The Elder Scrolls: Когда смеётся пустота

Часть I. Призраки инея

Море дышало холодом. Марек стоял на берегу, вслушиваясь в ритмичный шёпот волн, разбивающихся о чёрные камни. Солнце тонуло за горизонтом, окрашивая небо в цвета свежей раны. В такие моменты граница между мирами истончалась, становилась зыбкой — так говорила старая Фрейя, вырезая руны на костяных амулетах.

Сорок дней минуло с той ночи, когда лодка его младшего брата Харальда не вернулась с моря. Сорок бессонных ночей, наполненных шёпотом волн и невысказанными вопросами. Поиски не дали ничего — лишь обломки весла да лоскут от паруса, что прибило к берегу через неделю после бури.

— Море не отдаёт своё, — голос Сигрид прозвучал за спиной, тихий, почти сливающийся с шумом прибоя. Она стояла, обхватив себя руками, её рыжие волосы трепал ветер, превращая в живое пламя. — Пойдём домой, Марек. Здесь только призраки и соль.

Он обернулся к ней. Его невеста, которая должна была стать женой после осеннего праздника урожая. Её глаза, зелёные как морская глубина в солнечный день, смотрели с нежностью и скрытой болью.

— Иногда мне кажется, что я слышу его голос в шуме волн, — сказал Марек, не двигаясь с места. — Что он зовёт меня, просит о чём-то.

Сигрид подошла ближе, взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми, несмотря на холодный ветер с моря.

— Мёртвые всегда говорят с нами, — ответила она. — Но мы редко понимаем, о чём.

Они побрели в сторону деревни. Йорвик жался к подножию гор, защищённый от северных ветров древними соснами, чьи стволы почернели от времени и шторма. Каменные дома с крышами из просмолённой соломы казались частью скал, словно росли из камня подобно странным грибам.

Дым из труб поднимался к сумеречному небу, на котором уже проступали первые звёзды — бледные, холодные, как глаза утопленников. Где-то завыла собака, и ей вторили другие — протяжно и тоскливо. В вышине сияли две луны — Массер, большой и кирпично-красный, и Секунда, маленькая, с серебряным оттенком, — их свет превращал снег на горных вершинах в россыпь драгоценных камней.

— Дурная ночь, — проворчал Гуннар-кузнец, встретившийся им у колодца на главной площади. Он окинул Марека сочувственным взглядом, кивнул, словно избегая смотреть в сторону Сигрид. — Завтра будет иней. Фрейя говорит, в такие ночи мёртвые ходят между домами, ищут тепла.

— Фрейя слишком много пьёт травяного отвара, — усмехнулся Марек, но усмешка вышла кривой, неискренней.

Сигрид промолчала, лишь крепче сжала его руку.

Они дошли до дома Марека — небольшого, но крепкого строения на окраине деревни. Внутри пахло дымом очага, сушёными травами и рыбой — запах, привычный для жилища рыбака.

— Я разожгу огонь, — сказала Сигрид, направляясь к очагу.

Марек смотрел, как она двигается по дому — уверенно, словно всегда здесь жила. Наблюдал, как пламя высвечивает её лицо, делая черты резче, глубже. Такой он видел её впервые пять лет назад, и сердце его тогда пропустило удар. Такой она была в его снах все эти годы, пока он набирался смелости просить её руки.

И такой она была на причале в то утро, когда прощалась с Харальдом перед его последним выходом в море.

Стук в дверь вырвал его из воспоминаний. На пороге стояла старая Фрейя — сгорбленная, с единственным глазом, мутно-голубым, как зимнее небо.

— Пустишь погреться, рыбак? — спросила она, опираясь на свой посох из морёного дуба, увенчанный резной фигуркой ворона.

— Заходи, — Марек отступил в сторону, пропуская старуху. — Ночь и впрямь холодная.

Фрейя вошла, принюхиваясь, как старый пёс. Её взгляд скользнул по комнате, задержался на Сигрид, которая подбрасывала дрова в огонь, и вернулся к Мареку.

— Снова говорил с морем? — спросила старуха, усаживаясь у огня. — Вглядывался в волны, искал ответы?

— Просто смотрел на закат, — пожал плечами Марек, разливая медовуху по кружкам. — Не все наши обычаи держат тайные смыслы, Фрейя.

Старуха приняла кружку, отпила, прищурив свой единственный глаз.

— Всякое действие имеет смысл, дитя Неба. Иной раз мы сами не ведаем, что творим и зачем. Особенно когда сердце разрывается между долгом и желанием.

Сигрид села рядом с Мареком, положив руку ему на плечо. Фрейя проследила это движение, но глядела словно сквозь Сигрид.

