The Elder Scrolls: Уголёк

Брандр Сломленный

Брандр проснулся от тишины. Не той мирной тишины, что бывает перед рассветом, а тяжёлой, ватной тишины, какая бывает в гробнице. Уже неделю эта тишина была первым, что он чувствовал, открывая глаза. Она была наполнена отсутствием — отсутствием смеха жены, ворчания брата, плача его маленькой племянницы.

Его жена мертва. Его брат мертв. Семья брата мертва. Его родители мертвы.

Он повторял это как мантру, лежа на холодном полу своей пустой комнаты в Вайтране. Бандиты. Зимняя дорога. Кого-то зарубили сразу. Кого-то, как его жену, просто бросили в снегу, смотреть, как жизнь замерзает, превращаясь в хрупкий кристалл. Он выжил. Единственный. И это было проклятием хуже смерти.

Пустота внутри него была настолько всеобъемлющей, что даже горе уже не могло её заполнить. Он встал, не чувствуя ни холода, ни голода, и побрёл в «Гарцующую кобылу». Не пить. Пить уже не помогало. Он шёл туда просто потому, что там были звуки, заглушающие тишину в его голове.

День прошёл в тумане. Он сидел в углу, кружка за кружкой, но хмель не брал его. Алкоголь был бессилен против той ледяной пустоты, что поглотила его душу; он был водой для того, кто тонул в собственном горе. Шум таверны, смех и песни — всё это было далёким, нереальным, словно доносилось из-за толстого стекла.

Когда он побрёл домой, зимнее солнце уже садилось, окрашивая в кроваво-красный цвет столбы дыма, тянущиеся к бледному небу от городских очагов. Воздух был морозным и неподвижным.

Подойдя к своему дому, он замер. На ступенях крыльца, там, где он оставил свою дочь этим утром, сидела его тан, Зигфрида Могучая. Её стальная броня казалась почти чёрной в сгущающихся сумерках. Она не смотрела на него. Она сидела, ссутулив свои могучие плечи, и медленно, почти неловко, гладила по волосам его дочь, Хельгу. Девочка не плакала, она просто прижалась к закованному в сталь боку воительницы, маленькая и замерзшая.

Зигфрида подняла на него взгляд, когда он подошёл. В её глазах не было гнева, лишь тяжёлая усталость.

— Я ждала тебя, Брандр, — её голос был тихим, но от этого казался ещё весомее. — Хельга весь день была одна. Она даже не плакала, когда я пришла. Просто сидела здесь. На холоде.

Брандр молчал, глядя на то, как рука его тана, привыкшая сжимать рукоять меча, так бережно касается светлых волос его дочери. Стыд был подобен раскалённому железу, но даже он не мог пробиться сквозь ледяную корку его отчаяния.

— Я — твой тан, — сказала Зигфрида, поднимаясь во весь свой внушительный рост. — А ты — мой хускарл. Твой долг — быть моим щитом и мечом.

Он молча смотрел на неё, не в силах выдавить ни слова.

— Но ты не можешь исполнять свой долг, — продолжила она, и её взгляд стал холоднее зимнего ветра. — Хускарл защищает своего тана. Отец защищает своего ребёнка. Ты не делаешь ни того, ни другого.

Она кивнула подбородком в сторону Хельги. Лицо его дочери было опухшим и красным от слёз, девочка дрожало от холода. Она заплакала — тихо, беззвучно, словно уже знала, что звать на помощь бесполезно.

Сердце Брандра должно было разорваться от этого зрелища, но оно лишь глухо стукнуло о рёбра, как камень о дно пустого колодца.

— Я освобождаю тебя от службы, — отрезала Зигфрида. — Твоё оружие простаивает, твой щит покрылся пылью, а твой ребёнок плачет от голода и одиночества. Вайтран не нуждается в таком защитнике.

Она говорила это не как командир, отдающий приказ, а как судья, выносящий давно решённый приговор.

— Твоя клятва ничего не стоит, если ты не можешь сдержать клятву, данную собственной крови. Ярл знает. Управитель подпишет бумаги утром.

Она в последний раз посмотрела на Хельгу, затем на него. В её взгляде не было ненависти. Было что-то хуже — жалость, смешанная с презрением. Не сказав больше ни слова, тан развернулась и ушла, её тяжёлые шаги чеканили по мёрзлой земле приговор. Брандр остался стоять, оглушённый не словами, а последним рухнувшим столпом его личности. Он больше не был ни мужем, ни братом, ни сыном. Теперь он не был даже хускарлом. Он был никем. Наедине с позором, от которого нельзя было убежать.

***

Именно в этот момент, когда он стоял на перепутье между своим прошлым и небытием, дверь соседнего дома открылась. Сосед, Ольфр, вынес большой, шевелящийся мешок. За ним, жалобно мяукая, выбежала тощая кошка, тщетно пытаясь преградить хозяину путь к реке.

Хельга, до этого сидевшая неподвижно, вдруг подняла голову. Тихий плач сменился прерывистым вздохом. Она увидела шевелящийся мешок и услышала отчаянное мяуканье. Забыв о холоде и собственном горе, она сорвалась с места и подбежала к соседу, вцепившись в его штанину.

— Дядя Ольфр, что там? Кто там? — пролепетала она.

Ольфр, кряжистый мужчина с лицом, обветренным докрасна, посмотрел на девочку беззлобно, но устало.

— Не твоё дело, девочка. Возвращайся к отцу, — он попытался стряхнуть её, но Хельга держалась крепко. — Лишние рты. Кошка опять нагуляла.

До сознания девочки дошёл весь ужас происходящего. Она видела, как Ольфр уже делал это прошлой весной.

— Нет! — закричала она, и в её голосе прорвалась вся боль и одиночество этого дня. Она обернулась к Брандру, который всё ещё стоял, как каменное изваяние. — Папа, пожалуйста! Не дай ему! Пожалуйста!

Она подбежала к нему, дёргая за край его потрёпанной рубахи.

— Папа!

