The Elder Scrolls: Пятая Симфония Безумия

Спор о порядке хаоса

В Дрожащих Островах шёл дождь. Впрочем, слово "дождь" не вполне отражало суть происходящего. На одной улице падали лягушки, на соседней — чайные ложечки, а в центральном парке Нового Шеота с неба сыпались разноцветные конфетти, которые при ближайшем рассмотрении оказывались крошечными записками с рецептами сырного супа.

Но Шеогората, Принца Безумия, Владыку Дрожащих Островов и Главного Специалиста По Неуместным Головным Уборам[^1], сейчас это мало интересовало. Он был занят тем, что увлечённо спорил с Периайтом, и кажется, начинал проигрывать. А это, согласитесь, довольно странно, когда ты споришь на своей территории.

— Послушай, Драконьи Чешуйки, — Шеогорат постучал своим посохом по столу, отчего деревянная столешница превратилась в огромную улыбающуюся лягушку, — в чём вообще смысл твоего существования? "Поддерживать естественный порядок", "следить за балансом", "распространять болезни согласно расписанию"... Тьфу! Скукота!

Периайт, принявший для разговора форму зелёного дракона размером с большую собаку, сидел на противоположном конце стола (который был теперь лягушкой) и выглядел неуместно аккуратным в этом царстве хаоса.

— Именно поэтому ты никогда не поймёшь истинную красоту мироздания, Шеогорат, — в голосе Периайта звучали нотки высокомерного превосходства. — В твоей... кхм... голове[^2] нет места для понимания упорядоченности. Ты даже не осознаёшь, что твоё безумие существует лишь потому, что есть порядок, от которого оно отклоняется.

— Ба! — воскликнул Шеогорат, вскакивая со своего места так резко, что его борода на мгновение отстала от подбородка. — Да ты философом заделался! Может, ещё скажешь, что мои Дрожащие Острова существуют только потому, что Нирн такой скучный и предсказуемый?

— Именно, — кивнул Периайт. — Без правил не было бы их нарушения. Без порядка не было бы хаоса. Если бы все были безумны, ты стал бы бесполезен.

Шеогорат застыл на мгновение, переваривая эту мысль. Затем его глаза вспыхнули разноцветными огнями.

— Хастур! — заорал он, и откуда ни возьмись появился золотоволосый даэдра в костюме дворецкого. — Неси мой набор для переубеждения! Срочно!

— Какой именно, милорд? — невозмутимо уточнил Хастур. — "Аргументы и факты", "Кишки наизнанку" или "Клубничное безумие"?

— Все три! — Шеогорат потёр руки. — Мы сейчас покажем нашему чешуйчатому другу, что первичнее — курица или человек, который вообразил себя курицей![^3]

Периайт вздохнул, выпустив из ноздрей две струйки зелёного дыма, которые сформировали в воздухе идеально симметричные спирали.

— Безнадёжно, — пробормотал он. — Я пытаюсь объяснить тебе фундаментальные принципы мироздания, а ты воспринимаешь это как личное оскорбление.

— А разве это не оскорбление? — Шеогорат принял обиженный вид. — Ты заявляешься в мой дом, пьёшь мой чай[^4] и заявляешь, что я существую только как побочный эффект твоей занудной упорядоченности?

Периайт моргнул. Затем моргнул ещё раз.

— Вообще-то, я пришёл обсудить распространение новой чумы в северном Тамриэле, — сказал он наконец. — Это ты начал философский спор.

— Правда? — Шеогорат почесал бороду, из которой вылетело несколько разноцветных бабочек. — Хм. Не помню такого. Но раз уж мы заговорили о чуме... Что если сделать её более... творческой?

— Творческой? — настороженно переспросил Периайт.

— Ну да! — оживился Шеогорат. — Представь: человек чихает, и вместо соплей из него вылетают крошечные иллюзии танцующих куриц! Или лучше — каждый заболевший начинает говорить исключительно в рифму и только о сыре!

Периайт застонал.

— Это абсолютно противоречит самой идее болезни как естественного регулятора...

— СКУЧНО! — заорал Шеогорат, подпрыгнув так высоко, что его голова пробила потолок. Спустя мгновение он снова сидел в кресле, как ни в чём не бывало, только в волосах теперь запутались куски штукатурки. — Знаешь, в чём твоя проблема, Чешуйчатый? Ты такой предсказуемый, что даже твои чумные крысы зевают, слушая твои планы.

— Предсказуемость — это признак эффективности, — отрезал Периайт. — А хаос приводит к...

Он не успел договорить. Со стороны окна раздался оглушительный грохот, и в комнату влетело нечто, напоминающее гигантский клубок из сыра, щупалец и мятых книжных страниц.

— А-а-а! — закричал Шеогорат, подскакивая от радости. — Хермеус! Ты как раз вовремя!

Клубок медленно трансформировался, принимая форму высокого даэдра в тёмном одеянии, из-под которого во все стороны продолжали извиваться щупальца.

— Я услышал слово "книги", — проскрипел Хермеус Мора, Принц Знаний и Судьбы. — И ещё мне показалось, здесь обсуждают фундаментальные вопросы бытия. Меня не могли не заинтересовать такие... дебаты.

— Отлично! — Шеогорат хлопнул в ладоши. — Рассуди нас, Книжный Червь. Периайт утверждает, что моё великолепное безумие существует только благодаря его занудному порядку. А я говорю, что его порядок — это просто скучная версия хаоса!

Хермеус Мора завис в воздухе, его щупальца медленно листали невидимую книгу.

— Интересно, — прошелестел он. — В моих архивах есть семнадцать тысяч четыреста двадцать три философских трактата на эту тему. И все они... противоречат друг другу.

— Ха! — торжествующе воскликнул Шеогорат. — Видишь? Даже всезнающий Хермеус не может однозначно сказать, что ты прав!

— Это лишь значит, что вопрос сложнее, чем может показаться на первый взгляд, — парировал Периайт. — Что полностью соответствует моей теории об упорядоченной сложности мироздания.

— СКУУУУУЧНО! — снова завопил Шеогорат и щёлкнул пальцами.

В следующий миг все трое даэдрических принцев оказались в огромном бассейне, наполненном чем-то подозрительно похожим на клубничное желе. Хермеус Мора выглядел крайне озадаченным, насколько это вообще возможно для существа без чётко выраженного лица. Периайт же был в ярости — его чешуя, обычно идеально чистая, теперь была покрыта липкой розовой субстанцией.

— Вот! — радостно объявил Шеогорат, плавая на спине в желе. — Теперь давайте продолжим наш философский спор! Ничто так не проясняет сознание, как купание в десерте![^5]

— Я отказываюсь участвовать в этом... безобразии, — прошипел Периайт, пытаясь стряхнуть желе со своих крыльев.

— Хаос всегда побеждает! — пропел Шеогорат, делая "ангела" в желе.

Хермеус Мора молча наблюдал за происходящим, его щупальца медленно собирали желе в странные геометрические фигуры.

— В своём роде, — задумчиво произнёс Принц Знаний, — это довольно... упорядоченный хаос. Или хаотичный порядок?

Шеогорат и Периайт замерли, уставившись на Гермеуса Мору.

— Что ты имеешь в виду? — одновременно спросили они.

— Наблюдайте, — прошелестел Хермеус, и его щупальца ускорили движение.

Желе в бассейне начало формироваться в сложный узор — фрактальную структуру, которая одновременно выглядела абсолютно хаотичной и идеально упорядоченной.

— Это... прекрасно, — выдохнул Периайт, не в силах отвести взгляд от совершенной математической закономерности, проявляющейся в кажущемся беспорядке.

— Это безумно! — восхищённо прошептал Шеогорат, наблюдая, как порядок порождает бесконечное разнообразие и непредсказуемость.

— Это знание, — просто сказал Хермеус Мора. — Хаос и порядок — две стороны одной монеты. Без одного не может существовать другое. Они не противоположности, а... дополнения.

Шеогорат и Периайт смотрели на узор, медленно осознавая странное и неожиданное понимание.

— Значит... мы оба правы? — неуверенно спросил Шеогорат.

— И оба неправы, — добавил Периайт.

— Забавно, не правда ли? — прошелестел Хермеус Мора, чьи щупальца продолжали создавать всё более сложные узоры в желе. — Миллиарды лет существования, и вы только сейчас приходите к пониманию фундаментальной природы самих себя.

Шеогорат расхохотался так громко, что желе вокруг него начало превращаться в бабочек.

— Это определённо стоит отпраздновать! — объявил он. — СЫРНАЯ ВЕЧЕРИНКА ДЛЯ ВСЕХ!

И прежде чем кто-либо успел возразить, бассейн с желе исчез, а они оказались в огромном банкетном зале, полном самых разнообразных сыров со всего Тамриэля и за его пределами.

Периайт, вопреки своему обыкновению, не стал возражать. Он просто вздохнул, аккуратно отряхнул остатки желе со своей чешуи и потянулся к особенно аппетитному куску зелёного сыра с плесенью.

— В конце концов, — пробормотал он себе под нос, — даже в сыре есть своя... микробиологическая упорядоченность.

А Шеогорат, подслушав это, только ухмыльнулся и подмигнул Гермеусу Море, который невозмутимо изучал сырную тарелку всеми своими глазами одновременно.

Как говорится, безумие — это просто порядок, который ещё не поняли. А может, порядок — это безумие, которое все согласились считать нормальным. Кто знает? В конце концов, даже даэдрические принцы иногда путаются в собственных сферах влияния.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

[^1]: Титул "Главный Специалист По Неуместным Головным Уборам" был самопровозглашён Шеогоратом после того, как он провёл три дня (или семнадцать веков — в Обливионе со временем всегда были проблемы) нося на голове живого скампа вместо короны. Скамп, кстати, не возражал. Вернее, возражал, но кого это волновало?

[^2]: Периайт хотел сказать "в твоём разуме", но в случае с Шеогоратом это было бы слишком щедрым допущением.

[^3]: Этот философский вопрос Шеогорат уже пытался решить экспериментальным путём во время своего последнего визита в Имперский Город. Именно поэтому в Тамриэле до сих пор существует поговорка "Безумен как курица в библиотеке".

[^4]: На самом деле, это была не совсем чай, а скорее нечто среднее между чаем, супом и галлюциногенным зельем. Периайт, к своему счастью, ничего не пил.

[^5]: Шеогорат был твёрдо убеждён, что клубничное желе решает любые философские проблемы. В случае особо сложных вопросов бытия он рекомендовал ванильное мороженое в качестве дополнения.

Война Шавок

Где-то между реальностью и безумием, на границе Дрожащих Островов, существовало место, которое одновременно было и не было. Своего рода карман Обливиона, который Шеогорат использовал для важных встреч, когда не хотел пускать гостей в святая святых своего безумного царства.

Сегодня здесь было необычайно... обычно. За исключением того, что деревья росли корнями вверх, а небо было покрыто узором из сыра и вилок.

Шеогорат восседал на троне, сделанном из костей и подушек одновременно. Напротив него сидел Барбас — верный пёс Клавикуса Вайла, который, впрочем, выглядел крайне озадаченным.

— Гав-гав, рррр, тяв-тяв! — произнёс Шеогорат с серьёзным выражением лица.

Барбас моргнул.

— Шеогорат, ты в курсе, что это не собачий язык? Ты просто кривляешься, изображая собачий лай.

— ВУФФ! ГАВ-ГАВ-ГАВ! — ещё громче возразил Шеогорат, энергично размахивая руками.

— Потрясающе, — вздохнул Барбас. — И ради этого ты меня вытащил от Вайла? Он, между прочим, ещё не отошёл от прошлого нашего приключения с тем дурацким топором и двухголовой ведьмой.

Шеогорат внезапно оборвал лай и наклонился вперёд, его разноцветные глаза сверкнули.

— Ты прекрасно понимаешь мой собачий язык, мохнатый дружок! — заявил он, указывая на Барбаса Посохом Шеогората. — А значит, мы можем перейти к делу! У меня есть восхитительно безумный план, и тебе он понравится. ГАВ!

— Мне нравится от силы каждый десятый твой план, — проворчал Барбас, устраиваясь поудобнее. — И то только потому, что мне любопытно, чем всё закончится. Что на этот раз? Снова будешь превращать людей в сыр? Или менять местами души императоров и трёхмесячных младенцев?

— Нет-нет-нет! — Шеогорат вскочил и начал расхаживать кругами. — Хай Рок! Прекрасная, восхитительная земля бесконечных королевств и бесконечного напыщенного самомнения! Ты знаешь, почему я их люблю?

— Потому что они и без твоего вмешательства постоянно воюют друг с другом? — предположил Барбас.

— ИМЕННО! — Шеогорат подпрыгнул от восторга, на мгновение превратившись в стайку бабочек, прежде чем снова собраться воедино. — Но последние семьдесят три года там слишком спокойно. СКУЧНО! Всего лишь двенадцать королевств объявили друг другу войну. Двенадцать! Это же просто оскорбление для традиций Хай Рока!

Барбас склонил голову набок, что для собаки выглядело невероятно человечным жестом.

— И что ты хочешь со мной обсудить на собачьем языке? Как устроить большую войну?

— ГАВ! — согласно кивнул Шеогорат. — Видишь, ты понимаешь мой собачий! Я говорю, что нам нужно создать идеальный конфликт. Но не просто войну — а ВОЙНУ! Чтобы во всех Хай Рокских королевствах не осталось ни одного мирного уголка! Чтобы даже самые занудные и правильные бретонские лорды начали кусать друг друга за пятки и выть на луну... ГРР-ГАВ!

Последнюю фразу он произнёс с такой страстью, что на его бороде распустились цветы.

— И ты зовёшь меня, потому что... — Барбас оставил фразу незаконченной.

— Потому что ты собака, очевидно же! — Шеогорат закатил глаза. — А собаки знают, как начинать драки на пустом месте. Я видел, как обычная дворняжка в Вэйресте заставила двух графов подраться до смерти за право её погладить. Это было великолепно! Один выколол другому глаз чайной ложкой!

— Это не имеет никакого отношения к тому, что я собака, — вздохнул Барбас. — Но идея интересная, не спорю. Хотя Вайл будет недоволен, если я буду участвовать в чём-то без его ведома и выгоды.

— О, я уже придумал, как решить эту проблему, — ухмыльнулся Шеогорат. — ТАВ-ГАВ-ВУФ!

Не успел Барбас ответить, как воздух задрожал, и посреди поляны материализовался третий участник встречи — Сангвин, Даэдрический Принц Дебоширства, Пьянства и Тёмных Удовольствий. Он принял облик красивого бретонского дворянина, одетого в бордовый камзол, расшитый золотом. В руке он держал бокал с чем-то, что явно не было обычным вином.

— Я опоздал на вечеринку? — ухмыльнулся Сангвин, окидывая взглядом странную парочку.

— О, как раз вовремя, мой краснолицый друг! — радостно воскликнул Шеогорат. — Мы тут с Мохнатым Советником обсуждаем, как бы устроить великолепную войну в Хай Роке.

— Войну? — Сангвин выглядел заинтересованным. — А почему меня не позвали раньше? Невозможно устроить хорошую войну без хорошей попойки перед ней!

— Именно! — Шеогорат хлопнул в ладоши. — Мы с Барбасом можем придумать великолепный план, но для его исполнения нам нужен... специалист по межкоролевским отношениям.

— Дипломат, — сухо перевёл Барбас.

— ВУФФ! — согласился Шеогорат.

Сангвин сел на камень, который услужливо превратился в роскошное кресло, и сделал глоток из своего бокала.

— Хм, в Хай Роке сейчас действительно слишком спокойно. Даже скучно, я бы сказал. На последней оргии в Даггерфолле никто даже не попытался убить соседа вилкой для устриц. Куда катится мир!

— Вот-вот! — Шеогорат энергично закивал. — Я предлагаю устроить великий мирный конгресс!

Барбас и Сангвин уставились на него с одинаковым недоумением.

— Мирный конгресс? — переспросил Барбас. — Ты хочешь начать войну с мирного конгресса?

— Конечно! — Шеогорат хлопнул себя по лбу, из которого вылетело несколько светлячков. — Что может быть безумнее? Соберём всех королей, герцогов, графов, виконтов и прочих напыщенных шавок в одном месте, якобы для установления вечного мира. А потом... ПУФФФ!

Он сделал эффектный жест руками, изображая взрыв.

— Я начинаю понимать, — медленно кивнул Сангвин, на его губах расплылась порочная улыбка. — Я могу предложить провести конгресс в экзотичных руинах, что когда-то были моим храмом – но смертные об этом забыли. "В честь установления мира и дружбы между народами Хай Рока". Обеспечу лучшие вина, самых красивых жриц и жрецов, самую изысканную кухню.

— А я могу... подсказать кое-что каждому правителю, — задумчиво произнёс Барбас. — Что-нибудь такое, о чём другие короли якобы говорят за его спиной.

— ГАВ-ГАВ-ГАВ! — восторженно залаял Шеогорат, подпрыгивая на месте. — А я устрою так, чтобы у каждого из них в нужный момент случился приступ прекрасного, восхитительного, ослепительного безумия!

— И когда они все перепьются от моего особого вина... — продолжил Сангвин.

— ...и узнают о "предательствах" друг друга... — добавил Барбас.

— ...И СОЙДУТ С УМА ОТ МОЕГО ПОДАРКА... — закончил Шеогорат.

— Это будет самая кровавая ночь в истории Хай Рока, — Сангвин мечтательно зажмурился. — Представляю, как граф Джарлэй пытается задушить барона Ульриха его же собственным языком...

— А герцог Эймон обвиняет короля Вэйреста в том, что тот спит с его женой, дочерью, сыном и любимой лошадью одновременно, — ухмыльнулся Барбас.

— ТАВ-ТАВ-ВУФФ! — с энтузиазмом добавил Шеогорат, что в его воображаемом собачьем языке, видимо, означало что-то крайне непристойное, судя по его довольной улыбке.

— А потом, — медленно проговорил Сангвин, смакуя каждое слово, — когда они все вернутся домой, окровавленные, опозоренные и полные праведного гнева...

— Начнётся настоящая война, — закончил Барбас. — И не просто война, а настоящая мясорубка. Каждый против каждого.

— ПРОТИВ ВСЕХ! — торжественно провозгласил Шеогорат. — Бесконечность королевств, бесконечность конфликтов! О, я уже предвкушаю, как буду бродить по полям сражений и собирать безумие, как букеты полевых цветов!

Трое даэдрических существ переглянулись, и на их лицах расплылись одинаково зловещие улыбки.

— Когда начинаем? — спросил Сангвин, потирая руки.

— ГАВ! — ответил Шеогорат, что явно означало "немедленно".

— Я только должен убедить Вайла, что ему это выгодно, — сказал Барбас. — Но это нетрудно. Войны всегда приводят к отчаянным просьбам и сделкам. Ему понравится идея тысяч новых контрактов с отчаявшимися смертными.

— Превосходно! — Шеогорат захлопал в ладоши, и с его пальцев посыпались разноцветные искры. — О, как же я люблю, когда безумный план начинает обретать форму! Почти так же сильно, как сыр с плесенью и мозги безумных жаб!

— Я не спрашиваю, зачем тебе мозги безумных жаб, — вздохнул Барбас.

— Для начинки пирожков, разумеется, — пожал плечами Шеогорат, словно это было самой очевидной вещью в мире. — ГАВ-ГАВ, ВУФФ-ВУФФ!

***

Три месяца спустя все правители Хай Рока собрались в руинах заброшенного храма недалеко от границы Даггерфолла и Вэйреста. Официально — для подписания "Вечного Пакта о Ненападении и Братской Дружбе". Неофициально — чтобы шпионить друг за другом, плести интриги и, возможно, заключить пару тайных союзов против соседей.

Никто из них не подозревал, что по залу, между пышно одетыми дворянами, неторопливо прохаживаются три даэдрических принца — один в облике элегантного распорядителя празднества, второй в виде большой собаки, сопровождающей одного из баронов, а третий... ну, Шеогорат оставался Шеогоратом, просто никто почему-то не замечал его разноцветную бороду и безумный взгляд, принимая его за очередного эксцентричного дворянина.

— Гав-вуфф, — тихо произнёс Шеогорат, проходя мимо Барбаса.

— Всё готово, — так же тихо ответил пёс. — Каждый из них уверен, что другие планируют его предать после подписания договора.

— А я добавил особую настойку в вино, — шепнул проходящий мимо Сангвин. — Скоро начнётся настоящее веселье.

— ГАВ! — не удержался Шеогорат, чем привлёк несколько удивлённых взглядов.

Он широко улыбнулся, подмигнул озадаченным дворянам и объявил:

— Просто репетирую свою речь о важности мира! Продолжайте, продолжайте!

В центре зала поднялся король Вэйреста, самый влиятельный из собравшихся правителей. Он поднял бокал с вином, в которое Сангвин лично добавил свою "особую" настойку.

— За мир в Хай Роке! — провозгласил король.

— За мир! — нестройным хором отозвались остальные, поднимая бокалы.

Шеогорат, Барбас и Сангвин переглянулись и одновременно ухмыльнулись.

— За войну шавок, — прошептал Шеогорат. — ГАВ-ГАВ-ГАВ!

И в тот момент, когда правители Хай Рока сделали первый глоток, в зале началось нечто невообразимое...

Но это уже совсем другая история. История о том, как одна бретонская принцесса обнаружила, что её отец — на самом деле хоркер, а граф северных земель пришёл к выводу, что у него вместо рук растут сырные палочки. И, конечно, о том, как все они решили, что единственный способ исправить ситуацию — это убить как можно больше соседей.

Шеогорат был в восторге. Барбас мысленно подсчитывал, сколько отчаявшихся душ обратятся к Клавикусу Вайлу за помощью. А Сангвин просто наслаждался зрелищем, попивая из бокала единственное неотравленное вино во всём зале.

Воистину, иногда лучший способ начать хорошую войну — это организовать мирную конференцию.

И с тех пор, если во время мирных переговоров в каком-нибудь уголке Хай Рока вы услышите странное "ГАВ-ГАВ" или увидите большую собаку с подозрительно умными глазами... знайте: скоро здесь будет очень, очень интересно.

Цена Разума

В маленькой деревушке на границе Сиродила и Хаммерфелла жил человек по имени Корвин. Он был простым кузнецом, честным тружеником, любившим свою жену Элиру больше жизни. Они прожили вместе пятнадцать счастливых лет, пока однажды всё не изменилось.

Началось с малого — Элира стала забывать простые вещи. Где оставила хлеб, куда положила иголку, как звали соседского ребёнка. Корвин не придавал этому значения, списывая на усталость. Но потом она начала видеть то, чего не было. Говорить с тенями. Кричать от ужаса, глядя на чистое небо.

Местный лекарь только развёл руками. Жрец Талоса прочитал молитвы, но безумие лишь усиливалось. Элира перестала узнавать собственного мужа. Иногда она называла его своим отцом, иногда — чудовищем из бездны. А однажды ночью попыталась перерезать ему горло, убеждённая, что в их доме поселился даэдра.

Корвину пришлось запереть жену в погребе. Каждый день он спускался к ней, приносил еду и пытался говорить, но Элира либо забивалась в угол с воплями ужаса, либо бросалась на него с невероятной для её хрупкого тела силой, царапая и кусаясь.

— Я бы всё отдал, лишь бы вернуть тебе разум, — шептал Корвин, глядя на спящую жену, измождённую очередным приступом.

В ту ночь ему приснился сон. Странный человек с тростью, наполовину седой, наполовину рыжий, с разноцветными глазами, в которых плясали искры безумия.

— Всё отдашь, говоришь? — спросил незнакомец, наклонившись к самому уху Корвина. — Интересное предложение! Очень интересное! ГА-ХА-ХА!

— Кто ты? — спросил Корвин.

— О, у меня много имён! — незнакомец закружился вокруг Корвина, его трость оставляла в воздухе разноцветные следы. — Шеогорат, Безумный Бог, Принц с тысячей лиц! Как тебе такое? Или лучше... Твоя последняя надежда? ХО-ХО-ХО!

Корвин понял, что разговаривает с даэдрическим принцем, повелителем безумия. Вместо страха его охватило отчаянное чувство надежды.

— Великий Шеогорат, — кузнец упал на колени, — если ты можешь, верни разум моей жене. Я заплачу любую цену.

— Любую? — Шеогорат перестал кружиться и внимательно посмотрел на Корвина, склонив голову, как любопытная птица. — Любая цена — это очень много, смертный! Или очень мало. Зависит от обстоятельств! Но мне нравится твоё отчаяние. Приходи к расколотому камню на перекрёстке трёх дорог в полночь. Принеси с собой кузнечный молот и топор. И ещё... — он наклонился и прошептал что-то на ухо Корвину.

Корвин проснулся в холодном поту. Сон был таким реальным, что он даже ощущал запах сыра и молнии, исходивший от Шеогората. Он знал расколотый камень — древний межевой знак в часе ходьбы от деревни. И решил, что должен попытаться, даже если это означало сделку с даэдра.

***

Когда наступила полночь, Корвин уже стоял у расколотого камня. В одной руке он держал кузнечный молот, в другой — топор. А в заплечной суме лежал мешочек с вещью, которую Шеогорат попросил принести, — серебряный медальон с портретом Элиры, единственная ценность в их доме.

— Пунктуальность! Люблю пунктуальность! — раздался голос, и из ниоткуда появился Шеогорат, сидящий на верхушке расколотого камня. — Некоторые говорят, что пунктуальность — вежливость королей. Но короли в основном напыщенные идиоты! Я предпочитаю думать, что пунктуальность — это предсказуемость. А я НЕНАВИЖУ предсказуемость! — он внезапно заорал так громко, что птицы сорвались с деревьев. — Но сегодня я тебе это прощу.

— Великий Шеогорат, — начал Корвин, — я принёс всё, что ты просил.

— Да-да-да, вижу, — отмахнулся даэдра. — Молот, топор и... давай сюда эту безделушку.

Корвин достал медальон и протянул его Шеогорату. Тот схватил украшение, поднёс к глазам, затем лизнул его и сморщился.

— Серебро! Такое холодное и чистое. Скучное! Но лицо на нём... — он уставился на портрет Элиры. — Интересно, интересно! Да, это сработает.

— Ты... вылечишь мою жену? — с надеждой спросил Корвин.

— Вылечу? — Шеогорат рассмеялся, спрыгнув с камня. — Я не лекарь, смертный! Я не ношу с собой склянки с микстурами и не собираю травки на полянах. Я — БЕЗУМИЕ! — он снова закричал, но тут же понизил голос до шёпота. — И только безумием можно вылечить безумие. Понимаешь?

Корвин не понимал, но кивнул.

— Отлично! ОТЛИЧНО! — Шеогорат хлопнул в ладоши. — А теперь слушай внимательно. Я могу вернуть разум твоей жене. Но цена... цена будет высока. Ты готов заплатить её?

— Да, — без колебаний ответил Корвин.