— Зачем ты пришла, старая? — спросил Марек, чувствуя, как внутри поднимается необъяснимое раздражение. — Не просто погреться посреди ночи.

— Я видела сон, — ответила Фрейя. — Сон о вороне, что сидит на волнах, словно на камне. О тьме, что поднимается из глубин. О сердце, вырванном из груди, что всё ещё бьётся, хоть и лежит на алтаре из костей.

Она отставила кружку, подалась вперёд.

— И в этом сне был ты, Марек. Ты стоял на берегу и смотрел, как море забирает то, что ему не принадлежит. А рядом стояла тень — не тень от твоего тела, а тень от твоей души. И она улыбалась улыбкой, что не принадлежит живым.

— Старые бредни, — буркнул Марек, но по спине пробежал холодок. — Если тебе больше нечего сказать...

— Приходи завтра в мою хижину, — перебила его Фрейя. — На закате. Хорошее время для разговоров с теми, кто ушёл.

— Я не верю в такую чушь, — отрезал Марек.

— А тебе и не нужно верить, — Фрейя улыбнулась, обнажая редкие жёлтые зубы. — Достаточно прийти.

Она поднялась, опираясь на посох, и направилась к двери. На пороге обернулась:

— И приходи один. Некоторые разговоры не терпят лишних ушей. Особенно когда речь идёт о том, кого на западе называют Шеором, а на юге — именем, которое я не произнесу в ночной час.

Когда дверь закрылась за старухой, Сигрид вздохнула с облегчением.

— Странная она, — сказала Сигрид, глядя на огонь. — Всегда такой была?

— Сколько себя помню, — кивнул Марек, разливая медовуху по кружкам. — Говорят, она потеряла глаз, когда пыталась заглянуть за грань миров. Или в драке с ведьмой из соседней деревни. Или ещё что-то... у каждого своя история.

Сигрид отпила из кружки, и капля медовухи осталась на её губах. Марек наклонился, чтобы поцеловать её, ощущая сладость напитка и тепло её дыхания.

Ночью ему снова снился ворон — чёрный, с глазами цвета старой меди. Он сидел на волнах, как на твёрдой земле, и смотрел прямо на Марека. А потом раскрыл клюв, и оттуда хлынула вода — тёмная, густая, с металлическим запахом. И в этой воде плыли лица — множество лиц, искажённых страданием и страхом. И среди них было лицо его брата Харальда — с открытым в безмолвном крике ртом, с глазами, полными ужаса и непонимания.

***

Марек проснулся в холодном поту. За окном всё ещё была ночь, но уже светлела восточная часть неба, предвещая рассвет. Сигрид спала рядом, её дыхание было ровным, спокойным. Марек осторожно коснулся её щеки тыльной стороной ладони — тёплая, живая.

Он выскользнул из постели и подошёл к окну. Как и предсказывала Фрейя, утренний морозец создал иней — густой, серебристый, покрывший всё вокруг тончайшей паутиной. В его узорах чудились фигуры — то ли люди, то ли звери, застывшие в странных позах.

Инеевые призраки. Так местные называли это явление, редкое даже для суровых северных земель.

Марек вглядывался в серебристый морок, и ему казалось, что фигуры движутся, меняют очертания, словно танцуют под музыку, которую не слышат живые.

— Что ты видишь? — спросила Сигрид, внезапно оказавшаяся рядом. Марек не слышал, как она встала.

— Тени, — ответил он. — Тени, что не принадлежат ничему живому.

Весь день Марек провёл, чиня сети, но мысль о приглашении Фрейи не давала покоя. Сигрид заметила его отрешённость.

— Ты ведь не собираешься идти к этой ведьме? — спросила она, когда они ели похлёбку из рыбы и кореньев у очага.

— Почему бы нет? — пожал плечами Марек. — Может, хоть развеюсь.

— Она опасна, — настаивала Сигрид. — Ты же знаешь, что говорят — она видит то, что скрыто от других глаз.

— Она одинокая старуха, которая варит травы и рассказывает сказки, — Марек отставил миску. — Чего ты боишься?

Сигрид долго смотрела на него, словно подбирая слова.

— Боюсь, что она скажет что-то, что изменит тебя, — наконец ответила она. — Что посеет в твоей душе семя, которое прорастёт тьмой.

Марек взял её за руку, поцеловал холодные пальцы.

— Не бойся, я вернусь тем же.

***

Когда солнце коснулось горизонта, окрасив море в медные тона, Марек уже поднимался по тропе к жилищу Фрейи. Её хижина стояла на самой окраине деревни, почти у кромки леса — покосившаяся, с крышей, поросшей мхом, с закопчёнными окнами, затянутыми бычьим пузырём вместо стекла.

