The Elder Scrolls: Мелодия Любви

Пролог - Флейтосвятой

В тени древних барханов Алик'ра, где пески поют голосами давно забытых героев, а ветер разносит шёпот духов предков, караваны рода Аль-Назирин кочевали от оазиса к оазису, неся с собой древние мелодии исчезнувшей Йокуды. Их разноцветные шатры, расшитые созвездиями и символами сотворения мира, были желанными гостями в любом поселении, ибо музыканты Аль-Назирин приносили с собой не только музыку, но и благословение древних богов.

Самым большим был шатёр Рахима ибн Джамала, последнего из великих Флейтосвятых. Его шатёр, сшитый из красного и золотого шёлка, расшитый древними символами, отмечающими путь звёзд по небосклону, всегда привлекал взгляды жителей оазисов, через которые проходил караван дважды в год, следуя древним маршрутам предков.

В отличие от прославленных Мечесвятых, чьи клинки из чистой воли могли рассекать камень и тень, Флейтосвятые сражались не сталью, а звуком. Их мелодии могли исцелять раны, укреплять дух воинов перед битвой, вызывать дождь в засуху и даже, как гласили легенды, пробуждать души давно умерших героев. Их дар был столь же редок, сколь и почитаем, а мастерство требовало десятилетий обучения и медитаций в священных пещерах Драконьего Хвоста.

Инструментом Рахима была не обычная лютня, но древний наг'шанрит — семиструнный саранги из дерева вечности, выросшего на коленях самого Ту'вакка, йокуданского бога погребальных обрядов и проводника душ. Струны были сплетены из волос великих предков, а колки вырезаны из костей священных змей, обитавших в самых глубоких пустынных пещерах. Когда Рахим извлекал звуки из своего саранги, даже звёзды, казалось, замирали, чтобы услышать древние мелодии Йокуды.

Его жена Лейла, прекрасная как восходящая луна, с кожей цвета полированного эбонита и глазами, хранящими мудрость веков, родила ему двоих детей. Первым был сын Карим, гордость отца и наследник традиций рода. Второй — дочь Сурайя, чей голос, даже в младенчестве, заставлял меркнуть песни пустынных птиц.

С первыми лучами рассвета и до глубоких сумерек Рахим обучал своего сына Карима искусству древних мелодий. Мальчик сидел перед отцом на ковре с вытканными созвездиями, повторяя движения пальцев и запоминая сложные ритмы. В эти часы Лейла готовила особые благовония, которые усиливали концентрацию и открывали разум музыкальной гармонии.

Так проходили их дни в Аба'хише, где караван останавливался на месяцы сезона дождей, прежде чем отправиться дальше, неся древние традиции Йокуды через барханы Алик'ра, от оазиса к оазису.

Беда пришла в четвёртый год жизни Карима, когда караван Аль-Назирин остановился у оазиса Кхал'реза на сезон красных ветров Лихорадка пришла в оазис, предание гласит, что её принесли духи отравленных колодцев — злобные создания, обитающие в заброшенных оазисах. Болезнь забирала жизни детей и стариков, не щадя никого.

Карим слёг одним из первых. Семь дней и семь ночей Рахим играл над постелью сына целительные мелодии Шиват-Джалана, семь дней и семь ночей Лейла готовила снадобья из трав, собранных под полной луной в тени Драконьих гор. На восьмой день жар отступил, и мальчик открыл глаза.

Караван Аль-Назирин ликовал. Восхваления богам и предкам возносились над оазисом. Но радость длилась недолго. Когда Рахим сыграл первые ноты благодарственной молитвы, он увидел, что лицо сына осталось неподвижным. Ни один звук не достигал его ушей. Лихорадка отступила, но забрала с собой слух мальчика.

Для любого отца это было бы жестоким ударом, но для Флейтосвятого — невыносимым бременем. Традиция требовала, чтобы дар передавался от отца к сыну через священные мелодии Анси-тал — песни, в которых была заключена сама сущность их исчезнувшей родины. Без способности слышать Карим не мог унаследовать дар отца, и тысячелетняя традиция рода Аль-Назирин прервалась бы навсегда.

День за днём Рахим играл перед сыном, надеясь, что хотя бы одна нота проникнет через завесу тишины. Ночь за ночью он призывал духов предков, умоляя о помощи. Но всё было тщетно.

— Если бы я мог отдать свой слух сыну, — говорил он Лейле в тишине их шатра, когда пустынный ветер напевал свои печальные песни. — Если бы я мог обменять свою жизнь на его исцеление...

Лейла, чья мудрость равнялась её красоте, качала головой:

— Осторожнее со словами, муж мой. В пустыне есть уши, которые слышат даже то, что произносится шёпотом.

Но отчаяние Рахима росло с каждым днём, и через год он был готов на всё.

В ночь, когда Секунда заслонила Массер на небосклоне, образуя редкое "кольцо тысячи душ", Рахим поднялся на самую высокую дюну за оазисом. Он воткнул свой наг'шанрит в песок и заиграл Мзин-хал-рет — запретную мелодию призыва тех, кто обитает между мирами.

— Я взываю к силам, что правят этим миром и всеми иными! — воскликнул он в пустоту ночи. — Я, Рахим-ибн-Джамал, последний Флейтосвятой рода Аль-Назирин, готов заплатить любую цену за исцеление моего сына!

Ветер внезапно стих. Звёзды потускнели. Пески под ногами Рахима начали двигаться, не от ветра, но словно по собственной воле, формируя странные узоры, похожие на символы древнего, забытого языка.

— ЛЮБУЮ цену? — раздался голос, который звучал одновременно как смех ребёнка, рык зверя и шелест страниц древней книги. — Это очень ЩЕДРОЕ предложение, особенно когда исходит от того, кто НЕ ЗНАЕТ настоящей цены вещей!

Перед Рахимом возник высокий мужчина в роскошных одеждах, каких не носили даже султаны. Половина его лица была мертвенно-бледной, другая — тёмной, как полированный эбонит. Глаза сверкали разными цветами: один — золотой, как солнце Алик'ра, другой — лиловый, как глубокие сумерки над пустыней. Борода, разделённая надвое — наполовину белая, наполовину чёрная — шевелилась, словно живая.

— Я — Шеотаф-аль-Джинун, — представился пришелец, совершая поклон столь изысканный, что он казался одновременно искренним и насмешливым. — В других землях меня знают под другими именами, но суть моя неизменна, как безумие в сердцах смертных.

Рахим немедленно узнал в госте Шеогората, Даэдрического Принца Безумия, о котором ходили легенды даже в далёком Хаммерфелле. По традициям редгардов, общаться с даэдра было величайшим грехом, но отчаяние Рахима было сильнее любых заветов.

— Великий Шеотаф, — произнёс Рахим, преклоняя колено, — мой сын потерял слух, а с ним и возможность унаследовать традиции нашего рода. Я готов заплатить любую цену, чтобы вернуть ему этот дар.

Шеогорат улыбнулся улыбкой, которая, казалось, была шире, чем позволяло его лицо.

— О, я МОГУ помочь твоему мальчику. Я могу дать ему не просто обычный слух, но ИСТИННЫЙ слух — способность слышать песни звёзд, шёпот душ и смех богов! — он сделал паузу, его разноцветные глаза сверкнули. — Но, как ты верно заметил, за это нужно ЗАПЛАТИТЬ.

— Назови свою цену, — твёрдо сказал Рахим.

— О, цена не МОЯ, — Шеогорат рассмеялся. — Цена определяется самой ПРИРОДОЙ вещей. Видишь ли, для того чтобы твой сын мог слышать, тебе нужен особый инструмент. Обычное дерево и струны для него не подойдут.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Рахим, чувствуя, как холод пробирает его до костей, несмотря на тёплый пустынный ветер.

— Я имею в виду, что величайшие творения требуют величайших жертв, — Принц Безумия брезгливо коснулся наг’шанрита Рахима. — Этот инструмент сделан из дерева, которое уже не растёт в вашем мире. Струны сплетены из волос мертвецов. Он пропитан печалью по утраченной родине. Но ему не хватает НАСТОЯЩЕЙ жертвы. Не хватает БЕЗУМИЯ, которое готово разрушить себя, чтобы создать нечто новое. Чтобы исцелить твоего сына, нужен новый инструмент. Инструмент, способный РАЗОРВАТЬ барьеры между мирами.

Даэдрический Принц наклонился ближе, его голос стал тише, но от этого ещё более пронзительным:

— Тебе нужно создать новый саранги из чего-то гораздо более... личного. Из того, что связано с самой сутью твоего существования.

— Как мне создать такой инструмент? — прошептал Рахим, чувствуя, как кровь стынет в его жилах.

Шеогорат расхохотался, и его смех отразился от барханов, словно раскаты грома:

— О, это тебе придётся выяснить САМОМУ! Разве не в этом суть великих ОТКРЫТИЙ? Пробовать... экспериментировать... ОШИБАТЬСЯ... пока не найдёшь единственно верный путь!

Он внезапно наклонился так близко, что Рахим мог почувствовать его дыхание, пахнущее одновременно свежим хлебом и тлением. Шеогорат достал из складок своего одеяния странный кинжал, рукоять которого была вырезана в форме смеющегося лица. Он протянул его Рахиму, но когда музыкант попытался взять оружие, Даэдрический Принц отдёрнул руку:

— Сначала пообещай мне, что когда поймёшь, какую цену требуется заплатить, ты не отступишь. Что ты действительно готов на ВСЁ ради своего сына.