Что-то в этом крике пробилось сквозь ледяную корку его апатии. Это был не просто плач. Это была мольба, обращённая к нему. Последнему, кто у неё остался. Он посмотрел на заплаканное лицо дочери, потом на соседа с его страшной ношей. Впервые за неделю он сделал выбор.

Он шагнул вперёд.

— Ольфр.

Сосед остановился.

— У меня есть мёд. Бутылка. За одного, — голос Брандра был хриплым и безжизненным, словно он говорил из могилы. Он обменял своё забвение на одну маленькую жизнь.

Ольфр взвесил предложение. Мёд стоил больше, чем возня с одним лишним котёнком. Он развязал мешок. Внутри копошилось несколько тёмных комочков.

— Выбирай, девочка. Но только одного.

Хельга, всхлипывая, заглянула в мешок. Все котята были одинаковыми, испуганными, слепо тычущимися друг в друга. Все, кроме одного. Он не пищал и не суетился. Он сидел в углу и смотрел прямо на неё. Угольно-чёрный, с глазами разного цвета — один ярко-жёлтый, другой — холодно-синий.

— Вот этого, — прошептала она, показав на него дрожащим пальцем.

Ольфр вытащил странного котёнка и сунул его в руки девочке. Затем снова завязал мешок и, не оглядываясь, пошёл в сторону реки.

Брандр не смотрел ему вслед. Он смотрел на дочь. Хельга прижимала к себе крошечное существо, её слёзы капали на его чёрную шёрстку. Впервые за эту бесконечную неделю она не плакала от горя. Она улыбалась.

Он отвёл её в дом. Внутри было холодно и пахло запустением. Но теперь тишина была нарушена. Нарушена тихим, ровным мурчанием, которое, казалось, было громче любого шума в мире.

Брандр усадил дочь у остывшего очага, укрыл её своим плащом. Котёнок, которого она назвала Угольком, свернулся у неё на коленях и заснул. Брандр сел напротив и стал смотреть в огонь, которого не было. Он спас котёнка. Он сделал то, о чём просила его дочь. Но пустота никуда не делась. Она лишь затаилась, выжидая, как зверь в темноте.

***

Дни, последовавшие за этим, были странными. Тишина в доме больше не была мёртвой. Она стала живой, наполненной тихим сопением спящей Хельги и едва слышным мурчанием кота. Девочка, получив живое существо, о котором можно было заботиться, начала выходить из своей скорлупы. Она часами шепталась с Угольком, рассказывая ему свои детские секреты. Иногда Брандр даже слышал её тихий смех — звук, который, как он думал, умер навсегда вместе с его семьёй.

Этот смех стал первым проявлением удачи, которую принёс кот. Он не лечил раны Брандра, но он делал их существование выносимым.

А потом начались настоящие чудеса. Мелкие, необъяснимые, всегда своевременные.

Однажды весной у них прохудилась крыша. Ледяная вода капала прямо на кровать Хельги. На починку не было ни гроша. Брандр в ярости ударил кулаком по стене, проклиная богов и свою никчёмность. Уголёк, игравший на полу с пыльным комочком, вдруг подкатил его к ногам Брандра. Это был не комок пыли. Это был старый, потускневший, но тяжёлый серебряный перстень с гербом какого-то давно исчезнувшего рода. Брандр продал его Белетору, а тот не задавал лишних вопросов. Денег хватило не только на починку крыши, но и на дрова на целую неделю.

В другой раз, уже летом, закончилась еда. Брандр сидел, глядя на пустой котелок, и холодный страх сжимал его нутро. Он подвёл свою дочь. Она ляжет спать голодной из-за него. Уголёк, словно почувствовав его отчаяние, спрыгнул с колен Хельги и выскользнул в щель под дверью. Он отсутствовал почти весь день. Брандр уже забыл о нём, погружённый в свои мрачные мысли, как вдруг в дверь что-то стукнуло. Открыв, он никого не увидел. Лишь на пороге лежал жирный, аппетитный, ещё тёплый кролик. Рядом сидел Уголёк, вылизывая лапу с видом величайшего самодовольства. Браконьерские силки? Охотничий тайник? Брандр не знал. Он просто занёс еду в дом и впервые за много дней накормил дочь досыта.

Брандр начал наблюдать за котом. Он больше не видел в нём простое животное. Он видел знак. Дар. Он начал верить, что это не просто удача. Это — благословение. Возможно, дух его покойного брата вернулся в этом странном создании, чтобы оберегать своих родных.

Эта безумная мысль окончательно укоренилась в его сознании после случая на рыночной площади. Один из стражников, подвыпивший и злобный, толкнул Брандра.

— Всё ещё шляешься тут, Сломленный? — прорычал он. — Потерял пост, потерял честь. Скоро и дочь твою заберут в приют, раз у тебя не хватает духу даже позаботиться о ней.

Брандр сжал кулаки, но промолчал. Что он мог сделать? Но Уголёк, сидевший до этого на руках у Хельги, отреагировал. Он бесшумно спрыгнул на землю и метнулся под ноги стражнику. Тот, споткнувшись, с громким ругательством полетел лицом прямо в кучу навоза, оставленную лошадью.

Вся площадь взорвалась хохотом. Хельга, увидев это, рассмеялась так звонко и счастливо, как не смеялась уже очень давно.

Вечером, сидя у тёплого очага и глядя, как его дочь играет с Угольком, Брандр впервые почувствовал не пустоту и не горе, а что-то иное. Надежду. Жестокую, хрупкую, но пьянящую надежду. Он не был проклят. Он был избран. У него был хранитель. Он сможет защитить Хельгу. Он сможет дать ей новую жизнь. Он вытащит их из этой дыры.

И он начал строить планы. Планы побега из прошлого, планы на будущее, в котором не будет ни боли, ни страха. И в центре каждого из этих планов был маленький чёрный кот с глазами разного цвета, который тихо мурчал у огня, плетя паутину судьбы из обрывков отчаявшейся души.