— Даже не спросив, какова цена? — Шеогорат подозрительно прищурился. — Как скучно. Но так и быть! Цена проста — ты должен отдать мне два пальца с правой руки. Мизинец и указательный.

Корвин посмотрел на свою правую руку. Это была рука кузнеца — сильная, мозолистая, с широкими пальцами. Потеря двух пальцев означала, что он больше не сможет работать как прежде. Возможно, вообще не сможет ковать.

— Но это ещё не всё! — весело продолжил Шеогорат. — Ты должен сам отрубить их. Своим топором. Прямо сейчас. И если ты закричишь от боли, сделка отменяется, и я заберу твою душу. А если выдержишь... твоя жена проснётся завтра совершенно здоровой.

Корвин сглотнул. Страх сковал его, но мысль о Элире, запертой в погребе, бьющейся в безумии, придала ему решимости.

— Я согласен, — сказал он твёрдо.

— ПРЕВОСХОДНО! — воскликнул Шеогорат. — Приступай!

Корвин положил правую руку на плоский камень, расставив пальцы. Левой рукой поднял топор. Лезвие блеснуло в лунном свете. Он сделал глубокий вдох.

Первый удар отсёк мизинец. Боль была невыносимой, как расплавленное железо, прокатившееся от руки к сердцу. Корвин закусил губу до крови, но не издал ни звука.

— О-хо-хо! Молодец! — захлопал в ладоши Шеогорат. — Один есть! Давай второй!

Корвин поднял топор снова, хотя рука дрожала, а из обрубка мизинца хлестала кровь. Второй удар был хуже первого. Когда лезвие отсекло указательный палец, мир перед глазами Корвина побелел от боли. Он упал на колени, прижимая искалеченную руку к груди, но сумел не закричать.

— ВЕЛИКОЛЕПНО! — Шеогорат подпрыгнул от восторга. — Какая выдержка! Какое самообладание! Я впечатлён, смертный!

Он наклонился и подобрал отрубленные пальцы, небрежно сунув их в карман.

— Сделка есть сделка! Твоя жена проснётся завтра здоровой. Но, — Шеогорат хитро улыбнулся, — я никогда не говорил, что она останется такой навсегда. ХА-ХА-ХА!

И он исчез в вихре разноцветных искр, оставив Корвина истекать кровью у расколотого камня.

***

Когда Корвин вернулся домой, едва держась на ногах от потери крови, он первым делом спустился в погреб. Элира мирно спала на соломенной подстилке, её лицо впервые за много месяцев выглядело спокойным.

Кое-как перевязав руку, Корвин уснул рядом с погребом, боясь упустить момент пробуждения жены.

Утром его разбудил нежный голос:

— Корвин? Почему я в погребе? И что с твоей рукой?

Элира смотрела на него ясными глазами, в которых не было и следа безумия. Она была напугана, но определённо узнавала мужа. Корвин бросился к ней, обнимая здоровой рукой, и разрыдался от счастья.

Следующие дни были самыми счастливыми в жизни Корвина. Элира полностью выздоровела. Она не помнила своего безумия, и Корвин решил не рассказывать ей об этом. О своих пальцах он сказал, что потерял их в кузнице из-за несчастного случая.

Работать как прежде он не мог, но со временем приспособился держать молот тремя оставшимися пальцами. Жизнь постепенно возвращалась в нормальное русло.

Прошёл месяц. Затем второй. Корвин начал верить, что кошмар закончился.

Однажды ночью он проснулся от странного звука. Элира стояла у окна и тихо напевала незнакомую мелодию. Когда Корвин окликнул её, она обернулась, и в лунном свете он увидел её глаза — пустые, безжизненные.

— Элира? — прошептал он.

— Элира спит, — ответил голос, который определённо не принадлежал его жене. — Я просто... осматриваюсь.

Корвин похолодел, узнав интонации Шеогората.

— Что ты сделал с ней? — он вскочил с кровати.

— Пока ничего, — пожали плечами Элиры. — Просто проверяю, как работает моё новое тело. Знаешь, два пальца — это прекрасная плата за временное излечение. Но за постоянное... — она улыбнулась жуткой, нечеловеческой улыбкой, — цена должна быть выше.

— Ты обманул меня, — прошептал Корвин.

— Вовсе нет! — возмутилась Элира голосом Шеогората. — Я сдержал своё слово. Она проснулась здоровой. Я никогда не говорил, на сколько дней, недель или месяцев хватит этого здоровья. Но я великодушен! Даю тебе ещё один шанс.

— Чего ты хочешь? — хрипло спросил Корвин.

— О, немного, — Элира подошла к нему, двигаясь неестественно, как марионетка. — Всего лишь твой кузнечный молот. Тот самый, что ты принёс к расколотому камню.

— Молот? — удивился Корвин. — Только и всего?

— Только и всего! — рассмеялась Элира, но смех был смехом Шеогората. — Принеси его к расколотому камню завтра в полночь. И твоя жена будет здорова ещё... какое-то время.

С этими словами Элира упала на пол без сознания. Когда она очнулась, то снова была собой — напуганной, не понимающей, почему она оказалась на полу.

***

На следующую ночь Корвин снова стоял у расколотого камня, сжимая в руках свой кузнечный молот. Он не понимал, зачем Шеогорату этот инструмент, но был готов отдать что угодно ради Элиры.

— КАКАЯ ПРЕДАННОСТЬ! — раздался голос, и Шеогорат появился, балансируя на верхушке камня. — Ты очень, ОЧЕНЬ любишь свою жену, смертный! Это так трогательно! Так романтично! ТАК СКУЧНО!

— Вот молот, — сказал Корвин, протягивая инструмент. — Теперь исцели мою жену. Навсегда.

— Навсегда? — Шеогорат схватил молот и начал подбрасывать его в воздух. — Навсегда — это очень долго, смертный. Может быть, слишком долго. Но я дам тебе... год. Целый год здоровья! В обмен на этот прекрасный, тяжёлый, НУ ОЧЕНЬ ТЯЖЁЛЫЙ молот!

Корвин понимал, что его обманывают, но что он мог поделать? Элира снова начала проявлять признаки безумия.

— Хорошо, — сказал он. — Год.

— Сделка! — Шеогорат хлопнул в ладоши, и молот исчез. — Но знаешь, смертный, я начинаю думать, что ты недостаточно ценишь мою помощь. Поэтому в следующий раз цена будет... интереснее. ХА-ХА-ХА!

И он исчез, оставив Корвина в одиночестве.

***

Прошёл год. Ровно год — Корвин отсчитывал дни. И в последнюю ночь он снова проснулся от того, что Элира стояла у окна, напевая ту же странную мелодию.

— Время истекло, смертный! — сказала она голосом Шеогората. — Но я так привязался к тебе! Ты такой интересный! Такой ОТЧАЯННЫЙ! Поэтому предлагаю тебе последнюю сделку.

— Какую? — спросил Корвин, уже зная, что согласится на что угодно.

— О, самую простую! — рассмеялась Элира. — Принеси к расколотому камню свой топор. Тот самый, которым ты отрубил пальцы. И я обещаю, твоя жена будет здорова... пока ты жив.

— Только топор? — недоверчиво спросил Корвин.

— ТОЛЬКО ТОПОР! — взвизгнула Элира, а затем добавила тихим, вкрадчивым голосом: — И ещё одну мелочь. Но о ней я скажу при встрече.

***

В третий раз Корвин стоял у расколотого камня. В руках он держал топор — тот самый, что отрубил ему пальцы два года назад.

Шеогорат появился в вихре разноцветных искр, на этот раз в облике старика с длинной седой бородой.

— А вот и мой любимый смертный! — воскликнул он. — Такой верный! Такой постоянный! Кто бы мог подумать, что любовь к женщине может заставить человека так долго играть в мои игры?

— Вот топор, — сказал Корвин, протягивая инструмент. — Какова вторая часть цены?

— О, сущая мелочь! — Шеогорат взял топор и внимательно осмотрел его. — Маленькая, незначительная деталь. Ты должен убить свою жену этим топором.

Корвин застыл.

— Что?

— Ты должен убить Элиру, — повторил Шеогорат, растягивая слова. — Отрубить ей голову. Этим самым топором. И тогда она будет свободна от безумия... НАВСЕГДА! ХА-ХА-ХА!

— Ты... ты чудовище, — прошептал Корвин.

— Я ДАЭДРА! — радостно воскликнул Шеогорат. — И не просто даэдра, а Принц Безумия! Чего ты ожидал? Цветов и песен? Безумие нельзя вылечить, смертный. Его можно только... ЗАМЕНИТЬ ДРУГИМ БЕЗУМИЕМ!

Он протянул топор Корвину.

— Выбирай. Либо ты убиваешь её, и она навсегда освобождается от страданий. Либо она проведёт остаток своих дней в пытках безумия. Что милосерднее, как думаешь?

Корвин взял топор дрожащими руками.

— Я не могу, — прошептал он.

— Можешь, — мягко сказал Шеогорат, внезапно став серьёзным. — Ты любишь её достаточно, чтобы освободить. Я видел, как ты отрубил себе пальцы ради неё. Убить её будет... проще.

— А если я убью себя? — спросил Корвин. — Ты сказал, она будет здорова, пока я жив. Значит, если я умру...

— То она сойдёт с ума, — закончил Шеогорат. — Окончательно и бесповоротно. Твоя жизнь держит её рассудок на привязи. Забавно, правда? ХИ-ХИ-ХИ!

Корвин опустил голову. Выбора не было.

— Я сделаю это, — сказал он. — Дай мне попрощаться с ней.

— Конечно, конечно! — Шеогорат снова стал легкомысленным. — У тебя есть время до рассвета. А потом... ТЮК! И всё кончено.

***

Корвин вернулся домой с тяжёлым сердцем. Элира спала, и он долго сидел рядом, глядя на её спокойное лицо. Затем осторожно разбудил её.

— Корвин? Что случилось? — сонно спросила она.

— Ничего, любимая, — он пытался улыбаться сквозь слёзы. — Я просто... хотел поговорить с тобой.

Они разговаривали всю ночь. Корвин заставил себя смеяться, рассказывать истории их молодости, вспоминать лучшие моменты их жизни. Элира была озадачена его внезапной сентиментальностью, но счастлива.

Когда первые лучи солнца коснулись горизонта, Корвин крепко обнял жену.

— Прости меня, — прошептал он.

— За что? — улыбнулась она.

— За всё, — ответил он и взял топор, спрятанный под кроватью.

Элира не успела даже испугаться. Один быстрый, сильный удар — и всё было кончено.

Корвин упал на колени рядом с телом жены, рыдая. Он не заметил, как в комнате появился Шеогорат.

— ПРЕВОСХОДНО! — воскликнул даэдра. — Какая преданность! Какая ЛЮБОВЬ! Ты действительно освободил её от безумия... НАВСЕГДА!

Корвин поднял голову, глядя на Шеогората с ненавистью.

— Ты обещал, что она будет здорова, пока я жив, — прохрипел он. — Но она мертва.

— И больше никогда не будет страдать от безумия! — радостно подтвердил Шеогорат. — Я сдержал своё слово. В смерти нет безумия, смертный. Только покой.

Он подошёл ближе, наклонившись к Корвину.

— А теперь твоя очередь, — прошептал он, и его глаза вспыхнули потусторонним светом. — Ты убил любимую женщину. Как ты думаешь, сможешь жить с этим и не сойти с ума?

И в тот момент Корвин понял, в чём был настоящий план Шеогората. Не пальцы, не инструменты, не даже жизнь Элиры. Даэдра хотел его душу, его разум. И он получил их.

Корвин расхохотался — диким, безумным смехом, который, казалось, исходил откуда-то из глубин его разбитой души.

— Вот оно! — воскликнул Шеогорат, хлопая в ладоши. — ВОООТ ОНО! Прекрасное, чистое, свежее БЕЗУМИЕ! И оно всё МОЁ!

Говорят, что и сейчас в той деревне живёт безумный кузнец с искалеченной рукой. Он живёт в доме с двумя могилами на заднем дворе — большой и маленькой. На большой похоронена его жена. В маленькой, говорят, закопан его разум.

А иногда к нему приходит странный гость с тростью и разноцветными глазами. И они долго разговаривают — безумный бог и безумный кузнец — как старые друзья.

Рациональный Король

В маленьком королевстве Тулвар на южном побережье Хаммерфелла, там, где горячие пески Алик'ра встречаются с бирюзовыми водами Абессинского моря, правил молодой король Рахид аль-Оджан. Рахид был последним в династии Пурпурного Шипа, и именно на нём, как шептались придворные, природа решила поставить точку в славной истории этого рода.

Ибо Рахид был безумен от рождения.

Не той величественной одержимостью, которая иногда посещает великих полководцев или провидцев. Не той мрачной меланхолией, что порой терзает поэтов и мудрецов. Нет, безумие Рахида было простым, почти детским — он смеялся невпопад, беседовал с невидимыми друзьями, мог часами раскладывать камешки в узоры, понятные лишь ему одному, а иногда на королевском совете вдруг вскакивал и начинал танцевать джигу, напевая песенки о маленьких слоадах, которые едят сыр.

Разумеется, реальной властью в королевстве обладал Верховный Визирь Джахан, многомудрый старец с глазами, повидавшими слишком много интриг. Именно он управлял Тулваром, пока Рахид был занят своими странными увлечениями, вроде коллекционирования разноцветных камешков или разговоров с собственными пальцами.

Королевство было невелико, но благодаря грамотному управлению Визиря — вполне благополучно. Оазисы Тулвара давали обильные урожаи финиковых пальм и сладких фруктов, а прибрежные города процветали от торговли с Саммерсетом и Золотым Берегом. И хотя соседние правители иногда посмеивались над "безумным королём Рахидом", в целом его оставляли в покое. Кому интересно воевать с противником, который вместо военного совета может предложить вам поиграть в прятки?

***

Шеогорат, Даэдрический Принц Безумия, обычно гордился каждым безумцем в подлунном мире. Каждый сумасшедший был словно маленький форпост его влияния на Нирне, крохотное зеркало, отражающее великолепие Дрожащих Островов.

Но Рахид... Рахид был исключением.

— Сколько раз я могу наблюдать одну и ту же картину, Хаскилл? — вздыхал Шеогорат, наблюдая за молодым королём через магическое зеркало в своём дворце. — Он опять раскладывает свои камешки! Четвёртый раз за сегодня! Тот же узор! День за днём! Неделя за неделей! Это настолько... ПРЕДСКАЗУЕМО!

Хаскилл, верный камергер Принца Безумия, лишь слегка приподнял бровь:

— Должен заметить, мой господин, что некоторые формы безумия действительно могут быть довольно монотонными.

— Монотонными? МОНОТОННЫМИ?! — Шеогорат вскочил со своего трона, и посох в его руке начал превращаться то в живую змею, то в копчёную сельдь, то в какое-то геометрическое понятие, не имеющее названия. — Безумие НЕ МОЖЕТ быть монотонным! Это противоречит самой его сути! Безумие должно быть... БЕЗУМНЫМ! Непредсказуемым! Восхитительно пугающим и одновременно захватывающим! А этот... этот...

— Король Рахид аль-Оджан из династии Пурпурного Шипа, правитель Тулвара, — услужливо подсказал Хаскилл.

— Да, он! Он СКУЧЕН в своём безумии! Он не делает ничего интересного! Никогда! Это всё равно что иметь коллекцию сыра, в которой только один сорт! Или собрание бабочек, где все они одного цвета!

Шеогорат мерил шагами тронный зал, с каждым шагом меняя цвет своего наряда, но неизменно возвращаясь к разделённой надвое цветовой схеме — одна половина алая, другая белоснежная.

— Я решил! — внезапно объявил он. — Я проведу эксперимент!

— О нет, — тихо пробормотал Хаскилл.

— О ДА! — воскликнул Шеогорат. — Я сделаю то, чего никогда раньше не делал! Я ИСЦЕЛЮ безумца! Точнее, не совсем исцелю... Я просто перекрою кран безумия, понимаешь? Я дам ему ясный рассудок и посмотрю, что он будет делать!

— Мой господин, при всём уважении, вы — Принц Безумия. Ваша стихия — сводить с ума, а не возвращать рассудок.

— Именно поэтому это будет ПОТРЯСАЮЩИЙ эксперимент! — Шеогорат закружился по залу, и за ним потянулся шлейф из разноцветных бабочек и миниатюрных сырных головок. — Кроме того, ты сам говорил, что иногда самое безумное действие — это поступить совершенно здраво! Представь лицо Джиггалага, когда он об этом узнает! О, подожди, мы же теперь один и тот же даэдра... Тогда представь лицо Молаг Бала! Или Меридии! Она так гордится своим "порядком"!

Хаскилл понял, что спорить бесполезно. Когда его господин входил в такое настроение, оставалось только наблюдать за последствиями.

— Как вы собираетесь это сделать, мой господин?

— Самым ДРАМАТИЧНЫМ способом, конечно! — усмехнулся Шеогорат. — Я отправлюсь в Тулвар лично!

***

В ту ночь в королевском дворце Тулвара произошло странное событие. Стражники у покоев Рахида услышали звуки борьбы, а затем странный смех. Ворвавшись в комнату, они увидели короля, сидящего в кровати и смотрящего прямо перед собой совершенно ясным взглядом.

— Господин, с вами всё в порядке? — спросил капитан стражи.

Рахид медленно повернулся к нему. Его глаза, обычно мутные и блуждающие, теперь были чисты и остры, словно лезвия кинжалов.

— Да, — ответил он голосом, которого никто никогда не слышал — спокойным, глубоким, властным. — Впервые за долгое время я чувствую себя... совершенно в порядке.

Никто не знал, что произошло в покоях короля. Сам Рахид умолчал о странном госте с разноцветными глазами и раздвоенной бородой, который уселся на край его кровати.

— Я пришёл провести небольшой эксперимент, мой маленький скучный безумец, — сказал пришелец, улыбаясь улыбкой, которая, казалось, существовала ещё до того, как были созданы лица. — Как насчёт того, чтобы посмотреть на мир ЯСНЫМИ глазами?

А затем гость положил руку на лоб Рахида, и... что-то изменилось. Словно мутное стекло, сквозь которое король всю жизнь смотрел на мир, внезапно стало прозрачным. Впервые он увидел реальность такой, какая она есть — и ужаснулся.

— Вот так! — воскликнул гость, поднимаясь. — Теперь ты НОРМАЛЕН! Ну, или почти. Я просто перекрыл кран безумия, но сам источник всё ещё там, под поверхностью. Считай это... временным даром. Или проклятием! ХА-ХА-ХА! Посмотрим, что ты сделаешь с этим даром, король Тулвара!

И странный гость исчез в вихре разноцветных бабочек, оставив Рахида наедине с новообретённым ясным сознанием и воспоминаниями о двадцати семи годах своего безумия.

***

Перемены начались немедленно. На следующее утро Рахид созвал королевский совет — чего никогда не делал раньше. Обычно он просто бродил по залу, трогая бороды старейшин и хихикая.

— Господин, вы... вы изменились, — осторожно заметил Верховный Визирь Джахан, когда король занял место во главе стола.

— Действительно, — холодно улыбнулся Рахид. — Я излечился от своего недуга. И теперь хочу узнать, как именно вы управляли моим королевством все эти годы.

В тот день совет длился десять часов. Рахид изучил каждый аспект управления Тулваром — от сельского хозяйства до военного дела, от налогов до дипломатических отношений. Он не делал перерывов, не ел и не пил. А когда совет закончился, он уединился в библиотеке, где провёл всю ночь за книгами по истории, праву и экономике.

Следующие недели были временем потрясений для Тулвара. Король, некогда бывший пустым местом, теперь вникал во все детали управления, отменял старые указы и издавал новые. Он реорганизовал армию, сменил половину чиновников и установил новые налоги.

И с каждым днём в его глазах появлялось всё больше холода.

***

Спустя три месяца после чудесного "исцеления" два высших сановника Тулвара были публично казнены за коррупцию. Их головы, насаженные на пики, смотрели пустыми глазницами с городских стен — жуткий символ новой эры.

— Господин, — осмелился заметить Визирь Джахан, — такая публичная казнь... она не в традициях Тулвара.

— Традиции, — медленно произнёс Рахид, глядя на Джахана глазами, которые, казалось, никогда не моргали, — созданы, чтобы поддерживать слабое и неэффективное правление. Я устанавливаю новые традиции. Традиции силы и порядка.

Через неделю Джахан был найден мёртвым в своих покоях. Официально объявили, что он умер от сердечного приступа. Никто не осмелился подвергнуть сомнению эту версию.

Новый Визирь, молодой и амбициозный Калим, был полностью предан Рахиду. Вместе они начали превращать Тулвар из маленького миролюбивого королевства в военизированное государство, где каждый аспект жизни подчинялся строгой иерархии.

Сельское хозяйство стало плановым — каждый фермер получал квоты на урожай и подлежал наказанию, если не выполнял их. Дети с семи лет начинали военную подготовку. Торговцы обязаны были отдавать треть прибыли короне. Любое инакомыслие жестоко пресекалось.

В течение года в Тулваре была создана тайная полиция — "Глаза Короля", чьи агенты проникли во все слои общества. Доносительство стало гражданским долгом. Людей, заподозренных в недовольстве, увозили ночью, и они больше никогда не возвращались.

В приграничных деревнях соседних королевств стали шепотом рассказывать истории о странных раскопках в пустыне Алик'р, о каменных кругах и древних артефактах, о тёмных ритуалах под безлунным небом.

Говорили, что Рахид аль-Оджан заключил сделку с Молаг Балом, Даэдрическим Принцем Доминирования, и что теперь его сердце холодно, как камень, а душа черна, как пустота между звёздами.

***

На Дрожащих Островах Шеогорат с растущим интересом наблюдал за своим экспериментом.

— Видишь, Хаскилл? — говорил он, увлечённо жестикулируя. — Вот что происходит, когда перекрываешь кран безумия у того, кто всю жизнь был безумен! Без этого хаоса, без этой неопределённости... он становится застывшим! Кристаллизованным! Абсолютно РАЦИОНАЛЬНЫМ!

— Вы находите это интересным, мой господин? — осторожно спросил Хаскилл. — То, что ваше "лечение" превратило несчастного безумца в жестокого тирана?

— Конечно! Это ВОСХИТИТЕЛЬНО! — Шеогорат захлопал в ладоши, как ребёнок. — Когда я забрал безумие, образовался... вакуум! И этот вакуум заполнила абсолютная рациональность! Чистая логика! Железная целесообразность! Без эмоций, без сострадания, без колебаний! Он строит маленькую копию Хладной Гавани прямо посреди Хаммерфелла! Молаг Бал должен быть в ярости от такой конкуренции! ХА-ХА-ХА!

— Возможно, стоит вернуть ему немного безумия? — предложил Хаскилл. — Прежде чем ситуация выйдет из-под контроля?

Шеогорат помрачнел, его разноцветные глаза сверкнули опасным огнём:

— НЕТ! Эксперимент должен идти своим чередом! Я хочу увидеть, как далеко он зайдёт! Как высоко взлетит! Как ГЛУБОКО падёт! В конце концов, что может быть безумнее полного отсутствия безумия?

И Принц Безумия продолжил наблюдать за своим подопытным, периодически разражаясь приступами смеха или задумчиво почёсывая двухцветную бороду.

***

К пятому году правления "нового" Рахида территория Тулвара увеличилась втрое. Соседние мелкие владения были поглощены в серии молниеносных военных кампаний. Армия Тулвара, безжалостно эффективная и фанатично преданная своему королю, не знала поражений.

Рахид аль-Оджан уже не был посмешищем Хаммерфелла. Теперь его имя произносили шёпотом, со страхом. Его военная тактика была безупречна, его дипломатия — предельно цинична, его экономические реформы — беспощадно эффективны.

Но не все вести были хороши для короля. В северных областях расширившегося Тулвара начались восстания, жестоко подавляемые "Глазами Короля". А на восточной границе всё чаще стали появляться имперские патрули.

Империя Тамриэль, долгое время игнорировавшая мелкие конфликты среди королевств Хаммерфелла, наконец обратила внимание на растущую угрозу.

Рахида это не беспокоило. В своём холодном, расчётливом безумии он уже планировал следующий шаг — восстание против Империи.

— Они слабы, — говорил он своим генералам, склонившись над картой Тамриэля. — Император стар. Провинции недовольны налогами. Легионы растянуты по всему континенту. Момент идеален.

Его план был амбициозен: сначала отделение Хаммерфелла от Империи, затем альянс с недовольной знатью Хай Рока, и, наконец, военный поход на столицу — Имперский Город.

— Кровь зальёт пески Алик'Ра, — говорил он, и его глаза оставались такими же холодными, как вершины Джерольских гор зимой. — Но из этой крови родится новая империя. Моя империя.

И самое страшное — его план мог сработать. Рахид просчитал всё до мельчайших деталей. Он знал сильные и слабые стороны каждого имперского легиона. Он выявил недовольных дворян в каждой провинции и уже вёл с ними тайные переговоры. Он накопил огромные запасы оружия, продовольствия и золота.

Империя действительно была слаба и разобщена, как никогда прежде. А армия Тулвара — сильна как никогда.

***

Восстание началось с массированной атаки на имперские гарнизоны вдоль восточной границы Тулвара. Легионеры, застигнутые врасплох, были перебиты в своих постелях. Через неделю все имперские крепости в юго-западном Хаммерфелле были захвачены, а флаг Тулвара — чёрный скорпион на пурпурном фоне — развевался над их стенами.

Другие королевства Хаммерфелла, одни из страха, другие в надежде сбросить имперское иго, присоединились к восстанию. В течение месяца почти весь Хаммерфелл оказался под контролем Рахида или его союзников.

Империя ответила так, как и предсказывал Рахид — медленно и неуверенно. Имперские легионы, отозванные из других провинций, были недоукомплектованы и плохо скоординированы. Первые столкновения с основными силами Тулвара закончились их сокрушительным поражением.

Когда знать Хай Рока, с которой Рахид вёл тайные переговоры, открыто присоединилась к восстанию, даже скептики среди его генералов поверили, что план короля может осуществиться.

Война распространялась по Тамриэлю, как лесной пожар в сезон засухи. Имперские гарнизоны сдавались один за другим. Экономика Империи затрещала под тяжестью военных расходов. В Имперском Городе начались беспорядки, вызванные нехваткой продовольствия и страхом перед вторжением.

Амбициозный план Рахида аль-Оджана, некогда считавшегося безумцем, казалось, был на грани успеха. Но Шеогорат, наблюдавший за своим "экспериментом" с растущим интересом, знал, что в Мундусе ничто не бывает предсказуемым до конца. Даже абсолютный порядок в конечном счёте порождает хаос.

***

Это произошло во время битвы у Танета, крупного сражения, которое должно было открыть армии Рахида путь в сердце Империи, провинцию Киродиил.

Король лично возглавил атаку, верхом на своём чёрном жеребце, в доспехах из вороной стали, с лицом скрытым за маской в виде скорпиона. Он был в первых рядах, когда его войска прорвали оборону имперцев и ворвались на мост, ведущий в Кирод.