Рахим, не колеблясь, кивнул:

— Клянусь своим именем и именем всех моих предков, что заплачу любую цену за исцеление моего сына.

— Прекрасно! — Шеогорат вложил кинжал в руку Флейтосвятого. — Возьми этот кинжал. Когда наступит новолуние, ты поймёшь, что нужно сделать. И ещё — обещание, данное мне, нельзя нарушить без ужасных последствий.

Когда пальцы Рахима сомкнулись на рукояти кинжала, Шеогорат засмеялся тем смехом, что, казалось, доносился отовсюду и ниоткуда одновременно.

— Но запомни, Флейтосвятой: истинная цена всегда выше, чем кажется сначала. И помни, что я... НАБЛЮДАЮ.

С этими словами Шеогорат растворился в ночном воздухе, оставив после себя запах горящего дерева и кислого молока.

Рахим стоял на вершине дюны до самого рассвета, сжимая кинжал в руке и ведя безмолвный диалог с самим собой. Когда первые лучи солнца коснулись песков Алик'ра, его лицо было мокрым от слёз, но в глазах появилась странная решимость.

Часть Первая - Враг, Пророк, Гость

Первый год – Кости врага

Караван Аль-Назирин прибыл в оазис Раш'адар, известный своими базарами рабов и наёмников. В таких местах новости разносились быстро, словно бумага, охваченная пламенем. Уже к вечеру Рахим услышал о банде орков-изгоев, терроризировавших малые караваны в долине Красных Скал.

— Эти твари не заслуживают жизни, — сказал брат Лейлы, Фархад, опытный воин со шрамом от кинжала на щеке. — На их руках кровь десятков невинных купцов.

В ту же ночь Рахим и Фархад покинули оазис. Военное искусство не было чуждо Флейтосвятому — в традициях Йокуды музыка и сталь часто шли рука об руку. Но никогда прежде Рахим не убивал ради иной цели, кроме защиты каравана.

Они нашли орков на третий день, у подножия скалы, похожей на голову древнего дракона. Пятеро зеленокожих существ пировали у костра, распевая грубые песни на своём гортанном наречии. Их оружие лежало небрежной кучей у входа в пещеру.

Рахим не использовал свой дар. В эту ночь в нём не было музыки — только холодная расчётливость хищника. Они с Фархадом напали бесшумно, как песчаные пантеры. Сталь встретилась с плотью, кровь оросила землю.

Фархад не задавал вопросов, когда Рахим извлёк нож и начал разделывать тело убитого им орка — самого крупного, чей рост превышал человеческий на голову. Он лишь помог оттащить изуродованное тело подальше от лагеря, а потом наблюдал, как его зять тщательно очищает крупные кости от плоти и сухожилий.

— Это для ритуала исцеления, — сказал Рахим, чувствуя необходимость хоть как-то объяснить свои действия. — Карим должен услышать снова.

Фархад кивнул. В культуре редгардов исцеление требовало жертв, а орки считались дикими зверями, недостойными жалости. Он не видел в действиях Рахима ничего предосудительного.

Вернувшись в караван, Рахим заперся в мастерской — отдельном шатре, где хранились инструменты и инструменты для их изготовления. Три недели он не выходил наружу. Лейла приносила ему еду и воду, не задавая вопросов — она видела в глазах мужа такую решимость, что боялась встать на его пути.

Наконец, в ночь новолуния, Рахим вышел к костру, где собрался весь род. В руках у него был новый саранги — грубее традиционного, с корпусом, выточенным из крупной кости предплечья орка. Струны были натянуты на раме из мелких костей, соединённых серебряной проволокой.

Когда первые ноты зазвучали над стоянкой, старейшины вздрогнули. Звук был неправильным — резким, скребущим, как когти по камню. С каждым движением смычка по струнам в воздухе словно сгущалась тьма. Младенцы в шатрах начали плакать, собаки — выть.

Но Карим не услышал ничего. Он сидел перед отцом, и его глаза оставались пустыми, как колодцы в засуху.

Рахим играл всю ночь, меняя мелодии, пробуя разные техники, но результата не было. К рассвету костяной саранги треснул, словно отвергая своё неестественное существование.

— Кости врага слишком слабы, — пробормотал Рахим, глядя на разрушенный инструмент. — Для исцеления нужно что-то большее.

Второй год – Кости предков

Караван двигался на запад, через пустыню Алик'ра к древнему оазису Хал'Мад, известному своими гробницами. Здесь, по преданиям, были захоронены первые редгарды, ступившие на землю Тамриэля после гибели Йокуды.

На третью ночь, когда караван уснул, Рахим покинул стоянку. С ним был лишь старый гравировщик Малик, знавший расположение древних могил.

— То, что ты собираешься сделать, преступно в глазах предков, — прошептал старик, когда они приблизились к невысокому холму, испещрённому выветренными символами. — Но я поклялся помочь тебе ради Карима.

Они разобрали заслон из камней, открывая узкий проход в гробницу. Спустившись по осыпающимся ступеням, они оказались в низком каменном зале, где стояли семь саркофагов. Рахим без колебаний подошёл к центральному — самому маленькому, но богато украшенному.

— Здесь покоится Ах'Сунма, Скромная Надежда Ра'Гада, дитя пророка, чей голос указал путь флоту через великий шторм, — прочитал Малик иероглифы на крышке. — Рахим, ты уверен...?

Но Флейтосвятой уже сдвигал крышку саркофага. Внутри лежали кости ребёнка, завёрнутые в истлевший шёлк. Рядом — маленькая арфа из серебра и слоновой кости, инкрустированная драгоценными камнями.

— Идеально, — прошептал Рахим, бережно собирая кости и арфу в заплечный мешок.

— Ты проклят, — покачал головой Малик. — Мы оба прокляты.

В ту ночь над пустыней разразилась невиданная буря. Песок хлестал по шатрам, словно плети из раскалённого металла. Небо пылало багровым, без единой звезды. А на рассвете Малика нашли мёртвым — он умер во сне, а его лицо было искажено выражением такого ужаса, что даже самые стойкие воины отворачивались.

Но Рахим не прервал своей работы. Четыре недели он трудился в своём шатре, создавая новый инструмент из костей юного пророка и серебряной арфы. Он использовал свои знания акустики и древние формулы, которые должны были усилить резонанс.

Второй саранги был прекраснее первого — изящный, с инкрустациями из слоновой кости и аметистов, с серебряными струнами, звеневшими, как колокольчики, даже при малейшем движении воздуха.

В ночь полнолуния Рахим собрал семью в своём шатре. Лейла сидела, держа годовалую Сурайю на коленях. Карим устроился на ковре перед отцом, его глаза были полны тревожного ожидания.

Первые ноты, извлечённые Рахимом из нового саранги, заставили пламя свечей затрепетать. Звук был чистым, как горный ручей, но в нём чувствовалась потусторонняя глубина. Мелодия Анси-тал поднималась и опускалась, словно крылья невидимой птицы.

Воздух в шатре загустел. Свечи погасли одна за другой, но тьма не наступила — вместо неё пространство наполнилось мягким серебристым свечением, исходящим, казалось, от самих стен шатра.

Но глаза Карима остались пустыми. Он не слышал божественной музыки, рождённой костями пророка.

Когда последняя нота растаяла в воздухе, инструмент в руках Рахима рассыпался в серебристую пыль, словно рассеянное проклятие. Лейла закрыла лицо руками и заплакала.

— Даже кости пророка недостаточно сильны, — прошептал Рахим, глядя на серебристую пыль, покрывавшую его руки. — Для исцеления нужно что-то большее.

Третий год – Кости странника

Слухи о странных действиях Рахима распространились среди каравана. Многие избегали его шатра, матери прятали детей, когда он проходил мимо. Но никто не осмеливался открыто осудить Флейтосвятого — его положение и уважение к его горю защищали его от общественного порицания.

В том году засуха была особенно жестокой. Караван остановился у оазиса Аль-Хаммам, где лишь тонкая струйка воды сочилась из потрескавшейся скалы. Здесь их путь пересёкся с парой путешественников — данмером-алхимиком Еназом Хлаалу и его женой, альтмеркой Аланве.

По законам пустыни незнакомцы были приняты как почётные гости. Шейх каравана отвёл для них шатёр рядом с источником, а Рахима назначил их опекуном — традиция требовала, чтобы у гостей был защитник и проводник среди незнакомого племени.

Еназ оказался образованным, приятным собеседником. Он путешествовал по Тамриэлю, собирая редкие алхимические ингредиенты и древние знания. Его жена, Аланве, была талантливой заклинательницей, специализирующейся на магии восстановления.

— Я слышал о вашем сыне, — сказал Еназ на третий вечер, когда они сидели у костра, наблюдая за пустынными созвездиями. — Возможно, мы могли бы помочь. Аланве изучала звуковую магию в Саммерсете.

Надежда вспыхнула в сердце Рахима, но тут же угасла. Он пробовал магию эльфов — заклинатели из Хай Рока посещали караван в прошлом году. Их чары не смогли пробиться через барьер молчания, окружавший Карима.

— Благодарю за предложение, но это бесполезно, — ответил Рахим. — Болезнь моего сына не подвластна обычной магии.

— А необычной? — спросила Аланве, её золотистые глаза сверкнули в свете костра. — Есть пути, которые не преподают в академиях Саммерсета.

Её слова заставили Рахима напрячься. Мог ли это быть знак от Шеогората? Проверка? Искушение?

— Какие пути вы имеете в виду? — осторожно спросил он.

— Некромантия звука, — прошептала Аланве, наклоняясь ближе. — Искусство, позволяющее извлекать звуки из мёртвой материи. Кости мертвецов могут петь, если знать правильный ритуал.

