольд с ужасом идентифицировал как «спрессованное отчаяние».

— Мы пришли, — объявил Хаскилл. — Царство граммитов. Коренное население, так сказать. Те, кто был здесь до того, как мой господин решил, что этому месту отчаянно не хватает сыра и хорошего настроения.

Граммиты, приземистые, амфибиоподобные существа с большими, влажными и невыразимо печальными глазами, занимались своими делами с видом глубокой, вселенской обречённости. Одни с невероятной сосредоточенностью строили сложные плотины на ручьях, которые пересохли ещё в прошлой эре. Другие сидели в лужах и издавали тихие, горловые звуки, похожие на плач кита, осознавшего тщетность бытия. Третьи скрупулёзно полировали гладкие камни, а затем с протяжным стоном бросали их в самую глубокую трясину.

— Поразительно! — Аркенвольд уже лихорадочно строчил в своём блокноте. — Примитивная культура, основанная на сложных, циклических ритуалах, направленных на взаимодействие с окружающей средой! Я должен взять образцы! Эта грязь... в ней чувствуется особая нарративная структура!

— Я бы не советовал, — остановил его Хаскилл. — Эта грязь очень плохо отстирывается. К тому же, вы снова делаете неверные выводы, профессор. Они не взаимодействуют со средой. Они пытаются её игнорировать. То, что вы видите — это не культура. Это её отсутствие, возведённое в абсолют.

Они подошли к группе граммитов, которые строили огромную башню из ила, костей и обломков чего-то, что могло быть мебелью. Башня была почти завершена. Она была асимметричной, нелогичной, но в её хаотичной структуре чувствовалась какая-то пугающая целеустремлённость.

— Великолепно! — выдохнул профессор. — Это их храм? Их дворец? Коллективный тотем, символизирующий их связь с космосом?

— Это их Фредас, — ответил Хаскилл. — Посмотрите.

Как только последний комок ила был уложен на вершину, граммиты замерли на мгновение. В их печальных глазах не отразилось ни гордости, ни удовлетворения. А затем, с тем же усердием и сосредоточенностью, они начали яростно разрушать своё творение, сопровождая это протяжным, тоскливым воем, который, казалось, был единственной формой самовыражения, доступной этой расе.

— Но... зачем?! — ужаснулся Аркенвольд, глядя, как прекрасное в своём безумии сооружение превращается в груду грязи.

— Затем, что таков закон их существования, — сказал Хаскилл, и впервые за всю экскурсию в его голосе прозвучало нечто, похожее на тень эмоции. — Когда-то давно, профессор, у них был свой мир. Примитивный, болотный, хаотичный, но их собственный. Потом пришёл мой Господин. И разрушил его до основания, чтобы построить на его руинах свой парк развлечений. Граммиты не помнят этого события на сознательном уровне. Но оно впечатано в их души, в их плоть, в саму их природу. Каждый их ритуал — это бессознательное, навязчивое воспроизведение их собственного апокалипсиса. Они строят, чтобы разрушать. Они поют, чтобы помнить тишину. Они полируют камни, чтобы утопить их. Это не культура, профессор. Это шрам.

Аркенвольд молчал, потрясённый. Его научные категории трещали по швам.

Хаскилл повёл его дальше, к большому, топкому озеру, вода в котором была чёрной и неподвижной, как застывшее горе. На берегу собирались тысячи граммитов. Воздух дрожал от напряжения.

— Вам повезло, — сказал Хаскилл. — Вы застали их главный праздник. Раз в год здесь происходит ритуал, который они называют «Великое Возвращение».

Профессор, забыв о своём шоке, снова схватился за блокнот.

— Их божество! Они будут призывать своё божество!

— В некотором смысле, — загадочно ответил Хаскилл.