Хельга Странная

Брандр больше не удивлялся, когда Уголёк притаскивал в дом фазана или когда под половицей «случайно» находился старый имперский септим. Он принимал это как должное. Кот был их хранителем, а он, Брандр, был отцом, чья единственная задача — воплотить их общую мечту в реальность. Он перестал быть призраком. Он работал грузчиком в «Доме Воительницы», чинил крыши, рубил дрова — брался за любую работу, откладывая каждую монету. В его глазах появился блеск — лихорадочный, одержимый блеск человека, который увидел свой путь.

Прошло два года. Хельга росла, и странности, окружавшие её, росли вместе с ней. Она почти не разговаривала со сверстниками, предпочитая общество Уголька. Они проводили часы, играя в молчаливые игры, понятные лишь им двоим. Брандр часто заставал их сидящими в тишине, кот — на коленях у девочки, и они просто смотрели друг на друга, словно вели беззвучный диалог.

Девочка почти не посещала храм, где жрица Даника пыталась научить детей азам грамоты. Но однажды Брандр, вернувшись с работы, увидел, как Хельга водит по пыльному полу куском угля. Он хотел было отругать её за грязь, но замер. Она не просто рисовала. Она выводила буквы. Корявые, неуверенные, но безошибочно узнаваемые. Она написала: «М-Е-Д Х-О-Н-Н-И-Н-Г-А».

— Где... где ты этому научилась? — прошептал он, не веря своим глазам.

Хельга, не отрываясь от своего занятия, пожала плечами.

— На вывесках, — просто ответила она.

Оказалось, она умела читать. Читать вывески магазинов, таверн, предупреждающие знаки у городских ворот. Её словарный запас был причудливой смесью коммерции и быта. Она знала слово «кузница», но не знала слова «дом». Она могла прочесть «мёд», но не «мама».

Сердце Брандра наполнилось такой гордостью, что, казалось, оно вот-вот разорвёт ему грудь. Его дочь — чудо. Как говорили имперцы, ге-ни-аль-на. Это было ещё одним доказательством их избранности. Он должен был дать её таланту развитие. Целый месяц он отказывал себе в еде, работая до изнеможения, чтобы скопить несколько лишних монет. Наконец, он смог купить ей настоящий подарок — новенький, пахнущий свежей бумагой и краской букварь.

Он торжественно вручил его дочери.

— Учись, Хельга, — сказал он срывающимся голосом. — Ты станешь великой. Мы уедем отсюда, и у тебя будет всё.

Хельга взяла книгу с вежливым любопытством. Она не разделяла его восторга. Для неё, уже умевшей писать, аккуратные ряды букв и картинок были не откровением, а лишь... пустым пространством.

Через несколько дней Брандр решил узнать об её успехах. Он взял букварь, чтобы проверить дочь, ожидая увидеть, как она читает простые слоги. Но когда он открыл книжку, то ахнул - Брандр увидел, что все поля, все пустые места на страницах были исписаны её корявым детским почерком. Она не училась по книге. Она писала в ней.

Он начал читать. Это были стихи. Странные, по-детски простые и по-взрослому жуткие.

На странице с буквой «Т», рядом с изображением топора, было написано:

Папин топор острее косы,

Он рубит дрова для нашей зимы.

В глазах у кота — капли росы,

А в доме у нас — запах тюрьмы.

На странице с буквой «М», рядом с луной, было выведено:

Массер-луна глядит в окно,

Но света нет в доме всё равно,

Давным-давно уже темно.

Он перелистывал страницы, и с каждой его гордость росла, смешиваясь с лёгким недоумением. Он не понимал смысла этих странных, мрачных строк. Он видел лишь то, что его семилетняя дочь, почти не зная грамоты, пишет стихи. Она была не просто гением. Она была уникумом.

Он крепко обнял Хельгу, которая равнодушно смотрела, как Уголёк точит когти о ножку стола.

— Мы скоро уедем, дочка, — шептал он, вдыхая запах её волос. — Я почти накопил. Мы купим домик у озера. Там тебе будет хорошо. Там тебя никто не тронет.

Он был абсолютно уверен, что поступает правильно. Он защищал чудо. Он не понимал, что всё это время он лишь бережно строил клетку, в которую сам же и загонял остатки своего разума, и что главным чудом в его доме был не гений дочери, а тихое, терпеливое нечто, спавшее на её коленях.

***

Мечта о домике у озера стала для Брандра навязчивой идеей, единственной целью, которая придавала его существованию смысл. Он видел в своей дочери не просто ребёнка, а чудо, которое нужно было сберечь от грубого и непонимающего мира Вайтрана. Когда Хельге исполнилось восемь, он решил, что её талант достоин большего, чем просто каракули на полях букваря.

Первым делом он отвёл её в Храм Кинарет, надеясь, что жрица Даника, известная своей добротой, возьмёт девочку в ученицы, научит её не только грамоте, но и благочестию. Даника долго говорила с Хельгой. Она была поражена её способностью читать и писать, но что-то в девочке её насторожило. Хельга не проявляла интереса к священным текстам о милости богов. Вместо этого она задавала странные, неудобные вопросы: «Почему у статуи Дибеллы глаза пустые? Она слепая?», «Если Талос стал богом, значит ли это, что и кошки могут? Мой Уголёк может?». А когда жрица попросила её написать своё имя, Хельга вывела на дощечке: «ВЕТЕР НЕ ИМЕЕТ ИМЕНИ».

Даника вежливо, но твёрдо отказала. «Её разум... он как дикий зверь, Брандр, — сказала она, провожая их до дверей. — В нём есть сила, но нет направления. Я не могу научить её благочестию, если в ней нет для него места».

Шли годы. Брандр не сдавался. Когда Хельге исполнилось десять, он попытался пристроить её в ученицы к Аркадии, владелице «Котла Аркадии». Уж кому-кому, а алхимику точно нужен грамотный помощник, способный читать рецепты и вести учёт. Аркадия была заинтригована. Она дала Хельге список редких ингредиентов, и девочка прочла его без единой запинки, даже такие сложные названия, как «Язык дракона» и «Морозный Мириам». Но когда Аркадия начала объяснять ей основы смешивания зелий, Хельга слушала с вежливым безразличием. Вместо того чтобы сортировать травы по свойствам, она раскладывала их по цвету, создавая на столе причудливые узоры. «Эта соль устала, — заявила она, указывая на порцию очищенных солей пустоты. — А этот паслён поёт, если к нему прислушаться».