Марек постучал в дверь. Изнутри не донеслось ни звука, но дверь тут же распахнулась, словно старуха уже стояла за ней, ожидая.

— Входи, дитя Неба, — прошелестел голос Фрейи из полутьмы хижины. — Ночь обещает быть холодной.

Внутри хижина была больше, чем казалась снаружи. Или это был обман зрения – игра теней от очага, освещавшего комнату неровным светом. Связки трав свисали с потолка, наполняя воздух горьковатым ароматом. На стенах висели странные предметы – высушенные части животных, пучки перьев, амулеты из кости и металла.

– Садись, – Фрейя указала на низкий табурет у очага. – Мы будем говорить с мёртвыми.

Марек замер.

– Я не верю в призраков.

– А во что ты веришь? – спросила Фрейя, помешивая что-то в маленьком котелке. – В то, что видишь? В то, что чувствуешь? Или в то, что тебе говорят другие?

Он не ответил. С той ночи, когда пришла весть о гибели брата, мир словно раскололся. Часть него, здравая и рациональная, говорила, что нужно принять потерю, жить дальше. Другая часть – та, что просыпалась с криком по ночам – не верила. Не могла поверить.

– Твой брат не нашёл покоя, – продолжила Фрейя, не дождавшись ответа. – Его душа блуждает между мирами. Сегодня, когда грань тонка, мы можем помочь ему перейти.

– Откуда вы знаете? – голос Марека дрогнул.

– Я видела знаки, – старуха бросила в котелок горсть сушёных трав, и запах в комнате изменился – стал более сладким, с металлическими нотками. – Вороны кружат над твоим домом. Морская вода в твоём колодце. И твои сны.

– Мои сны?

– О чёрной птице на волнах, – кивнула Фрейя. – Ворон – проводник между мирами. Твой брат пытается достучаться до тебя.

Марек хотел возразить, сказать, что это совпадение, что он никому не рассказывал о своих снах, что вороны всегда жили в скалах над деревней. Но горло сдавило. Он вспомнил, как три дня назад зачерпнул воду из колодца во дворе своего дома – и она была солёной, с запахом моря, хотя колодец питался горным источником и никогда раньше не смешивался с морской водой.

Фрейя налила отвар из котелка в две деревянные чаши.

– Пей, – сказала она, протягивая одну ему. – Это откроет двери, которые обычно закрыты.

– Что это? – Марек принюхался к пару, поднимающемуся от чаши. Запах был странным – ни на что не похожим.

– Травы, которые растут только в свете двух лун, – ответила Фрейя. – Собранные в час, когда звёзды складываются в знак Тени. Они помогут тебе увидеть то, что скрыто.

Марек не верил в колдовство. Не верил в призраков. Не верил в то, что мёртвые могут говорить с живыми. Но отчаяние было сильнее скепсиса. Сорок дней. Сорок ночей.

Он выпил отвар одним глотком.

Сначала ничего не произошло. Потом комната начала медленно кружиться. Тени на стенах ожили, превратились в танцующие фигуры. Пламя в очаге стало ярче, синее, выше. Голос Фрейи, бормочущей что-то на древнем языке, звучал словно издалека.

— Почему... — прошептал Марек, пытаясь сосредоточиться.

— Ты видишь, — просто ответила старуха. — Видишь то, что скрыто обычно.

В углу комнаты сгустилась тьма, из которой сформировалась фигура — размытая, колеблющаяся, словно отражение в потревоженной воде.

— Харальд? — позвал он, пытаясь встать, но тело не слушалось.

Фигура не ответила. Из её очертаний струилась вода — чёрная, густая, с металлическим запахом. Она заливала пол хижины, но, странным образом, не поднималась выше, а словно уходила в землю. Марек узнал черты своего брата, хотя они постоянно менялись, плыли, искажались.

Харальд стоял в углу комнаты – полупрозрачный, словно сотканный из морской пены и лунного света. Его глаза были пусты – два тёмных провала. Он раскрыл рот, и оттуда хлынула вода – чёрная, густая.

– Харальд! – Марек попытался встать, но тело не слушалось. – Брат!

Призрак шагнул вперёд. Вода продолжала течь из его рта, из глазниц, из ушей, заливая пол хижины. И в этой воде Марек увидел лица – десятки, сотни лиц, искажённых страданием и ужасом.

– Что происходит?! – крикнул он Фрейе, но старуха словно не слышала его, продолжая свой монотонный напев.

Харальд приблизился ещё на шаг. Теперь Марек видел, что в его груди зияет дыра – словно кто-то вырвал сердце. И из этой дыры выглядывали глаза – разноцветные, беспокойные, они вращались, моргали, смотрели во все стороны одновременно.