Когда обе луны, безумная и безумная вдвойне, сошлись в зените, граммиты издали единый, протяжный вой. Вода в озере пошла рябью, а затем из глубин медленно начал подниматься гигантский, полупрозрачный силуэт. Он напоминал исполинского головастика или древнего рыболюда, сотканного из тумана и смутных воспоминаний.

Аркенвольд задохнулся от восторга.

— Невероятно! Первобытный бог! Их коллективный предок!

Но граммиты не пали ниц. Они не возносили молитвы. Они начали бросать в медленно поднимающийся силуэт камни, палки, комья грязи. Некоторые, самые отчаянные, бросались в воду сами, растворяясь в призрачной плоти существа. Они не нападали. Они, казалось, пытались накормить его, вернуть ему материю, которую у них отняли.

Силуэт медленно таял под этим натиском, растворяясь в воде, и когда последний его клочок исчез, граммиты издали единый, душераздирающий крик, полный такой вселенской тоски, что даже камни, казалось, заплакали.

Профессор стоял в полном смятении.

— Что это было? Они... они уничтожили своего бога?

И тут Хаскилл, глядя на почерневшую воду, дал финальное, уничтожающее объяснение.

— Это не их бог, профессор. Это их воспоминание. По их смутным преданиям, их мир был жидким и бесформенным, а они были его неотъемлемой частью, как капли в океане. Когда пришёл мой Господин, он дал этому миру структуру — Манию и Деменцию, сушу и небо. Он вырвал их из их океана небытия и насильно дал им форму, индивидуальность, самосознание. То, что для нас является даром, для них стало вечным проклятием. Этот ритуал — их коллективное, генетическое воспоминание о потере. Они не поклоняются этой сущности. Они пытаются вернуться в неё. Раствориться. Прекратить быть. Их безумие, профессор, — это не хаос. Это вечная, ритуальная, доведённая до абсолюта попытка совершить коллективное самоубийство и вернуться домой, в уютную, тёплую пустоту, из которой их так жестоко вырвали.

Он повернулся к Аркенвольду.

— Ну как, профессор? Нашли нужную ячейку в вашем каталоге для этого?

Эпилог: О научной ценности слёз

Профессор Анри Аркенвольд стоял на берегу, глядя, как граммиты с тоской расходятся по своим грязным хижинам, чтобы завтра снова начать строить и разрушать. Его блокнот и перо выпали из ослабевших рук и шлёпнулись в грязь. Его лицо, до этого искажённое лихорадочным любопытством, вдруг стало пустым. Все его теории, классификации, парадигмы — всё это рассыпалось в прах перед лицом простого, безысходного, бесконечного горя целой расы.

Он опустился на колени. Его плечи затряслись. И впервые за долгие годы одержимости наукой, Профессор Аркенвольд заплакал. Не от страха, не от безумия. От сочувствия. От понимания, что есть вещи, которые нельзя классифицировать. Есть боль, которую нельзя измерить.

Хаскилл смотрел на него мгновение.

— Что ж, — произнёс он в пустоту. — Полагаю, экскурсия окончена. Кажется, экспонат наконец-то понял, что он тоже экспонат. Весьма поучительно.

Хаскилл повернулся и пошёл прочь, оставив профессора наедине с его рухнувшим миром и рыдающими амфибиями. Задача была выполнена. И, возможно, сегодня вечером ужин покажется ему не таким уж и пресным. Хотя он уже не надеялся.

Тень Без Хозяина (Древний Нордский Сказ)

В те времена, когда иней на бородах воинов не таял до летнего солнцеворота, а звёзды выстраивались в узоры, понятные лишь древним, жил в студёных землях Скайрима сказитель Торкильд Седобородый. Говорили, что в полнолуние он беседовал с тенями павших, собирая их истории для живых. Вот сказ, что поведал он в ночь долгого сияния, когда мёд уже согрел животы слушающих, а огонь в очаге опалял их лица багровым светом, подобным закатному солнцу над полем брани.