Аркадия вернула девочку Брандру в тот же день. «Алхимия — это точность, дитя, а не стихи, — сказала она на прощание. — Твоя дочь опасна. Она смешает яд с лечебным зельем просто потому, что ей понравится цвет».

Та же история повторилась и с Белетором в его лавке. Он был бы рад грамотной помощнице, но Хельга оказалась совершенно неспособна к торговле. Она могла часами молча смотреть на покупателей, а потом заявить, что их аура «пахнет ложью», или что серебряный амулет, который они хотят купить, «несчастен» и «хочет вернуться в землю». Белетор выставил их вон, крикнув вслед, что его заведение — «Товары Белетора», а не «Лавка безумных пророчеств».

С каждым отказом Брандр всё больше замыкался в себе, а его мечта о домике в лесу становилась всё отчаяннее. Вайтран был не для них. Этот город не понимал его дочь. Он боялся её.

И было чего бояться. Дети на улицах сторонились Хельгу. Они не играли с ней. Они дразнили её, бросая в неё комья грязи и выкрикивая: «Ведьмин котёнок!», «Странная Хельга!». Их жестокость была вызвана не столько самой девочкой, сколько её вечным спутником. Уголёк всегда был рядом, сидя на заборе или крыше и провожая обидчиков немигающим разноцветным взглядом. Его тихое присутствие пугало больше, чем любые угрозы.

К своему тринадцатилетию Хельга превратилась в тихую, замкнутую девушку-подростка. Она была худой и нескладной, с огромными, всё понимающими глазами. Она перестала показывать свои стихи отцу, но он знал, что она продолжает писать, заполняя своими странными, мрачными строками каждый клочок бумаги, который могла найти. Она была одинока. Её единственными друзьями были её отец и её кот.

И Брандр понял, что время на исходе. Если он не вытащит её из Вайтрана, город сломает её окончательно. Но для их мечты — домика у озера — всё ещё не хватало денег. И ей придётся жить здесь. А для того, чтобы жить в Вайтране, его дочери нужна была работа. Настоящая, уважаемая работа.

И тогда его осенило. Оставался последний путь, идеальный для её таланта. Место писаря или младшего помощника управителя при дворе Ярла в Драконьем Пределе. Такая должность обеспечила бы Хельге будущее, защиту и уважение. Но для этого нужно было прошение, рекомендация от кого-либо, кого знают при дворе ярла. А единственным человеком, чьё слово ещё могло иметь хоть какой-то вес, была Зигфрида Могучая.

При одной мысли о встрече с ней Брандра бросало в холодный пот. Прошло почти восемь лет с того унизительного вечера. Ходили слухи, что она разочаровалась в городской жизни и поселилась в уединённом домике у подножия Глотки Мира, редко появляясь в городе. Найти её, заговорить с ней, просить о помощи... это было немыслимо.

Он сидел у остывшего очага, разрываемый между гордостью и отчаянием. Он не сможет. Он не посмеет.

И тут на его колени запрыгнул Уголёк. Кот, который за эти годы почти не вырос, оставшись таким же жилистым и поджарым, посмотрел ему прямо в глаза. Его разноцветный взгляд был на удивление ясным и требовательным. Он ткнулся головой в подбородок Брандра, громко замурчав, а потом спрыгнул на пол и подошёл к двери. Там он сел и снова посмотрел на Брандра, коротко мяукнув. Жест был предельно ясен: «Иди».

Брандр колебался.

Тогда Уголёк сделал то, чего никогда не делал раньше. Он подошёл к Хельге, сидевшей за столом и что-то писавшей на обрывке пергамента. Кот легонько тронул её лапой по щеке. Хельга подняла на него глаза, и Брандр увидел в них такую глубокую, вселенскую тоску, что его сердце сжалось.

Это был не просто намёк. Это был укор. Он должен был это сделать. Ради неё.

На следующий день он отправился в путь. Один. Он оставил Хельгу на попечение соседки, строго-настрого наказав Угольку не отходить от девочки. Кот лишь моргнул в ответ и свернулся клубком у её ног, словно чёрный страж.

***

Путь к предгорьям был испытанием. Брандр не привык к долгим переходам, его тело отвыкло от нагрузок. Холодный ветер пронизывал до костей, а снег забивался в прохудившиеся сапоги. Несколько раз он был готов повернуть назад, убеждая себя, что это бессмысленная затея. Но образ тоскливых глаз его дочери гнал его вперёд. Впервые за долгие годы он делал что-то сам, без подсказок судьбы и кошачьих «чудес». Он шёл, потому что должен был.

Он нашёл её дом к вечеру второго дня. Это была простая хижина из тёмного дерева, притулившаяся к скале. Из трубы вился тонкий дымок. Зигфрида была во дворе, колола дрова. Она двигалась с той же мощной, экономной силой, которую он помнил, но что-то в ней изменилось. В её движениях больше не было ярости воительницы, а лишь размеренность человека, нашедшего свой ритм в уединении.

Она увидела его, когда он был ещё далеко. Она не остановилась, продолжая методично вгонять топор в полено. Лишь когда Брандр, задыхаясь от усталости и волнения, подошёл почти вплотную, она вонзила топор в колоду и повернулась к нему.

— Брандр, — сказала она. Это не было ни вопросом, ни приветствием. Просто констатация факта.

— Тан Зигфрида, — выдохнул он, сгибаясь в неуклюжем поклоне.

— Просто Зигфрида, — отрезала она. — Что тебе нужно здесь, хускарл-без-клятвы?

Её слова были как удары молота.

— Моя дочь... Хельга, — начал он, и слова застревали у него в горле. — Она... она особенная. Она умеет читать, писать... стихи пишет. Но никто в городе... они её не понимают. Они смеются над ней. Ей нужна работа. Достойная работа. В Драконьем Пределе. У управителя.

Он говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, чувствуя, как его лицо горит от стыда.

Зигфрида слушала молча, её лицо оставалось непроницаемым.