Рахим почувствовал, как кровь приливает к его лицу. Они знали. Каким-то образом эти чужеземцы знали о его экспериментах.

— Кто вы? — спросил он, рука невольно потянулась к кинжалу за поясом.

— Просто путники, — улыбнулся Еназ, но его красные глаза оставались холодными. — Путники с общими интересами.

В ту ночь Рахим не сомкнул глаз. Он наблюдал за шатром гостей, борясь с мыслями, которые становились всё темнее с каждым часом. К рассвету решение было принято.

На следующий вечер он пригласил чужеземцев в свой шатёр на особую церемонию — традиционное благословение гостей перед их отъездом. Лейла должна была присутствовать, но, к счастью для Рахима, маленькая Сурайя заболела лёгкой простудой, и жена осталась с дочерью.

Еназ и Аланве явились в своих лучших одеждах. Альтмерка принесла бутылку редкого вина из Валенвуда — подарок хозяину.

Рахим начал церемонию с традиционной песни гостеприимства. Но на середине мелодии он внезапно изменил ритм и тональность, переходя к древнему напеву Ниш-хар-мат — "Песне усыпления", секретной технике Флейтосвятых, используемой в крайне редких случаях.

Глаза гостей затуманились. Они пытались сопротивляться, но чары, заключённые в музыке, были слишком сильны. Скоро они оба лежали на коврах, погружённые в глубокий сон.

Рахим работал быстро. Кинжал был острым, движения — выверенными. Он решил использовать кости Аланве — альтмеры считались самыми магически одарёнными среди всех рас, их плоть и кость были пропитаны магией Этериуса.

Когда дело было сделано, он тщательно завернул останки в ковры и вынес их из шатра под покровом ночи. В глубине пустыни он вырыл могилы и похоронил тела, прочитав над ними молитвы предков — даже в своём падении он не хотел лишать мертвецов последних почестей.

Утром караван обнаружил исчезновение гостей. Рахим объявил, что они ушли перед рассветом, желая преодолеть опасный участок пустыни до полуденного зноя. Никто не усомнился в его словах — кроме Лейлы, чьи глаза смотрели на мужа с новым, тревожным пониманием.

Третий саранги Рахим создавал втайне, даже от семьи. Он выбрал для мастерской пещеру в скалах, на окраине оазиса. Кости высокородной альтмерки оказались идеальным материалом — лёгкие, гибкие, но невероятно прочные. Он использовал её рёбра для корпуса, локтевые кости для грифа, фаланги пальцев для колков. Струны сплёл из её золотистых волос, обработанных особым составом.

Результат превзошёл все ожидания. Инструмент светился в темноте мягким золотистым светом. При малейшем прикосновении он издавал тихий, мелодичный звон, словно дальние колокольчики. Саранги, казалось, был живым и разумным созданием.

Но когда Рахим наконец принёс его в свой шатёр и сыграл перед Каримом древнюю Анси-тал, результат был тем же. Мальчик не услышал ни звука.

А на следующий день в оазис прибыл отряд имперских легионеров. Они искали пропавшего данмера и его жену. Кто-то из соседнего каравана видел, как они входили в шатёр Рахима в тот вечер.

Шейх созвал совет старейшин. Доказательств не было, но подозрения пали на Рахима. Обвинение в нарушении священного закона гостеприимства было слишком серьёзным, чтобы его игнорировать.

Рахим не признался, но и не стал отрицать. Он просто молчал, глядя сквозь обвинителей остекленевшим взглядом человека, чей разум блуждает далеко.

Приговор был суров, но милосерден: изгнание, а не смерть. Рахиму позволили взять семью, верблюдов и столько провизии, сколько они могли унести. На рассвете следующего дня он должен был покинуть караван навсегда.

В ту ночь, собирая вещи, Лейла впервые высказала то, что давно мучило её:

— Что ты сделал с ними, муж мой? — спросила она, укладывая одежду в сундук. — Правду, во имя всех богов.

Рахим посмотрел на жену долгим взглядом. Потом подошёл к сундуку, откинул крышку и достал странный, светящийся инструмент.

— Я искал исцеления для нашего сына, — сказал он тихо. — И продолжу искать. Любой ценой.

Лейла долго смотрела на саранги из костей, потом перевела взгляд на спящих детей. Карим, которому шёл седьмой год, спал беспокойно, его лицо было искажено гримасой. Трёхлетняя Сурайя улыбалась во сне, её крошечные пальчики сжимали тряпичную куклу.

— Я с тобой, — наконец сказала Лейла. — До конца пути.

На рассвете семья Рахима покинула караван Аль-Назирин. Они двигались на запад, к отдалённым оазисам, где никто не знал их имён и историй.

Часть Вторая - Сила Музыки

Четвёртый год – Поиски ответа

Маленькая семья осела в крошечном оазисе Хаяш'ат, затерянном среди песков. Здесь жили всего несколько семей — изгои, беглецы, отшельники. Никто не задавал вопросов, никто не интересовался прошлым соседей.

Рахим построил скромное жилище из глины и тростника на окраине поселения. Лейла выращивала овощи на маленьком участке, орошаемом водой из колодца. Сурайя росла, превращаясь в прекрасную девочку с певучим голосом и заразительным смехом. А Карим всё глубже погружался в мир тишины, замкнувшись в себе.

По ночам, когда семья спала, Рахим изучал древние манускрипты, которые выменял у странствующего торговца книгами на свой золотой медальон — последнюю ценную вещь, оставшуюся у него. Манускрипты содержали запретные знания Некромантов Теллванни и Псиджиков Артеума. Он искал ответ, который всё ещё ускользал от него.

***

Четыре года поисков и экспериментов истощили Рахима физически и духовно. Отчаяние оставило глубокие борозды на его лице, превратив некогда гордого Флейтосвятого в тень прежнего себя. Каждая неудачная попытка исцелить сына уводила его глубже во тьму, откуда уже не было возврата.

Последний раз, с костями альтмерки был наиболее многообещающим. Её магические кости, светящиеся изнутри древней силой, казались идеальным материалом для наг’шанрита. Но даже они не смогли пробиться через завесу молчания, окружавшую Карима. Инструмент сиял, звучал божественно, но мальчик не услышал ни звука.

В ту ночь, когда пустынный ветер нашёптывал древние тайны, а созвездия складывались в узоры, понятные лишь безумцам, Рахим сидел у колодца, созерцая своё отражение в тёмной воде. Его руки, некогда создававшие божественную музыку, теперь были запятнаны кровью невиновных.

— Что должен я сделать? — прошептал он в ночь. — Что ещё я не пробовал?

Отражение в воде колодца задрожало, исказилось, и перед ним предстал Шеогорат, сидящий на бортике и перебирающий струны костяного саранги, оставшегося от третьей попытки.

— Прекрасная работа, — сказал Даэдрический Принц, извлекая из инструмента ноты, от которых воздух, казалось, сворачивался, как молоко в жару. — Особенно мне нравится, как ты использовал рёбра альтмерки для резонатора. ИЗОБРЕТАТЕЛЬНО! Эта чужеземная колдунья никогда не думала, что станет музыкальным инструментом! Ха! Какая ирония!

Рахим медленно поднялся, его сердце колотилось, как барабан:

— Почему это не сработало? Я делал всё, что мог придумать. Кости врага, кости пророка, кости чужеземки с магической кровью...

— О, ты был ТАК близок! — Шеогорат отложил инструмент и хлопнул в ладоши. — Но в то же время ТАК далек! Ты искал снаружи, когда ответ всегда был внутри! Разве я не говорил тебе, что цена всегда ВЫШЕ, чем кажется сначала?

— Что ты имеешь в виду? — прошептал Рахим, хотя страшная догадка уже зародилась в его сознании.

— Подумай, мой милый, отчаявшийся ДРУГ! — прошептал Шеогорат, каждое слово было пропитано ядом. — Какая жертва самая ценная? Какая боль самая глубокая? Какая ПОТЕРЯ самая невыносимая?

Он сделал паузу, наблюдая, как понимание медленно проступает на лице Рахима.

Рахим отвернулся, неспособный вынести пристальный взгляд разноцветных глаз:

— Ты чудовище.

— О нет! — Шеогорат поднял палец, словно строгий учитель. — ЧУДОВИЩЕ — это ты, Флейтосвятой. Ты, кто поднял руку на гостей. Ты, кто разграбил могилы предков. Ты, кто убил врагов не в честном бою, а ради их костей. Я просто показываю тебе ИСТИНУ, которую ты не хочешь видеть!

Рахим закрыл лицо руками:

— Должен быть другой путь.

Шеогорат расхохотался так громко, что песок вокруг колодца взвился в воздух маленькими смерчами:

— Другой путь? ВСЕГДА есть другой путь, но он никогда не ведёт туда, куда ты хочешь! Принимая решения, мы выбираем не между правильным и неправильным, а между РАЗНЫМИ видами УЖАСА!

Даэдрический Принц спрыгнул с бортика колодца и закружился в безумном танце:

— Ты стоишь на перепутье, Флейтосвятой. Все дороги ведут в пропасть. Вопрос лишь в том, какая из них приведёт тебя к чему-то СТОЯЩЕМУ на дне этой пропасти! ХА-ХА-ХА!

С этими словами Шеогорат растаял в ночном воздухе, его смех ещё долго эхом отдавался среди барханов, словно шёпот ветра в безлунную ночь. Рахим остался один, наедине со своими мыслями, которые становились всё темнее, как вода в колодце, когда закатные лучи сменяются тьмой.