В тот момент, когда победа казалась неизбежной, Рахид внезапно пошатнулся в седле. Его правая рука, сжимавшая меч, безвольно повисла. Половина лица под маской онемела, а изо рта потекла струйка слюны.

Инсульт — коварный убийца, не различающий королей и нищих — нанёс свой удар в самый критический момент.

Рахида спешно увезли с поля боя, но весть о его состоянии распространилась среди войск с быстротой лесного пожара. Армия, лишённая своего безжалостного, но харизматичного лидера, начала отступать в беспорядке.

Королевство Тулвар, созданное холодным разумом Рахида, было слишком централизованным. Все решения принимались лично королём. Без него даже самые преданные генералы оказались неспособны поддерживать порядок в войсках и координировать военные действия.

В течение нескольких недель после инсульта Рахида восстание начало разваливаться. Союзники из Хай Рока, почуяв перемену ветра, поспешили заключить сепаратный мир с Империей. Другие королевства Хаммерфелла одно за другим складывали оружие, моля о помиловании.

А сам Рахид аль-Оджан, некогда грозный король Тулвара, лежал в своём шатре, парализованный с правой стороны, неспособный говорить, но всё ещё в сознании. Его разум, такой острый и холодный, был заперт в бесполезном теле, вынужденный наблюдать, как все его планы рушатся, как карточный домик под порывом ветра.

***

На Дрожащих Островах Шеогорат наблюдал за финальным актом своего эксперимента с нескрываемым восторгом.

— ВЕЛИКОЛЕПНО! — восклицал он, кружась по тронному залу. — Абсолютно ВЕЛИКОЛЕПНО! Когда я перекрыл кран безумия, я не закрыл его полностью! Тонкая струйка безумия просачивалась всё это время, накапливаясь, концентрируясь, пока не взорвала сосуд! ХА-ХА-ХА!

— Вы предвидели такой исход, мой господин? — спросил Хаскилл, с легким недоумением наблюдая за ликованием своего владыки.

— Конечно нет! — отмахнулся Шеогорат. — Если бы я мог предвидеть будущее, я был бы... не знаю, Хермеусом, или кем-то столь же УНЫЛЫМ! Нет, это был настоящий эксперимент! С непредсказуемым результатом! И посмотри, как идеально всё завершилось! Инсульт! Какая ирония! Его собственный мозг восстал против тирании разума! БУНТ НА КОРАБЛЕ! ХА-ХА-ХА!

Шеогорат плюхнулся на трон, поглаживая свою бороду.

— Думаю, пришло время для последнего акта, — задумчиво произнёс он. — Я должен лично навестить моего маленького экспериментального короля.

***

Рахид аль-Оджан лежал в своей походной палатке, напоминая скорее труп, чем живого человека. Его тело застыло в странной, искривлённой позе. Правая половина лица обвисла, глаз не моргал, рот был перекошен в гротескной гримасе. Лишь левый глаз всё ещё двигался, лихорадочно скользя по окружающим предметам.

И этот глаз увидел, как полог палатки отодвинулся, и вошёл странный человек — или не человек — с двухцветной бородой и разноцветными глазами, в костюме, одна половина которого была алой, а другая белоснежной.

— КАКАЯ ВСТРЕЧА! — воскликнул гость, бесцеремонно усаживаясь на край постели Рахида. — Помнишь меня? Конечно помнишь! Как можно забыть того, кто ПЕРЕКРЫЛ КРАН БЕЗУМИЯ? ХА-ХА-ХА!

Левый глаз Рахида расширился в узнавании и страхе.

— Оу, не бойся меня, маленький тиран, — продолжил Шеогорат, наклоняясь ближе. — Я пришёл не наказывать тебя. Наоборот! Я пришёл ПОЗДРАВИТЬ! Ты превзошёл все мои ожидания! Ты создал целое королевство страха и порядка, ты почти захватил ИМПЕРИЮ! И всё это благодаря ясному уму, который я тебе подарил!

Рахид не мог говорить, но его левый глаз был полон ненависти.

— Ох, не смотри на меня так, — отмахнулся Шеогорат. — Я не виноват в твоём нынешнем состоянии. Ну, может быть, совсем чуть-чуть. Видишь ли, когда я перекрыл кран безумия, я не учёл, что давление будет нарастать! Представь себе чайник, крышка которого приклеена намертво! Рано или поздно он взорвётся! БУМ! ХА-ХА-ХА!

Принц Безумия встал и начал расхаживать по палатке, рассматривая карты и документы, разбросанные на походном столе.

— Ты действительно был ОЧЕНЬ умён, — заметил он с одобрением. — Я видел, как ты планировал свои кампании. Как ты манипулировал союзниками. Как ты создавал культ своей личности. Восхитительно! Но, понимаешь, в чём проблема с абсолютным порядком? Он НАСТОЛЬКО хрупок! Одна маленькая трещина — и всё рушится!

Шеогорат внезапно оказался прямо перед лицом Рахида, их носы почти соприкасались.

— А теперь, — прошептал он, — пришло время для последнего акта моего эксперимента.

Даэдрический Принц коснулся пальцем лба Рахида, и мир вокруг короля взорвался калейдоскопом цветов и звуков. Кран безумия, долгие годы перекрытый Шеогоратом, теперь был открыт полностью.

Всё безумие, которое накапливалось годами, хлынуло в разум Рахида неудержимым потоком. Его левый глаз начал бешено вращаться, из перекошенного рта вырвался странный булькающий звук.

— Вот так! — удовлетворённо кивнул Шеогорат. — НАМНОГО лучше! Теперь ты больше не пленник своего тела! Теперь ты можешь танцевать в своём разуме, петь песни с воображаемыми друзьями, строить замки из несуществующих камешков! Разве это не лучше, чем быть запертым в сломанной оболочке с кристально ясным умом?

Рахид не мог ответить, но его левый глаз внезапно прояснился. В нём появилось что-то похожее на... облегчение? Благодарность? Или, может быть, новый вид безумия?

— Я оставлю тебя наслаждаться твоим новым-старым состоянием, — сказал Шеогорат, направляясь к выходу из палатки. — А я возвращаюсь на Дрожащие Острова. У меня есть новая идея для эксперимента! Что если взять АБСОЛЮТНОГО дегенерата и сделать его ГЕНИАЛЬНО безумным? Как думаешь, что произойдёт? Нет, не отвечай. Я хочу быть УДИВЛЁННЫМ!

И с этими словами Даэдрический Принц исчез в вихре разноцветных бабочек, оставив Рахида аль-Оджана наедине с его вновь обретённым безумием.

***

Когда на следующее утро слуги вошли в палатку короля, они обнаружили странную картину. Рахид, всё ещё парализованный, лежал с широко открытыми глазами и улыбкой на перекошенном лице. Его левая рука, единственная, которой он мог двигать, сжимала какой-то маленький предмет.

Когда слуга осторожно разжал пальцы короля, он нашёл простой цветной камешек — точно такой же, какие Рахид собирал в юности, до своего "исцеления".

Говорят, что когда новость о состоянии короля дошла до генералов, они рыдали, как дети. Не от горя, а от облегчения. Ибо на поле боя они получили известие, что Шестой Имперский Легион, расквартированный в Скайриме, направляется к ним, чтобы раз и навсегда покончить с восстанием.

Таким образом, инсульт Рахида спас тысячи жизней по обе стороны конфликта. Восстание сошло на нет, Империя восстановила контроль над Хаммерфеллом, а королевство Тулвар было расформировано и разделено между соседними государствами.

Что же до Рахида аль-Оджана, последнего из династии Пурпурного Шипа, то он прожил ещё двадцать лет — парализованный, неспособный говорить, но, по словам тех, кто за ним ухаживал, совершенно счастливый в своём безумии. Его левая рука постоянно была занята перебиранием цветных камешков, а на лице играла блаженная улыбка человека, для которого реальность перестала иметь значение.

Колыбельная Безумной Луны

Часть Первая

В землях пепла и огня, где небо вечно затянуто красной пылью, а воздух пахнет серой, жили Дрелас и Нария – супруги из дома Индорил. Их дом стоял на берегу Вварденфелла, там, где вулканические разломы Молаг Амура встречались с грибным редколесьем Побережья Азуры.

Тридцать лет они были вместе, и тридцать лет Нария молилась Матери Альмалексии и трём Предтечам о ребёнке. Каждое новолуние она приносила кровавые жертвы родовым предкам, умоляя о благословении чрева. Каждый месяц она со слезами смывала кровь неслучившейся жизни в водах Внутреннего Моря.

Дрелас не плакал – не пристало мужчине из Великого Дома показывать слабость. Но каждый год, когда приходило время Праздника детских имён, он запирался в своей комнате, неистово играя на трехструнном саккарате, пока пальцы не начинали кровоточить.

Их тоска стала запахом, вкусом, цветом их жизни. Тоска по детскому смеху, по маленьким ножкам, бегущим по каменному полу, по возможности передать наследие крови дальше – в века, в будущее.

***

В одну особенно тёмную ночь, когда над Вварденфеллом бушевала пепельная буря, а луны Массер и Секунда скрылись за пеленой красного песка, Нария проснулась от странного света, льющегося в окно. Свет не был ни красным, как у Массера, ни белым, как у Секунды. Он переливался всеми цветами сразу, словно масляная плёнка на воде, и казалось, что сам воздух вокруг него дрожит от беззвучного смеха.

Нария подошла к окну. Пепельная буря стихла, и в небе сияла третья луна – невозможная, нереальная, никогда прежде не виданная. Она была меньше двух других, но ярче, и её поверхность постоянно менялась, словно живая. То на ней проступало гигантское улыбающееся лицо, то она превращалась в огромный глаз, смотрящий прямо на Нарию.

— Дрелас, — прошептала она, не в силах оторвать взгляд. — Дрелас, проснись.

Муж подошёл к ней, сонно протирая глаза, но когда он увидел третью луну, сон мгновенно оставил его.

— Шеогорат, — выдохнул он с ужасом. — Безумная Луна. Это дурное предзнаменование.

Легенды гласили, что в редкие ночи, когда барьер между мирами истончается, Шеогорат, Даэдрический Принц Безумия, может явиться в небе Нирна третьей луной – предвестницей хаоса и помешательства. В такие ночи рождались дети с лишними конечностями, умирали мудрейшие провидцы, а обычные меры сходили с ума без всякой причины.

— Нам нужно закрыть ставни и прочитать молитвы предкам, — сказал Дрелас, протягивая руку к окну.

Но Нария остановила его.

— Подожди, — её голос звучал странно, словно во сне. — Посмотри, она... зовёт нас.

И действительно – переливающийся свет Безумной Луны словно протягивался к их дому, образуя дрожащую дорожку, ведущую прочь от поселения, в сторону пустошей Призрачных Врат.

— Это безумие, — запротестовал Дрелас. — Никто не следует за светом Шеогората, если хочет сохранить рассудок.

Но Нария уже надевала плащ.

— Тридцать лет, — тихо сказала она. — Тридцать лет мы молились благим Трибунам, Предтечам и всем святым, приносили дары предкам, соблюдали все ритуалы. И что? Молчание. А теперь сам Принц Безумия указывает нам путь. Может быть... может быть, именно безумие нам и нужно?

Дрелас хотел возразить, но не смог. Пустота в их жизни, в их доме стала слишком тяжёлой. И он тоже надел плащ.

***

Они шли по дрожащей дорожке света, углубляясь в пустоши, где не росло ничего, кроме пепельных лилий – бледных цветов, питающихся останками погибших существ. Воздух становился всё тяжелее, словно насыщенный невысказанными мыслями. А Безумная Луна над головой росла, занимая почти всё небо, и теперь они могли отчётливо видеть лицо на её поверхности – улыбающееся, с разноцветными глазами и длинной бородой.

Наконец, они пришли к месту, где дорожка света обрывалась. Посреди пустоши стояло одинокое дерево – не гриб, как обычно в Морровинде, а настоящее дерево с корой цвета слоновой кости и ветвями, увешанными странными плодами, напоминающими человеческие сердца.

— Добро пожаловать, дорогие мои! — раздался голос, казалось, исходящий отовсюду сразу. — Рад видеть, что вы приняли моё приглашение!

Перед ними появился высокий мер в роскошном костюме, одна половина которого была черной, а другая – белоснежной. Его борода, разделённая надвое, тоже была двуцветной, а глаза... один глаз был золотым, как у альтмера, другой – красным, как у данмера.

— Шеогорат, — прошептал Дрелас, склоняя голову.

— Он самый! — радостно подтвердил даэдра. — Безумный Бог, Принц с тысячей лиц, Создатель и Разрушитель, и еще множество титулов, которые слишком скучны, чтобы их перечислять!

Он плюхнулся на трон, которого мгновение назад не было, и уставился на пару с неприкрытым любопытством.

— Итак, — сказал он, постукивая пальцами по подлокотнику. — Вы хотите ребёночка! Маленького, крикливого, пахнущего молоком и... другими субстанциями! Хм-хм! Но ваши тела отказываются сотрудничать! Как неудобно!

Нария вздрогнула от такой прямоты, но решилась заговорить:

— Великий Шеогорат, мы...

— О, прекрати эти формальности! — отмахнулся Принц. — Мне две эпохи и три четверти вечности, я слышал достаточно молитв, чтобы умереть от скуки... если бы мог умереть, конечно! Я знаю, чего вы хотите. Вопрос в том, что вы готовы за это отдать?

— Всё, — не задумываясь, ответила Нария.

Дрелас посмотрел на неё с тревогой, но она сжала его руку, безмолвно прося довериться ей.

— Всё? — Шеогорат наклонился вперёд, его разноцветные глаза вспыхнули. — Это опасное слово, смертная. Особенно когда говоришь его Принцу Безумия. Но мне нравится твоя решимость! ХОРОШО! Я дам вам ребёнка!

Он вскочил с трона и подошёл к дереву. Одним точным движением он сорвал два плода, похожих на сердца.

— Видите эти прелестные штучки? Я называю их Сердцами Безумия! Каждое содержит... возможность. Потенциал. Всё, что требуется для создания новой жизни! За исключением одной малюсенькой детали – души.

Он подбросил сердца в воздух и ловко поймал их.

— Проглотите их. Оба. Прямо сейчас. А через девять месяцев – БАМ! – у вас родится чудесный ребёночек. Или два! Или пять! Кто знает? Я, определённо, нет! В этом и прелесть безумия – оно всегда полно сюрпризов!

Дрелас всматривался в странные плоды с подозрением.

— Какова цена? — спросил он. — Даэдра никогда не дают без того, чтобы взять.

— О, умный мер! — расхохотался Шеогорат. — Правильный вопрос! Цена проста – безумие. Чуть-чуть безумия. Совсем капельку. Почти незаметно. В конце концов, нельзя получить ребёнка, не сойдя с ума хотя бы немного! Любой родитель это подтвердит! ХА-ХА-ХА!

Нария взяла один из плодов, ощущая, как он пульсирует в её руке, словно настоящее сердце.

— Если я съем это, — сказала она, — я получу ребёнка? И взамен сойду с ума?

— Возможно! — пожал плечами Шеогорат. — Или не сойдёшь. Или сойдёшь, но не поймёшь этого. Или поймёшь, но забудешь. Или твой муж сойдёт с ума, а ты останешься в здравом рассудке! Кто знает? В этом вся ПРЕЛЕСТЬ сделок со мной! Непредсказуемость! Чудесный элемент безумного сюрприза!

Нария и Дрелас переглянулись. Тридцать лет пустоты. Тридцать лет молчания богов. Тридцать лет несбывшихся надежд.

— Я согласна, — сказала Нария и, не дав себе времени на сомнения, откусила от плода.

Вкус был странным – одновременно сладким, как мёд, и горьким, как полынь, со странным металлическим привкусом. Сок, похожий на кровь, потёк по её подбородку.

Дрелас, видя решимость жены, тоже надкусил свой плод.

— Превосходно! — воскликнул Шеогорат, хлопая в ладоши. — А теперь, прошу меня простить, у меня назначен чай с самим собой! Не могу опаздывать, я очень не люблю заставлять себя ждать!

Он щёлкнул пальцами и распался на тысячу многоножек. В тот же миг исчезли и трон, и дерево, и Безумная Луна в небе. Супруги остались одни посреди пустоши, с недоеденными плодами в руках.

— Что мы наделали? — прошептал Дрелас.

— То, что должны были, — ответила Нария и доела свой плод до конца.

***

Через месяц Нария поняла, что беременна. Её живот рос с неестественной быстротой, а местная знахарка, осмотрев её, сказала, что слышит не одно, а множество сердцебиений внутри.

— Похоже на выводок квама, — пробормотала знахарка. — Никогда такого не видела.

Но беременность была лишь началом странностей. Каждую ночь Нария просыпалась от звуков пения, доносящихся изнутри её живота. Нежные детские голоса выводили колыбельные на языке, которого она не знала. По утрам она обнаруживала, что предметы в доме поменялись местами, еда в кладовой превратилась в странные конфеты, а её волосы, раньше чёрные как панцирь шалка, стали серебристыми и светились в темноте.

Дрелас тоже изменился. Он стал одержим числами. Он считал всё: шаги, слова, крупинки соли в похлёбке, нити в одежде. Он мог часами сидеть, раскачиваясь и бормоча числа в определённой последовательности, которая, по его словам, "держала мир от распада".

К седьмому месяцу беременности Нарии их дом стал местом паломничества. Люди приходили издалека, чтобы прикоснуться к её животу, который теперь был настолько огромным, что она едва могла ходить. Говорили, что прикосновение к нему исцеляло болезни и приносило удачу. Другие же утверждали, что после этого их преследовали кошмары и странные желания.

В деревне шептались, что в утробе Нарии растёт не ребёнок, а что-то другое. Что-то, связанное с Безумной Луной, которая теперь появлялась в небе каждое новолуние, хотя никто, кроме Нарии и Дреласа, не мог её видеть.

***

Роды начались в ночь, когда над Вварденфеллом пронеслась самая сильная пепельная буря за последние сто лет. Красный песок проникал сквозь щели в окнах, собираясь в странные узоры на полу – глаза, улыбки, хохочущие лица.

Нария кричала три дня и три ночи. Её крики были не совсем человеческими, иногда переходя в пение или смех. Всё это время Дрелас сидел снаружи, считая секунды между её стонами, записывая числа, которые складывались в какой-то безумный узор, понятный только ему.

На рассвете четвёртого дня крики прекратились, и знахарка выбежала из комнаты с таким лицом, словно увидела воплощённый кошмар.

— Всё... закончилось, — пробормотала она, трясущимися руками пытаясь стереть с себя кровь. — Они... они ждут вас.

Дрелас зашёл в комнату жены, и его сердце остановилось.

Нария сидела на кровати, окружённая кровавыми простынями. Но крови было слишком много – словно она родила не ребёнка, а целое стадо скампов. И она улыбалась. Улыбалась так широко, что казалось, её лицо вот-вот разорвётся. А глаза... один её глаз стал золотым, другой – красным.

— Мой любимый, — сказала она голосом, в котором слышались отголоски множества других голосов. — Познакомься с нашими детьми.

В её руках был свёрток. Один свёрток, хотя знахарка говорила о множестве сердцебиений. Дрелас подошёл ближе, мысленно продолжая считать: шаги до кровати, капли крови на полу, удары своего сердца.

Когда он заглянул в свёрток, его рассудок не выдержал. Внутри было дитя – или то, что должно было быть дитём. У него была одна голова, но лицо покрывали глаза – десятки, сотни крошечных глаз, моргающих в унисон. У него были руки – слишком много рук, вырастающих из тела в самых неожиданных местах, каждая с идеально сформированными крошечными пальчиками. А из его спины росли радужные крылышки, похожие на крылья скальных наездников.

— Разве он не чудесен? — прошептала Нария, осторожно поглаживая множество глазок на лице ребёнка. — Наш маленький дар от Шеогората.

Дрелас хотел закричать, но не смог. Его рот открывался и закрывался, как у выброшенного на берег слоада.

— Их зовут Шано, — продолжала Нария, словно не замечая ужаса мужа. — Я знаю это, потому что он уже разговаривает со мной. Телепатически. Он говорит, что будет великим магом. И музыкантом. И воином. И поэтом. И многое другое. У него столько талантов! Он благословлён самим Шеогоратом!

Дрелас посмотрел на жену – её улыбка стала ещё шире, занимая почти всё лицо, а волосы шевелились сами по себе, словно змеи. И он понял – Нария переступила грань безумия. Она видела не кошмар, а чудо.

— Возьми его, — предложила она, протягивая свёрток.

Дрелас, всё ещё бесконечно считающий в уме, нерешительно протянул руки и взял ребёнка. Существо было тёплым, пульсирующим, живым. Его многочисленные глаза одновременно моргнули, глядя на отца, и... Дрелас почувствовал что-то.

Волну любви. Такой чистой, такой абсолютной, что она смела все его страхи, сомнения, весь его ужас. Словно сам Шеогорат шепнул ему на ухо: "Видишь? Безумие – это не плохо. Иногда это... другая форма благословения".

И Дрелас понял. Понял, что числа, которые он считал все эти месяцы, не были бессмыслицей. Это была формула, рецепт для создания новой души – той самой, что теперь смотрела на него сотней глаз.

— Наш сын, — прошептал он, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Наш маленький Шано.

***

С той ночи в деревне близ Призрачных Врат поселилась странная семья. Женщина с разноцветными глазами и светящимися волосами. Мужчина, вечно бормочущий числа и формулы. И их дитя, которое никто никогда не видел, потому что его всегда скрывали пелёнки и покрывала.

Говорили, что ночью из их дома доносится пение на неизвестном языке. Говорили, что вокруг их дома цветут пепельные лилии невиданной красоты, а воздух пахнет сыром и мёдом – запахами, чуждыми пепельным землям.

А когда над Вварденфеллом проносились особенно сильные бури, некоторые утверждали, что видели в небе третью луну – переливающуюся всеми цветами радуги, с лицом, улыбающимся особенно широко, словно любящий дедушка, наблюдающий за своим любимым внуком.

И дитя росло. Росло не по дням, а по часам, с каждым днём становясь всё более странным и всё более прекрасным в глазах своих родителей, чьё безумие стало не проклятием, а единственным способом любить свой невозможный дар от Безумной Луны.

Ибо иногда только в безумии мы находим силы принять то, что не вписывается в узкие рамки нормальности. И кто скажет, что такая любовь – не самое настоящее благословение?

Часть Вторая

Новости в Морровинде распространяются подобно пепельным бурям — сначала тихо, незаметно для большинства, а затем внезапно накрывают всё вокруг удушающим покровом. Слухи о странной семье у Призрачных Врат с каждым днём обрастали всё более жуткими подробностями. Говорили о демоническом дитя с крыльями скального наездника и множеством глаз. О женщине с волосами, светящимися в темноте, и разноцветными глазами, как у самого Шеогората. О мужчине, чьи бормотания чисел могли вызвать дождь из рыб или превратить камни в сыр.

Шёпот постепенно достиг Морнхолда, где на своих золотых тронах восседали верховные клири Храма Трибунала. И если АЛЬМСИВИ могли смотреть сквозь пальцы на мелкие ереси окраин, то прямое вмешательство Даэдрического Принца в святые земли Ресдайна было недопустимо.

В Вивеке состоялось тайное собрание иерархов. Верховные служители АЛЬМСИВИ, облачённые в золотые маски, долго совещались, пока наконец Верховный Инквизитор не ударил жезлом по мраморному полу, призывая к тишине.

— Решение принято, — объявил он голосом, не допускающим возражений. — Отряд Ординаторов под командованием Канона Инальда отправится к Призрачным Вратам для расследования и, если потребуется, уничтожения даэдрической угрозы. Для поддержки им будет выделено пять воинов Вечной Стражи лорда Вивека.

Собрание закончилось молитвой к Трибунам, и уже на следующее утро отряд из двадцати Ординаторов в золотых масках и пятерых элитных воинов Вечной Стражи в стеклянных доспехах выдвинулся к удалённой деревне, где обитала странная семья.

***

Дрелас почувствовал их приближение задолго до того, как отряд появился на горизонте. Числа в его голове изменились, сложившись в новую последовательность, которая кричала об опасности.

— Они идут, — сказал он Нарии, которая сидела на полу, играя с Шано в странную игру, где маленькие светящиеся шарики пролетали между её пальцами и многочисленными ручками ребёнка. — Жрецы Трибунала. Ординаторы. И... что-то ещё. Что-то мощное.

Нария подняла голову, её разноцветные глаза вспыхнули тревогой.

— Сколько у нас времени?

— Числа говорят: до заката, — Дрелас нервно комкал край рубахи. — Они придут, когда Секунда поднимется, а Массер начнёт опускаться. Когда две луны пересекутся, а третья...

— ...появится за ними, — закончила Нария. Она взяла Шано на руки, и ребёнок — которому было уже почти два года, но выглядел он на пять или шесть — обвил её шею несколькими из своих ручек. — Что нам делать?

— Бежать, — без колебаний ответил Дрелас. — Я слышал, что в Чернотопье, далеко на юге, есть места, куда не ступала нога ни одного служителя Трибунала. Там мы можем...

— Нет, — тихо, но твёрдо сказала Нария. — Это наш дом. Здесь Шано родился. Здесь Безумная Луна благословила нас. Мы не побежим.

Шано, словно понимая серьёзность момента, издал странный звук — нечто среднее между песней и журчанием ручья. Все его глаза моргнули одновременно, и Дрелас почувствовал, как в его сознании формируются образы — не слова, а прямая передача мыслей.

Они боятся того, чего не понимают. Но я не злой. Мы можем показать им.

Дрелас покачал головой:

— Ординаторы не станут слушать. Для них есть только истина Трибунала — всё остальное ересь, которую нужно уничтожить.

Тогда нам нужно подготовиться.

В голосе — или мыслях — Шано не было страха. Только спокойная решимость, странная для существа такого юного возраста. Но Дрелас уже давно понял, что их ребёнок не был обычным мер. В нём текла кровь безумия, и с каждым днём он становился сильнее и мудрее, словно проживал за день целый год жизни.

— Если мы останемся, нам придётся сражаться, — сказал Дрелас. — А я не воин.

Нария взяла его за руку своей свободной рукой:

— Ты считаешь звёзды на небе и песчинки в буре. Ты видишь узоры там, где другие видят лишь хаос. Твоё оружие — это твой разум, любовь моя. И сегодня вечером мы все будем сражаться — каждый своим способом.

***

Канон Инальд, командующий отрядом Ординаторов, был суровым данмером, служившим Трибуналу четыре десятилетия. На его счету было множество уничтоженных еретических культов, демонических созданий и даэдрических агентов. Но даже его пробирала дрожь от странных событий, окружавших эту миссию.

С того момента, как они покинули Вивек, начались необъяснимые происшествия. Сначала это были мелочи: провизия в сумках испортилась за одну ночь, превратившись в странные пахучие сладости. Затем один из воинов нашёл в своей фляге вместо воды вино, которое заставило его хихикать всю ночь. К утру у него выросла борода, покрытая крошечными цветами.