— И ты пришёл ко мне, — наконец сказала она. — К той, что видела, как ты оставляешь этого «особенного» ребёнка замерзать на крыльце. Ты просишь меня поручиться за тебя? За твою дочь?

— Не за меня! — выкрикнул он, и в его голосе прорвалось всё отчаяние этих лет. — Ради неё! Она ни в чём не виновата! Она заслуживает шанса!

— Шанс нужно заслужить, Брандр. А ты свой упустил. Возвращайся в город. Здесь тебе делать нечего.

Она повернулась к нему спиной, собираясь вернуться к своей работе. Это был конец. Провал.

И тогда Брандр сделал то, чего не делал никогда в жизни. Он упал на колени. Прямо в снег, перед женщиной, которую он подвёл и которая его презирала.

— Пожалуйста, — прошептал он, и его голос сломался. Слёзы, которые он сдерживал годами, хлынули из его глаз, обжигая замёрзшую кожу. — Я умоляю тебя. Не ради меня. Забудь обо мне. Я — ничто. Но она... она — всё, что у меня осталось. Если город сломает её... тогда и я умру. По-настояшему. Пожалуйста, Зигфрида. Посмотри на неё. Всего один раз. Поговори с ней. И если после этого ты скажешь «нет»... я уйду и больше никогда тебя не потревожу.

Он стоял на коленях, рыдая, как ребёнок — сломленный, униженный, жалкий. Но в этом унижении была такая отчаянная, такая искренняя отцовская любовь, что она пробила даже броню цинизма старой воительницы.

Зигфрида долго молчала, слушая лишь его сдавленные всхлипы и вой ветра. Наконец, она медленно обернулась. В её глазах больше не было презрения. Была лишь глубокая печаль.

— Через неделю. В полдень, — тихо сказала она. — Я буду в Вайтране. Приведи свою дочь в «Гарцующую кобылу». Я поговорю с ней.

Она не обещала ничего. Но это было больше, чем Брандр смел надеяться. Он поднялся с колен, вытер лицо рукавом и, не находя слов, просто кивнул. Путь назад, в Вайтран, будет другим. Теперь в его сердце горел крошечный, но ослепительно яркий огонёк. Огонёк надежды, который мог сжечь его дотла.

***

Через неделю Брандр привёл Хельгу в «Гарцующую кобылу». Таверна в полдень была почти пуста. Зигфрида уже сидела за дальним столом, перед ней стояла лишь кружка с водой. Она молча указала на стул напротив. Хельга села, Брандр остался стоять позади, как тень.

Зигфрида не тратила время на любезности. Она вынула из-за пазухи небольшой грифель и дощечку.

— Я слышала, ты грамотная, дитя, — сказала она, её голос был ровным, без тепла, но и без враждебности. — Напиши мне вот что: «Верность — это щит, который не ломается. Честь — это меч, который не тупится. Долг — это путь, с которого не сворачивают».

Хельга взяла грифель. Её рука не дрогнула. Она вывела фразу идеальным, каллиграфическим почерком, который был бы к лицу опытному имперскому писцу, а не тринадцатилетней девочке из трущоб. Зигфрида долго смотрела на дощечку. Затем она подняла взгляд на Брандра.

— Хорошо, — коротко сказала она. — Я поговорю с управителем. Но решение будет за ним. Пусть готовится к экзамену. И пусть будет готова к провалу.

Экзамен на должность младшего писца был настоящим испытанием. Управитель Провентус Авениччи, человек, ценивший порядок превыше всего, собрал в зале Драконьего Предела шестерых кандидатов. Пятеро из них были детьми знатных родов Вайтрана — сыновья и дочери богатых торговцев и землевладельцев, чьё будущее было обеспечено с рождения. Для них экзамен был пустой формальностью, способом соблюсти приличия. Им задавали пару простых вопросов и с улыбкой провожали, обещая место.

Хельга была последней. Для неё это был не формальный, а самый настоящий барьер. Управитель смотрел на неё с нескрываемым сомнением.

— Твоя рекомендательница — уважаемая женщина, — процедил он, — но этого мало. Докажи, что ты достойна служить при дворе Ярла Балгруфа. Вот, — он пододвинул ей финансовый отчёт караванщиков. — Найди и исправь ошибки в подсчётах.

Хельга взяла перо, её сердце колотилось. Цифры плясали перед глазами. Она знала, что права на ошибку у неё нет. И тут в зале начался хаос. Из-под тяжёлой портьеры с писком выскочила мышь. За ней чёрной молнией промелькнул Уголёк, который, очевидно, пробрался в замок вслед за ними. Мышь, спасаясь, метнулась к открытому окну. Это спугнуло голубя, дремавшего на подоконнике. Птица с громким хлопаньем крыльев взмыла под потолок, от испуга уронив на стол Провентуса веточку, которую держала в клюве, и обдав его облаком пыли и перьев.

— Тьма вас побери! — взревел Провентус, отряхиваясь и чихая. Его лицо побагровело от гнева. Дети знати захихикали. Он перевёл яростный взгляд на Хельгу, которая замерла с пером в руке. — Что уставилась?! — рявкнул он, желая сорвать злость на самом беззащитном. — Бросай свои цифры! Вижу, от них толку мало! Напиши-ка лучше стих! Про эту... про всю эту кутерьму! Про мышь и птицу! Если напишешь что-то стоящее, возьму! Слово управителя!

Задание было издевательским. Он был уверен, что девочка из трущоб не сможет связать и двух слов. Но Провентус не мог отказаться от своего слова, данного публично.

Хельга опустила глаза на чистый лист пергамента. В её голове, словно кто-то прошептал ей на ухо, начали возникать слова. Она начала писать. Через несколько минут она молча пододвинула лист управителю. Хихиканье смолкло, пока Провентус читал. Его лицо медленно менялось, брезгливость сменилась недоумением, а затем — мрачным, почти суеверным уважением. Он прокашлялся и громко, на весь зал, прочёл:

Мышь бежит, свой страх влача,

От чёрной тени, без луча.

А голубь в небе — белый флаг,

Но тень накроет каждый шаг.