В эту ночь он не вернулся в шатёр. Он сидел у колодца до рассвета, ведя безмолвный диалог с самим собой. Когда первые лучи солнца коснулись песка, в его глазах появилась решимость. Страшная, отчаянная, холодная решимость человека, готового на всё.

Пятый год – Кости любви

Следующие два месяца Рахим казался своей семье другим человеком. Исчезла мрачная задумчивость, терзавшая его последние годы. Он снова играл для детей на своём старом наг’шанрите из Йокуды, рассказывал истории о древних героях и даже смеялся вместе с Сурайей над её детскими шутками.

Лейла смотрела на эту перемену со смесью радости и настороженности. Она слишком хорошо знала своего мужа, чтобы поверить в столь внезапное возвращение к жизни. Но хотела верить, что худшее позади, что он наконец принял судьбу их сына и нашёл покой в смирении.

Однажды за ужином Рахим объявил свой план:

— Я нашёл древние записи о Скалах Предков, — сказал он, глаза его лихорадочно блестели. — Это место силы в трёх днях пути отсюда, у моря. Там обитают духи первопоселенцев Ра-Гада, которые изгнали орков и гоблинов из этих мест. Если просить прощения с чистым сердцем, они могут простить нас за осквернение гробницы пророка и указать путь к исцелению.

Лейла нахмурилась:

— Я никогда не слышала о таком месте.

— Это тайные знания, — Рахим положил руку на свои манускрипты. — Их хранят только Флейтосвятые. Мы должны отправиться туда втроём — ты, я и Карим. Сурайю оставим на попечение Фатимы.

Лейла посмотрела на детей. Карим, погружённый в свой беззвучный мир, не обращал внимания на разговор. Маленькая Сурайя играла с тряпичной куклой, изображая, что кормит её кусочками лепёшки.

— Это опасное путешествие?

— Нет, если знать дорогу, — уверенно ответил Рахим. — Мы поплывём на тримаране по руслу старой реки, которое сейчас представляет собой цепь оазисов, а затем вдоль побережья. По воде — это самый безопасный способ пересечь эту часть пустыни.

Лейла всё ещё сомневалась:

— Но я слышала, что в тех местах живут Шаг'Каш — красные змеи с тремя глазами, в которых сияет чернота. Они смертельно опасны и пожирают всё живое, оставляя лишь кости.

— Древние мелодии защитят нас, — Рахим взял жену за руку. — Ты же знаешь силу музыки Аль-Назирин.

В его глазах было столько надежды, столько решимости, что Лейла не смогла отказать. Она кивнула, соглашаясь на эту последнюю попытку.

Приготовления к путешествию заняли неделю. Рахим тщательно проверил старый тримаран, который купил у странствующего торговца, заменил потрёпанные паруса и смазал деревянные детали особым составом, защищающим от солнца и песка.

Они отправились в путь на рассвете, когда небо только начинало светлеть на востоке. Фатима, старая вдова из соседнего шатра, взяла Сурайю за руку, обещая заботиться о ней, пока родители не вернутся. Девочка плакала, не желая расставаться с матерью, но Лейла нежно вытерла её слёзы:

— Мы скоро вернёмся, маленькая моя. И привезём тебе ракушки с моря.

Путешествие по пересохшему руслу реки, превратившемуся в цепочку оазисов, было относительно простым. Тримаран скользил по песку, его широкие полозья, смазанные особым жиром, почти не создавали трения. Ветер наполнял паруса, и Рахим умело управлял рулём, выбирая наиболее ровные участки.

На третий день они достигли моря. Бескрайний простор синей воды, сливающийся с горизонтом, поразил даже видавшую виды Лейлу. Карим, хоть и не мог слышать шум прибоя, был очарован движением волн и солёными брызгами, которые ветер доносил до них.

— Скалы там, — Рахим указал на массивную гряду, возвышающуюся над водой примерно в миле от берега. — Мы доберёмся до них на тримаране.

Лейла с тревогой смотрела на острые пики, рассекающие волны:

— Выглядит опасно.

— Духи предков не выбирают лёгких путей для просителей, — ответил Рахим. — Трудность пути — часть испытания.

Они спустили тримаран на воду, и лёгкое судно заскользило по волнам к скалам. По мере приближения Лейла видела, что скалы образуют что-то вроде природного амфитеатра, в центре которого возвышалась плоская площадка, похожая на алтарь.

Когда они пристали к узкой полоске песка у подножия скал, Рахим достал свой старый наг’шанрит:

— Сначала я должен сыграть мелодию приветствия, чтобы духи знали о нашем прибытии.

Он заиграл странную, тревожную мелодию, которую Лейла никогда раньше не слышала. Это не было ни одно из традиционных произведений рода Аль-Назирин. Музыка словно проникала под кожу, заставляя сердце биться в неровном, рваном ритме.

— Что это за мелодия? — спросила Лейла, чувствуя нарастающую тревогу.

— Древнее обращение к стражам порога, — ответил Рахим, не прекращая играть. — Оно открывает путь к священной площадке.

Они поднимались по узкой тропе, петляющей между скалами. Рахим шёл впереди, продолжая играть, за ним Карим, внимательно смотрящий под ноги, и замыкала шествие Лейла, которая всё больше ощущала, что что-то неправильно в этом месте. В скалах было слишком тихо — ни птиц, ни насекомых, только шум волн внизу и тревожная музыка наг’шанрита.

Наконец, они вышли на площадку, напоминающую древний алтарь. Плоская каменная поверхность была испещрена странными символами, частично стёртыми временем. В центре виднелось углубление, словно созданное для жертвоприношений.

Рахим прекратил играть и поставил Карима в безопасном месте, у края площадки:

— Оставайся здесь, сын мой. Не двигайся, что бы ни случилось.

Мальчик кивнул, с любопытством оглядываясь по сторонам.

— А теперь, — Рахим повернулся к жене, — нам нужно провести ритуал очищения. Встань в центр, Лейла. Я буду играть священную мелодию, а ты должна слушать всем сердцем.

Лейла неуверенно шагнула к центру площадки. Что-то в поведении мужа вызывало всё больше подозрений, но она не хотела показывать страх перед ребёнком.

— Какой ритуал? Ты никогда не говорил об этом.

— Это тайное знание Флейтосвятых, — Рахим настраивал инструмент, не глядя ей в глаза. — Доверься мне, любовь моя. Разве я когда-нибудь подводил тебя?

Лейла хотела возразить, но промолчала. Она встала в центр алтаря, её сердце билось всё быстрее, как пойманная птица в клетке.

Рахим поднял саранги и начал играть. Эта мелодия была совершенно не похожа на всё, что он играл раньше. Звуки были резкими, диссонирующими, словно инструмент кричал от боли. Ноты сплетались в странные узоры, проникая в сознание, заставляя голову кружиться.

Лейла вдруг поняла, что это не обычная музыка. Это боевая мелодия, запретная техника, о которой ей рассказывал отец — Нахаш-Карим-Мот, "Песня смертельного змея". Мелодия, созданная для убийства.

Она попыталась сдвинуться с места, но не смогла — её тело словно парализовало. Она хотела закричать, но голос не слушался. В ушах нарастал странный шум, превращающийся в невыносимый гул, от которого, казалось, сейчас лопнут барабанные перепонки.

Перед глазами всё плыло, картинка раздваивалась. Она видела Рахима, его искажённое страданием лицо, видела Карима, который с ужасом наблюдал за происходящим, не слыша музыки, но понимая, что что-то ужасное происходит с его матерью.

Музыка достигла крещендо, и Лейла почувствовала, как что-то внутри неё рвётся. Барабанные перепонки не выдержали давления звуковых волн и лопнули. Кровь потекла из ушей тонкими струйками. Перед глазами всё почернело, и она рухнула на каменный алтарь, потеряв сознание.

Рахим опустил саранги. Его руки дрожали, лицо было искажено болью и ужасом от собственного поступка. Но отступать было уже поздно.

— Прости меня, — прошептал он, склоняясь над неподвижным телом жены. — Я люблю тебя. Всегда любил.

Он повернулся к Кариму, который беззвучно плакал, не понимая, что произошло:

— Подожди меня здесь, сын. Духи требуют, чтобы твоя мать осталась с ними ненадолго. Это часть ритуала.

Мальчик не поверил ему — это было видно по глазам, полным ужаса и непонимания. Но он не мог ни слышать, ни говорить, и мог только наблюдать, как отец поднимает безжизненное тело матери и относит к узкой расщелине в скале.

Внутри расщелины была небольшая пещера, древнее святилище с алтарём из тёмного камня. Рахим аккуратно положил Лейлу на алтарь и достал из-за пазухи маленький глиняный кувшин.

Он открыл его, и из кувшина выскользнули три змеи — небольшие, около шага в длину, красновато-полупрозрачные существа с тремя глазами, в которых, казалось, отражалась сама пустота космоса.

Шаг'Каш — священные змеи пустыни, очистители костей.

— Делайте своё дело, — прошептал Рахим, отступая к выходу из пещеры. — Но оставьте кости нетронутыми.

Змеи медленно поползли к телу, их раздвоенные языки трепетали, пробуя воздух. Они обвились вокруг Лейлы, словно в странной ласке, а затем впились в её плоть множеством мелких, острых как иглы зубов.

Рахим не мог смотреть на это. Он вышел из пещеры, закрыв вход тяжёлым камнем, и опустился на колени, давая волю слезам.