Но настоящие проблемы начались, когда они приблизились к деревне. Пейзаж вокруг начал... меняться. Путь, казавшийся прямым, неожиданно поворачивал и приводил отряд обратно к исходной точке. Небо по временам становилось зелёным, а земля под ногами пружинила, словно была сделана из плоти, а не из камня и пепла.

— Даэдрическое влияние, — пробормотал один из воинов Вечной Стражи, нервно сжимая эбонитовое копьё. — Шеогорат играет с нами.

— Трибунал защищает нас, — отрезал Инальд. — Концентрируйтесь на своей вере, и безумие не коснётся вас.

Но втайне он и сам начинал сомневаться. Особенно когда заметил в небе третью луну — крошечную, мерцающую всеми цветами радуги, словно насмехающуюся над торжественной миссией Ординаторов.

К закату, однако, они всё же достигли деревни. Маленькое поселение встретило их настороженной тишиной. Жители, прослышав о приближении храмовой стражи, заперлись в домах, оставив улицы пустыми.

— Где дом еретиков? — спросил Инальд у единственного местного, рискнувшего выйти — старого данмера, выглядывавшего из двери трактира.

— На окраине, — ответил старик, не поднимая глаз. — Оттуда будет видно Красную Гору. Дом с синей дверью и... — он замялся, — ...с пепельными лилиями вокруг. Их там много выросло в последнее время. Слишком много.

Инальд кивнул и повёл отряд по указанному направлению. Чем ближе они подходили к окраине, тем сильнее ощущалось странное напряжение в воздухе, словно перед особенно сильной бурей. Волосы на затылке вставали дыбом, а во рту появлялся металлический привкус.

Наконец они увидели дом — простое строение из вулканического камня с синей дверью. Но вокруг... вокруг расстилалось целое море пепельных лилий, которые обычно растут поодиночке, питаясь останками погибших существ. Здесь же их были тысячи, их бледные лепестки мерцали в сумерках, а воздух был наполнен их сладковатым, дурманящим ароматом.

— Построение клином, — скомандовал Инальд. — Вечная Стража — на флангах. Будьте готовы к любым проявлениям даэдрического вмешательства.

Когда отряд приблизился к двери, один из Ординаторов внезапно застыл, указывая на окно дома:

— Там... там смотрит...

В окне мелькнуло множество крошечных огоньков — словно отражение звёзд, только звёзды эти двигались и моргали. Затем дверь медленно открылась.

На пороге стояла женщина с серебристыми волосами, струящимися в воздухе, словно живые. Её глаза — один золотой, другой красный — светились в сумраке. За ней возвышалась фигура мужчины, чьи губы беззвучно шевелились, словно он считал невидимые числа.

— Мы знаем, зачем вы пришли, — сказала женщина голосом, в котором, казалось, звучали отголоски множества других голосов. — Но вы ошибаетесь.

— Нария из дома Индорил, — официально произнёс Инальд, — вы и ваш муж Дрелас обвиняетесь в ереси, якшании с Даэдрическим Принцем и создании даэдрического отродья. По закону Трибунала, мы...

— Мой сын не отродье, — перебила его Нария, и воздух вокруг неё словно задрожал от гнева. — Он дар Шеогората, да, но в нём нет зла. Он просто... другой.

— Любое порождение Даэдра несёт угрозу Ресдайну, — отрезал Инальд. — Ординаторы! Задержать еретиков и обыскать дом!

Четверо храмовых стражей шагнули вперёд, но внезапно земля под их ногами вздыбилась. Пепельные лилии ожили, их стебли удлинились и обвились вокруг ног Ординаторов, удерживая их на месте.

— Мы не хотим насилия, — сказала Нария, и её волосы засияли ярче. — Уходите, оставьте нас в покое, и никто не пострадает.

— Ересь! — выкрикнул Инальд, выхватывая меч. — Во имя АЛЬМСИВИ!

С этим боевым кличем он бросился вперёд, и следом за ним устремился весь отряд. Но не успели они преодолеть и половины расстояния до дома, как воздух перед ними сгустился, превратившись в странную переливающуюся стену.

Из дома вышло существо, при виде которого даже бывалые Ординаторы невольно отшатнулись. Дитя было ростом с пятилетнего ребёнка, но на этом сходство с нормальным мером заканчивалось. Его тело покрывали сотни глаз, моргающих не в унисон, а в какой-то сложной последовательности. Десятки рук разной длины и формы росли из туловища под странными углами. За спиной существа трепетали радужные крылья, похожие на крылья скального наездника, но светящиеся внутренним светом.

— Вы пришли убить меня, — произнесло существо, и его голос звучал одновременно как детский и как древний, наполненный мудростью тысячелетий. — Потому что боитесь меня. Но я не причинил вам вреда. Я не причинил вреда никому.

— Чудовище! — выкрикнул один из Ординаторов и метнул копьё.

Дрелас в последний момент оттолкнул Шано в сторону, и копьё вонзилось ему в плечо. Он упал на колени, из раны хлынула кровь, но вместо крика с его губ сорвался поток чисел:

— 3-7-13-31-61-127-257-509...

С каждым произнесённым числом пепельные лилии росли всё выше, их стебли скручивались и превращались в странных созданий, похожих одновременно на насекомых и на миниатюрных данмеров. Сотни, тысячи этих существ накинулись на отряд Ординаторов.

Началась битва. Воины Вечной Стражи, элитные бойцы, благословлённые самим Вивеком, легко справлялись с цветочными созданиями, разрубая их своими эбонитовыми клинками. Но Ординаторам приходилось тяжелее — существа не были смертельно опасны, но их было слишком много, они облепляли доспехи, забирались под маски, отвлекали и мешали.

Шано, видя, что его отец ранен, издал странный крик — похожий на песню кузнечиков в летнюю ночь, но усиленную в тысячу раз. От этого звука у нескольких Ординаторов лопнули барабанные перепонки, и они упали, зажимая уши руками.

Нария, чьи глаза теперь полыхали, словно маленькие солнца, подняла руки к небу:

— Ты обещал нам защиту! — закричала она, глядя на мерцающую точку третьей луны. — Ты дал нам ребёнка и обещал, что всегда будешь рядом! Шеогорат, помоги нам!

На мгновение воцарилась тишина, словно сам мир затаил дыхание. А затем третья луна в небе вспыхнула ослепительным светом, и с неба хлынул дождь — но не из воды, а из разноцветных бабочек, которые, падая на землю, превращались в странных чудищ, похожие на маленьких скампов, только с головами сыра вместо обычных голов.

Сырноголовые скампы бросились в бой с неожиданной яростью, вцепляясь в Ординаторов когтями и зубами. Один из воинов Вечной Стражи упал, облепленный десятками этих существ. Другой был загнан в угол, где отчаянно отбивался от непрерывно прибывающих противников.

Инальд понял, что они проигрывают. Даэдрический принц открыто вмешивался в сражение, и против такой силы даже храмовая стража была бессильна.

— Вечная Стража! — выкрикнул он. — Призовите благословение лорда Вивека!

Пятеро элитных воинов Вивека слаженно запели древний гимн, их стеклянные доспехи засияли золото-зелёным светом. Это была последняя мера, крайнее средство — прямой призыв к живому богу о вмешательстве.

И Вивек услышал.

Небо над полем битвы разверзлось, и в сиянии, затмившем даже Безумную Луну, появилась фигура — божественный мер, одна половина золотая, другая — пепельно-серая. Вивек, Воин-Поэт, божество-покровитель Морровинда, снизошёл на поле боя.

Одного его появления было достаточно, чтобы остановить битву. Сырноголовые скампы замерли, цветочные создания рассыпались в прах. Даже Шано, чьи многочисленные глаза изумлённо расширились, застыл на месте.

— Лорд Вивек! — выдохнул Инальд, падая на колени.

Божество не удостоило его взглядом. Вивек смотрел на Шано, и в его глазах не было ни ненависти, ни страха — лишь странная смесь любопытства и печали.

— Ты — интересное создание, — произнёс Вивек голосом, от которого вибрировал сам воздух. — Не полностью смертное, но и не даэдра. Шеогорат создал нечто... уникальное.

— Он не создавал меня, — впервые за всё время Шано заговорил вслух, а не телепатически. — Он лишь дал моим родителям возможность создать меня.

— И всё же его безумие течёт в твоих венах, — Вивек медленно приблизился к Шано. — Как и его потенциал для хаоса.

— НЕ СМЕЙ ТРОГАТЬ МОЕГО СЫНА! — закричала Нария, бросаясь между Вивеком и Шано. Её волосы вздыбились, словно щупальца, её кожа светилась изнутри. — Даже ты, "бог", не имеешь права отнимать его у нас!

Вивек посмотрел на неё со странной смесью жалости и уважения:

— Безумие изменило тебя глубже, чем ты думаешь, дитя. Твоя любовь к порождению Шеогората искренна, но опасна. Этому существу не место в мире смертных.

— Его зовут Шано, — хрипло произнёс Дрелас, всё ещё истекая кровью, но упрямо поднимаясь на ноги. — Он наш сын. Он любит музыку и звёзды. Он не причинил никому вреда.

— Пока, — многозначительно заметил Вивек. — Но семя безумия непредсказуемо. Сегодня он безвреден, но завтра может разрушить целый город по прихоти. Таково наследие Шеогората. Я знаю.

В этот момент Безумная Луна, почти забытая всеми на фоне появления Вивека, вспыхнула с новой силой. И над полем битвы раздался голос — шипящий, многослойный, звучащий словно отовсюду одновременно:

— ИНТЕРЕСНАЯ КОМПАНИЯ СОБРАЛАСЬ! Воин-Поэт собственной персоной! Какая ЧЕСТЬ! Жаль, что я не надел свою лучшую рубашку — ту, что сделана из свежего ветра и мятых сожалений!

Воздух задрожал, и перед ними возник Шеогорат — высокий, с разделённой надвое белой и рыжей бородой, в пёстром костюме, с посохом из плоти, увенчанным тремя лицами живых бретонов.

— Давно не виделись, полубог! — усмехнулся он, обращаясь к Вивеку. — Сколько прошло? Эпоха? Две? Или десять минут? Время такая СКУЧНАЯ концепция!

— Шеогорат, — холодно произнёс Вивек. — Твоему влиянию нет места в Ресдайне.

— А вот с этим я бы поспорил! — Даэдрический Принц закружился в безумном танце. — Безумие есть ВЕЗДЕ! В каждом уголке Нирна, в каждом сердце, в каждой душе! Даже в тебе, о божественный полумер, есть огромная доля безумия. Иначе как бы ты смог писать свою невыносимо запутанную поэзию? ХА-ХА-ХА!

— Довольно, — оборвал его Вивек. — Ты создал опасное существо и поместил его среди смертных. Это нарушение соглашений.

— Я? СОЗДАЛ? — Шеогорат изобразил крайнее удивление. — О нет, полубог, ты ошибаешься! Я лишь дал этим двум измученным душам то, чего они так жаждали — ребёнка! То, что он получился таким... ОСОБЕННЫМ... это уже их заслуга! Их любовь, их готовность принять любую форму своего потомства. Разве это не прекрасно? Разве не этому ты учишь своих последователей, Вивек? Любви и принятию?

Вивек нахмурился. Аргумент Шеогората был коварен, ибо содержал зерно истины.

— Любовь — это не потакание безумию, — возразил он. — Эти смертные были обмануты тобой. Их ребёнок — источник хаоса, который со временем лишь усилится. Я уже видел это.

— Или станет источником невиданного творчества! — парировал Шеогорат. — Кто знает? Я точно нет! В этом вся ПРЕЛЕСТЬ!

Пока боги спорили, Нария и Дрелас переглянулись. Они понимали, что сейчас решается судьба их сына, их семьи, их жизни. И они понимали, что у них нет шансов противостоять живому богу.

Шано тоже это понимал. Он посмотрел на родителей всеми своими глазами, и в их сознании прозвучал его голос:

Я люблю вас. Что бы ни случилось, помните — ваша любовь создала меня, и она сильнее любого безумия.

Вивек, почувствовав телепатическое общение, резко повернулся к Шано:

— Твои способности растут слишком быстро. Я не могу позволить этому продолжаться.

— О, а я могу! — весело воскликнул Шеогорат, но было видно, что даже его беспокоит напряжение, исходящее от Вивека. — Послушай, эльф, может, заключим сделку? Ты так любишь сделки! Я заберу мальчика в Дрожащие Острова, где он никому не сможет навредить, и мы все останемся довольны!

— Нет! — одновременно воскликнули Нария и Дрелас.

— Забавно, что вы думаете, будто у вас есть выбор, — холодно заметил Вивек. — Это существо больше не останется в Ресдайне. Либо оно будет уничтожено здесь и сейчас, либо Шеогорат заберёт его в своё измерение.

— ТАК НЕЧЕСТНО! — взорвалась Нария, и её волосы вспыхнули, подобно пламени. — Вы, боги, играете нашими жизнями, словно фигурками на доске для сах! Вы не заботитесь о нас, вы заботитесь только о своих правилах, своей власти, своих играх!

Вивек смотрел на неё, и странная тень пробежала по его лицу — словно на мгновение он осознал правду в её словах.

— Я Хранитель Ресдайна, — тихо сказал он. — Моя забота — безопасность всех его жителей, а не счастье избранных.

Он поднял руку, и над его ладонью возникла сфера золотого пламени:

— Я даю вам выбор. Либо существо отправляется с Шеогоратом, либо я уничтожаю его здесь и сейчас. Решайте.

Нария и Дрелас в отчаянии посмотрели на Шано, затем друг на друга. Это был невозможный выбор — потерять сына одним способом или другим.

— Может быть... может быть, есть третий путь? — осторожно предложил Дрелас, чей разум, даже искажённый безумием, продолжал искать решения. — Что если... мы пойдём с ним?

— С Шано? — переспросила Нария.

— В Дрожащие Острова, — кивнул Дрелас. — Если наш сын должен жить там, мы пойдём с ним. Семья должна оставаться вместе.

Шеогорат, услышав это, хлопнул в ладоши с искренним восторгом:

— ПОТРЯСАЮЩАЯ ИДЕЯ! Превосходная! Великолепная! Семья безумцев в царстве безумия! Это так... логично! — он повернулся к Вивеку. — Ну? Тебя устроит такой исход? Угроза исчезнет из Ресдайна, а я получу трёх новых интересных подданных! Все в выигрыше! Кроме Ординаторов, конечно, но кого волнуют эти зануды в золотых масках?

Вивек долго молчал, словно взвешивая все возможные последствия. Наконец он кивнул:

— Это приемлемое решение. Но ты, Шеогорат, должен поклясться, что никогда не будешь использовать это существо или его родителей для вмешательства в дела Морровинда.

— Клянусь своей любимой коллекцией сыра и бабочек! — торжественно произнёс Принц Безумия, делая широкий жест рукой. — Они будут жить в Дрожащих Островах, развлекать меня своим очаровательным безумием и никогда не побеспокоят твой пыльный Ресдайн!

— Тогда решено, — Вивек погасил огненную сферу и посмотрел на семью данмеров. — Вы выбрали свой путь. Да пребудет с вами милость АЛЬМСИВИ, даже в царстве безумия.

Шеогорат подпрыгнул от радости и закружился вокруг Шано и его родителей:

— О, вам У МЕНЯ ПОНРАВИТСЯ! В Дрожащих Островах всегда весело! Есть, конечно, Мания и Деменция, но это просто разные районы, как богатый квартал и бедный! Вы можете выбрать, где хотите жить — там, где все всегда счастливы до безумия, или там, где все безумно печальны! Или можете жить на границе, и наслаждаться обоими состояниями! О, ЭТО БУДЕТ ПРЕКРАСНО!

Нария и Дрелас обняли Шано, чьи многочисленные руки обвились вокруг них, словно защитный кокон.

— Мы готовы, — сказала Нария, глядя на Вивека. — Но у меня есть одна просьба.

— Слушай внимательно безумную мать безумного дитя! — Шеогорат с издёвкой показал Вивеку неприличный жест. Тот лишь отмахнулся:

— Говори, дитя.

— Когда мы уйдём... пусть здесь всегда растут пепельные лилии. В память о нас. Чтобы люди знали — здесь жила семья, которую разлучили с домом не потому, что они были злыми, а потому, что они были другими.

Вивек неожиданно для всех кивнул:

— Это будет сделано. И эти цветы будут расти здесь до конца времён, как напоминание о том, что порой быть способным навредить — значит быть изгнанным. Даже если ты никому не сделал зла.

Он взглянул на Шеогората, и в разноцветных глазах живого бога мелькнуло что-то, похожее на печаль.

— Пора, — сказал Шеогорат и поднял свой посох.

Воздух задрожал, и из ниоткуда возникла дверь — фиолетовая, с узором из бабочек и сырных голов.

— Добро пожаловать в ваш новый дом! — объявил Принц Безумия. — Не волнуйтесь, там очень... ВЕСЕЛО!

Семья в последний раз оглянулась на свой дом, на Ординаторов, всё ещё с опаской наблюдающих за происходящим, на подозрительно печального Вивека. Затем Нария, Дрелас и их необычный сын Шано переступили порог фиолетовой двери и исчезли в царстве Даэдрического Принца Безумия.

Дверь захлопнулась и растаяла в воздухе. Шеогорат, оставшийся на мгновение, лукаво подмигнул Вивеку:

— До скорой встречи, полубог! С нетерпением жду наших будущих бесед о поэзии, безумии и прочих прелестях жизни!

И он тоже исчез, а вместе с ним растаяла в воздухе и третья, Безумная Луна.

Вивек повернулся к Ординаторам, многие из которых были ранены, но все остались живы:

— Возвращайтесь в храм. Ваша миссия выполнена.

— Но, лорд Вивек, — осмелился спросить Инальд, — разве мы не должны были уничтожить еретиков?

— Вы должны были устранить угрозу для Ресдайна, — холодно ответил Вивек. — Что и было сделано. Теперь идите.

Когда Ординаторы и Вечная Стража покинули место происшествия, Вивек остался один. Он медленно подошёл к дому с синей дверью — теперь пустому, но всё ещё хранящему следы необычной семьи, жившей в нём.

На столе лежала детская игрушка — странная фигурка, вырезанная из дерева, с множеством рук и глаз, похожая на того, кто её создал. Вивек долго смотрел на неё, затем поднял глаза к небу, где недавно сияла Безумная Луна.

— Ты всегда найдёшь способ оставить свой след, Шеогорат, — тихо сказал он. — Даже проиграв, ты находишь способ посеять семена будущего безумия.

Он взял фигурку и спрятал её в складках своей мантии. Это напоминание о встрече с Принцем Безумия следовало сохранить, но не оставлять смертным.

Перед уходом Вивек выполнил просьбу Нарии — одним жестом он благословил землю вокруг дома, и сотни новых пепельных лилий проросли сквозь пепел.

Долгие годы после этого происшествия никто не решался поселиться в доме с синей дверью. А поле пепельных лилий вокруг него росло и ширилось, и было особенно красивым в те редкие ночи, когда особо наблюдательные мер могли заметить в небе Морровинда странную третью луну, переливающуюся всеми цветами радуги и словно улыбающуюся тем, кто осмеливался слишком долго смотреть на неё.

Говорят, что если в такую ночь очень долго всматриваться в цветы, можно увидеть среди них играющее дитя со множеством рук и глаз, а рядом — счастливых родителей, нашедших покой и принятие в царстве безумия, которое оказалось милосерднее царства рассудка.

Топор и Ведьма

Барбас всегда подозревал, что однажды склонность Клавикуса Вайла заключать сомнительные сделки обернётся чем-то действительно ужасным. Даже по меркам даэдра. Бесчисленные обманутые смертные, исковерканные проклятия и злые шутки — всё это было в порядке вещей. Но история с топором и двухголовой ведьмой заставила содрогнуться даже его, верного пса Принца Власти, привыкшего ко всяким мерзостям.

Всё началось с девушки по имени Ньярра. Невзрачная дочь дровосека из глухой деревни в Скайриме, она была одержима единственной мечтой: стать самой могущественной ведьмой на всём северном побережье. Не просто знахаркой, собирающей травы и варящей лечебные отвары, а настоящей, внушающей страх колдуньей, чьё имя будут шептать с ужасом.

Проблема заключалась в том, что у Ньярры не было ни капли магического таланта. Сколько бы она ни пыталась зажечь свечу силой мысли или заставить засохнуть цветок одним взглядом — ничего не получалось. Из-за этого её насмешливо прозвали в деревне "Ньярра Бессильная", что только усиливало её одержимость.

В отчаянии она поступила так, как поступали многие до неё и множество после: обратилась к Даэдрическим Принцам. Ночь за ночью она шептала молитвы Принцам, умоляя о помощи. Но никто не отвечал — ни Азура, ни Боэтия, ни даже Мехрунес Дагон.

Отчаявшись получить ответ, она прибегла к последнему средству: восстановила заброшенный алтарь Клавикуса Вайла в пещере на окраине леса и принесла на него единственную ценную вещь, которую смогла украсть у отца — древний боевой топор с рукоятью из кости дракона, передававшийся в их семье поколениями.

— Великий Клавикус Вайл, — шептала она, стоя на коленях перед уродливой статуей с оскаленной усмешкой, — прими мой дар и исполни мою просьбу. Я хочу стать могущественной ведьмой, чтобы все боялись меня и уважали.

Долгое время ничего не происходило. Но когда Ньярра уже собиралась уходить, разочарованная очередной неудачей, она услышала странный звук — словно треск разбивающегося стекла, доносящийся из ниоткуда.

Статуя Клавикуса Вайла вдруг ожила, его каменная маска искривилась в ещё более широком оскале, и голос, одновременно звучащий как множество голосов, произнёс:

— Какая занятная просьба! И какой превосходный топор ты принесла мне, дитя. Мне нравится эта штучка. Очень нравится.

Ньярра замерла, не веря своему счастью. Сам Принц откликнулся на её зов!

— Значит... ты дашь мне магическую силу? — спросила она, затаив дыхание.

— О, я дам тебе силу, которой не обладает ни одна ведьма в Скайриме, — ответил Вайл, и его голос был полон злобного веселья. — Но, видишь ли, есть небольшая проблема. Я немного... разобран на части в данный момент. Мой верный пёс Барбас снова отделился от меня, мой чудесный артефакт Умбра бродит где-то сам по себе, и даже мои мысли начинают... разбредаться.

Статуя вдруг вздрогнула, и по камню пробежала трещина.

— Но это даже к лучшему! — продолжил Вайл. — Для тебя, конечно. Мне нужно где-то хранить часть моей силы, пока я собираю себя заново. И в обмен на твой топор я дам тебе не просто магию — я дам тебе часть своего божественного разума!

Ньярра должна была бы насторожиться. Любой мало-мальски разумный смертный понял бы, что в предложении Даэдрического Принца кроется подвох. Но одержимость силой затмила её рассудок, и она жадно кивнула.

— Да! Я согласна!

— Превосходно! — рассмеялся Вайл. — Тогда... ВДОХНИ!

Из трещины в статуе вырвался поток тёмного дыма, устремившийся прямо к Ньярре. Прежде чем она успела что-либо сделать, дым ворвался в её рот, нос, глаза — проникая в каждую пору. Девушка упала на колени, задыхаясь и корчась от боли.

Когда боль утихла, Ньярра поднялась на ноги, чувствуя себя... иначе. В её голове звучали мысли, которых раньше не было. Знания, о которых она не могла даже мечтать, проносились перед её внутренним взором. Заклинания, зелья, тайные ритуалы — теперь она знала их все.

Но было ещё что-то. Какое-то присутствие. Словно кто-то смотрел её глазами, дышал её лёгкими, думал в её голове.

— Что ты сделал со мной? — спросила она, обращаясь к статуе.

— Только то, о чём ты просила, — ответил Вайл, и его голос теперь звучал словно издалека. — Ты хотела силу ведьмы, и я дал тебе гораздо больше. Часть моего разума теперь в твоей голове. Он научит тебя всему, что тебе нужно знать. Наслаждайся своей новой силой, дитя. И не забудь поблагодарить меня, когда я приду забрать своё имущество обратно.

Статуя застыла и развалилась на куски , а топор исчез, словно его никогда и не было.

Ньярра побрела домой, чувствуя, как внутри неё бурлит новая сила. Голова раскалывалась от обилия знаний, словно в неё влили целое море информации. Но кроме того, она постоянно слышала тихий голос, нашёптывающий ей странные мысли: о сделках, о власти, о том, как использовать чужие желания против них самих.

Голос Клавикуса Вайла.

***

Первые недели были восхитительны. Ньярра быстро освоила самые базовые заклинания. Теперь она могла зажигать свечи щелчком пальцев, заставлять цветы увядать одним взглядом, даже управлять погодой в малых масштабах. Деревенские жители, прежде насмехавшиеся над ней, теперь обходили её дом стороной, шепча проклятия и делая защитные жесты.

Это было именно то, чего она хотела. Власть. Страх. Уважение.

Но постепенно Ньярра начала замечать странности. Иногда она ловила себя на том, что говорит вслух сама с собой — но голос, отвечающий ей, был не совсем её голосом. Он был глубже, с холодными, змеиными интонациями. Голос Клавикуса Вайла становился сильнее.

Она стала страдать от ужасных головных болей. Порой казалось, что череп вот-вот расколется надвое. Однажды, проснувшись среди ночи от особенно сильного приступа, она увидела в кадке с водой нечто, от чего её сердце едва не остановилось: на затылке формировалось лицо. Неясное, едва различимое, похожее на восковую маску — но определённо лицо, с закрытыми глазами и ртом, искривлённым в усмешке.

Ньярра закричала и бросилась к двери, но голос Вайла в её голове зашипел:

— Куда ты собралась бежать, глупая смертная? От меня? Я внутри тебя. Я ЧАСТЬ тебя.

— Что ты делаешь со мной? — прошептала она, сползая по стене на пол.

— Обустраиваюсь поудобнее, — ответил голос. — Видишь ли, часть моего разума нуждается в... пространстве. А твоя маленькая головка слишком тесна для нас обоих. Так что я решил немного расшириться. Тебе это не должно мешать. Ну, разве что прически придётся сменить.

Ньярра рыдала всю ночь, но к утру смирилась. В конце концов, разве не этого она хотела? Силы? А с силой всегда приходит цена.

Она стала носить капюшон, скрывая вторую формирующуюся голову. Но скрыть её становилось всё труднее. Лицо на затылке обретало чёткость. Вскоре оно открыло глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, как у змеи. А потом начало говорить — ртом без губ, голосом без лёгких.

Ньярра превращалась в двухголовую ведьму.

***

Барбас наткнулся на неё случайно. В своем новом обличье — большой чёрно-серой собаки — он бродил по северу Скайрима, пытаясь найти дорогу к своему "хозяину", чтобы воссоединиться. Но связь между ними была слаба, он чувствовал лишь смутное направление.