Мышь ищет норку, птица — высь,

Глупец! Замри и оглянись.

У тени — жёлтый, синий глаз,

И каждый час — последний раз.

В зале повисла мёртвая тишина. Провентус Авениччи долго смотрел на Хельгу, затем на пергамент.

— Ты принята, — глухо сказал он. — Приступаешь завтра.

Зигфрида, узнав об этом, лишь хмыкнула и, ничего не сказав, ушла обратно в свои горы.

Следующие три года были для Брандра самыми счастливыми за всю его жизнь после трагедии. Статус дочери, работающей в Драконьем Пределе, изменил всё. К нему, Брандру, начали относиться с осторожным уважением. Заказы посыпались один за другим. Теперь ему доверяли не только колку дров, но и починку мебели в домах зажиточных горожан, ремонт упряжи для Соратников. Он заработал достаточно, чтобы сделать в их старом доме ремонт, купить новую, крепкую мебель и хорошую одежду для Хельги. Пустота внутри него не исчезла, но теперь она была заполнена гордостью за дочь. Он видел её будущее: уважаемая должность, хороший дом, возможно, даже удачное замужество. Его мечта почти сбылась.

Хельга же становилась всё более странной. Она работала безупречно. Любое письмо, продиктованное Ярлом или управителем, выходило из-под её пера настоящим шедевром дипломатии. Однажды, когда назревал конфликт с ярлом Фолкрита из-за спорных охотничьих угодий, Хельга составила такое вежливое, но непреклонное письмо, полное ссылок на древние законы и традиции, что ярл Фолкрита не только отступил, но и прислал в Вайтран бочонок лучшего эля в знак уважения.

Таны и хускарлы быстро прознали о её таланте и начали втайне обращаться к ней. Она могла написать всё: яростную боевую песнь, от которой у старых воинов загорались глаза, или нежное любовное письмо, способное растопить сердце самой неприступной красавицы. Некоторые говорили, что её стихи были лучше, чем у «скальдов-горлопанов из Солитьюда».

Её терпели. Её ценили за её талант. Но её боялись. Когда она проходила по залам Драконьего Предела, собаки начинали сдавленно выть и прятаться под столы. Закалённые в боях стражники, прошедшие не одну войну, чувствовали, как по спине пробегает холод, когда её пустой, безразличный взгляд случайно останавливался на них. Она была идеальным инструментом, полезным и пугающим. И никто не знал, что этот инструмент медленно и методично затачивался для одного сокрушительного удара.

Костровая Свадьба

Когда Хельге исполнилось семнадцать, в их жизни появился Йорик. Молодой, громкий и невероятно жизнерадостный хускарл, недавно поступивший на службу к одному из танов. Его прозвище — «Был-в-Пасти-Тролля» — было не хвастовством, а чистой правдой. В младенчестве его, оставленного без присмотра, схватил тролль, но тут же выплюнул, потому что мать, стиравшая пелёнки, обмазала его едким щелоком. Эта история сделала его местной легендой и наделила несокрушимым оптимизмом.

Йорик был полной противоположностью Хельги. Он был прост, честен и видел мир в ярких, незамутнённых красках. И он влюбился. Влюбился в странную, молчаливую девушку с печальными глазами, чей талант слагать стихи он считал величайшим даром богов. Он не замечал её странностей. Он видел лишь её хрупкость и гениальность.

Однажды вечером он пришёл в их отремонтированный дом, неся в руках букет горного вереска, и, преклонив колено перед Брандром, попросил руки его дочери.

Брандр остолбенел. Это было оно. Завершение его пути. Идеальная партия. Хускарл — сильный, уважаемый, добрый. Он сможет защитить Хельгу, когда его самого не станет. Он даст ей семью, дом, счастье. Слёзы навернулись на глаза Брандра. Он дал своё благословение. Его мечта была так близка, что, казалось, её можно было потрогать.

Начался год ухаживаний. Йорик был настойчив и трогателен. Он приносил Хельге подарки: редкие перья для письма, чернила всех цветов радуги, сладости из Рифтена. Он читал ей саги о героях, водил её на ярмарки, пытался научить её смеяться своим простым, незатейливым шуткам.

Хельга принимала его ухаживания с вежливым безразличием. Она позволяла ему держать её за руку, слушала его рассказы, но её взгляд всегда был где-то далеко. Она оживала лишь в присутствии Уголька. Кот, казалось, ненавидел Йорика. Он шипел, когда хускарл входил в дом, отказывался есть из его рук и однажды оставил на его новом сапоге длинную, глубокую царапину.

Йорик лишь смеялся. «Ревнует, чертяка!» — говорил он Брандру, который с тревогой наблюдал за этой молчаливой войной. Его всё чаще посещала мысль, что кот не одобряет этот союз. Но он гнал её прочь. Это была его мечта, его цель. Он не позволит даже своему чудесному хранителю встать на пути к счастью дочери.

Однажды Йорик принёс Хельге дорогой подарок — лютню из эльфийского дерева.

— Ты пишешь такие прекрасные стихи, — сказал он. — Может, ты захочешь превратить их в песни.

Хельга впервые за долгое время по-настоящему улыбнулась. Она взяла инструмент и, перебирая струны, начала тихо напевать одну из своих странных, меланхоличных баллад. Её голос был чистым и на удивление сильным. Йорик и Брандр слушали, затаив дыхание. В этот момент оба они были уверены, что всё будет хорошо.

А через неделю в Вайтран пришёл каджитский караван.

Это всегда было событием. Яркие шатры, запах специй и скуумы, гортанный говор и звон монет. Караван приносил с собой экзотические товары и ощущение далёких, неизведанных земель. Хельга, которая редко выходила из дома, упросила отца отвести её посмотреть на каджитов.

Она часами бродила между шатрами, её глаза горели невиданным прежде любопытством. Она разговаривала с торговцами на их ломаном всеобщем языке, трогала шёлковые ткани, вдыхала ароматы лунного сахара. Брандр с улыбкой наблюдал за ней. Он думал, что это просто детское любопытство.