Вой ветра огибал стены медовой залы Скьяльдунга, словно голодная стая волков-призраков. Торкильд бросил руны в пламя. Огонь взревел, пожирая резные кости, и искры взвились к закопчённым балкам, унося с собой имена давно ушедших в чертоги предков. Дым горящей кости смешался с ароматом хмельного мёда и запахом пота воинов, что теснились вокруг, плечо к плечу, будто в строю перед битвой.

— Слушайте сказ о Безликом, о Тени Шора, — голос Торкильда был подобен шороху камней, что предвещают горный обвал. — О том, что бродит между снами и явью, между миром живых и царством того, чего не должно быть.

Вдруг ветер изменился. Не грозно и яростно стучал он в стены и крышу, а словно крался на цыпочках, подслушивая разговоры смертных. Хихиканье и шёпот проникали сквозь щели между брёвнами, заставляя пламя в очаге дрожать и метаться. Собаки, лежавшие у ног хозяев, поджали хвосты и жалобно заскулили, прижимаясь к земле, чуя то, что не могли почуять люди.

***

С неба падал снег — не мягкими хлопьями мирной зимы, а острыми ледяными иглами, что жалили кожу, словно гнев Морозного Отца. Мир был окован льдом, что раскалывался под ногами странника с хрустом, похожим на смех безумного эльфа.

В тот день Тень носила шкуру человека, хотя глаза выдавали суть — один зелёный, как хвоя вечнозелёной сосны, другой лиловый, как синяк на теле утопленника. В руке он держал посох, увенчанный резным ликом со множеством зубов. Лик улыбался, даже когда его хозяин хмурился.

Шесть дней он брёл по заснеженным пустошам с тех пор, как переступил порог между мирами, ведомый вопросом, который не смел произнести вслух. Ибо слова имеют силу, а невысказанный вопрос подобен непущенной стреле — всегда хранит возможность полёта.

Воздух пах дымом очагов и смертной плотью, когда странник приблизился к деревне, что жалась к подножию гор. Снег укрывал крыши, будто саван мертвецов, а огни в окнах мерцали, словно души, пытающиеся вырваться из тел.

"Здесь пахнет тайнами," пробормотал странник, и его дыхание сплеталось в узоры, что танцевали и смеялись, прежде чем растаять. "А тайны — это тени истины, как я — тень того, кто был."

Старая Арла Одноглазая увидела его первой, собирая хворост на опушке священной рощи. Её единственный глаз расширился, ибо даже в человеческом обличье, безумие цеплялось за пришельца, как туман цепляется за болото в утренние часы.

"Уходи прочь, Безликий," прошептала она, сжимая в руке амулет Стуна, вырезанный из китовой кости. "Тебе здесь не место, порождение эльфийских козней. Наши предки знают, что ты — лишь тень, потерявшая хозяина."

Странник улыбнулся, и снежинки вокруг его лица застыли в воздухе, словно время забыло о них.

"Я ищу лишь то, что уже утрачено, старая дева," голос его был подобен скрежету льда, трущегося о скалы в весенний ледоход. "Ответ на вопрос, что не может быть произнесён, ибо нет того, кто его произнесёт."

Лицо Арлы покрылось морщинами глубже прежнего, словно невидимая рука прочертила на коже руны опасности.

"Тогда держи путь к Голосу Горы. Только безумец пойдёт туда в долгую ночь — ты будешь как дома."

Гора вздымалась подобно клыку древнего зверя, терзающего чёрное небо. Тучи окутывали её вершину, кружась и сплетаясь, будто в мучительном танце. Здесь, где дыхание Кин встречалось с шёпотом из костей Шора, стояла одинокая арка, высеченная из камня, отполированного ветрами и временем до гладкости зеркала.

Под аркой восседала фигура со скрещенными ногами, ни муж, ни жена, с кожей цвета первого снега на рассвете. Волосы существа извивались подобно языкам бледного пламени, что танцуют над священным очагом в ночь зимнего солнцестояния.