Пока однажды не почуял знакомый запах. Запах части Клавикуса Вайла.

Следуя за этим запахом, Барбас пришёл к одинокой хижине в лесу. Дверь была не заперта, и внутри он увидел странное существо: молодую женщину, сгорбленную над котлом. Когда она повернулась, Барбас едва не отшатнулся: на её плечах сидели две головы. Одна — человеческая, с измождённым, измученным лицом, вторая — уродливая пародия на лицо Клавикуса Вайла, с жёлтыми глазами и оскалом, полным острых зубов.

— Барбас! — воскликнула вторая голова, увидев пса. — Старый друг! Как я рад тебя видеть!

— Вайл? — осторожно спросил Барбас. — Что ты здесь делаешь? И... что случилось с этой смертной?

— О, мы заключили небольшую сделку, — усмехнулась голова Вайла. — Она отдала мне топор и своё тело, а я дал ей силу ведьмы. По-моему, вполне честно!

— Помоги мне, — прошептала человеческая голова — Ньярра. — Он разрушает меня изнутри. Я больше не контролирую своё тело. Он... он меняет меня.

Барбас подошёл ближе, с тревогой наблюдая, как кожа на руках девушки начинает меняться, покрываясь чешуёй, похожей на ту, что была у статуи Клавикуса Вайла.

— Что ты собираешься делать, Вайл? — спросил пёс. — Ты не можешь полностью захватить смертное тело. Ты даэдра, а не вампир какой-нибудь.

— О, я прекрасно это понимаю, мой верный друг, — ответила голова Вайла. — Но видишь ли, я немного... разделился в последнее время. Ты отвалился, Умбра отвалилась, даже Умбриэль каким-то образом отвалился! Мне нужен якорь в мире смертных, пока я собираю все свои части воедино. Эта девчонка оказалась идеальным вместилищем для части моего разума. Правда, она оказалась не такой вместительной, как я надеялся. Приходится... перестраивать.

Барбас видел, что с каждой минутой тело Ньярры всё больше меняется. Её позвоночник удлинялся, рядом с первыми двумя головами начал формироваться бугорок для третьей. Руки удлинялись, пальцы срастались в подобие когтей.

— Вайл, это уже слишком, — твёрдо сказал Барбас. — Ты обещал ей силу ведьмы, а не... это.

— Я обещал ей силу, которой нет ни у одной ведьмы, — парировал Вайл. — И я сдержал обещание, не так ли? Кроме того, какое тебе дело? Ты всегда был занудой, Барбас. Вечно портил мне веселье. Именно поэтому я иногда отделяю тебя от себя — чтобы немного развлечься.

— Мы должны быть вместе, — настаивал Барбас. — Я — часть тебя. Твоя совесть. Без меня ты становишься...

— Свободным? — расхохоталась голова Вайла. — О да, именно так! Свободным делать то, что хочу, не выслушивая твоё занудное моральное нытьё!

— Последствия, — напомнил Барбас. — Всегда есть последствия. Ты забываешь об этом, когда меня нет рядом.

Вайл хотел что-то ответить, но вдруг его лицо исказилось от боли. Всё тело Ньярры содрогнулось.

— Что... что происходит? — прошипел он.

— Она сопротивляется, — заметил Барбас, увидев, как глаза Ньярры вспыхнули решимостью. — И она не одна.

Из-за спины раздался грохот. Дверь хижины распахнулась, и на пороге появился мужчина в простой одежде дровосека, держащий в руках... тот самый топор с костяной рукоятью.

— Отец? — в изумлении воскликнула Ньярра.

— Топор? — одновременно с ней взвизгнул Вайл. — МОЙ топор! Как ты его вернул, смертный?

Дровосек молча шагнул вперёд. Его глаза были пусты, словно он находился в трансе.

— Умбра, — тихо произнёс Барбас. — Я чувствую её присутствие.

— Умбра? — Вайл казался озадаченным, но вдруг его лицо исказилось от ужаса. — О нет. НЕТ! Она не посмеет!

Дровосек поднял топор. Его лезвие странно мерцало в полумраке хижины.

— Что происходит? — спросила Ньярра, в панике глядя на своего отца, которого явно контролировала какая-то сила.

— Умбра, — объяснил Барбас. — Ещё одна часть Клавикуса Вайла. Его проклятый артефакт с собственным разумом. Кажется, она нашла способ вернуться. Теперь в виде топора.

— И она хочет... отрубить мне голову? — в ужасе спросила Ньярра.

— Не твою, — мрачно ответил Барбас. — Его.

Дровосек сделал ещё шаг вперёд. Его глаза внезапно вспыхнули чёрным пламенем, и голос, который вырвался из его горла, определённо не был его собственным — глубокий, женский, полный древней злобы:

— Ты прятался от меня, Вайл. Но я нашла тебя. Я ВСЕГДА нахожу тебя.

— Умбра, дорогая, — заискивающе произнёс Вайл, — давай обсудим это как цивилизованные...

Дровосек взмахнул топором с нечеловеческой скоростью. Лезвие просвистело в воздухе и... остановилось в миллиметре от шеи второй головы, когда Барбас бросился вперёд, вцепившись зубами в штанину дровосека.

— Стой! — прорычал пёс, не разжимая челюстей. — Если ты убьёшь его часть, ты только усложнишь ситуацию!

— Умбра не слушает голоса разума, — прохрипел Вайл. — Она жаждет только крови. МОЕЙ крови.

— Ты проклял меня, — прошипел дровосек голосом Умбры. — Ты запер меня в металле, обрёк на вечную жажду душ. А теперь я освобожусь... отрубив тебе голову.

В этот момент произошло нечто странное. Ньярра, до этого парализованная страхом, вдруг услышала едва различимый шепот на грани сознания. Не голос Вайла, который постоянно звучал из второй головы, а что-то иное — далёкое, искажённое, словно доносящееся сквозь лабиринт безумия:

«Маааааска... используй... весело будет...»

Шепот исчез так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь смутное ощущение чужого присутствия. Ньярра тряхнула головой, пытаясь избавиться от наваждения, но вместо этого её взгляд упал на старую деревянную маску, висевшую на стене хижины.

Это была грубая копия лица Клавикуса Вайла, которую она вырезала много месяцев назад, задолго до всей этой истории с даэдрическим принцем. Тогда Ньярра часто слышала легенды о масках даэдра и решила создать собственную — для защиты от злых духов, как наивно полагала. Позже, когда на её шее появилась вторая голова, маска неожиданно нашла практическое применение — Ньярра надевала её на лицо Вайла, когда нужно было спуститься в деревню, скрывая свою странную особенность.

— ХВАТИТ! — внезапно закричала Ньярра, и её голос заполнил всю хижину. — Это МОЁ тело! МОЯ жизнь! Я хотела стать ведьмой, а не полем битвы для ваших идиотских распрей!

Она бросилась к стене и сорвала маску.

— Что ты задумала, глупая смертная? — прошипел Вайл, пытаясь извернуться и увидеть, что происходит.

— То, что должна была сделать с самого начала, — процедила Ньярра сквозь зубы.

Не давая себе времени передумать, она резко развернулась и с силой прижала деревянную маску к лицу второй головы.

— Убери это немедленно! — голос Вайла звучал приглушённо из-под маски. — Я Даэдрический Принц, а не посмешище!

Дровосек, всё ещё контролируемый Умброй, шагнул вперёд, подняв топор.

— Наконец-то я увижу твоё унижение, Вайл! — прогремел чужой женский голос из уст дровосека, глаза которого пылали чёрным огнём.

Барбас напрягся, готовый к прыжку.

— Ньярра, беги! — крикнул пёс. — Она не остановится!

Но Ньярра стояла как вкопанная, словно какая-то сила удерживала её на месте. В её сознании снова мелькнул тот же шепот, теперь ещё тише, почти неразличимый:

«Стой смирно... будет представление...»

Дровосек бросился вперёд, занося топор для удара. Древнее лезвие со свистом рассекло воздух, целясь прямо в деревянную маску над затылком Ньярры.

В момент удара произошло немыслимое. Когда металл топора соприкоснулся с деревом маски, вспыхнула ослепительная вспышка пурпурного света. На долю секунды время словно застыло, и Ньярра могла поклясться, что слышит далёкий, безумный смех.

Вспышка угасла, и все увидели, что деревянная маска полностью преобразилась — теперь на затылке Ньярры красовалась металлическая маска с искажённым в беззвучном крике лицом Клавикуса Вайла.

Лезвие древнего топора, не выдержав соприкосновения с внезапно появившимся металлом, пошло трещинами. В следующее мгновение оружие разлетелось на осколки с оглушительным грохотом.

Из разрушенного топора вырвался столб чёрного дыма, который сформировал в воздухе неясный женский силуэт. Призрачная фигура Умбры издала беззвучный крик ярости и боли, её бесплотные руки пытались ухватиться за что-то в воздухе, но уже через мгновение она начала рассеиваться, втягиваясь в странную воронку, возникшую в пространстве. Через несколько секунд дым полностью исчез, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и раскалённого металла.

Дровосек, лишённый контроля Умбры, упал на колени среди осколков топора, а затем повалился на бок, потеряв сознание.

Ньярра осторожно дотронулась до металлической маски на своём затылке. Странное ощущение — металл был тёплым, почти живым, и она могла чувствовать малейшие прикосновения к нему, словно маска стала частью её тела.

— Что ты наделала?! — голос Вайла теперь звучал из маски, искажённый и гневный. — Ты превратила часть меня в... в украшение!

— Что произошло? — Ньярра в замешательстве повернулась к Барбасу. — Куда исчезла Умбра?

Пёс медленно подошёл, с опаской разглядывая металлическую маску.

— Умбра вернулась в Обливион, — пояснил он. — Даэдра не могут быть уничтожены в Мундусе, но могут быть изгнаны, если их физическое воплощение разрушено. Без топора ей не за что было держаться в мире смертных.

— А Вайл? — она показала на маску.

— А вот это... — Барбас замялся, — это нечто совершенно необычное. Похоже, часть сущности Вайла оказалась запечатана в этой маске. Я никогда не видел ничего подобного.

— Освободи меня немедленно! — потребовал Вайл. — Это унизительно! Я Принц Власти, а не какой-то дешёвый амулет на шее у смертной!

— На затылке, — машинально поправила Ньярра, и Барбас издал звук, подозрительно напоминающий смешок.

— Не смешно! — взревел Вайл. — Я уничтожу тебя, как только освобожусь! Клянусь всем Обливионом, я заставлю тебя страдать целую вечность!

Ньярра внезапно ощутила странное спокойствие. Все последние недели она жила в страхе, с постоянным голосом в голове, с растущей второй головой на плечах. Теперь же, когда Вайл оказался заключён в металлическую маску, его угрозы казались... пустыми.

— Знаешь, — произнесла она, обращаясь к маске, — все эти недели ты контролировал меня. Менял моё тело. Пытался захватить мой разум. А теперь... теперь я контролирую тебя.

— Ты?! Контролируешь МЕНЯ? — возмутился Вайл. — Я даэдрический принц! Я существую тысячи лет! Я заключал сделки, когда твои предки ещё на деревьях жили!

— И посмотри, где ты теперь, — спокойно ответила Ньярра, поднимая с пола один из осколков топора. — Кусок металла на затылке ведьмы из Скайрима.

Она повернулась к Барбасу.

— Что мне теперь делать с ним?

— У тебя есть выбор, — сказал пёс. — Ты можешь попытаться найти способ уничтожить маску, хотя это будет непросто. Частица даэдра не уничтожается легко. Или...

— Или?

— Или ты можешь использовать его. — Барбас покосился на маску. — Он полон знаний, накопленных за тысячи лет. Знаний о сделках, о власти, о слабостях смертных и даэдра. Если ты научишься контролировать его, не позволяя ему контролировать тебя... ты действительно станешь той ведьмой, которой хотела быть.

— НЕТ! — запротестовал Вайл. — Я не буду служить какой-то смертной девчонке! Я не буду делиться своими знаниями! Я не буду...!

Ньярра провела пальцами по металлической поверхности маски, и Вайл мгновенно умолк, словно от шока.

— Ты чувствуешь мои прикосновения, — констатировала она. — Интересно, что ещё ты чувствуешь? Боль? Жар? Холод?

— Не смей угрожать мне, — тихо произнёс Вайл, но в его голосе проскользнула неуверенность.

Ньярра подошла к своему бессознательному отцу, проверила его пульс и, убедившись, что с ним всё в порядке, накрыла его одеялом. Затем подобрала несколько осколков топора, особенно тщательно выбирая фрагменты лезвия, в которых, как ей казалось, ещё теплилась частица сущности Умбры.

— Мой путь к силе был... неожиданным, — сказала она, обращаясь к Барбасу. — Но я достигла того, чего хотела. Теперь у меня есть знания и сила, о которых я могла только мечтать.

— Ты пожалеешь об этом, — мрачно пообещал Вайл. — Ты понятия не имеешь, во что ввязалась. Шеогорат... это его рук дело, я уверен. Только он мог устроить такой хаос. Когда я выберусь отсюда, он пожалеет...

— Шеогорат? — переспросила Ньярра, вспомнив странный шепот в своей голове. — Принц Безумия?

— Если Шеогорат действительно замешан, — осторожно произнёс Барбас, — то всё становится ещё сложнее. Он непредсказуем. Его мотивы... непостижимы для обычного разума.

Ньярра кивнула, затем повернулась к двери хижины.

— Передай своему хозяину, когда воссоединишься с ним, — обратилась она к Барбасу, — что Ньярра из Скайрима теперь носит часть его в виде маски. И что я буду использовать его знания, нравится ему это или нет.

— Я буду сопротивляться! — пригрозил Вайл. — Я буду молчать! Я не дам тебе ни крупицы своих знаний!

— Посмотрим, — спокойно ответила Ньярра. — У нас впереди много времени, чтобы выяснить, кто кого переупрямит. Очень, очень много времени.

Барбас смотрел, как она выходит из хижины с осколками топора в руках и металлической маской на затылке, которая продолжала тихо бормотать проклятия и угрозы. Пёс вздохнул, понимая, что на просторах Скайрима появилась новая, странная сила — изуродованная девушка с маской, содержащей частицу Даэдрического Принца.

Двухголовая ведьма исчезла. Но то, что пришло ей на смену, было не менее удивительным — и, возможно, куда более опасным.

***

— И с тех пор ты избегаешь любых контактов с ведьмами, особенно если у них есть топоры? — усмехнулся Шеогорат, выслушав историю Барбаса.

— Не только ведьм, — мрачно ответил пёс. — Я избегаю всех, кто носит маски. Особенно металлические. Ты даже не представляешь, каково это — встретить существо, которое одновременно является и не является частью твоей собственной сущности. Это... неприятно.

— О, ещё как представляю! — рассмеялся Шеогорат. — Половина моих подданных в Дрожащих Островах считает себя мной! Довольно забавно наблюдать, как они спорят о том, кто из них настоящий Шеогорат. Иногда я даже подыгрываю им. ГАВ-ГАВ!

Барбас только вздохнул. Спорить с Принцем Безумия было бесполезно. Особенно когда тот пытался говорить на несуществующем собачьем языке.

Гаррет и Сыр

В Хай Роке, где горы касаются неба, а море шепчет древние тайны камням, раскинулось княжество Камлорн. Это место славилось многими вещами — ремесленниками, чьи изделия украшали дворцы королей, виноградниками, дающими вино, способное заставить плакать даже закаленных воинов, и, конечно же, сыром.

О, не просто каким-то сыром. Сыром, который имел собственное мнение. Сыром, который мог заставить вас видеть цвета в музыке. Сыром, из-за которого дипломаты забывали о войнах и подписывали мирные договоры, только чтобы получить ещё один кусочек.

В таких местах, как Камлорн, где ремесло превращается в культ, мир вращается не по законам природы, а вокруг безумия. Он существует не рядом с безумием, а внутри него, словно муха в янтаре, если бы янтарь периодически менял настроение от весёлого до мрачного и обратно.

В княжестве Камлорн сыроделие считалось не просто ремеслом, а формой искусства, религией и, в особо тяжёлых случаях, поводом для кровной мести. Ежегодная ярмарка сыроделов в Камлорне была событием столь значимым, что даже войны приостанавливались, чтобы полководцы могли посетить её и набить карманы образцами для дегустации в долгие зимние вечера.

В деревне под названием Тихий Угол — которая, разумеется, находилась на вершине холма и славилась своим оглушительным эхо (когда чихал кот, казалось, что орёт великан) — жил сыродел по имени Гаррет. В профессиональном смысле Гаррет был полной противоположностью успеха. Если бы успех был северным полюсом, Гаррет находился бы где-то в районе экватора и неуклонно двигался к югу.

Двадцать лет подряд Гаррет представлял свои сыры на суд мастеров Камлорна. Двадцать лет подряд он возвращался домой с пустыми руками, но с полными карманами советов, которые были так же полезны, как зонтик в Красных Пустошах Хаммерфелла. И каждый раз его усы печально обвисали, словно знамёна побежденной армии.

— В этом году всё будет иначе, — говорил он своей жене Марте каждый год, и она кивала с той особой улыбкой, которую жёны хранят для мужей, убеждённых, что им удастся починить крышу самостоятельно.

У Гаррета было трое детей: близнецы Том и Тим, которые в свои десять лет уже проявляли удивительную способность находиться в двух местах одновременно (обычно оба эти места были запретными), и пятилетняя Лили, которая разговаривала с животными. Животные не отвечали, но Лили это не смущало. Она считала, что они просто застенчивые.

***

На двадцать первый год карьеры Гаррета случилось то, что должно было случиться с человеком, который был настолько одержим сыром, что видел его даже во сне. Он привлёк внимание Шеогората, Даэдрического Принца Безумия.

Шеогорат скучал, что для вселенной было примерно так же опасно, как дать пятилетнему ребёнку коробку спичек, бочонок горючего масла и сказать: «Не поджигай дом, я скоро вернусь».

— Хаскилл, — позвал Шеогорат своего камергера, который появился рядом с выражением лица человека, вынужденного веками терпеть начальника, считающего, что заменить кровь в чернильнице на малиновый джем — это верх остроумия. — Мне скучно.

— Какое несчастье, мой лорд, — ответил Хаскилл тоном, в котором сарказм достиг таких высот, что для его восприятия требовалось родиться великаном на вершине Высокого Хротгара.

— Найди мне смертного, — продолжил Шеогорат, игнорируя тон своего слуги. — Кого-нибудь интересного. Кого-нибудь одержимого. Кого-нибудь, кто уже наполовину безумен, но ещё не знает об этом.

Хаскилл вздохнул.

— Это описание подходит примерно к девяноста процентам населения Тамриэля, мой лорд.

— Тогда найди кого-нибудь особенно безумного. И желательно связанного с едой. Я голоден.

И Хаскилл нашёл Гаррета.

***

В ночь своего двадцать первого поражения Гаррет сидел в своей сыроварне, окружённый головками сыра, которые выглядели настолько идеально, насколько может выглядеть сыр, не нарушая при этом законов физики. Он был в том особом состоянии отчаяния, когда человек готов разговаривать даже с неодушевлёнными предметами, особенно если эти предметы – продукт двадцати лет его жизни. Его усы печально свисали, словно мокрые водоросли на берегу после отлива.

— Что со мной не так? — спросил он у ближайшей головки, которая, будучи сыром, предпочла промолчать. — Я делаю всё правильно! Я использую лучшее молоко, лучшие закваски, лучшую соль! Почему, почему мой сыр никогда не побеждает?

— Возможно, потому что это всего лишь сыр, а не СЫР, — раздался голос, который звучал так, словно его владелец научился говорить, слушая одновременно оперу и боевые кличи орков.

Гаррет подпрыгнул. В углу сыроварни, где только что ничего не было, теперь сидел странно одетый мужчина. Половина его бороды была белоснежной, другая половина — чернее самой тёмной ночи. Глаза были разных цветов: один — цвета ясного неба, другой — цвета начинающейся грозы. В руке он держал трость, сделанную из позвоночника существа, которому определённо не стоило превращаться в трость.

— Кто вы? — спросил Гаррет, хотя более уместным вопросом было бы «что вы?».

— А кто я сегодня? — мужчина задумался. — Хороший вопрос. Сегодня я, пожалуй, буду Богом Дурацких Шуток, Королём Неуклюжих Попыток Оправдания, Властелином Маленьких Тревожных Мыслей, Которые Посещают Тебя В Три Часа Ночи, и Гроссмейстером Ордена Странных Снов О Падении С Высоты. Но ты можешь звать меня просто «О Боже, Только Не Ты».

Гаррет почувствовал, как по спине пробежал холодок. Даже в его глухой деревне знали о Шеогорате.

— Я... я... — он попытался вспомнить, что именно советовали делать при встрече с Даэдрическим Принцем. Бежать? Молиться? Предложить чай?

— Ты пытаешься сделать сыр, — закончил за него Шеогорат. — Уже двадцать лет. Двадцать долгих, скучных, обычных лет. И каждый раз у тебя получается обычный сыр. Вкусный? Несомненно. Качественный? Бесспорно. Особенный? — Он наклонил голову так, что она почти коснулась плеча. — Нет. Обычный сыр, сделанный обычным способом, из обычного молока, обычными руками.

— Но я делаю всё правильно! — возразил Гаррет.

— ИМЕННО! — Шеогорат хлопнул в ладоши, и вместо звука хлопка раздался звон колокольчиков. — Ты делаешь всё правильно! Вот в чём проблема! Великие творения не рождаются из правильности. Они рождаются из БЕЗУМИЯ!

Гаррет моргнул.

— Вы хотите сказать, что я должен делать сыр... неправильно?

— Я хочу сказать, что ты должен делать сыр иначе. Выйди за рамки! Взорви рамки! Нет, сожги рамки! Нет, съешь рамки! — Шеогорат замолчал. — Метафоры никогда не были моей сильной стороной. Суть в том, что ты должен попробовать то, чего никто никогда не пробовал.

— Но что именно?

Шеогорат улыбнулся, и его улыбка была слишком широкой для человеческого лица.

— О, у меня есть идеи. Много идей. И я готов поделиться ими с тобой. В обмен на... скажем... небольшую услугу в будущем.

Гаррет должен был отказаться. Любой здравомыслящий человек отказался бы. Но Гаррет был сыроделом, который двадцать лет терпел поражения. Здравый смысл покинул его примерно восемь лет назад.

— Я согласен, — сказал он.

И сделка была заключена.

***

— Молоко кентавров, — объявил Шеогорат, появляясь в сыроварне Гаррета в полночь. — Вот что тебе нужно!

Гаррет, который как раз засыпал над котлом с закваской, чуть не упал со стула.

— Молоко кентавров?

— Именно! Молоко существ, которые наполовину люди, наполовину лошади! Подумай о богатстве вкуса! О сложности текстуры! О том, как трудно будет его добыть!

Гаррет задумался. Кентавры действительно существовали, но были известны своим агрессивным отношением к другим расам. Особенно к тем, кто пытался их доить.

— И где мне найти кентавра, который позволит себя подоить?

Шеогорат улыбнулся.

— О, нигде. Совершенно нигде. Тебе придётся быть очень, очень изобретательным.

Три месяца Гаррет готовился к экспедиции. Он изучал повадки кентавров, собирал травы, которые, по слухам, их успокаивали, и практиковался в беге на случай, если придётся спасаться бегством.

Наконец он отправился в долину, где, по рассказам, обитало племя кентавров. Он нашёл их, и даже смог завоевать некоторое доверие, предложив в подарок редкие травы. Но когда он, наконец, осмелился объяснить цель своего визита...

Гаррет вернулся в деревню три недели спустя, с двумя сломанными рёбрами, синяком размером с тарелку на всё лицо и крошечным бурдюком молока, которое он сумел добыть во время хаоса, последовавшего за его предложением.

Сыр из молока кентавров оказался на удивление... обычным. Чуть более терпким, чем обычно, с лёгким привкусом овса, но в целом — ничего особенного.

Судьи на ярмарке были вежливы, но непреклонны. Двадцать второе поражение.

***

— Яйца гарпий! — объявил Шеогорат. — Вот что придаст твоему сыру неповторимый вкус!

Гаррет, который всё ещё помнил боль от копыт кентавров, неуверенно поёжился.

— Гарпии? Те самые полуженщины-полуптицы, известные своей кровожадностью?

— Именно они! Их яйца обладают особыми свойствами. Они могут сделать твой сыр... особенным.

Два месяца Гаррет выслеживал гнездовья гарпий в горах. Ещё месяц он наблюдал за их повадками, выжидая момент, когда гнездо останется без присмотра.

Когда ему, наконец, удалось украсть яйцо, погоня была столь стремительной и яростной, что Гаррет едва унёс ноги. Спасло его только то, что он нырнул в пещеру, слишком узкую для крыльев гарпий.

Закваска из яиц гарпий придала сыру странный зеленоватый оттенок и запах, напоминающий одновременно мускус и перечную мяту. Но вкус... вкус был неотличим от обычного сыра. Разве что чуть более пряный.

Двадцать третье поражение.

***

— Дрожжи из телваннийских грибов! — объявил Шеогорат. — Волшебные грибы колдунов Телванни, которые заставляют реальность изгибаться!

На этот раз Гаррету пришлось совершить опасное путешествие в Морровинд, землю тёмных эльфов. Дом Телванни был известен своими волшебниками, живущими в башнях, выращенных из гигантских грибов.

Получить эти грибы оказалось сложнее, чем пережить встречу с кентаврами и гарпиями вместе взятыми. Телванни не терпели чужаков, особенно тех, кто интересовался их грибами.

Гаррет вернулся домой с мешочком драгоценных спор, двумя проклятиями (одно из которых заставляло его икать каждый раз, когда он произносил слово «сыр»), и без двух пальцев на левой руке, которые, к его ужасу, тёмные эльфы просто коллекционировали.

Сыр на дрожжах из телваннийских грибов пульсировал в темноте и иногда шептал странные тайны, но на вкус оказался... совершенно обычным. Возможно, чуть более сливочным, но не более того.

Двадцать четвёртое поражение.

***

— Молоко Последней Императрицы Минотавров! — воскликнул Шеогорат. — Священное существо, потомок самой Святой Алессии, которое пьёт только родниковую воду с вершин Джерольских гор и питается только лепестками огненных лилий!

Это оказалось самым сложным испытанием. Последняя Императрица Минотавров существовала не только в легендах; она обитала в тайном святилище глубоко в холмах Центрального Киродиила, охраняемая самыми преданными последователями древнего культа Алессии.

Гаррет провёл полгода, разыскивая святилище. Когда он нашёл его, ему пришлось пройти семь испытаний, каждое из которых было опаснее предыдущего. Последнее включало в себя загадку, ответом на которую было его собственное имя, произнесённое задом наперёд, и прыжок веры в пропасть, которая оказалась порталом.