В тот вечер она была необычайно оживлена. Она даже рассмеялась шутке Йорика. Брандр лёг спать самым счастливым человеком в Скайриме. Его дочь выходит замуж. Его мечта сбылась.

Он проснулся от тишины.

Но это была не та тяжёлая тишина прошлого. Это была новая, острая, звенящая тишина. В доме было слишком пусто. Он бросился в комнату Хельги. Постель была аккуратно заправлена. Лютня, подаренная Йориком, стояла в углу. Но самой Хельги не было. И не было Уголька.

Паника сдавила ему горло. Он выбежал на улицу. Шатры каджитов исчезли. На их месте осталось лишь примятая трава и слабый запах специй. Они ушли. И она ушла с ними.

Он вернулся в пустой дом, его ноги подкашивались. На столе, где Хельга обычно писала, лежал лист пергамента. Это было не прощальное письмо. Это был её последний стих.

Мой дом был клеткой из костей,

Из слов отца, из старых снов.

Он строил стены для гостей,

Не видя кованых оков.

Мой чёрный кот, мой поводырь,

Чей жёлтый глаз — осколок лун,

Шептал мне: «Мир — не монастырь,

А песня недопетых рун».

Прощай, хускарл. Прощай, отец.

Вы оба слепы и глухи.

Невеста — мёртвым под венец.

Живым — дороги и стихи.

Брандр читал эти строки снова и снова, и с каждым прочтением его мир рушился. Все эти годы. Все его жертвы. Вся его надежда. Всё было ложью. Он не спасал её. Он строил для неё тюрьму. А кот... кот был не хранителем. Он был ключом от её камеры.

Он вышел на крыльцо. Утро было ясным и холодным. Впервые за много лет он был по-настоящему один. Пустота вернулась. И на этот раз она пришла, чтобы остаться навсегда. Мечта о домике у озера умерла. Осталась лишь тишина и стихи, написанные на её надгробии.

***

Брандр, обезумев от горя, бросился в погоню. Он шёл по следу каравана, который тянулся далеко на запад, в дикие, каменистые земли Предела. Путь был тяжёл, но им двигал отцовский инстинкт. Он должен был спасти Хельгу от торговцев скуумой, от этих похитителей, от всего мира, который хотел отнять у него последнее сокровище.

Он настиг караван на исходе третьего дня. Но нашёл лишь смерть. Поляна была усеяна телами каджитов, их яркие одежды потемнели от крови. Разбитые повозки были разграблены, а в телах торговцев и охранников торчали грубые стрелы с перьями ворона — знак ричменов-Изгоев. Воздух был тяжёлым от запаха крови и смерти.

«Опоздал», — пронеслось в голове Брандра, и его мир, державшийся на последней ниточке надежды, начал рассыпаться в прах. Он бросился к телам, переворачивая их, вглядываясь в застывшие лица, ища и боясь найти среди них свою дочь. Он кричал её имя, но отвечала ему лишь тишина и жужжание мух.

Её тела нигде не было.

И тогда он услышал его. Не крики боли и не лязг оружия. А ровный, гортанный распев, доносившийся из-за скал, что окружали поляну. Ведомый последним отчаянным порывом, он продрался сквозь колючий кустарник и замер, не в силах поверить своим глазам.

В центре лощины, окружённой клыкастыми скалами, горели факелы. И там он увидел её. Хельгу. Она не была в цепях. На ней было странное ритуальное платье из вороньих перьев и мелких костей. Её лицо было спокойно, почти блаженно, и она смотрела на происходящее с благоговением. Вокруг неё вершили свой ритуал ричмены-Изгои.

Перед алтарём на коленях стоял вожак каравана, тот самый каджит, с которым его дочь говорила у шатров. Он тоже был в трансе, и его губы шептали молитву.

— Хельга! — закричал Брандр, бросаясь вперёд.

Два ричмена перехватили его, их хватка была железной. Он рычал и вырывался, но они держали крепко, заставляя его смотреть.

Хельга повернула к нему голову. В её взгляде не было узнавания. Лишь лёгкая, почти божественная жалость к глупцу, что пытается прервать священный обряд.

— Тише, отец, — сказала она голосом, который эхом разнёсся по поляне. — Ты пришёл как раз вовремя. На мою свадьбу.

По её знаку один из ричменов-жрецов подошёл к каджиту сзади. В его руке блеснул обсидиановый нож. Одним резким, отточенным движением он отсёк голову вожака каравана. Тело не упало. Оно осталось стоять на коленях, пока кровь хлестала из шеи, орошая алтарь.

Брандр закричал, его голос сорвался в хриплый вой.

Но самый страшный ужас был впереди. Другой жрец вынес из тени Уголька. Кот не вырывался. Он был спокоен. Он подошёл к обезглавленному телу и сел рядом. Жрец, державший нож, опустился на колени и перед ним. Уголёк посмотрел прямо на Брандра, и в его разноцветных глазах промелькнула насмешка. Затем он подставил шею под лезвие.

Ещё один взмах.

Ричмены взяли маленькую кошачью голову и водрузили её на обезглавленное тело каджита. Произошло нечто невообразимое. Плоть зашипела и пошла дымом. Кожа кота и мех каджита начали срастаться, сплетаться в единое, чудовищное целое. Существо дёрнулось. Встало на ноги. Кадавр с телом каджита и головой кота, с жёлто-синими глазами, повернулся к Хельге.

Она шагнула ему навстречу с улыбкой.

— Мой жених, — прошептала она.

На глазах у Брандра, который бился в руках ричменов, теряя рассудок, начался ритуальный танец. Хельга и гротескный кадавр двигались в такт дикому бою барабанов. Это была пародия на близость, жуткое, богохульное совокупление двух миров — смертного и даэдрического, воплощённое в этом чудовищном союзе.

Когда танец достиг своего пика, жрецы подвели пару к огромному костру, сложенному в центре поляны. Хельга и её «жених» без колебаний взошли на него.

Она обернулась к отцу в последний раз. Её лицо сияло неземным счастьем.

— Разве он не прекрасен, отец? — крикнула она сквозь рёв пламени, которое уже начало лизать их ноги. — Мы идём домой!