"Я знаю, зачем ты пришёл, Отторгнутый," заговорило существо, не размыкая век. "Ты, кто был некогда человеком, некогда мером, некогда чем-то совершенно иным. Ты, порождённый в миг, когда эльфийские чары исказили тень сердца Лорхана."

Странник оперся на посох, и лицо на навершии изменило выражение с насмешливого на жадно-любопытствующее.

"Тогда ты мудрее меня, Голос Горы. Ибо сам я не ведаю, почему брожу в мире смертных, словно голодный призрак вокруг погребального костра."

"Невысказанный вопрос пожирает тебя изнутри," молвил Голос Горы. "Это вопрос, который встаёт перед всяким существом, рождённым вопреки воле богов, когда оно слишком долго вглядывается в бездну смертного бытия. Твоё безумие — щит против его тяжести, но даже оно не способно удержать тебя в царстве невозможного, откуда ты явился."

Воздух сгустился, словно летний зной упал на зимнюю гору. Реальность истончилась, натянулась как кожа на бубне шамана, и сквозь неё проступили образы иного мира — деревья, сотканные из застывших эмоций, дворцы, выстроенные из окаменевших страхов, сады цветущего безумия.

"Говори," повелел Голос Горы.

Лицо странника исказилось, безумие отступило, уступив место древней скорби, что старше самих гор.

"Если я — лишь тень Шора, что станется со мной, когда Шор вернётся из небытия? Существует ли безумие там, где нет разума? Живёт ли хаос, когда нет порядка?"

Голос Горы наконец поднял веки, явив глаза, наполненные вихрями пустоты, что была прежде сотворения мира.

"Ты спрашиваешь о том, что уже знаешь, дитя противоречий. Тень остаётся, когда тело исчезает, как эхо живёт, когда смолкает голос. Ты родился из отсутствия Шора — из пустоты, что осталась в ткани мироздания после его ухода. Ты — не он, но без него тебя бы не было. Ты существуешь, потому что его нет, и будешь существовать, пока память о нём жива в сердцах людей."

Странник расхохотался, и звук этот расколол сосульки, что свисали, подобно костяным клинкам, с каменной арки.

"Славный ответ! Стоит каждого шага через эти бесплодные земли, через замёрзшие слёзы мёртвых богов!"

Он ударил посохом о промёрзшую землю, и там, где тот коснулся камня, расцвёл одинокий цветок — невозможный среди льда и снега, с лепестками, что были одновременно белыми, как кость, и чёрными, как беззвёздная ночь, а в центре его мерцал глаз, никогда не смыкающий век.

"Вот плата тебе," молвил странник, склонившись с насмешливой учтивостью. "Цветок из края безумия. Поливай его сомнениями и питай вопросами без ответов. Он взрастёт чудесно, поверь моему слову."

***

Торкильд умолк, когда последняя рунная кость рассыпалась пеплом в огне. Собравшиеся воины беспокойно заёрзали, ибо сказание не имело должного завершения — ни славной битвы, ни героической смерти, ни победы, достойной песни.

—Что сталось с цветком? — спросил юный воин, чья борода едва пробивалась сквозь кожу.

Сказитель улыбнулся, обнажив зубы, которых, казалось, было слишком много для человеческого рта.

— Сказывают, он растёт поныне на той горной вершине, не замерзая в лютые морозы и не увядая в жаркие дни. Те, кто находит его и вдыхает аромат, слышат невысказанные вопросы в своих сердцах — иные сходят с ума, другие обретают мудрость мёртвых богов.

Он подался вперёд, и его глаза странно поймали отблеск пламени, словно отразили огонь, горящий в ином мире.

— Но помните, храбрые воины: грань между безумием и мудростью тоньше лезвия ножа.

За стенами залы северное сияние полыхало на небе красками, у которых не было имён в языке смертных, и где-то в бескрайней тьме эхом звучал смех, похожий на треск ломающегося льда в сердце зимы.