Наконец, он предстал перед Последней Императрицей Минотавров — величественным существом с головой коровы и телом женщины, увенчанным древней короной. Но в момент, когда он попытался объяснить цель своего визита, произошла трагедия. Священная корова, сочтя его просьбу кощунственной, бросилась на него в ярости. В завязавшейся схватке Гаррет случайно смертельно ранил её своим ножом для сыра.

Пока последние капли жизни покидали святое существо, Гаррет, охваченный безумием и отчаянием, собрал её священное молоко в особый сосуд. Затем он бежал, преследуемый разъярёнными последователями культа, которые поклялись отомстить за смерть своей богини.

Его побег спровоцировал религиозное восстание в Киродииле. Культисты Алессии вышли из тени, обвиняя Империю в пособничестве убийце их святыни. В нескольких городах вспыхнули беспорядки, а в Имперском Городе была предпринята неудачная попытка переворота.

Гаррет вернулся домой с бесценным молоком, но какой ценой! Его волосы полностью поседели, он потерял слух в левом ухе, и теперь каждое полнолуние он непроизвольно левитировал на высоту примерно в фут от земли. К тому же, теперь за его головой охотились агенты сразу трёх фракций Киродиила.

Сыр из молока Последней Императрицы Минотавров светился в темноте и, судя по всему, был неподвержен порче. Но на вкус... на вкус он был обычным. Может быть, чуть более сладким, с лёгким оттенком мёда, но не более того.

Двадцать пятое поражение.

***

К пятому году своего безумного путешествия Гаррет изменился. Его волосы полностью поседели, хотя ему было всего сорок пять. Его глаза, когда-то ясные и карие, теперь часто меняли цвет, особенно когда он волновался. Он разговаривал сам с собой, спорил с невидимым собеседником и иногда смеялся без всякой причины. Его усы, когда-то ухоженные и аккуратные, теперь торчали в разные стороны, словно щупальца пробуждающегося дремора.

Его жена Марта беспокоилась, дети — боялись. Особенно когда отец смотрел на них странным, оценивающим взглядом, словно прикидывая что-то.

В ночь после его двадцать пятого поражения Шеогорат появился в сыроварне, как обычно, без предупреждения.

— Ну, — сказал он, развалившись на стуле, который определённо не был создан для того, чтобы на нём развалиться. — Пять лет. Пять попыток. Пять поражений. Что скажешь, сыродел?

Гаррет сидел, обхватив голову руками.

— Я не понимаю. Я пробовал всё, что вы предлагали. Я рисковал жизнью. Я потерял здоровье. Я потратил всё, что у меня было. Я стал причиной религиозного восстания! И всё равно мой сыр... просто сыр.

— Возможно, проблема не в сыре, — задумчиво произнёс Шеогорат, осматривая свои ногти, которые, казалось, постоянно менялись от человеческих к когтям и обратно. — Возможно, проблема в тебе.

— Во мне?

— Ты всё ещё слишком... нормален. Несмотря на всё, что ты пережил, несмотря на все странности, которые я тебе предложил, ты всё ещё мыслишь как обычный человек. Ты не позволяешь себе полностью погрузиться в безумие.

— И что вы предлагаете? — устало спросил Гаррет.

Шеогорат наклонился вперёд, и его глаза заблестели.

— Я ничего не предлагаю. На этот раз ты должен сам найти ответ. Загляни глубоко внутрь себя. Что ты видишь? Что ты по-настоящему видишь? Что сделает твой сыр особенным? Что заставит его петь?

И с этими словами Даэдрический Принц Безумия растворился в воздухе, оставив после себя запах сыра и лёгкий привкус безнадёжности.

Гаррет сидел в темноте долго, очень долго. Он думал о всех своих попытках, о всех жертвах, которые принёс. О том, чем он был готов пожертвовать ради победы.

А затем... тогда пришла Мысль. Сначала тихая, шепчущая, почти незаметная. Потом громче, настойчивее. И, наконец, оглушительная, ослепляющая, всепоглощающая.

Что может быть более ценным, чем твои собственные дети?

Гаррет улыбнулся в темноте. Теперь он знал ответ. Теперь он знал, что делать.

***

За месяц до очередного конкурса Марта заглянула в сыроварню мужа. Гаррет сидел перед странной головкой сыра тёмно-красного цвета, с золотистыми прожилками. Сыр, казалось, пульсировал в такт с сердцебиением.

— Гаррет? — осторожно позвала она. — Где дети? Я не могу их найти со вчерашнего вечера.

Гаррет повернулся, и Марта отшатнулась. Его глаза были совершенно безумными, один — ярко-жёлтый, другой — глубоко синий. Его улыбка была слишком широкой, слишком счастливой. Его усы, казалось, шевелились сами по себе, как живые существа.

— Они здесь, дорогая, — прошептал он, поглаживая головку сыра. — Они все здесь. И они помогли мне создать нечто особенное.

Марта почувствовала, как холод пробежал по её спине.

— Что ты сделал? — прошептала она, хотя уже знала ответ.

— Я создал шедевр! — воскликнул Гаррет, подпрыгивая на месте. — Сыр, который содержит в себе всё — их смех, их слёзы, их мечты! Их кровь, их плоть, их души! Разве это не прекрасно?

Марта закричала. Она кричала и кричала, пока не сорвала голос, но крик, казалось, только радовал Гаррета. Он танцевал вокруг головки сыра, напевая детскую песенку, которую когда-то пела маленькая Лили.

— Они ещё поют, — прошептал он, прижимая ухо к сыру. — Слышишь? Они поют для меня. Для нас.

Марта не слышала. Она видела только сыр цвета крови и пустоту в глазах мужа, которого когда-то любила.

***

На конкурсе сыроделов княжества Камлорн было шумно и весело. Торговцы расхваливали товары, музыканты играли народные мелодии, а судьи с серьёзными лицами пробовали один сыр за другим.

Когда настала очередь Гаррета, толпа притихла. Все знали его — вечного неудачника, человека, который двадцать пять лет подряд возвращался с пустыми руками. И все заметили перемену — его седые волосы, странную улыбку, разноцветные глаза, дико торчащие усы, и то, как он бормотал что-то себе под нос.

— Представляю вашему вниманию, — объявил он голосом, который, казалось, не принадлежал ему, — «Сыр Кровного Родства»!

Он открыл крышку подноса, и все ахнули. Сыр был красивым — тёмно-красным, с золотистыми прожилками. Он словно пульсировал в такт с сердцебиением Гаррета.

— Попробуйте, — прошептал Гаррет, и его глаза блеснули. — Попробуйте и узнайте, на что я пошёл ради победы.

Главный судья, седобородый мастер, отрезал маленький кусочек. В момент, когда нож вошёл в сыр, послышался тихий стон, но никто, кроме Гаррета, казалось, его не услышал.

Судья положил кусочек в рот. Его глаза расширились, лицо побледнело, а затем... он заплакал. Слёзы текли по его щекам, пока он жевал, а потом он начал смеяться сквозь слёзы.

— Это... это... — он не мог найти слов. — Это невозможно описать! Я чувствую... всё! Радость и горе, надежду и отчаяние, любовь и утрату...

Один за другим судьи пробовали сыр, и каждый реагировал по-своему — кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то падал на колени. Но все они сходились в одном — никогда в жизни они не пробовали ничего подобного.

— Победитель! — объявил главный судья дрожащим голосом. — Впервые за всю историю конкурса — единогласное решение!

Толпа разразилась аплодисментами. Гарет принял золотую медаль, но смотрел он не на неё, а куда-то вдаль, где на краю толпы стоял странный мужчина с разноцветными глазами и улыбкой, которая была слишком широкой для человеческого лица.

Шеогорат поднял воображаемый бокал в молчаливом тосте и исчез, оставив после себя только эхо смеха, звучащего словно разбивающееся стекло.

***

Через неделю в княжестве Камлорн начали происходить странные вещи. Люди, попробовавшие «Сыр Кровного Родства», стали меняться. Они говорили, что слышат детские песни во сне. Они рисовали странные символы на стенах своих домов. Они начинали смеяться без причины и плакать от шуток.

Через месяц половина княжества впала в безумие. Люди танцевали на улицах под дождём, срывали с себя одежду и разговаривали с камнями. Некоторые утверждали, что могут вкусить цвета и услышать прикосновения.

А Гаррет? Гаррет продолжал делать свой обычный сыр, напевая колыбельные, которые помнил с детства. Иногда, в тихие ночи, если прислушаться, можно было услышать, как из его сыроварни доносится детский смех и пение — хотя все знали, что его дети пропали без вести.

В своём дворце на Островах Безумия Шеогорат смотрел на всё это и улыбался. Ещё одна интересная история для его коллекции. Ещё один смертный, нашедший свою страсть в безумии.

Потому что истинное безумие — это не хаос. Истинное безумие — это страсть, доведённая до предела, за которым уже нет возврата. И никто не понимает этого лучше, чем Гроссмейстер Ордена Странных Снов О Падении С Высоты.

А сыр? Говорят, что один из судей всё-таки допытался до рецепта «Сыра Кровного Родства». И иногда, в тёмные ночи, когда луны Нирна светят особенно ярко, находятся те, кто достаточно отчаялся, чтобы попытаться его воссоздать.

Но будьте осторожны, если кто-то предложит вам попробовать неизвестный сыр цвета тёмного вина. Потому что в каждом кусочке — частичка безумия, и, возможно, детская песенка, которая никогда не покинет вашу голову.

До Безумия Скучно

Ночь над Нью-Шеотом опускалась не так, как над городами Нирна. В землях смертных сумерки приходят постепенно, мягко затушёвывая краски дня тёмно-синими чернилами звёздного света. Но в царстве Безумия даже наступление темноты было спектаклем, безумно-прекрасным и непредсказуемым.

Небо над Дрожащими Островами этим вечером выглядело как полотно безумного художника. Облака двигались против ветра, их причудливые формы напоминали то гигантский сыр, то танцующих праведников с головами рыб. Две луны — одна пурпурная, другая цвета расплавленного золота — переглядывались в вышине, подмигивая друг другу, иногда меняясь местами, когда думали, что никто не смотрит. Звёзды не просто мерцали — они перемещались, образуя созвездия, которых не существовало ещё мгновение назад, шептали пророчества тем, кто умел слушать, и посылали вниз снопы разноцветных искр, похожих на смех младенцев, впервые увидевших радугу.

На улицах Мании безумцы кружились в танце, их тени удлинялись, искажались, обретали самостоятельность и присоединялись к веселью. Золотые Святоши воздевали руки к небесам, их молитвы превращались в бабочек, которые взлетали вверх и таяли в лунном свете. В садах Деменции тёмные фигуры шептались с деревьями, чьи листья шелестели ответами на языке, который понимали только истинно безумные.

Во дворце Шеогората стены пульсировали, словно живые, меняя цвет с каждым ударом сердца Принца Безумия. Потолки то взмывали ввысь, открывая виды на космические пространства, где плавали существа из чистого света, то опускались так низко, что приходилось пригибаться, проходя под архитектурными капризами, которые складывались в геометрические узоры, невозможные в мире смертных.

Шеогорат восседал на своём троне, сделанном из кристаллизованных фантазий и материализовавшихся кошмаров. Его разноцветная борода, в которой запутались крошечные звёзды и мерцающие светлячки, свободно струилась по груди. Глаза, один золотой, другой лиловый, следили за придворными — существами настолько разнообразными и причудливыми, что описать их точно было просто невозможно: как только взгляд фокусировался на одной детали, другая уже менялась, превращаясь во что-то совершенно иное.

Воздух дрожал от смеха и музыки — мелодии, которые невозможно было сыграть на инструментах, ритмы, которые нарушали все законы гармонии, но каким-то образом сливались в совершенную какофонию. Запахи кружили голову — сладкие и терпкие, свежие и древние, знакомые и невообразимые, они накладывались друг на друга, создавая симфонию для обоняния.

— Хаскилл! — позвал Шеогорат, и его голос был подобен грому и птичьему щебету одновременно. — Где ты, мой верный слуга? Мне скучно! Я хочу, чтобы все фонтаны Нью-Шеота били сыром! Нет, лучше молоком! Нет, молоком утром и сыром вечером! И чтобы каждый второй вторник они били вбок, а не вверх!

Хаскилл, невозмутимый камергер с лицом, которое, казалось, высечено из камня терпения и долга, появился словно из ниоткуда — хотя на самом деле он просто вошёл через дверь, что в покоях Шеогората было самым неожиданным способом появления.

— Мой господин, — произнёс Хаскилл голосом, который звучал так, будто его обладатель навсегда устал от чудес мира, но продолжал служить из какого-то высшего принципа, — в Приюте Пелагия снова беспорядки. Некоторые постояльцы утверждают, что их тени отказываются следовать за ними и создали собственное общество. И Герцогиня Мании просит аудиенции по поводу дождя из лягушек, который идёт только над её усадьбой уже третий день подряд.

Шеогорат махнул рукой, и по воздуху разлетелись искры, которые, падая на пол, превращались в крошечных танцующих человечков.

— Скучно, скучно, СКУЧНО! — воскликнул он. — Тени, лягушки... Где оригинальность? Где настоящее безумие? Я хочу... — Он вдруг замолчал, его глаза на мгновение потускнели, взгляд затуманился. — Я чувствую странную усталость, Хаскилл. Странную, всепроникающую усталость...

— Возможно, вам стоит отдохнуть, мой господин, — предложил Хаскилл с таким видом, будто предлагал это уже тысячу раз. — Завтра у вас встреча с делегацией из Лунной Тени, и было бы разумно...

— Разумно? — Шеогорат фыркнул, но как-то вяло, без обычного запала. — Разумно... Даже это слово начинает звучать заманчиво. Хорошо, мой занудный друг. Я отдохну. Но только потому, что мне любопытно, что за безумные сны посетят меня сегодня!

Он поднялся с трона, и его мантия, сотканная из галлюцинаций, заструилась вокруг его фигуры, изменяя узоры с каждым движением. Шеогорат направился к своим покоям, напевая мелодию, которая начиналась как колыбельная, но заканчивалась боевым маршем.

В спальне Принца Безумия всё было таким же экстравагантным, как и он сам. Кровать парила в воздухе, её ножки превратились в крылья сказочных существ. Балдахин был соткан из лунного света и менял свой узор в зависимости от фаз обеих лун. Стены пульсировали мягким светом, а потолок отражал не комнату, а панораму дивных миров, существующих только в воображении Шеогората.

***

В своих покоях Шеогорат ворочался на ложе из снов, которые никто никогда не видел. Его разноцветная борода переливалась в сумраке, то вспыхивая золотом, то угасая серебром, как угли в почти потухшем костре.

Его корона из глаз и ушей, смотрящих и слушающих миры, к которым не прикасалась даже его безграничная власть, лежала на подушке рядом, и глаза, обычно вращающиеся во всех направлениях, сейчас были закрыты, веки подрагивали, как у спящего.

Простыни из тумана и одеяло из шёпота обвивались вокруг его беспокойного тела, словно пытаясь удержать от погружения в тот сон, что ждал его на границе сознания.

Воздух становился всё более густым, наполнялся тяжёлым запахом — не зловонием разложения, не ароматом цветов или свежего хлеба, которыми Принц Безумия часто наполнял свои покои, а особым душком старой, слежавшейся бумаги. Запахом архивов, где никто не бывал десятилетиями. Запахом забытых, ненужных документов.

По стенам дворца поползли тени, но не живые, не танцующие, как обычно, — они просто темнели, словно краска на древней фреске, медленно выцветающая под действием времени, теряющая свою яркость и смысл.

В этой тяжёлой, давящей ауре Шеогорат наконец погрузился в сон, который был не похож на его обычные путешествия в царство фантазий и кошмаров. Этот сон обволакивал его, как паутина, сотканная пауком размером с гору — тонкая, но невыносимо прочная, бесконечно липкая.

***

Первое, что почувствовал Шеогорат — запах. Не затхлость, не гниение, а особую бессмысленную стерильность, которая бывает в помещениях, используемых исключительно по назначению, без всякой радости или страсти. Запах коридоров присутственных мест, где клерки проводят свои однообразные дни за составлением списков и заполнением бланков.

Затем пришли звуки. Приглушённые, словно доносящиеся сквозь слой ваты. Не шум, не гам, не музыка — просто случайные шорохи, негромкие голоса, обсуждающие вопросы без значения и интереса, шарканье ног и скрип перьев по бумаге.

Шеогорат проснулся от звука, который не был ни громким, ни резким — просто достаточно назойливым, чтобы прервать сон. Будильник. Самый обычный механический будильник с треснувшим стеклом и слегка погнутой стрелкой, издававший монотонное дребезжание, от которого першило в горле.

Он огляделся и не узнал комнату. Не то чтобы она была чужой — просто... неинтересной. Стены не мерцали всеми цветами спектра, а были окрашены в цвет, который, возможно, когда-то был белым, но со временем превратился в нечто среднее между бурым и охристым. В углах виднелись тёмные пятна плесени — не угрожающе много, просто достаточно, чтобы вызывать лёгкую брезгливость при каждом взгляде.

Потолок был низким, с трещиной, которая тянулась от одной стены к другой — не настолько широкой, чтобы вызывать тревогу за прочность конструкции, просто достаточно заметной, чтобы взгляд постоянно возвращался к ней с раздражением.

Шеогорат попытался сесть и обнаружил, что его тело ощущается иначе — тяжелее, более материальным, лишённым той лёгкости и пластичности, к которой он привык. Его мышцы ныли от усталости, хотя он только что проснулся, а спина отзывалась тупой болью от неудобного матраса.

— Что произошло? — пробормотал он, и даже собственный голос показался ему чужим — без привычных богатых обертонов, без звенящей силы, просто... голос. Усталый человеческий голос.

Первая мысль, которая пришла ему в голову: «Джигаллаг. Я проиграл. Он победил, и теперь я в мире Порядка».

Но эта комната не выглядела как часть упорядоченного мира. В царстве Джигаллага всё было бы идеально симметричным, геометрически выверенным, чистым до стерильности. Здесь же царил не порядок, а... посредственность. Не хаос, не система — просто отсутствие и того, и другого. Вещи лежали на своих местах не потому, что так было правильно, а просто потому, что никому не было дела их перемещать.

На стуле возле кровати висела одежда — мятая рубашка, брюки с вытянутыми коленками, пиджак с потёртыми локтями. Не лохмотья, не роскошь — просто одежда, которую носят не из желания выразить себя, а из необходимости не быть голым.

Шеогорат встал, и половицы под его ногами скрипнули — не зловеще, не мелодично, просто обычный скрип старого дерева. Он подошёл к окну и отодвинул занавеску — тусклую тряпку неопределённого цвета, которая, казалось, впитала в себя пыль тысячелетий.

За окном был город. Не сияющий Нью-Шеот с его фантастической архитектурой, не кристальный град Джигаллага с его симметричными башнями. Это был просто... город. Серые здания, потрёпанные временем и небрежностью, стояли вдоль улиц, которые не были ни прямыми, ни живописно изогнутыми — просто дорогами, по которым нужно было куда-то идти.

Небо над головой не было ни голубым, ни серым, ни хмурым — оно просто было, неопределённого цвета, без солнца, без облаков, без каких-либо особенностей, которые стоило бы отметить. Воздух не был ни тёплым, ни холодным, ни влажным, ни сухим — просто воздухом, который не вызывал никаких ощущений, кроме необходимости дышать.

Шеогорат поднял руки к лицу и с ужасом обнаружил, что его пальцы, всегда искрящиеся силой, способной превратить реальность в пластилин для его безумных фантазий, теперь выглядели обычными. Его руки теперь казались просто руками — с неровно остриженными ногтями, с мозолью на указательном пальце от слишком долгого держания пера, с пятном чернил на правой ладони.. Опустив взгляд, он увидел себя одетым в костюм — не лохмотья, не королевские одежды, просто костюм, слегка потёртый на локтях, с небольшим пятном на лацкане, которое выглядело так, будто кто-то пытался его вывести, но не слишком старался.

В дверь постучали — не громко, не настойчиво, просто достаточно отчётливо, чтобы привлечь внимание.

— Ты проснулся? — спросил голос из-за двери, и в нём не было ни раздражения, ни дружелюбия — просто необходимость задать вопрос. — Нам пора идти. Рабочий день начинается через сорок минут.

Шеогорат не ответил. Его разум лихорадочно пытался осмыслить происходящее. Что это за место? Кто этот человек за дверью? И почему, почему всё вокруг вызывает это странное чувство... тошноты?

Да, именно тошноты. Тошноты от осознания бессмысленности всего, что окружало его. Каждый предмет в комнате, каждое здание за окном, каждый звук и запах — всё было пронизано ощущением бесконечной, беспросветной обыденности, которая была хуже любого кошмара.

— Я... иду, — ответил наконец Шеогорат, и его голос звучал чуждо, как будто принадлежал кому-то другому.

Он механически надел одежду, которая висела на стуле. Ткань казалась неприятной на ощупь — не грубой, не раздражающей, просто достаточно некомфортной, чтобы постоянно ощущать её на коже. Пуговицы на рубашке были разными — не из-за эксцентричного дизайнерского решения, а просто потому, что кто-то был слишком ленив, чтобы подобрать одинаковые при замене.

— Ох, ты уже здесь, — произнёс голос, когда Шеогорат открыл дверь.

Перед ним стоял мужчина средних лет, невысокий, с залысинами, в очках с простой металлической оправой. Его костюм был почти таким же, как у Шеогората, только пятно было на другом лацкане, и пуговица на рукаве держалась на нескольких нитках, грозя оторваться, но не настолько, чтобы это требовало немедленного внимания. Его лицо было настолько невыразительным, что черты, казалось, расплывались, не желая задерживаться на местах, определённых природой.

— Пора идти, — сказал мужчина. — Представление через полчаса, а ты знаешь, как Он не любит опозданий.

Шеогорат хотел спросить, кто такой "Он", но обнаружил, что его язык будто прилип к нёбу. Он мог дышать, мог глотать, но говорить — нет. Паника начала подниматься в его груди, но даже эта паника была какой-то приглушённой, словно кто-то убавил громкость его эмоций.

— Пойдём, — повторил мужчина, и Шеогорат обнаружил, что его ноги сами несут его вслед за этим невзрачным проводником.

Они шли по улицам города, и с каждым шагом ужас Шеогората становился всё глубже, всё холоднее. Этот город был... закончен. Не в смысле завершённости, а в смысле исчерпанности. Он был подобен книге, из которой вычеркнули все интересные места и оставили только служебные абзацы и переходы между сценами.

Вывески на лавках гласили банальности: "Товары", "Еда", "Услуги". Люди, проходившие мимо, кивали друг другу с вежливым безразличием. Их одежда была изношенной, но не до состояния лохмотьев — просто достаточно потрёпанной, чтобы вызывать лёгкое, но постоянное неудобство, словно песчинка в ботинке, которую вы чувствуете с каждым шагом, но недостаточно сильно, чтобы остановиться и вытряхнуть её.

Стены зданий покрывали трещины, но не угрожающие обрушением — просто достаточно заметные, чтобы глаз цеплялся за них и испытывал смутное раздражение. Краска облупилась, но не полностью — остались фрагменты, которые напоминали о том, что когда-то эти стены имели цвет, но теперь сохранили лишь намёк на него, как воспоминание о радости, которая никогда по-настоящему не возвращается.

— Мы входим в Район Около Дворца, — произнёс проводник, указывая на табличку, на которой так и было написано.

Шеогорат почувствовал, как что-то сжимается внутри. Этот район не был значительно лучше предыдущего — просто дома чуть выше, улицы чуть чище, но всё так же лишены индивидуальности, всё так же пропитаны экзистенциальной усталостью.

На стенах здесь тоже были граффити, но ещё более бессмысленные — имена, написанные без всякого художественного мастерства, дата, ничего не значащая для постороннего взгляда, вялые попытки нарисовать символы, которые, видимо, должны были шокировать, но вызывали только зевоту. Лавочки для отдыха стояли на строго выверенном расстоянии друг от друга, но сидения были не то чтобы неудобными — просто недостаточно комфортными, чтобы на них хотелось задержаться.

— А вот и Дворец, — сказал проводник, и Шеогорат увидел здание, которое язык не поворачивался назвать дворцом.

Перед ним высились стены замка – не величественного, не зловещего, а просто... сносного. Каменная кладка местами осыпалась, обнажая обшарпанные, выцветшие от времени стены. Ворота – простые, деревянные, без резьбы и украшений – были слегка перекошены, но не настолько, чтобы это вызывало интерес. На одной из башен виднелась убогая, выцветшая надпись – какое-то ругательство, нацарапанное краской, – но даже в этом акте бунтарства не было ни оригинальности, ни страсти.

Колонны у входа не имели особого архитектурного стиля — они просто были столбами, поддерживающими портик. Стены не были ни мраморными, ни гранитными — просто каменными, с налётом городской копоти, которая въелась так глубоко, что стала частью материала. Ступени, ведущие ко входу, были стёрты посередине от бесконечных шагов, но не до состояния опасной гладкости — просто до неприятной вмятины, заставлявшей спотыкаться при подъёме.

Над входом висел флаг — не гордое знамя, не устрашающий штандарт, а просто кусок ткани неопределённого цвета с каким-то символом, который не вызывал ни патриотизма, ни страха, ни любопытства.

Они поднялись по ступеням и вошли внутрь. Интерьер был... интерьером. Стены, окрашенные в цвет, который когда-то, возможно, был белым, но теперь стал чем-то средним между серым и жёлтым. Пол, выложенный плиткой, на которой виднелись следы множества ног, стёршие первоначальный узор до неузнаваемости. Потолок с пятнами сырости в углах — не катастрофическими, но достаточными, чтобы постоянно отвлекать внимание.

В вестибюле стояли скамьи для ожидающих — достаточно жёсткие, чтобы не позволить заснуть, но недостаточно жёсткие, чтобы служить оправданием для жалоб. На стенах висели портреты — не прекрасные, не уродливые, просто изображения существ, чьи лица забывались в то самое мгновение, когда взгляд отводился от них.

Но запах... запах был хуже всего. Не вонь, не зловоние, а приторный дух обжитости, бесконечно повторяющейся рутины: кисловатый аромат пота, впитавшегося в простыни, которые стирают, но никогда по-настоящему не очищают; запах еды, приготовленной не с любовью, а из необходимости — блюда, которые едят не для удовольствия, а чтобы не умереть от голода; запах пыли, оседающей на мебели, которую протирают лишь потому, что так положено, без искренней заботы.

— Нам сюда, — сказал проводник, указывая на боковую дверь.

За ней оказалась маленькая комната, где на крючках висело несколько костюмов шута — все одинаково потрёпанные, одинаково тусклые, с одинаково унылыми бубенцами.

— Подготовься, — сказал проводник. — У тебя пять минут. Не заставляй Его Унылейшество ждать.

Шеогорат обнаружил, что его руки сами снимают пиджак, расстёгивают рубашку, будто они принадлежат не ему, а марионетке, которой управляет невидимый кукловод. Облачение в костюм шута было процессом не радостным, не печальным — просто необходимым, как чистка зубов или стрижка ногтей.