Три дня и три ночи он провёл на скалах, присматривая за Каримом и ожидая, пока змеи закончат свою работу. Он рассказывал сыну истории, показывал, как плести циновки из водорослей, учил распознавать созвездия в ночном небе — всё, что угодно, лишь бы отвлечь его от мыслей о матери и от того ужаса, свидетелем которого он стал.

На рассвете четвёртого дня Рахим отодвинул камень и вошёл в пещеру. Змеи исчезли, оставив свою работу завершённой. На алтаре лежал идеально очищенный скелет Лейлы — кости, лишённые плоти, но сохранившие все сухожилия и связки, словно музейный экспонат, созданный искусным мастером.

Рахим бережно завернул кости в заранее приготовленный шёлк и вынес их из пещеры. Карим, увидев свёрток, начал плакать — даже не слыша и не видя, он, казалось, понимал, что произошло.

— Недобрые духи пустыни нашли нас ночью, — сказал Рахим, забыв, что сын не может слышать его. — Твоя мать защищала тебя и погибла. Всё, что осталось — её кости. Мы похороним их с почестями, когда вернёмся домой.

Обратный путь был тихим и мрачным. Тримаран скользил по волнам, а затем по пескам, унося их всё дальше от места страшного преступления. Рахим не спал, мучимый кошмарами и собственной совестью. Карим замкнулся в себе ещё больше, отказываясь от пищи и воды, словно решив последовать за матерью в смерть.

Когда они вернулись в оазис, Рахим рассказал жителям трагическую историю о нападении враждебных духов, о героической смерти Лейлы и о чуде, благодаря которому им с Каримом удалось спастись. Никто не усомнился в его рассказе — Рахим действительно выглядел как человек, переживший ужасную трагедию.

Маленькая Сурайя не понимала, почему её мама превратилась в кости, которые теперь хранились в деревянном ящике в их шатре. Она плакала ночами, зовя мать, и только присутствие брата, который обнимал её своими худыми руками, немного успокаивало её.

Рахим заперся в своей мастерской — отдельном шатре, где хранились инструменты для изготовления саранги. Три недели он не выходил оттуда, работая день и ночь. Звуки, доносившиеся из шатра, пугали соседей — скрежет, стук, странное пение на языке, который никто не понимал.

Наконец, работа была завершена. Наг’шанрит, созданный из костей Лейлы, был произведением искусства, достойным богов. Корпус, выточенный из тазовых костей, имел идеальную акустическую форму. Гриф из ключицы был инкрустирован серебром и слоновой костью. Колки из фаланг пальцев двигались с идеальной плавностью. Струны, натянутые на раме из рёбер, сияли, как лунные лучи.

В конце работ Рахим провёл ритуал освящения, используя кровь, которую сохранил от жертвы. Семь капель на семь струн — по капле за каждое тысячелетие традиций рода Аль-Назирин.

Когда наступил вечер испытания, Рахим собрал детей в главной комнате шатра. Сурайя крепко держалась за руку брата, словно боясь, что и его могут забрать таинственные духи пустыни.

— Сегодня особенная ночь, — сказал Рахим, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо. — Духи ваших предков пришли к нам на помощь. Они создали этот саранги из костей вашей матери, чтобы её душа всегда была с нами.

Он показал детям новый инструмент, и их глаза расширились от смеси восхищения и ужаса. Саранги светился в полумраке шатра, словно внутри него пульсировало скрытое пламя.

Рахим начал играть древнюю мелодию Анси-тал, песню, которая никогда не достигала ушей Карима. Но на этот раз произошло чудо.

Мальчик вздрогнул. Его глаза расширились. Руки взлетели к ушам, словно защищая их от внезапного потока звуков. Он закричал — первый звук, который издал за много лет — не от боли, но от шока и изумления.

— Отец! — воскликнул он голосом, отвыкшим от речи. — Я слышу! Я слышу музыку!

Рахим чуть не уронил инструмент от волнения. Все эти годы, все жертвы, все преступления — всё было не напрасно! Его сын снова мог слышать!

— Ты слышишь, Карим? Ты действительно слышишь? — он продолжал играть, боясь остановиться даже на мгновение.

— Да! — мальчик кивал, по его щекам текли слёзы. — Это так красиво! Но... — он вдруг нахмурился, вслушиваясь во что-то, чего не слышал его отец. — Так странно...

— Что странно? — Рахим изменил мелодию, переходя к более сложному отрывку из старинного эпоса.

Карим покачал головой, словно пытаясь избавиться от наваждения:

— Ничего. Просто... музыка такая необычная. Словно я слышу не только инструмент, но что-то ещё.

Рахим напрягся, но продолжил играть:

— Это древняя магия, сын мой. Магия наших предков.

Но глаза Карима говорили об ином. В них было понимание, которого не должно было быть у десятилетнего ребёнка. Понимание и страх, тщательно скрываемый ради маленькой сестры, которая всё ещё цеплялась за его руку, глядя на чудесное преображение брата.

Рахим сделал вид, что не замечает этого взгляда. Он играл всю ночь, обучая сына древним мелодиям, словно пытаясь наверстать годы молчания за одну ночь. И если иногда Карим вздрагивал без видимой причины, если его глаза наполнялись ужасом, когда определённые ноты звучали особенно пронзительно, Рахим предпочитал думать, что это просто реакция на новый, непривычный мир звуков.

Юный музыкант

Шли недели, и Рахим начал замечать изменения в сыне. Карим делал удивительные успехи в музыке, схватывая на лету техники, которые другим ученикам требовались годы для освоения. Но вместе с тем он становился всё более замкнутым, странным. Он мог часами сидеть неподвижно, глядя в пустоту, словно прислушиваясь к голосам, которых никто, кроме него, не слышал.

Иногда Рахим заставал его разговаривающим с воздухом. Когда он спрашивал, с кем беседует Карим, мальчик всегда отвечал одинаково:

— С духами предков, отец. Они учат меня древним песням.

Рахим старался верить в это объяснение. Он убеждал себя, что чувствительность Карима к миру духов — это дар, результат его особого происхождения и страданий. Что странное поведение сына — естественная часть адаптации к миру звуков после стольких лет тишины.

Но по ночам, когда Рахим просыпался в холодном поту от кошмаров, в которых Лейла смотрела на него пустыми глазницами черепа, он слышал шёпот из комнаты детей. Тихий, настойчивый шёпот Карима, обращённый к кому-то невидимому. И иногда — очень редко, но от этого ещё более пугающе — ему казалось, что он слышит ответ. Женский голос, искажённый, словно доносящийся через толщу воды, но всё ещё узнаваемый.

Голос Лейлы.

Прошёл год после первого испытания саранги. Рахим, обеспокоенный поведением детей, решил поговорить с ними напрямую. Он обнаружил их в дальнем углу хижины — Карим что-то шептал на ухо сестре, а она кивала с серьёзным выражением лица.

— О чём вы шепчетесь? — спросил Рахим, стараясь, чтобы его голос звучал беззаботно.

Дети вздрогнули, словно их застали за чем-то запретным.

— Ни о чём, отец, — быстро ответил Карим. — Я просто рассказывал Сурайе о звуках, которые слышал сегодня на базаре.

Рахим не поверил этому объяснению, но не стал настаивать. Вместо этого он принёс костяной наг’шанрит:

— Давайте продолжим наш урок. Сегодня я научу тебя мелодии Шиват-Хайям — "Песни возвращающихся вод". Это особенно важная часть наследия нашего рода.

Он начал играть, но после нескольких тактов заметил, что Карим сжался в комок, прижимая руки к ушам.

— Что такое, сын мой? — Рахим прекратил играть. — Тебе больно?

— Нет... да... не знаю, — мальчик качал головой, словно пытаясь стряхнуть что-то. — Просто иногда музыка становится странной. Словно кто-то кричит внутри неё.

Рахим почувствовал, как холодок пробежал по спине:

— Кричит? Кто кричит?

Карим поднял глаза, и Рахим с ужасом увидел в них понимание, которого не должно было быть у десятилетнего ребёнка:

— Я не знаю, отец. Но этот голос... он звучит знакомо.

— Это мама, — внезапно сказала Сурайя своим тихим голоском. — Мама кричит внутри музыки. Она хочет выйти, но не может.

Рахим уронил саранги. Инструмент ударился о ковёр с гулким звуком, похожим на человеческий стон.

— Что ты сказала? — прошептал он, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Мама внутри инструмента, — повторила Сурайя с той ужасающей прямотой, на которую способны только дети. — Мы с Каримом слышим её. Она плачет. Она говорит, что ты сделал ей больно.

Рахим пошатнулся, словно от физического удара. Его худший кошмар становился реальностью.

— Это невозможно, — выдавил он. — Ваша мать в паломничестве. Она скоро вернётся.

— Нет, отец, — Карим покачал головой. — Мы знаем правду. Мы слышим её каждый раз, когда ты играешь. Она рассказала нам всё.

Рахим упал на колени, его мир рушился на глазах:

— Это просто ваше воображение. Вы дети. Вы скучаете по матери.

— Она сказала, что прощает тебя, — продолжал Карим, словно не слыша отца. — Но она не может уйти. Она застряла в инструменте, между мирами. Она хочет покоя.

Рахим закрыл лицо руками. Он знал, что Шеогорат обманул его снова. Это не было исцелением — это было новое, более изощрённое безумие.

— Что я наделал? — прошептал он. — Во что я превратился?

В углу комнаты, невидимый для детей, стоял Шеогорат. Он улыбался своей невозможно широкой улыбкой, наблюдая за разворачивающейся трагедией с выражением искреннего восторга.