Костёр вспыхнул столбом разноцветного пламени. Брандр, обессилев, упал на колени. Ричмены отпустили его. Он смотрел, как в огне силуэты его дочери и чудовища не горели, а таяли, превращаясь в вихрь из перьев, бабочек и смеха. Безумного, счастливого смеха, который принадлежал и Хельге, и богу, выигравшему пари.

Когда пламя погасло, на поляне остались лишь пепел, тишина и один сломленный человек. Всё, что он любил, всё, на что надеялся, было сожжено на его глазах в ритуале, который он никогда не сможет понять. Пустота победила. Она была абсолютной.

Брандр сидел в холодной, сырой пещере, куда он забрёл, убегая от самого себя. Он был пуст. Он был ничем. И в этой звенящей пустоте он услышал голос. Голос его дочери, звучавший в его голове — не как воспоминание, а как эхо из другого, безумного мира.

Ты плачешь, папа, в тишине,

Что я сгорела в том огне.

Но ты был просто серый ключ,

Что выпустил на волю луч.

Мой милый кот, мой верный сват,

Открыл мне путь в безумный сад.

Он дал надежду — сладкий яд,

Чтоб я могла шагнуть назад,

За грань, где нет ни слёз, ни зла,

Где только пепел и зола.

Спасибо, папа, за твой путь,

Что дал мне в вечность заглянуть.

Ты вёл меня к моей судьбе,

Теперь я дома. Ты — в тюрьме.

Эпилог - Пари

Дрожащие Острова жили своей обычной, безумной жизнью. Золотые святоши и тёмные соблазнители вели вечную, вялотекущую войну за право первыми полировать трон. В садах Мании росли деревья, чьи плоды пели оперные арии, а в тёмных переулках Деменции тени спорили друг с другом о философии небытия. Но для Хаскилла, камергера Принца Безумия, последние двенадцать лет были пыткой. Пыткой неопределённости.

Двенадцать лет назад его господин исчез, оставив лишь записку о таинственном пари. Двенадцать лет Хаскилл наблюдал через магическое зеркало за судьбой сломленного норда по имени Брандр. Он видел, как в его жизнь вошёл странный кот. Видел, как расцвела и была безжалостно растоптана хрупкая надежда. Видел, как дочь этого человека превратилась в жрицу собственного безумия. И все двенадцать лет он задавался одним и тем же вопросом: с кем?

С кем Шеогорат мог заключить такое пари? Сангвин? Слишком прямолинейно. Вермина? Слишком предсказуемо. Молаг Бал? Его методы грубы, лишены артистизма. План был слишком тонким, слишком личным. Слишком жестоким.

В тот самый миг, когда на далёкой поляне в Пределе догорел ритуальный костёр, в Тронном зале Дрожащих Островов раздался оглушительный хохот. Из вихря чёрно-белых бабочек (цвета шерсти Уголька) появился Шеогорат. Он был в неописуемом восторге, его разноцветные глаза сияли.

— Хаскилл! Ты это видел? Видел?! Какая концовка! Какая драматургия! Императорский Кубок, «Золотой скамп», премия Гильдии безумных драматургов — всё моё!

Хаскилл не пошевелился. Он лишь медленно повернул голову.

— Мой господин, — его голос был суше, чем пески Алик’ра. — Я должен знать. Двенадцать лет я наблюдал за этим... представлением. С кем вы заключили пари?

Шеогорат всплеснул руками, словно Хаскилл задал самый восхитительный вопрос во вселенной.

— С кем? С кем? О, Хаскилл, ты так трогательно логичен! — он закружился по залу. — Думаешь, я стал бы спорить с кем-то из этих зануд в мантиях и коронах? Нет! Для такого шедевра нужен был достойный соперник! Я заключил пари с единственным существом во всём Аурбисе, чей гений в жестокости и хитрости может сравниться с моим!

Он щёлкнул пальцами. Воздух рядом с ним замерцал, и из дыма от лунного сахара и теней соткалась вторая фигура. Изящный, лукавый каджит, одетый в мантию из звёздной пыли. Он был точной кошачьей копией Шеогората, вплоть до разноцветных глаз. Это был Скуумный Кот, Шеггорат. Его собственная каджиитская ипостась.

— Этот каджит знал, что ты справишься, брат-в-безумии, — промурлыкал Скуумный Кот. — Превратить надежду отца в алтарь для дочери... Изысканно.

Хаскилл смотрел на них, и впервые за несколько тысячелетий его невозмутимое лицо дрогнуло.

— Конечно, — выдохнул он. — Вы заключили пари. С самим собой. Мне следовало догадаться.

— Именно! — воскликнул Шеогорат, обнимая своё кошачье отражение. — Пари между моей человеко-мерской тягой к грандиозным спектаклям и его, — он кивнул на каджита, — кошачьим пониманием того, что нет ничего страшнее маленькой, терпеливой жестокости. И он победил! Или я? Мы ещё не решили!

Они оба разразились смехом — безумным, двойным хохотом, от которого по стенам дворца пошли трещины. А Хаскилл стоял и думал о том, что двенадцать лет мучительных догадок были лишь прелюдией. Настоящее безумие, как всегда, только начиналось.

***

Мой свадебный костёр был дверью.

Я думала, что он ведёт в чертог,

Где ждёт меня мой милый, дивный зверь,

Мой разноглазый, мой усатый бог.

Но зала нет. И трона нет. И нет

Ни рук, ни губ, ни ласки, ни тепла.

Есть только едкий, пляшущий рассвет,

Где вспыхнула душа моя дотла.

Мой бог, мой муж, мой вечный поводырь —

Не бог. Не муж. Он древняя тоска.

Он в ткани мира — дырка в форме «Шор»,

Чьё сердце вырвано рукой из-под клинка.

Он существует без любви и сна,

Он одинок, как самый первый крик.

Я вырвалась из клетки. Но она

Была хоть чем-то в этот страшный миг.

Теперь я с ним. Теперь я — часть его.

Две пустоты глядят из темноты.

И нет на свете больше ничего

Ужаснее исполненной мечты.