— Удачи, — сказал проводник без особого энтузиазма, будто произнося фразу, которую положено говорить в таких ситуациях. — Хотя ты знаешь, что она тебе не поможет.

И с этими словами он вышел, оставив Шеогората в компании собственного ужаса, который, впрочем, всё ещё был каким-то приглушённым, словно укрытым слоем ваты.

Оставшись один, Шеогорат попытался осмотреть комнату в поисках чего-нибудь, что могло бы дать ему подсказку о том, где он находится и что происходит. Но в комнате не было ничего, кроме вешалки с костюмами, маленького столика с треснувшим зеркалом и стула, на котором он сидел. На столике лежала растрёпанная книжечка, и Шеогорат взял её в руки.

На обложке было написано: "Сборник шуток и анекдотов для придворного шута Его Унылейшества, Короля Серых Сумерек, Владыки Тщетности, Даэдрического Принца Скуки и Уныния".

Сердце Шеогората пропустило удар, а затем забилось медленнее обычного, словно с каждым сокращением теряя последние остатки энтузиазма. Он открыл книжку и начал читать.

"Шутка №1: Почему курица перешла дорогу? Потому что находилась на одной стороне и решила переместиться на другую".

"Шутка №2: Что будет, если скрестить ежа с черепахой? Животное, которое не сможет почесаться".

"Шутка №5: Два дровосека сидели на бревне. Один говорит другому: 'Подвинься'. Второй подвинулся".

Шеогорат перелистывал страницы, и с каждой прочитанной шуткой его дух падал всё ниже. Это были не просто плохие шутки — это были шутки, лишённые искры, шутки, в которых отсутствовал сам принцип юмора. Шутки-трупы, шутки-тени.

" Шутка №115: Сидят два человека на лавочке. Один говорит: 'Погода сегодня неплохая'. Другой отвечает: 'Да, неплохая'."

" Шутка №793: Приходит человек в магазин и покупает хлеб. Продавец даёт ему хлеб. Человек платит и уходит."

Шеогорат захлопнул книгу, чувствуя, как его душа съёживается от одного лишь соприкосновения с этими анти-шутками, с этой квинтэссенцией бессмыслицы, лишённой даже абсурдного веселья.

Дверь открылась, и вошёл другой служитель — такой же безликий, в таком же невыразительном костюме.

— Пора, — сказал он. — Его Унылейшество ждёт.

Шеогорат почувствовал, как его ноги снова движутся помимо воли, как тело подчиняется чужим приказам — не из страха, не из уважения, а просто потому, что сопротивление требует энергии, которой в этом месте не существовало.

Они прошли по коридору, стены которого были украшены... чем-то. Не картинами, не фресками, просто декоративными элементами, которые вы забываете, едва отвернувшись. Потолок был не высоким, не низким — просто на таком расстоянии, чтобы не чувствовать себя стеснённым, но и не ощущать свободы. Бубенцы на колпаке Шеогората не звенели весело и бойко, а бренчали уныло и предсказуемо – «дзинь-дзынь, дзинь-дзынь», как расшатанный дверной молоток.

Наконец они достигли двустворчатых дверей — не величественных, не ужасающих, просто больших, чем обычные. Служитель открыл их, и Шеогорат увидел тронный зал.

— А, вот и ты, — раздался голос, от которого мир, казалось, стал ещё скучнее.

Шеогорат поднял голову, и сердце его оледенело. Перед ним, восседая на троне из потрескавшихся камней, соединённых раствором, который по всем законам архитектуры должен был рассыпаться много лет назад, но всё ещё как-то держался, сидел Хаскилл.

***

Но это был не тот Хаскилл, которого Шеогорат знал. Его верный камергер всегда носил безупречный камзол, всегда держался с достоинством, несмотря на вечное выражение усталости на лице. Этот был... Владыка. Его мантия не была ни роскошной, ни рваной — просто одеждой, указывающей на статус, но без подлинного величия. Корона на его голове – жалкое подобие королевского венца, сделанная, казалось, из жести, неаккуратно покрытой позолотой, которая облупилась, обнажая дешёвый металл, всё равно притягивала взгляд, как единственный в этом унылом мире символ власти.

Но глаза... глаза Хаскилла вызывали настоящий, чистый ужас. В них не было ни жизни, ни смерти, ни добра, ни зла — лишь бесконечная, космическая скука. Взгляд существа, видевшего всё и не нашедшего в этом "всём" ничего, что могло бы вызвать хоть каплю интереса. Взгляд, за которым таилась вечность, проведённая в ожидании чего-то, что так и не произошло.

— Шут, — произнёс Хаскилл голосом, который не был ни громким, ни тихим, ни мелодичным, ни скрипучим — просто голосом, инструментом для производства звуков, складывающихся в слова. — Ты опять опоздал. Впрочем, какая разница.

Шеогорат почувствовал, как его тело сгибается в поклоне, но не изящном, не шутовском — просто в стандартном наклоне, выражающем уважение без искренности.

— Ваше Унылейшество, — услышал он свой голос, но это был не его голос, не голос Принца Безумия, переливающийся всеми оттенками и интонациями. Это был просто... голос. — Я подготовил новые шутки для вашего развлечения.

— Неужели? — спросил Хаскилл, и в его тоне не было ни сарказма, ни интереса — просто необходимость ответить что-то.

Шеогорат почувствовал, как его тело начинает двигаться, выполняя какие-то нелепые па, которые, видимо, должны были изображать танец. Его руки взлетали и опускались, ноги выписывали круги и зигзаги, но во всём этом не было ни грации, ни уродства — просто движения, лишённые смысла и красоты.

— Почему курица перешла дорогу? — спросил он, и его голос звучал так монотонно, будто он читал список покупок. — Потому что хотела перейти дорогу.

Хаскилл не смеялся, не хмурился — просто смотрел, его взгляд скользил по Шеогорату, как по предмету мебели, который стоит на своём месте и не представляет никакого интереса.

— Ты рассказал эту шутку восемь тысяч семьсот сорок два раза, — произнёс он. — Первый раз это вызвало у меня внимание. Два раз после – раздражение. Следующие двадцать семь раз — недоумение. Последующие восемь тысяч семьсот двенадцать раз —ничего.

Шеогорат ощутил, как его сердце — сердце Даэдрического Принца, сердце, которое билось в ритме безумных мелодий мироздания, — замедляется, тяжелеет, становится простым насосом, перегоняющим кровь без всякой радости или страсти.

— У меня есть новый трюк, Ваше Унылейшество, — услышал он свой голос, и даже в нём чувствовалась нотка отчаяния — приглушённого, вязкого, но всё же отчаяния.

— Неужели? — спросил Хаскилл, и в его голосе не было ни сарказма, ни интереса, ни даже скептицизма — просто необходимость произнести какой-то звук в ответ.

Шеогорат начал жонглировать яркими шарами, которые призвал своей волей, и увидел, как в глазах Хаскилла мелькнуло что-то — не удивление, не интерес, просто необходимость следить зрачками за множеством движущихся предметов.

— А вот ещё анекдот, — продолжал он, жонглируя. — Приходит человек в таверну и заказывает эль. Трактирщик наливает ему эль. Человек выпивает и уходит.

Хаскилл проследил взглядом за траекторией предметов, которыми жонглировал Шеогорат, и на его лице мелькнуло что-то, почти похожее на зевок, но не совсем — словно даже для зевка требовалось слишком много энергии.

— Жонглирование, — произнёс Хаскилл. — Вариация номер восемьсот двадцать три. С разноцветными шарами вместо серых — двести сорок семь. Впрочем, цвета не существенны для процесса подбрасывания и ловли предметов.

Шеогорат не сдался. Он призвал огонь, и шары в его руках вспыхнули пламенем — не угрожающим, не пугающим, просто настоящим, живым огнём.

— Огонь, — отметил Хаскилл. — Элемент, вызывающий примитивный страх и восхищение у недостаточно развитых существ. Вариация номер пятьсот шестнадцать. С разноцветным пламенем — сто тридцать восемь.

Шеогорат почувствовал, как его руки начинают дрожать от усилия поддерживать магию в этом мире, который, казалось, активно сопротивлялся любой форме чуда. Шары погасли, огонь исчез, оставив после себя лишь слабый запах дыма. Вместо этого он обнаружил, что его руки тянутся к карману шутовского костюма и достают оттуда... сыр. Обычный кусок сыра, не слишком свежий, не слишком заплесневелый, не голубой, не ярко-оранжевый — просто сыр неопределённого тускло-жёлтого цвета.

— Смотрите, — сказал он, поднимая сыр, — этот сыр может говорить!

Он начал двигать сыр, как марионетку, и произносить фальцетом:

— Здравствуйте! Я сыр! Я могу говорить! Ля-ля-ля!

Хаскилл наблюдал за представлением, и на его лице не отразилось ничего, кроме всё того же безграничного утомления.

— Говорящая еда, — произнёс он. — Вариация номер четыреста двенадцать. С сыром — двести семь. С фразой "Я могу говорить" — сто тридцать две. Для разнообразия ты мог бы хотя бы цвет сыра сменить. Или дать ему акцент.

И в этот момент что-то в Шеогорате сломалось. Не сломалось, как ломается ветка под тяжестью снега, а просто... перестало работать, как механизм, в котором незаметно истёрлись шестерёнки.

— Я... Я не знаю, что ещё сделать, Ваше Унылейшество, — произнёс он, и его голос был голосом человека, у которого отняли не просто надежду, а саму способность надеяться.

Хаскилл поднялся с трона и сделал несколько шагов к Шеогорату. Он двигался без величия, без грации, просто перемещался в пространстве с минимально необходимыми затратами энергии.

— Знаешь, в чём твоя проблема, шут? — спросил он, но в его голосе не было ни упрёка, ни угрозы, ни даже раздражения — просто необходимость задать вопрос. — Ты пытаешься развлечь того, кто видел все формы развлечения. Все. До единой. Я — Хаскилл, Владыка Тщетности, Повелитель Уныния. Я тот, в чьём присутствии гаснут звёзды — не потому, что я их уничтожаю, а потому, что они просто... устают сиять.

Он сделал ещё шаг, и теперь Шеогорат мог чувствовать исходящую от него ауру — не тёплую, не холодную, просто... истощающую, как долгая болезнь.

— Ты знаешь мой город, шут? — продолжил Хаскилл. — Хаскилтон. Город, где даже названия районов настолько лишены воображения, что вызывают зевоту. Район Около Дворца. Район Вне Досягаемости Дворца. Район У Реки. Район Не У Реки. Мои слуги — Духи Уныния и Скучные Бюрократы, пародия на тех, кем гордился... — он сделал паузу, и на его лице появилось что-то, почти похожее на усмешку, но без всякого веселья, — бывший господин этих мест.

Шеогорат ощутил, как его колени подгибаются, но не от страха, не от изнеможения — просто от осознания бессмысленности сопротивления. Этот мир высасывал из него всё — не быстро, не агрессивно, а методично, неуклонно, как болото затягивает того, кто имел несчастье забрести в него.

— Кто я? — спросил он внезапно, и этот вопрос был не обращён к Хаскиллу — скорее к самому себе.

Хаскилл приподнял бровь — жест, который можно было бы принять за удивление, если бы не безжизненность его взгляда.

— Ты шут номер семь, — ответил он. — Мой придворный шут. Один из многих в длинной череде тех, кто пытался меня развлечь. И, как и все предыдущие, не преуспел в этом.

— Нет, — произнёс Шеогорат, и в его голосе появилась сила — не яростная, не могущественная, просто... решимость. — Я не шут номер семь. Я — Шеогорат. Я — Даэдрический Принц Безумия. Я тот, кто сеет хаос и радость, страх и восторг, безумие и просветление.

Хаскилл долго смотрел на него, а затем произошло нечто невероятное. Он рассмеялся.

Это не был сухой, безжизненный смешок — это был настоящий, искренний смех, наполненный неподдельным весельем. Смех, который, казалось, проникал в самые тёмные уголки этого серого мира, принося в них слабые отблески цвета и жизни.

— Ты? — выдавил Хаскилл сквозь приступы смеха. — Ты — Принц Безумия? О, это... это действительно забавно! Самая смешная шутка, которую я слышал за... ну, возможно, за всю вечность. Нет, мой дорогой шут. Ты не Шеогорат. Ты просто мой слуга, который каждый день приходит и повторяет одни и те же шутки, одни и те же трюки, одни и те же истории.

Он снова засмеялся, и этот смех был подобен землетрясению — не разрушительному, не катастрофическому, просто... меняющему ландшафт.

Шеогорат почувствовал, как комната начинает вращаться вокруг него — не быстро, не медленно, просто... смещаться, как будто реальность теряет свои опорные точки.

— Нет, — прошептал он, и в этом шёпоте было отчаяние, похожее на предсмертный хрип. — Я — Шеогорат. Я — Даэдрический Принц Безумия. Я тот, кто превращает порядок в хаос, смысл в бессмыслицу, скуку в... в...

Хаскилл смотрел на него, и в его глазах не было ни злорадства, ни триумфа — только бесконечная, космическая скука.

— Ты не можешь даже закончить предложение без тавтологии, — заметил он. — Твои мысли движутся по кругу, как белка в колесе. Это не безумие, шут. Это скука, принявшая форму бессмысленных действий. Все вы, безумцы, думаете, что ваши выходки уникальны и интересны. Но на самом деле вы просто... предсказуемы в своей непредсказуемости.

Шеогорат попытался возразить, но обнаружил, что его язык снова прилип к нёбу. Он хотел закричать, но из его горла вырвался только сдавленный хрип.

Хаскилл повернулся к нему спиной и начал медленно подниматься обратно к трону.

И тогда Серые Сумерки начали рассеиваться. Не внезапно, не драматично — просто... истончаться, как туман под лучами солнца. Тронный зал, дворец, город за его стенами — всё начало таять, растворяться, уступая место чему-то другому.

***

Шеогорат вскочил на постели с таким криком, что стены его дворца на мгновение стали прозрачными, а потолок покрылся трещинами, сквозь которые виднелось не небо, а какое-то другое измерение, полное глаз и зубов. В далёком Нирне этот вопль вызвал появление кита с головой дреморы, что сквернословил, как бабушки всех моряков Тамриэля, вместе взятых.

Рядом с постелью уже стоял Хаскилл — невозмутимый, вечно терпеливый камергер, с выражением лица человека, привыкшего к эксцентричным выходкам своего господина.

— Дурной сон, мой господин? — спросил он своим обычным тоном, в котором за усталостью скрывалась неподдельная преданность.

Шеогорат смотрел на него, пытаясь найти в его чертах отголоски того Хаскилла из сна — Владыки Серых Сумерек, Короля Тщетности. Но видел только своего верного слугу, уставшего от безумия, но никогда не предававшего его.

— Хаскилл, — произнёс Шеогорат, и его голос был хриплым, словно он кричал много часов подряд. — Что бы ты сделал, если бы мог стать Даэдрическим Принцем?

Камергер моргнул — редкий жест, почти признак удивления.

— Даэдрическим Принцем, мой господин? — переспросил он. — Странный вопрос. Я никогда не задумывался об этом. Полагаю, это зависело бы от того, какой сферой бытия мне довелось бы управлять.

Шеогорат встал с постели одним плавным движением, его ночная рубашка превратилась в его обычный пёстрый наряд — яркий, безумный, уникальный.

— А если бы ты стал Принцем Скуки? — спросил он, внимательно наблюдая за реакцией Хаскилла.

На лице камергера промелькнуло странное выражение — что-то среднее между недоумением и... узнаванием?

— Скуки, мой господин? — повторил он. — Странная сфера для Даэдрического Принца. Безумие, знание, разрушение, господство — всё это имеет смысл как область влияния. Но скука... скука лишь отсутствие чего-то, а не присутствие.

Шеогорат подошёл к окну и выглянул наружу. Дрожащие острова купались в утреннем свете — ярком, нестабильном, постоянно меняющем оттенки и интенсивность. Деревья в саду шептались друг с другом, обмениваясь сплетнями об обитателях дворца. Безумцы в своих кельях кричали, пели, смеялись, рыдали — каждый по-своему, каждый уникально.

— Знаешь, Хаскилл, — произнёс Шеогорат, не оборачиваясь, — иногда я думаю, что скука может быть опаснее безумия. Безумие может убить тебя, может извратить твою душу, может превратить тебя в чудовище. Но скука... скука убивает саму возможность быть.

Он повернулся и посмотрел на своего камергера. И на мгновение, всего на мгновение ему показалось, что глаза Хаскилла стали другими — не усталыми, не терпеливыми, а... вспоминающими?

— Очень проницательное наблюдение, мой господин, — произнёс Хаскилл своим обычным тоном. — Позвольте напомнить, что сегодня у вас назначена встреча с делегацией червей-оборотней из Южного Болота Деменции. Они хотят пожаловаться на то, что когда они превращаются в людей, никто не воспринимает их всерьёз.

Шеогорат улыбнулся — широко, безумно, искренне.

— Отлично! — воскликнул он. — Я превращу их жалобы в песню, которую должны будут петь все обитатели Мании каждое полнолуние! А тех, кто откажется, я награжу способностью видеть сквозь собственные веки!

Хаскилл вздохнул с выражением бесконечного терпения.

— Как пожелаете, мой господин, — произнёс он, направляясь к двери.

Когда Шеогорат отвернулся от окна, его взгляд упал на прикроватный столик. И на мгновение сердце Принца Безумия снова сжалось от страха. Потому что там, среди безделушек и магических артефактов, лежал... шутовской колпак. Не яркий, не пёстрый, а выцветший, с тусклыми бубенцами, которые не звенели, а просто... были.

Прежде чем Шеогорат успел что-либо сделать, дверь вновь открылась - это Хаскилл вернулся, чтобы забрать поднос с остатками вчерашнего ужина. Его взгляд на мгновение задержался на колпаке, и что-то промелькнуло в его глазах — не удивление, не беспокойство, просто... узнавание?

Камергер аккуратно взял колпак и спрятал его в складках своего камзола.

— Я уберу это, мой господин, — произнёс он своим обычным тоном. — Должно быть, один из ваших гостей вчера оставил.

И с этими словами он вышел, унося с собой единственное материальное напоминание о кошмаре Серых Сумерек.

Шеогорат смотрел на закрывшуюся дверь, и на его лице отражалась странная смесь эмоций — облегчения, недоумения и... подозрения? Что если его верный Хаскилл знал больше, чем показывал? Что если где-то, в каком-то измерении, в какой-то реальности существовал мир Серых Сумерек с его Владыкой Тщетности? И что если этот Владыка и его собственный камергер были как-то связаны?

Но эту мысль унесло порывом ветра, который ворвался в комнату, принеся с собой запах грозы и сыра — два аромата, которые Шеогорат любил больше всего. И Принц Безумия расхохотался, забыв о своём кошмаре.

По крайней мере, на этот раз.

Свадьба Шута

В марке Фарран, где ветер с гор Скайрима гонял клочья тумана между башнями бретонских замков, а снег никогда не таял полностью даже в разгар лета, существовала странная традиция — никогда не принимать решений в двойное полнолуние. Местные утверждали, что именно в такие ночи Шеогорат, Принц Безумия, любит прогуливаться среди смертных, подслушивая разговоры и подбрасывая в головы идеи, от которых здравый смысл сворачивается, как молоко в грозу.

К сожалению, марк-ярл Фаррана, лорд Вильгельм Ледяная Борода, был человеком крайне занятым и потому назначил совет именно на двойное полнолуние. Позже придворный летописец отметит, что если бы не это обстоятельство, возможно, история пошла бы совсем иным путем, и марка Фарран не прославилась бы как место самой странной свадьбы со времен брачной церемонии между императором Тайбером Септимом и горной козой.¹

¹ Историки до сих пор спорят, был ли этот брак метафорой, политическим ходом, или просто выдумкой пьяного барда. Однако статуя в восточном крыле дворца в Солитьюде изображает Императора с очень странным выражением лица, а рядом — необычно довольную козу.

Итак, марк-ярл восседал на троне, украшенном оленьими рогами, медвежьими черепами и родовыми гербами, которые с каждым поколением становились всё сложнее и запутаннее, словно художники соревновались в количестве существ, которых можно втиснуть на один щит. По правую руку от него сидела его племянница, принцесса Фрейя, девушка столь прекрасная, что местные поэты уже исчерпали запас метафор, сравнивая её то с лунным светом, то с альпийскими цветами, то с утренней росой. Она обладала редким сочетанием нордской стати и бретонской утонченности — высокая, с пшеничными волосами и глазами цвета грозового неба, она вполне могла бы сойти за воительницу из древних легенд, если бы не привычка вздыхать с таким мечтательным видом, что окружающие начинали проверять, не проросли ли у них на головах весенние цветы.

По левую руку от марк-ярла скрючился придворный шут, известный как Кребус Кривоног, существо настолько уродливое, что даже каменные горгульи на башнях замка, казалось, отворачивали свои головы, когда он проходил мимо. Карлик ростом едва выше ребенка, с непропорционально большой головой, кривыми ногами и горбом, который, по слухам, менял форму в зависимости от фазы луны. Его лицо напоминало картофелину, по которой долго и с энтузиазмом топтался пьяный тролль — приплюснутый нос, выпуклые глаза и рот, растянутый в вечной ухмылке, которая могла означать что угодно от несварения желудка до прозрения о природе мироздания.

Впрочем, природа, словно компенсируя физические недостатки, наделила Кребуса острым умом и голосом, который менялся от рычания дикого зверя до ангельской арии с такой непредсказуемостью, что иногда казалось, будто в его горле поселился целый театральный ансамбль.

— Итак, господа, — марк-ярл провел рукой по длинной бороде, в которой запутались крошки ужина двухдневной давности, — нам нужно решить вопрос о браке принцессы Фрейи. У нас есть предложения от ярла Рифтена, от герцога Даггерфолла и даже от какого-то варварского князька из Хаммерфелла, который прислал в качестве подарка трех верблюдов и ящик чего-то, что подозрительно напоминает мумифицированные части тела его врагов.

Кребус хихикнул и подбросил в воздух несколько разноцветных мячиков, которые, вопреки всем законам гравитации, образовали в воздухе точную миниатюрную копию родового герба марк-ярла, а затем рассыпались дождем леденцов.

— Возможно, великий лорд, стоит выбрать жениха по количеству конечностей, которые он сохранил до сих пор? — предложил шут, подхватывая леденец и засовывая его за щеку. — Или по запаху его казны? Или, что совсем безумно, по желанию самой принцессы?

Фрейя, до этого момента безучастно смотревшая в окно, где серые облака сталкивались с горными пиками в вечной безмолвной борьбе, внезапно повернулась:

— Я бы предпочла человека, который знает разницу между мечом и книгой, и понимает ценность обоих, — сказала она голосом, который звучал как перезвон хрустальных колокольчиков, если бы хрустальные колокольчики могли выражать смертельную скуку.

В этот момент двери тронного зала распахнулись с таким грохотом, словно все боги решили одновременно постучаться к смертным. В зал ворвался ветер, принесший запах грозы, дикой полыни и чего-то неуловимо странного — запах безумия, если бы кто-то умел его распознавать.

На пороге стоял высокий человек с безупречной осанкой и лицом, которое казалось одновременно молодым и древним. Его улыбка была шире, чем позволяют законы анатомии, а глаза меняли цвет, как хамелеон на ярмарке красок. Одет он был в камзол, разделенный ровно пополам: одна сторона пурпурная с оранжевыми пятнами, другая — оранжевая с пурпурными полосами. В руке он держал трость, навершие которой представляло собой голову существа, напоминающего помесь лисы, ящерицы и философа, глубоко задумавшегося о природе сыра.

— ПРИВЕТСТВУЮ! — голос незнакомца прозвучал так, словно каждая буква была высечена из мрамора, покрыта золотом и катапультирована прямо в уши слушателей. — Я — ЕГО СИЯТЕЛЬСТВО ГЕРЦОГ ШЕЗЗАРИН ДЕСЯТИПАЛЫЙ, ПОВЕЛИТЕЛЬ ПЕРЕКРЕСТКОВ, ХРАНИТЕЛЬ КЛЮЧЕЙ ОТ ДВЕРЕЙ, КОТОРЫХ НЕТ, И ГЛАВНЫЙ РАСПОРЯДИТЕЛЬ БЕЗУМНЫХ ТОРЖЕСТВ!

Стражники инстинктивно потянулись к оружию, но обнаружили, что их мечи превратились в связки сосисок, а шлемы — в перевернутые ночные горшки. Кребус замер с открытым ртом, из которого торчал наполовину проглоченный леденец, внезапно принявший форму миниатюрной танцующей козы.

Марк-ярл Вильгельм, человек видавший многое — от драконов до демонов в человеческом обличье (последними он называл налоговых сборщиков из Имперского Города), не выказал удивления:

— Чем обязаны визиту столь... хм... заметной особы? — спросил он тоном человека, который надеется, что если игнорировать безумие достаточно долго, оно может обидеться и уйти.

Герцог Шеззарин (или, как уже догадался читатель, сам Шеогорат в одном из своих бесчисленных воплощений) сделал несколько шагов вперед, каждый из которых сопровождался звуком, напоминающим то ли кудахтанье курицы, то ли смех пьяного гоблина.

— О, всего лишь дипломатическая миссия! — он взмахнул тростью, и по залу пролетела стая бабочек с крыльями, на которых были изображены миниатюрные копии всех присутствующих в непристойных позах. — Я прибыл, чтобы предложить РЕШЕНИЕ всех ваших проблем! Альянс, который войдет в историю! Брак, который заставит менестрелей сломать свои лютни от зависти! Союз, который... ну, вы поняли, что-то ГРАНДИОЗНОЕ!

Фрейя выпрямилась в кресле, внезапно заинтересованная происходящим. В окно влетел ястреб, сделал круг над залом и сел на подоконник, наблюдая за сценой с таким вниманием, какое редко встречается у диких птиц. В камине, который не разжигали из-за теплой погоды, внезапно вспыхнул огонь, языки пламени причудливо танцевали, словно рассказывая древнюю историю. А в вазе на столе засохшие полевые цветы вдруг ожили, и среди них распустилась одна-единственная роза невероятной красоты.

Марк-ярл прищурился:

— И кого же вы предлагаете в качестве жениха для моей племянницы? Какого-нибудь принца из дальних земель? Могущественного мага? Героя, покрытого славой и шрамами?

Шеогорат разразился смехом, который звучал так, словно где-то обрушился мост, наполненный хихикающими гоблинами:

— О, мой драгоценный, бородатый, недогадливый друг! Гораздо лучше! Я предлагаю... — он сделал драматическую паузу, во время которой в зале, казалось, даже пыль замерла в воздухе, — ...ЭТОГО ЧУДЕСНОГО МАЛЕНЬКОГО ЧЕЛОВЕЧКА!

Трость Шеогората указала на Кребуса, который от неожиданности проглотил леденец и теперь давился, пытаясь откашляться.