***

Сначала Рахим пытался бороться с этим. Он прятал проклятый саранги, но Карим всегда находил его. Он пытался играть на обычных инструментах, но мальчик отказывался их слушать, утверждая, что они "мертвы" и "пусты".

Постепенно Рахим смирился. Возможно, рассуждал он, это была цена исцеления — обмен физической глухоты на особый вид безумия. Но его сын мог слышать. Мог говорить. Мог учиться музыке предков. Разве не этого он хотел все эти годы?

Сурайя, казалось, лучше справлялась с ситуацией. Она тоже слышала голос матери в музыке, но для неё это было утешением, а не мучением. Её голос становился всё прекраснее, приобретая оттенки, недоступные обычным смертным — словно часть души Лейлы перешла к дочери.

Пытаясь заглушить голос совести и страх перед невидимым, Рахим начал пить. Сначала немного, чтобы успокоить нервы. Потом больше, чтобы забыть хотя бы на несколько часов о том, что он сделал. Наконец, настолько много, что реальность и кошмары смешались в его сознании.

А Карим продолжал меняться. К своему тринадцатому дню рождения, когда по законам пустыни мальчик становится мужчиной и должен начать искать невесту, он был уже не тем тихим, задумчивым ребёнком, каким был прежде. Его глаза, когда-то ясные и невинные, теперь казались бездонными колодцами, в которых отражалось что-то древнее и чуждое. Его движения стали резкими, неестественными, словно его тело не полностью принадлежало ему.

Жители оазиса начали избегать его. Матери уводили детей, когда Карим проходил мимо. Старейшины шептались о проклятии, о возмездии духов за какой-то неназванный грех. Только Сурайя, теперь восьмилетняя девочка с голосом чистым, как горный ручей, оставалась рядом с братом, несмотря на его странности.

Когда наступил тринадцатый день рождения Карима, Рахим, следуя традиции, должен был представить сына старейшинам и объявить о начале поисков невесты. Но никто из семей не хотел выдавать дочь за странного юношу, от которого, как говорили, пахнет смертью.

В ту ночь Рахим впервые увидел, как играет его сын. Настоящая игра, не упражнения под руководством отца, а собственная, свободная импровизация. Карим сидел на крыше их дома, залитый лунным светом, и извлекал из костяного наг’шанрита звуки, которых Рахим никогда не слышал раньше. Мелодии, от которых воздух, казалось, дрожал от напряжения, от которых растения тянулись вверх, словно пытаясь дотянуться до источника звука, от которых животные замирали, как парализованные, а люди в соседних домах беспокойно вертелись во сне, мучимые кошмарами.

И Рахим понял — его сын не просто научился играть. Он превзошёл своего учителя, превзошёл всех Флейтосвятых, когда-либо живших. Но его музыка не несла радости, не целила раны, не поднимала боевой дух воинов. Его музыка была окном в иные миры, в места, не предназначенные для смертных глаз и ушей.

В эту ночь Рахим принял решение. Он понял, что произошло непоправимое. Что его поступок не просто привёл к смерти любимой жены, но и обрёк его сына на существование между мирами, в окружении духов и теней. На существование, которое медленно сводило его с ума.

Рахим собрал свои вещи, взял запас воды и еды и, дождавшись песчаной бури, которая должна была скрыть его следы, ушёл в пустыню. Он оставил детям всё своё имущество и записку, в которой просил прощения за всё, что сделал.

Он шёл несколько дней, пока не обессилел от жажды и зноя. Тогда он упал на колени посреди бесконечного моря песка и взмолился к духам предков, прося прощения и милосердия.

— Возьмите мою жизнь, — шептал он потрескавшимися губами, глядя в безжалостное синее небо. — Но пощадите моих детей. Освободите их от моего проклятия.

Ночь застала его в молитве. Звёзды рассыпались над пустыней, как драгоценные камни на чёрном бархате. В этом холодном свете Рахим увидел то, что не должны видеть живые — Караван Сепа-Сатакала, Процессию Забытых Душ. Длинная вереница призрачных фигур, ведомая высоким силуэтом в развевающихся одеждах, двигалась через барханы, не оставляя следов на песке.

Рахим поднялся на дрожащих ногах и побрёл к каравану, протягивая руки, моля о спасении. Но чем быстрее он шёл, тем дальше становился призрачный караван. Когда он упал без сил, предводитель каравана обернулся, и в свете звёзд Рахим увидел лицо своего отца, давно ушедшего к предкам.

— Ты не можешь присоединиться к нам, сын мой, — голос отца звучал как шелест песка. — Твоя душа запятнана кровью невинных. Ты не найдёшь покоя ни в этом мире, ни в следующем.

— Что я могу сделать? — прохрипел Рахим, чувствуя, как жизнь покидает его тело. — Как искупить свою вину?

— Некоторые преступления не искупаются, — ответил призрак. — Но твоя жена просила передать тебе, что прощает тебя. Она не хочет, чтобы ты страдал вечно.

— Лейла? — прошептал Рахим, его глаза наполнились слезами. — Она здесь, с вами?

— Нет, — покачал головой призрак. — Её душа не с нами. Она привязана к миру живых через твоё творение.

Рахим закрыл глаза, понимая весь ужас содеянного. Он не просто убил свою жену — он заточил её душу в инструменте, обрекая на вечное заключение между мирами.

— Твоя судьба решена, — сказал призрак отца, когда караван начал удаляться. — Ты будешь видеть наш караван каждую ночь до конца времён, но никогда не сможешь присоединиться к нему. Таково проклятие Безумного Бога, которому ты продал свою душу.

Рахим смотрел, как уходит караван, унося с собой его последнюю надежду на искупление.

Кочевники говорят, что он до сих пор бредёт по бесконечной пустыне, преследуя караван, который вечно странствует.

Часть Третья - Последняя Песнь

Изгнанники

Весть о смерти Рахима достигла оазиса через месяц. Караванщики нашли его иссушённое тело, наполовину занесённое песком, и опознали по медальону с гербом рода Аль-Назирин, который он всё ещё носил на шее.

Карим принял новость с пугающим спокойствием. Он лишь кивнул, словно получил давно ожидаемое подтверждение, и вернулся к своему инструменту. Сурайя плакала три дня, запершись в своей комнате, оплакивая не только отца, но и свою разрушенную семью.

На десятый день после получения известия Карим объявил сестре, что они покидают оазис.

— Здесь нет будущего для детей проклятого музыканта, — сказал он, собирая немногочисленные пожитки. — Мы найдём новый дом за пределами Хаммерфелла.

Сурайя, которой только исполнилось восемь лет, безропотно последовала за братом. У неё не было никого, кроме него, и несмотря на его странности, она любила его всем сердцем.

Они присоединились к каравану торговцев, направлявшемуся в Сиродил. Карим зарабатывал на пропитание, играя для путешественников. Пугающие слухи о его проклятом инструменте не распространились за пределы родного оазиса, и здесь люди видели лишь талантливого музыканта с необычным саранги.

Именно в этом караване Карим начал закрывать глаза во время игры. Сначала это казалось просто манерой, позволяющей лучше сосредоточиться на музыке. Но однажды ночью Сурайя проснулась от тихого плача и увидела брата, сидящего у костра с открытыми глазами, по которым текли кровавые слёзы.

— Что случилось? — прошептала она, подбегая к нему. — Твои глаза!

— Я вижу слишком много, — прошептал Карим, его голос дрожал. — Когда я играю, миры открываются передо мной. Я вижу то, что не должен видеть смертный. Мать показывает мне прошлое и будущее, настоящее и возможное. Это... невыносимо.

На следующий день он купил у торговца плотную чёрную повязку и стал носить её постоянно, снимая только в полной темноте. Так родился образ Слепого Музыканта, который преследовал Карима до конца его дней.

Годы странствий изменили обоих детей. Карим, казалось, всё больше отдалялся от реальности, погружаясь в миры, доступные только ему через мелодии костяного саранги. Его игра становилась всё более странной, гипнотической, вызывающей у слушателей состояние, близкое к трансу. После его выступлений люди часто видели необычные сны и испытывали необъяснимое беспокойство, словно завеса между мирами на мгновение истончалась, позволяя заглянуть за пределы смертного бытия.

Сурайя, напротив, цеплялась за реальность всеми силами. Её голос, унаследованный от матери, развивался, становясь всё более прекрасным с каждым годом. Она пела в тавернах и на площадях, собирая восторженные отзывы и щедрые подаяния. Но в отличие от брата, она старалась держаться подальше от тёмной стороны своего дара. Её песни приносили радость и утешение, а не тревогу и безумие.

Когда Сурайе исполнилось четырнадцать, они осели в Бруме — холодном северном городе Сиродила, где никто не знал их истории. Карим арендовал небольшой дом на окраине, рядом с кладбищем — место, которое большинство горожан старались обходить стороной, особенно после наступления темноты.

Здесь, вдали от пустыни и её призраков, Сурайя начала новую жизнь. Её красота, экзотическая для нордов внешность и божественный голос быстро принесли ей известность среди местной знати. Она пела на приёмах у графа, в богатых домах купцов, на свадьбах и именинах. И постепенно из обычной певицы превратилась в нечто большее — в спутницу, компаньонку, утешительницу для тех, кто мог заплатить за её время и внимание.

Карим не одобрял выбор сестры, но и не препятствовал ей. Он существовал в своём собственном мире, играя ночами на проклятом инструменте, разговаривая с духами, которых видел только он. Местные жители побаивались странного редгарда с повязкой на глазах, но и уважали его — слухи о его необычайных способностях распространились быстро.

Некоторые утверждали, что его музыка может исцелять болезни, другие — что она наводит порчу. Кто-то шептался, что он видит будущее, другие — что он общается с мертвецами. Сам Карим никогда не подтверждал и не опровергал эти слухи, позволяя своей репутации служить щитом для сестры. Мало кто осмеливался обидеть девушку, которую охранял жуткий колдун-музыкант.

Последняя песнь

Сурайя, которой исполнилось двадцать, стояла перед зеркалом в своей комнате в Бруме. Она наносила последние штрихи макияжа — помаду цвета свежей крови, подводку цвета воронова крыла. Её чёрные волосы были уложены в сложную причёску, открывающую изящную шею. Платье из золотисто-зелёного шёлка облегало фигуру, подчёркивая все достоинства молодого тела.

Из соседней комнаты доносились звуки саранги — странные, пронзительные мелодии, которые её брат Карим извлекал из проклятого инструмента. Он никогда не расставался с ним, даже когда они бежали из оазиса после смерти отца.

Сегодня вечером у неё была важная встреча — генерал Северного Легиона, прославленный полководец, собиратель редкостей. Он услышал о певице, чей голос "заставляет забыть о всех земных заботах", и пожелал личной аудиенции.

Сурайя взяла флакон духов — смесь пустынных цветов и амбры, последнее, что осталось у неё от матери — и нанесла каплю за ухо.

— Уходишь? — спросил Карим, не прекращая играть. Его голос, как всегда, был лишён эмоций.

— У меня встреча с генералом, — ответила она. — Не жди меня до утра.

— Он убьёт тебя, — сказал Карим всё тем же ровным тоном. — Мама сказала мне. Он коллекционирует голоса. У него есть шкатулки с языками лучших певцов Тамриэля. Он хочет добавить твой голос в свою коллекцию.

Сурайя застыла:

— Что?

— Он убьёт тебя и вырежет твои голосовые связки, — Карим продолжал играть, словно обсуждал погоду. — Он хранит их в особом растворе, который позволяет им звучать даже после смерти. По ночам он открывает шкатулки и слушает хор мёртвых голосов.

Сурайя повернулась к брату. Его лицо, наполовину скрытое повязкой, было безмятежным, почти счастливым.

— Откуда ты знаешь?

— Мама рассказала, — он погладил костяной саранги, словно живое существо. — Она всё видит, всё слышит. Она защищает нас, как может.

Сурайя подошла к окну. В сумерках Брума выглядела угрюмой и негостеприимной. Снег, падающий на улицы, казался серым в сгущающейся темноте.

— Я не верю в твои видения, — сказала она наконец. — Мама мертва. Её душа давно ушла в чертоги предков.

— Нет, — Карим покачал головой. — Она здесь, с нами. Она всегда здесь. В инструменте. В музыке. В наших снах.

Сурайя вздохнула. Бесполезно спорить с братом — его разум давно жил в ином мире, среди призраков и видений.

— Я буду осторожна, — пообещала она. — Я всегда осторожна.

Она накинула плащ и вышла, оставив брата наедине с его музыкой и голосами, которые только он мог слышать.

Генерал Кассиус Вексилий оказался мужчиной лет пятидесяти, с импозантной сединой на висках и шрамом, пересекающим левую щеку. Его глаза, внимательные и холодные, оценивающе скользнули по фигуре Сурайи, когда она вошла в его личные покои в лучшей гостинице города.

— Я слышал, твой голос сводит с ума, — сказал он, наполняя два бокала редким киродильским вином. — Что даже птицы замолкают, когда ты начинаешь петь.

— Люди склонны к преувеличениям, — улыбнулась Сурайя, принимая бокал. — Но я постараюсь не разочаровать вас, генерал.

Она спела три песни — балладу о герое древности, любовную песню на языке Алессии и, наконец, колыбельную из далёкого Хаммерфелла, ту самую, которую её мать пела детям перед сном.

Когда последняя нота растаяла в воздухе, генерал сидел неподвижно, его глаза были влажными от слёз.

— Невероятно, — прошептал он. — Твой голос... он словно проникает в самую душу.

Сурайя скромно поклонилась:

— Вы слишком добры, генерал.

— Нет, — он покачал головой. — Я слышал величайших певцов со всего Тамриэля. Но твой голос... он особенный. В нём есть что-то... потустороннее.

Он поднялся и подошёл к секретеру у стены. Открыв один из ящичков, он достал маленькую шкатулку из тёмного дерева.

— Я коллекционирую редкости, — сказал он, возвращаясь к Сурайе. — Уникальные вещи, которые невозможно воспроизвести или заменить.

Он открыл шкатулку. Внутри, на подушечке из чёрного бархата, лежал странный предмет, похожий на свиток из пергамента, свёрнутый в тугую трубочку.

— Знаешь, что это? — спросил генерал.

Сурайя побледнела, внезапно вспомнив слова брата.

— Нет, — солгала она. — Что это?

— Голосовые связки Маретты Септим, знаменитой придворной певицы, жившей сто лет назад, — с гордостью произнёс генерал. — Уникальный экспонат. Говорят, её голос мог заставить императора плакать от восторга.

Он аккуратно закрыл шкатулку и положил её на стол:

— У меня есть целая коллекция таких редкостей. Но твой голос... он превосходит всё, что я слышал. Он заслуживает особого места в моей коллекции.

Сурайя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она медленно поднялась, стараясь не выдать своего страха:

— Уже поздно, генерал. Я должна идти. Мой брат будет беспокоиться.

— О, я настаиваю, чтобы ты осталась, — улыбнулся Кассиус, и в его улыбке не было ничего человеческого. — Ночь только начинается.

Он сделал едва заметный жест рукой, и из теней выступили две фигуры — телохранители, молчаливые и опасные, как хищники.

— Не бойся, — сказал генерал, доставая из-за пояса маленький изящный кинжал. — Это будет быстро. И твой голос... он будет жить вечно в моей коллекции.

Сурайя знала, что бежать бесполезно. Но она не собиралась умирать просто так. Она глубоко вдохнула и запела.

Это была не обычная песня. Это была Кал-абир-шарат — "Песня последнего проклятия", древнее заклинание, вплетённое в мелодию, которой Карим научил её много лет назад. Песня, которая, по его словам, могла "открыть двери между мирами".

С первыми нотами воздух в комнате загустел. Свечи начали мерцать, словно от невидимого сквозняка. На стенах заплясали странные тени, которые двигались против законов света и пространства.

Но генерал был готов. По его сигналу один из телохранителей бросился вперёд и зажал Сурайе рот рукой, прерывая песню. Второй схватил её за руки, удерживая в стальной хватке.

— Я знал, что ты попытаешься использовать свой голос как оружие, — усмехнулся Кассиус, приближаясь с кинжалом. — Я изучал тебя, прежде чем пригласить. Я знаю о твоём брате, о вашем детстве в караване, о ваших... необычных талантах.

Сурайя пыталась вырваться, но хватка телохранителей была слишком сильной. Она могла только в ужасе наблюдать, как генерал подходит всё ближе.

— У меня есть специальный состав для сохранения голосовых связок, — продолжал он, поднося кинжал к её горлу. — Очень редкий и дорогой. Но для такого голоса, как твой, ничего не жалко.

Кинжал коснулся кожи, и Сурайя закрыла глаза, готовясь к неизбежному. В последний момент что-то заставило её посмотреть в окно. Там, на фоне полной луны, она увидела силуэт — высокую фигуру в развевающихся одеждах, стоящую на крыше соседнего дома. Силуэт поднял руку в прощальном жесте, и Сурайя вдруг поняла, что это Карим. Он знал, что произойдёт, и пришёл проститься с сестрой.

Или просто наблюдать?

Боль от кинжала была резкой и мгновенной. Генерал работал умело, с хирургической точностью. Он не хотел повредить свой драгоценный трофей. Сурайя чувствовала, как кровь заливает шею и грудь, как слабеют её колени, как темнеет в глазах.

Последней мыслью было недоумение — почему брат не пришел на помощь? Почему просто стоял и смотрел, как его сестру убивают?

***

Карим стоял на крыше, наблюдая, как генерал и его люди покидают гостиницу. Они несли что-то завёрнутое в плащ — тело Сурайи, которое собирались сбросить в реку после того, как извлекли ценный трофей. В руке генерала была маленькая шкатулка, куда он поместил голосовые связки его сестры.

Он мог бы спасти её. Мог бы ворваться в комнату, мог бы использовать свой дар, чтобы остановить убийц. Но он не стал этого делать. Потому что мать сказала, что это необходимо. Что смерть Сурайи — часть великого плана, который приведёт их всех к освобождению.

Карим закрыл единственный глаз, не скрытый повязкой, и позволил слезе скатиться по щеке. Он любил сестру. Но он любил и мать, чей голос звучал внутри проклятого инструмента, направляя его действия.

На следующий день он исчез из Брумы, не оставив следов. Словно его никогда и не было в этом холодном северном городе.

***

Генерал Кассиус Вексилий был доволен своим новым приобретением. Голосовые связки редгардской певицы оказались именно так хороши, как он и ожидал. Он поместил их в специальный раствор, который сохранял их свежесть и эластичность, а затем добавил в свою коллекцию — тайную комнату в его имении, где хранились десятки подобных "экспонатов".

Каждый вечер перед сном он приходил в эту комнату, чтобы послушать "хор". Генерал открывал шкатулки одну за другой, и специальное устройство, созданное мастером-механиком из Хай Рока, пропускало через связки поток воздуха, заставляя их звучать. Это было жутковатое зрелище — десятки голосовых связок, парящих в стеклянных сосудах с зеленоватой жидкостью, издавали звуки, напоминающие человеческое пение. Но для Кассиуса это была самая прекрасная музыка в мире.