В зале повисла тишина такой глубины, что можно было услышать, как на башне замка слезает со своего постамента каменная горгулья, чтобы лучше рассмотреть происходящее.

— Вы... предлагаете моей племяннице, принцессе королевской крови, выйти замуж за карлика-шута? — голос марк-ярла был настолько тих и спокоен, что придворные инстинктивно начали искать укрытие. Такое спокойствие предвещало бурю похлеще, чем те, что обрушиваются с Глотки Мира в самые суровые зимы.

— Именно! — воскликнул Шеогорат, подпрыгивая от восторга. — Разве это не ВОСХИТИТЕЛЬНО? Разве это не БЕЗУМНО? Разве это не... ПОЛИТИЧЕСКИ ВЫГОДНО?

— Политически выгодно? — переспросил марк-ярл, и в его голосе проскользнула нотка заинтересованности, которая заставила Фрейю побледнеть.

— О да! — Шеогорат сделал широкий жест рукой, и в воздухе возникли сверкающие фигуры, изображающие карты, сундуки с золотом и армии, марширующие под знаменами Фаррана. — Видите ли, этот маленький человечек — не просто шут! О нет! Он — мой НАСЛЕДНИК! Да-да, не смотрите так, словно проглотили жабу, которая проглотила другую жабу. Я, герцог Шеззарин, владелец обширных земель в... хм... ОЧЕНЬ ДАЛЬНИХ КРАЯХ, выбрал его, чтобы передать все свое состояние, замки, армии и коллекцию экзотических сыров, которым нет равных во всем Тамриэле!

Кребус, наконец откашлявшись, уставился на Шеогората с выражением человека, который обнаружил, что его кровать превратилась в озеро, населенное говорящими лягушками, распевающими непристойные песни.

— Но я не... — начал он, однако Шеогорат щелкнул пальцами, и рот шута захлопнулся с таким звуком, словно домашний питомец захлопнул крышку фортепиано.

— Конечно, ты не знал! — воскликнул Принц Безумия. — Это был СЮРПРИЗ! Я люблю сюрпризы! Особенно те, от которых у людей выпадают глаза от удивления. Не в буквальном смысле, конечно. Обычно.

Марк-ярл погрузился в задумчивость, его пальцы барабанили по подлокотнику трона в ритме, который странным образом напоминал боевой марш легионов Сиродиила.

— А что получит Фарран от этого союза, кроме вашей... благосклонности?

Шеогорат наклонился к марк-ярлу так близко, что их носы почти соприкоснулись:

— ЗАЩИТУ, — прошептал он, но шепот этот разнесся по залу, как крик в горах. — Защиту от драконов, которые возвращаются. От вампиров, которые плетут заговоры в темноте. От даэдра, которые... ну, кроме меня, конечно, я просто обожаю это место! Такой очаровательный туман, и жители с такими забавными мозгами!

Марк-ярл побледнел:

— Драконы? Но они исчезли столетия назад...

— Исчезли? — Шеогорат расхохотался. — Как можно исчезнуть навсегда в мире, где смерть — всего лишь неудобное состояние между жизнями? Они вернутся. О, как они вернутся! С огнем, и льдом, и ужасными диетическими привычками. Но мое покровительство... — он сделал паузу, — ...означает, что они облетят Фарран стороной. Подумайте об этом как о... СТРАХОВКЕ! Очень выгодной страховке!

Фрейя, которая до этого момента хранила молчание, вдруг поднялась со своего места. Ястреб на подоконнике расправил крылья, словно готовясь к чему-то.

— Дядя, — её голос был холоднее льдов Атморы, — вы ведь не рассматриваете всерьез это предложение?

Марк-ярл посмотрел на племянницу долгим взглядом:

— Мы должны думать о безопасности Фаррана, дорогая. Если то, что говорит его светлость, правда...

— Я отказываюсь, — отрезала Фрейя.

Шеогорат вытащил из кармана часы, которые вместо стрелок имели маленькие ножки и бегали по циферблату в произвольном направлении.

— Ох, как неудобно! — воскликнул он. — Кажется, у нас НЕТ ВРЕМЕНИ на долгие споры. Видите ли, я заключил пари с одним очень нетерпеливым принцем, что смогу организовать эту свадьбу к следующему полнолунию. А если я проиграю... ну, скажем так, Фарран может обнаружить, что находится в очень неудобном месте — прямо в центре ОЧЕНЬ ГОРЯЧЕГО ВНИМАНИЯ.

Гоблинская улыбка на его лице расширилась:

— Но не беспокойтесь! Я уверен, что принцесса... ПЕРЕДУМАЕТ. У меня есть талант убеждать людей. И показывать им сны, которые заставляют реальность выглядеть как скучная альтернатива.

Он щелкнул пальцами, и в воздухе возникло изображение Фаррана в огне, с драконами, кружащими над башнями, и ордами даэдра, марширующими по улицам.

— Итак, мы договорились? — спросил Шеогорат, и его разноцветные глаза сверкнули опасным блеском. — Свадьба через две недели! Я предоставлю банкет. И развлечения. О, развлечения будут НЕЗАБЫВАЕМЫМИ!

Марк-ярл медленно кивнул, не отрывая взгляда от видения горящего Фаррана:

— Мы... обсудим детали.

— ПРЕВОСХОДНО! — Шеогорат хлопнул в ладоши, и изображение исчезло. — А теперь, прошу прощения, мне нужно проверить свой сыр. Он достигает идеальной зрелости, когда начинает разговаривать на древних языках!

С этими словами он развернулся и направился к выходу. Достигнув дверей, он обернулся и подмигнул Кребусу:

— Готовься к свадьбе, малыш! И не волнуйся — я уже заказал тебе табуретки, чтобы ты мог дотянуться до своей невесты для поцелуя!

Когда двери закрылись за Шеогоратом, в зале повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием огня в камине и тихим, но отчетливым звуком скрежещущих зубов принцессы Фрейи.

***

Ночь окутала замок Фарран черным бархатом, расшитым серебряными звездами. На одной из башен, той самой, которую местные называли Башней Воющего Ветра из-за странных звуков, которые издавали сквозняки, пробегая по старинным коридорам, сидела принцесса Фрейя. Её светлые волосы казались почти серебряными в лунном свете, а глаза отражали звезды, словно два глубоких озера.

— Я скорее выйду замуж за горного тролля, — пробормотала она, сжимая в руках старинный кинжал, доставшийся ей от матери. — Или уйду в Коллегию Винтерхолда. Говорят, там принимают женщин с магическими способностями, независимо от происхождения.

Внезапно она услышала шаги — странно неритмичные, словно идущий хромал сразу на обе ноги. Фрейя не обернулась — она знала этот звук.

— Если ты пришел убеждать меня согласиться на этот фарс, можешь сразу уходить, Кребус, — сказала она холодно.

Карлик остановился в нескольких шагах от принцессы. В лунном свете его уродство казалось почти сказочным — словно он был не человеком, а странным созданием из древних легенд, заблудившимся в человеческом мире.

— Я пришел не убеждать, а предупредить, — сказал он, и его голос, обычно насмешливый и высокий, сейчас звучал неожиданно глубоко и серьезно. — Тот, кто называет себя герцогом Шеззарином, не тот, за кого себя выдает.

Фрейя хмыкнула:

— Неужели? Я бы никогда не догадалась. Особенно когда его борода меняла цвет пять раз за время аудиенции.

Кребус покачал головой:

— Вы не понимаете. Он — не просто эксцентричный дворянин или шарлатан. Он — Шеогорат, Принц Безумия, один из даэдрических лордов.

Принцесса наконец повернулась к нему, её лицо выражало крайнее удивление:

— Даэдрический принц? Здесь? Но зачем ему... — она запнулась, осознавая масштаб ситуации. — Зачем даэдрическому принцу организовывать брак между принцессой пограничной марки и... придворным шутом? Без обид.

— Для развлечения, — Кребус пожал плечами. — Или чтобы посеять хаос. Или оба варианта. С Шеогоратом никогда не знаешь наверняка.

Он подошел ближе и сел рядом с принцессой, его ноги болтались над пропастью, как у ребенка.

— Легенды гласят, что он особенно любит вмешиваться в дела смертных, когда может извлечь из этого максимум безумия. А что может быть безумнее, чем брак между прекрасной принцессой и уродливым шутом? — в его голосе прозвучала горечь. — Представляете, какое веселье для него наблюдать за нашими мучениями? За унижением, которое мы оба испытаем?

Фрейя внимательно посмотрела на карлика:

— Ты хорошо образован для шута.

Кребус усмехнулся, но в его усмешке не было радости:

— До того как стать этим, — он обвел рукой свое тело, — я был учеником придворного мага в Солитьюде. Изучал историю, языки, магию. Но потом... случился эксперимент. Неудачный. И вот результат.

В небе над ними пролетел ястреб, его силуэт четко вырисовывался на фоне полной луны. Странно, подумала Фрейя, ночные хищники обычно не летают в полнолуние.

— И что ты предлагаешь? — спросила она. — Бежать? Сражаться с даэдрическим принцем?

— Ни то, ни другое, — ответил Кребус. — Я предлагаю перехитрить его.

— Перехитрить бога безумия? — Фрейя рассмеялась, но в её смехе звучало не веселье, а отчаяние. — Это звучит как план, достойный... ну, безумца.

— Именно! — Кребус вскочил на ноги, его глаза горели странным огнем. — Чтобы победить безумца, нужно мыслить как безумец! Но с методичностью шахматиста. Шеогорат ожидает, что мы будем страдать, мучиться, возможно, попытаемся сбежать или даже убить себя. Но что, если мы сделаем то, чего он совершенно не ожидает?

— И что же это?

— Сыграем самую убедительную комедию в истории Тамриэля, — Кребус понизил голос до шепота. — Притворимся, что влюблены друг в друга до безумия.

Фрейя уставилась на него так, словно у него внезапно выросла вторая голова:

— Это и есть твой гениальный план? Притвориться влюбленными?

— Подумайте! — настаивал карлик. — Шеогорат жаждет хаоса и страданий. Он ожидает, что вы будете рыдать, кричать, проклинать судьбу. Что я буду сгорать от стыда и унижения, пытаясь дотянуться до вас во время церемонии. Но если вместо этого мы разыграем историю страстной любви, которая преодолевает все предрассудки... это сломает всю его игру!

В камине на башне, который не разжигали уже много лет, внезапно вспыхнул огонь, на мгновение осветив лица принцессы и шута теплым светом. У подножия стены выросла роза там, где никогда раньше не росли цветы — одинокий красный бутон, раскрывшийся в лунном свете.

Фрейя молчала долгое время, изучая лицо Кребуса с таким вниманием, словно видела его впервые.

— Ты ведь на самом деле не шут, — наконец сказала она. — Во всяком случае, не только шут.

— Все мы носим маски, принцесса, — ответил Кребус. — Просто мои более очевидны, чем у других.

Он протянул ей свою маленькую, искривленную руку:

— Так что скажете? Устроим представление, которое войдет в историю и заставит даэдрического принца пожалеть о своей затее?

Фрейя посмотрела на протянутую руку, затем перевела взгляд на звездное небо, где ястреб все еще кружил, словно наблюдая за ними. Что-то в этом странном ночном разговоре, в огне, внезапно загоревшемся в камине, в одинокой розе у стены башни заставляло её чувствовать, что за всем этим безумием стоит какой-то более глубокий смысл.

— Согласна, — сказала она, вкладывая свою руку в ладонь Кребуса. — Давай покажем Шеогорату, что даже бог безумия может просчитаться.

***

Следующие две недели замок Фарран наблюдал самое странное ухаживание в своей долгой и насыщенной истории. Принцесса Фрейя и шут Кребус были неразлучны. Они появлялись вместе в саду, где карлик читал принцессе стихи собственного сочинения, декламируя их с такой страстью, что даже старые садовники, повидавшие на своем веку множество влюбленных парочек, украдкой вытирали слезы.

Они устраивали пикники на зеленых холмах, окружающих замок, и возвращались с корзинами, полными полевых цветов. Фрейя вплетала эти цветы в свои косы, а один особенно красивый венок водрузила на голову Кребуса, провозгласив его "королем эльфийской страны за горами".

Марк-ярл наблюдал за этим с выражением человека, проглотившего что-то чрезвычайно кислое, но не желающего признавать этот факт публично.

— Они ведь притворяются, верно? — спросил он своего советника, наблюдая, как Фрейя и Кребус кормят лебедей у замкового пруда, смеясь так, словно только что услышали лучшую шутку в мире.

Советник, мудрый старик с глазами, видевшими слишком много придворных интриг, чтобы удивляться чему-либо, пожал плечами:

— Возможно, мой лорд. Но знаете, иногда, когда долго притворяешься, граница между игрой и реальностью начинает стираться. Я видел, как люди, играющие влюбленных на сцене, потом не могли расстаться за кулисами.

— Но это же Кребус! — воскликнул марк-ярл. — Горбатый карлик с лицом, которое может испугать даэдра! И Фрейя... моя прекрасная племянница, которая отвергла предложения дюжины благородных женихов!

— Красота и уродство — понятия относительные, — философски заметил советник. — А любовь... любовь вообще не поддается логике. Возможно, это работа даэдрического принца. А может, вмешательство других сил.

Он кивнул в сторону неба, где парил ястреб — тот самый, который теперь постоянно сопровождал странную пару в их прогулках. У подножия стены, где сидели Фрейя и Кребус, расцвели розы, хотя никто не помнил, чтобы их там сажали.

Шеогорат наблюдал за развитием событий из своего плана Обливиона с растущим беспокойством. Вместо хаоса и страданий, на которые он рассчитывал, история принимала слишком... гармоничный оборот.

— Это НЕПРАВИЛЬНО! — бушевал он, расхаживая по тронному залу своего дворца, где мебель периодически меняла форму, а на потолке висели сады, в которых росли деревья с листьями из сыра. — Они должны были СТРАДАТЬ! МУЧИТЬСЯ! А вместо этого — любовные прогулки и пикники! Где драма? Где отчаяние? Где БЕЗУМИЕ?!

Рядом с ним возник его советник — создание с головой рыбы, телом курицы и хвостом, который постоянно нашептывал противоречивые советы.

— Возможно, мой господин, — пробулькал советник, — именно в этом и заключается высшее безумие? В том, что они действительно полюбили друг друга? Что может быть безумнее, чем искренняя любовь между красавицей и чудовищем?

Шеогорат остановился, его разноцветные глаза расширились от внезапного прозрения:

— Ты прав! Это ГЕНИАЛЬНО! Я сам превзошел себя, даже не подозревая об этом! — он разразился хохотом, от которого стены дворца пошли рябью, словно отражение в воде. — Но это еще не конец! О нет! Свадьба будет ВЕНЦОМ моего шедевра! Я превращу её в такой спектакль, что даже Молаг Бал позеленеет от зависти!

***

День свадьбы выдался на удивление ясным для марки Фарран, где туманы были такой же обычной частью пейзажа, как горы и леса. Солнце сияло с безоблачного неба, словно благословляя странный союз.

Замок преобразился до неузнаваемости. Шеогорат, верный своему слову, взял на себя организацию торжества. В результате половина украшений была великолепна до безумия, а другая половина — безумна до великолепия. Гирлянды из цветов, меняющих цвет в зависимости от настроения проходящих мимо людей. Статуи из льда, которые не таяли, несмотря на теплую погоду, и, казалось, подмигивали гостям. Фонтаны, извергающие напитки, вкус которых менялся от глотка к глотку — от сладкого меда до острой огненной воды и обратно.

Гости — знать Фаррана и соседних владений — прибывали с выражением крайнего любопытства на лицах. Слухи о странном браке принцессы и шута разлетелись быстрее, чем огонь по сухой траве. Одни говорили, что принцесса сошла с ума. Другие утверждали, что это политический ход невиданной изощренности. Третьи шептались о магии и проклятиях.

Церемония должна была пройти в древнем храме на вершине холма, который сочетал в себе элементы нордской и бретонской архитектуры — массивные каменные своды и изящные витражи, изображающие богов обоих пантеонов.

Кребус ждал у алтаря, одетый в костюм, который Шеогорат создал специально для этого случая — наполовину шутовской, с бубенцами и яркими заплатами, наполовину принцевский, с золотым шитьем и драгоценными камнями. Его лицо, обычно искаженное вечной усмешкой, сейчас было серьезным и торжественным.

Когда заиграла музыка — странная мелодия, в которой сладкие звуки лютни переплетались с рычанием неведомых зверей — все головы повернулись к входу. И даже те, кто был готов смеяться, замерли в изумлении.

Принцесса Фрейя шла по проходу, и казалось, она парит над землей. Её платье было соткано словно из лунного света и утренней росы — серебристо-белое, с узором из крошечных кристаллов, которые преломляли свет так, что вокруг неё образовалось подобие сияющей ауры. Её светлые волосы были уложены в сложную прическу, в которую вплетались живые цветы, распускающиеся прямо на глазах у изумленных гостей.

Но самым поразительным было выражение её лица — глаза, сияющие таким счастьем, которое невозможно подделать.

— Она действительно любит его, — прошептал кто-то в толпе, и этот шепот пронесся по храму, как ветер.

У алтаря стоял сам "герцог Шеззарин", сияющий такой ослепительной улыбкой, что некоторые гости испытали внезапное желание спрятаться под скамьями. Его одежда менялась каждые несколько секунд — от строгого жреческого облачения до шутовского наряда и обратно к роскошному придворному камзолу.

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! — провозгласил он, когда Фрейя достигла алтаря и встала рядом с Кребусом. — Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать союз, который... который... — он внезапно замолчал, глядя на пару перед собой с выражением крайнего замешательства.

Что-то было не так. Что-то шло не по плану. Фрейя и Кребус стояли рядом, их руки переплетены, и между ними словно пульсировала невидимая энергия — чистая, светлая, полная такой искренней любви, что даже даэдрический принц ощутил её силу.

Шеогорат моргнул, и на мгновение его маска "герцога Шеззарина" спала, обнажив его истинную сущность — древнее, могущественное существо, разрываемое между безумием и гениальностью. Он заметил ястреба, сидящего на одном из витражей, розы, которые появились на алтаре, хотя их там не было мгновение назад, и огонь в храмовых жаровнях, который горел слишком ярко и тепло для обычного пламени.

— Вы, — прошипел он, и его голос прозвучал странной какофонией звуков. — ВЫ ВМЕШАЛИСЬ!

Шеогорат разразился смехом — не зловещим хохотом безумца, а искренним, почти детским смехом искреннего удивления:

— О! О-о-о! Как ВЕЛИКОЛЕПНО! Как НЕОЖИДАННО! — он хлопнул в ладоши. — Дибелла, Мара и Кинарет объединились против меня! Три против одного — нечестно! Но какая ЧУДЕСНАЯ шутка! Какой ПРЕКРАСНЫЙ поворот! Я ВОСХИЩЕН!

Никто из смертных не понял, к кому обращается странный герцог. Но на алтаре три розы внезапно вспыхнули ярким светом — красная, золотая и зеленая. Ястреб на витраже расправил крылья, готовый взлететь, а огонь в храмовых жаровнях взвился к потолку, образовав на мгновение три женских силуэта.

Шеогорат замер, а его тело задрожало, искажаясь и меняясь, словно воск под пламенем. Маска "герцога Шеззарина" растаяла, обнажив истинную сущность даэдрического принца — существа столь древнего и чуждого, что многие гости в ужасе закрыли глаза.

— Думаете, вы можете ИГРАТЬ СО МНОЙ? — голос его больше не был человеческим, он звучал как тысяча безумных шепотов одновременно. — ВЫ, ТРИ САМОДОВОЛЬНЫЕ БОГИНИ, ВМЕШИВАЕТЕСЬ В МОЮ ИГРУ?

Храм содрогнулся до основания. Витражи лопнули, разбрасывая осколки разноцветного стекла. Гости в панике бросились к выходам, но двери захлопнулись сами собой.

Шеогорат воздел руки к потолку, и реальность вокруг него задрожала, как марево над раскаленными камнями.

— Вы хотели перехитрить ПРИНЦА БЕЗУМИЯ? МЕНЯ? — он разразился смехом, от которого кровь стыла в жилах. — Так посмотрим, насколько вам понравится МОЯ версия этой истории!

Он резко указал на Фрейю, все еще стоявшую у алтаря с выражением ужаса на прекрасном лице.

— Ты хотела ЛЮБВИ, принцесса? Дибелла заставила тебя видеть КРАСОТУ в уродстве? Что ж, посмотрим, сколько КРАСОТЫ и ЛЮБВИ останется, когда я закончу!

Пространство вокруг Фрейи исказилось. Её тело охватило сияние — не теплое и золотистое, как раньше, а болезненно-зеленое, пульсирующее. Она закричала — пронзительно, отчаянно — и упала на колени, обхватив голову руками.

— Нет! — Кребус бросился к ней, но невидимая сила отбросила его назад.

Тело Фрейи сжималось, искривлялось, менялось. Её прекрасное лицо сморщилось, словно гнилое яблоко. Нос вытянулся и искривился, превратившись в крючковатый клюв. Глаза, некогда подобные ясному небу, стали желтыми, с вертикальными зрачками, глубоко утонувшими в морщинистых складках. Кожа покрылась бородавками и наростами, источавшими зловонную слизь. Стройный стан сгорбился, изогнулся в трех местах, конечности скрутились в узловатые клешни.

Когда превращение закончилось, перед алтарем стояло создание, от вида которого даже самые стойкие воины отводили взгляд. Существо более уродливое, чем самые кошмарные порождения Обливиона. Фрейя превратилась в карлицу, едва достигавшую пояса Кребусу, с телом столь искаженным, что казалось невозможным, как оно вообще может двигаться.

— Вот так-то лучше! — Шеогорат хлопнул в ладоши с детским восторгом. — Теперь вы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО подходите друг другу! Уродец и уродина! Какая ПРЕКРАСНАЯ пара!

Кребус ползком добрался до Фрейи, которая тихо скулила, закрывая лицо скрюченными пальцами.

— Что же ты наделал? — прошептал он, глядя на Шеогората с таким отчаянием, что даже закаленные воины, видевшие это, почувствовали ком в горле.

— Наделал? — Шеогорат наклонил голову, словно любопытное животное. — Я всего лишь восстановил БАЛАНС! ИСПРАВИЛ вмешательство этих... — он указал на розы, ястреба и огонь, — ...самонадеянных богинь.

Он подошел к паре и наклонился, его разноцветные глаза сияли безумием:

— Они хотели, чтобы ты полюбила уродца за его душу, не так ли? Чтобы красота души затмила уродство тела? — он провел пальцем по искаженному лицу Фрейи. — Но что, если ОБА вы уродливы? Что, если теперь ТЫ будешь отвратительна даже для НЕГО? Посмотрим, сколько ЛЮБВИ останется, когда КРАСОТА исчезла!

Марк-ярл, оцепеневший от ужаса, наконец обрел голос:

— Верни ей прежний облик! — воскликнул он, выхватывая меч. — Или клянусь всеми богами...

— БОГАМИ? — Шеогорат взмахнул рукой, и меч марк-ярла превратился в извивающуюся змею. — Где они сейчас, эти БОГИ? Почему не вмешиваются? — он осмотрелся по сторонам с театральным недоумением. — А, понимаю! Они знают, что в МОЕЙ игре можно играть только по МОИМ правилам!

Розы на алтаре поблекли и осыпались. Ястреб, изображенный на витраже, беспомощно бился о невидимый барьер, пытаясь вырваться. Огонь в жаровнях съежился до тусклых язычков пламени.

Шеогорат развел руками, словно извиняясь:

— Видите? Даже они признали мою победу. Слишком поздно, конечно, но все же признали.

Он щелкнул пальцами, и двери храма распахнулись:

— А теперь — ПРАЗДНУЕМ! Свадьба состоится, как и было обещано! Жених и невеста — две страшнейшие уродины Тамриэля! — он захихикал, словно ребенок, проказничающий на уроке. — Правда, ОЧАРОВАТЕЛЬНО?

Гости в ужасе покидали храм, спотыкаясь и падая на ступенях в попытке убежать как можно дальше. Только марк-ярл и его советник остались, наблюдая с бессильной яростью, как Шеогорат насильно проводит извращенную пародию на свадебную церемонию.

Кребус держал руки искаженной Фрейи в своих, глядя в её глаза — единственное, что еще сохранило проблески прежней души. Слезы текли по его щекам.

— Прости меня, — шептал он. — Это я втянул тебя в эту игру. Это моя вина.

Фрейя не могла говорить — её горло, как и всё тело, было слишком деформировано для человеческой речи. Но её глаза, эти странные желтые глаза с вертикальными зрачками, смотрели на него с таким отчаянием и такой болью, что слова были не нужны.

— ПРЕКРАСНО! — воскликнул Шеогорат, завершая церемонию. — Теперь поцелуйте невесту, принц! Если сможете найти, где у нее рот!

Он разразился смехом, эхом отражавшимся от каменных сводов, усиливаясь и множась, пока не стал подобен реву безумной толпы.

***

Марк-ярл пытался найти способ снять проклятие. Он призывал магов со всего Тамриэля, предлагал награды, какие не снились даже императорам. Но все усилия были тщетны — даэдрическое колдовство оказалось слишком могущественным.

Фрейя и Кребус поселились в отдаленной башне замка. По ночам из неё доносились странные звуки — не то плач, не то вой. Прислуга отказывалась подниматься туда, рассказывая шёпотом ужасные истории о двух уродливых существах, скитающихся по коридорам при свете луны.

Поначалу Кребус не отходил от Фрейи, заботясь о ней, пытаясь найти способ общаться. Он читал ей книги, рассказывал истории, пытался хоть как-то скрасить её существование. Но время шло, и с каждым днем Фрейя становилась всё более отчужденной, всё менее похожей на человека. Её разум, заключенный в искаженное тело, медленно угасал.

Через год после той ужасной свадьбы марк-ярл умер — говорят, от горя и непосильного бремени вины. Новые правители марки Фарран решили, что двум монстрам не место в замке, и выделили им хижину в лесу, куда раз в неделю доставляли еду, оставляя её у порога и поспешно удаляясь.

Еще через год Кребус нашел Фрейю мертвой — она лежала у окна, глядя на небо пустыми глазами. В ту ночь над маркой Фарран разразилась страшная буря. Ветер выл, словно оплакивая потерянную душу. Молнии били в землю с такой яростью, будто сами боги гневались на несправедливость судьбы.

А на следующее утро хижину нашли пустой. Тело Фрейи исчезло, как и сам Кребус. Только на столе лежал листок с неровными строчками — последнее стихотворение шута, посвященное его принцессе.

***

А где-то в своем плане Обливиона Шеогорат смотрел на эту сцену через магическое зеркало и улыбался той особенной улыбкой, которая могла означать всё или ничего.

— Безумие и любовь, — пробормотал он, поглаживая сыр, который мурлыкал у него на коленях. — В конце концов, какая между ними разница?

И, возможно, впервые за эоны, Принц Безумия был абсолютно прав.