Через несколько лет после смерти Сурайи в его легион прибыл новый музыкант. Бородатый и смуглый редгард средних лет с повязкой на левом глазу, представившийся как Малик аль-Хафиз. Он играл на странном инструменте, похожем на скрипку, но с более глубоким, пронзительным звуком. Генерал, всегда ценивший необычные таланты, сразу включил его в свой личный штат и поручил обучать легионеров военным маршам и боевым песням.

Малик быстро стал популярен среди солдат. Его музыка поднимала боевой дух, делала людей сильнее, смелее, решительнее. Даже самые ленивые и неуклюжие новобранцы после его выступлений тренировались с удвоенной энергией. Генерал был доволен и часто приглашал музыканта на офицерские банкеты, где тот развлекал гостей своими необычными мелодиями.

Никто не связывал нового музыканта с исчезнувшим братом убитой певицы. Никто не замечал, что под новым именем и новой внешностью скрывается Карим. Он тщательно изменил свою внешность, отрастив бороду и волосы, изменив манеру речи и поведения, и даже выбелив кожу специальным составом. Только его глаза, вернее, единственный видимый глаз, остались прежними — тёмными, глубокими, хранящими тайны, недоступные простым смертным.

Целый год Карим выжидал, укрепляя своё положение, завоёвывая доверие. Он тщательно изучал привычки генерала, расположение комнат в его имении, расписание караулов. И особенно интересовался тайной комнатой, о которой шептались слуги — комнатой, куда хозяин удалялся каждый вечер и откуда иногда доносились странные звуки, похожие на пение.

Однажды вечером генерал устроил большой банкет для высших офицеров легиона. Двадцать человек собрались в главном зале имения, чтобы отпраздновать победу над восставшими шахтёрами в южном Скайриме. Вино лилось рекой, столы ломились от изысканных блюд, музыканты — и Карим среди них — играли бравурные военные марши.

Когда пир был в самом разгаре, Кассиус попросил тишины и обратился к гостям:

— Господа, сегодня я хочу представить вам особое развлечение. Нечто, что видели очень немногие в Тамриэле.

Он сделал знак слугам, и те внесли в зал странное устройство — нечто вроде органа с множеством труб, к которым были присоединены стеклянные сосуды с зеленоватой жидкостью. В каждом сосуде плавало что-то, напоминающее кусочки плоти.

— Это мой "Хор Безмолвных", — гордо объявил генерал. — Коллекция голосовых связок величайших певцов Тамриэля. Каждый голос уникален, каждый — произведение искусства.

Офицеры переглянулись со смесью удивления, отвращения и восхищения. Никто не осмелился осудить своего командира, хотя многие почувствовали себя неуютно.

— А теперь, — продолжал Кассиус, — вы услышите их пение. Малик, не могли бы вы аккомпанировать моему хору?

Карим поклонился и поднял свой саранги. Когда генерал активировал устройство, и через трубки потёк воздух, заставляя голосовые связки вибрировать, музыкант начал играть. Но это была не обычная мелодия. Это была Нахаш-Карим-Мот — "Песня смертельного змея", та самая боевая техника, которую его отец использовал для убийства Лейлы.

С первыми нотами в зале начало происходить нечто странное. Воздух сгустился, стал почти осязаемым. Свечи замерцали, и тени на стенах начали двигаться, словно обретя собственную волю. Офицеры застыли, их глаза остекленели, лица стали безучастными, как у марионеток.

Генерал попытался остановить музыканта, но обнаружил, что не может пошевелиться. Его тело больше не подчинялось ему.

А "Хор Безмолвных" внезапно изменил тональность. Вместо разрозненных звуков из устройства полилась странная, гипнотическая мелодия. И среди этого хора явственно выделялся один голос — женский, глубокий, полный скорби и гнева. Голос Сурайи.

— Что... что происходит? — прохрипел генерал, единственный из присутствующих, кто всё ещё мог говорить.

Карим сорвал повязку, открывая свои глаза — оба глаза, хотя один из них был молочно-белым, словно слепой.

— Узнаёшь меня, убийца? — спросил он, продолжая играть. — Я брат девушки, чей голос ты украл. Я пришёл вернуть его.

— Ты... — выдохнул генерал, узнавая его. — Слепой Музыкант...

— Не слепой, — покачал головой Карим. — Видящий слишком многое. А теперь смотри, что твоя жадность принесла тебе и твоим людям.

Мелодия изменилась, став ещё более пронзительной, ещё более властной. И вдруг офицеры, всё ещё остекленевшие, начали двигаться. Как сомнамбулы, они потянулись к своему оружию, медленно вынимая мечи и кинжалы из ножен.

— Что ты делаешь? — закричал Кассиус, видя, как его люди начинают наступать на него с обнажённым оружием.

— Не я, — улыбнулся Карим страшной улыбкой. — Моя мать. И моя сестра. Они жаждут мести.

Последнее, что увидел генерал, прежде чем мечи его собственных офицеров вонзились в его тело, был "Хор Безмолвных". Голосовые связки в сосудах пульсировали в такт музыке Карима, словно живые, а жидкость вокруг них меняла цвет от зелёного к кроваво-красному.

***

Когда все офицеры были мертвы, перерезав друг друга в кровавой вакханалии, Карим подошёл к устройству с "Хором Безмолвных". Он нашёл сосуд с голосовыми связками сестры и бережно извлёк их из жидкости.

— Прости, что не спас тебя, — прошептал он, заворачивая хрупкие ткани в шёлковый платок. — Но теперь мы будем вместе. Ты, я и мать.

Он поместил останки сестры в специальное отделение своего наг’шанрита, соединяя их с костями матери. Когда он вновь заиграл, из инструмента полилась мелодия новой глубины и силы — теперь в ней звучали три голоса: скорбный плач матери, гневный крик сестры и его собственная, полная решимости музыка.

Имение генерала сгорело дотла той ночью. Слуги, охрана, все, кто находился там, погибли в пожаре. Единственным, кто выжил, был странствующий музыкант, который, по слухам, покинул город ещё до начала пожара.

***

Говорят, в пустыне Алик'Р иногда можно увидеть странный караван, который движется только в лунные ночи. Длинная процессия призрачных фигур, ведомая высоким редгардом с повязкой на глазах, играющим на инструменте из костей. За ним следует молодая женщина с голосом такой неземной красоты, что даже звёзды, кажется, останавливаются, чтобы послушать её пение.

Это Караван Сепа-Сатакала, Процессия Забытых Душ, к которой присоединились новые духи — брат и сестра, чья история стала легендой среди кочевников пустыни.

А где-то среди песков, на безымянном бархане, сидит призрак Рахима ибн Джамала. Он видит этот караван каждую ночь, видит своих детей, ставших частью загадочной процессии, но не может присоединиться к ним. Он обречён наблюдать вечно, платя за свои грехи разлукой с теми, кого любил больше жизни.

Как гласит древняя пословица Йокуды: "Остерегайся старца, предлагающего мудрость, и безумца, предлагающего исцеление — ибо первый может оказаться моложе новой луны, а второй — древнее самих звёзд".

Эпилог

Шеогорат танцевал на грани миров, где реальность тоньше паутины. Пальцы его левой руки покрывала изморозь, правой — текла расплавленная медь, но боли он не чувствовал — только восторг создателя, чьё творение превзошло замысел. Безумный Бог закрыл глаза и вдохнул аромат проклятия, висевший над семьёй Аль-Назирин — пряный, как пустынные специи, горький, как материнские слёзы, и сладкий, как детская кровь.

Смертные души пахли иначе, когда ломались. Каждое безумие имело собственный аромат, собственную мелодию. Рахим пах древними песками и страхом, его безумие звучало как треснувшая струна — одна нота, растянутая до бесконечности. Карим... о, мальчик был особенным. Его безумие благоухало ночными цветами и гниющими костями, звучало как шёпот мертвецов под водой. А маленькая Сурайя, цветок пустыни с чудесным голосом — её безумие было тихим, спрятанным глубоко, как колодец в оазисе. Оно пахло кровью и мёдом, и звучало как смех ребёнка в пустом доме.

Даэдрический Принц провёл пальцем по грани между свитками судеб. Забавно, что генерал, собиратель мёртвых голосов, молился каждый вечер Акатошу. Шеогорат часто находил среди набожных людей самые изысканные образцы безумия — чем крепче вера, тем глубже падение. Коллекционер никогда не призывал даэдра, не чертил проклятых знаков Обливиона, не приносил жертв на алтарях в древних руинах. Его жестокость родилась из человеческого сердца, и в этом была особая прелесть — смертные не нуждались в помощи Даэдра, чтобы быть чудовищами. Они справлялись сами, и это было самым изысканным блюдом на пиру Безумного Бога.

Внутри костяного инструмента, где томились три души, звучала мелодия такой красоты, что даже Шеогорат замирал в благоговейном трепете. Он слышал в ней всё — любовь и ненависть, верность и предательство, жизнь и смерть. В этой песне плакала мать, чьи кости стали музыкой. В ней кричала дочь, чей голос стал оружием. В ней шептал сын, чьё безумие стало даром. Принц слизнул каплю безумия с кончиков пальцев и рассмеялся. Смех его раскатился по Обливиону как гром, и все обитатели Дрожащих Островов задрожали, понимая, что их Владыка создал новый шедевр.