– Марек, – наконец произнёс призрак голосом, который был и не был голосом его брата. – Марек, ты должен найти его. Вернуть то, что было украдено.

– Кого найти? Что украдено?

– Тот, кто смеётся в пустоте, – прошептал Харальд. – Тот, кто держит мою душу. Он ждёт тебя там, где встречаются все дороги и ни одна не ведёт домой.

Призрак начал таять, растворяться в воздухе.

– Нет! Стой! – закричал Марек. – Скажи мне, где искать! Как помочь тебе!

Но было поздно. Там, где стоял Харальд, осталась лишь лужица чёрной воды. А в ней – маленькая фигурка из кости, вырезанная в форме ворона.

Марек моргнул, и комната снова стала прежней – никакой воды, никаких теней на стенах. Только Фрейя, смотрящая на него своими блёклыми глазами, и статуэтка ворона на полу между ними.

– Ты видел его, – сказала старуха. Это не был вопрос.

– Что... что это было? – Марек вытер пот со лба. Его колотило, словно в лихорадке.

– То, что ты хотел видеть, — ответила старуха. — Или то, чего боялся больше всего. Иногда это одно и то же.

— Кого он имел в виду? – спросил Марек, с трудом собираясь с мыслями. – Кто тот, кто смеётся в пустоте?

Фрейя долго смотрела на него своим единственным глазом, словно решая, стоит ли отвечать.

— Тень Шора, — произнесла она наконец. — Тот, кто остался после того, как Шор потерял своё сердце и разбился на множество осколков. Тот, кого призвала магия эльфов из трупа Шора. Тот, кого на западе называют Шеором, а на юге — именем, которое лучше не произносить после заката.

— Шеогорат? — прошептал Марек.

Пламя в очаге вдруг вспыхнуло, взметнулось к потолку, а потом погасло полностью, погрузив хижину во тьму. Когда оно загорелось снова, лицо Фрейи было ближе — искажённое гневом и страхом.

— Никогда не произноси это имя в ночной час! — прошипела она. — Имена имеют силу, особенно имена тех, кто стоит на грани миров.

— Кто он? — упрямо спросил Марек. — Что ему нужно от моего брата?

— У него два глаза, — сказала Фрейя, словно не слыша вопроса. — Один видит всё, что было; другой — всё, что будет. Но ни один не видит настоящего — того, что есть здесь и сейчас.

Она подняла с пола фигурку ворона, протянула Мареку.

— Это приведёт тебя к нему. К безымянной гробнице в Серых Холмах, в трёх днях пути отсюда. Там ты найдёшь ответы, которые ищешь. Но помни — не все ответы приносят покой.

Марек взял фигурку, сжал в кулаке. Она была тёплой — теплее, чем должна быть кость.

— Иди, — сказала Фрейя, открывая дверь. — И помни: не всё, что ты видишь, реально. И не всё реальное можно увидеть глазами.

Марек вышел в ночь, чувствуя, как холодный воздух прочищает голову от наваждения. Но образ брата, мокрого, с пустой дырой в груди, стоял перед глазами, как бы он ни пытался прогнать его.

***

Когда он вернулся домой, Сигрид ждала его у очага. Её волосы были влажными, словно она только что вышла под дождь, губы слегка посинели от холода.

— Ты промокла, — заметил Марек. — Выходила?

— Да, — кивнула она. — Хотела набрать воды из колодца. Ветер разыгрался, дождь начался.

Марек прислушался. За стенами дома действительно завывал ветер, и слышался шум дождя, бьющего по крыше.

— Что она сказала тебе? — спросила Сигрид, когда он подсел к огню. — Что показала?

Марек колебался. Рассказать о видениях? О призраке брата? О словах про безымянную гробницу?

— Я видел Харальда, — наконец сказал он. — Или... нечто, похожее на него. Фрейя говорила о каком-то существе — Тени Шора, она его называет. О том, чья сущность разделена надвое.

Он достал из кармана фигурку ворона и положил её на стол.

— Это осталось после видения. Фрейя сказала, что в какой-то безымянной гробнице в Серых Холмах я найду ответы.

Сигрид взяла фигурку, внимательно рассмотрела.

— Красивая работа, — признала она. — Но ты же не веришь в эти сказки? Про гробницы, скрытые знания, духов предков?

Марек покачал головой, хотя внутри что-то сжалось при мысли о призраке Харальда.

— Конечно нет. Это всё уловки, чтобы выманить монеты у суеверных простофиль.

— Тогда почему ты взял это? — Сигрид вернула фигурку.

— Не знаю, — признался Марек. — Может, из вежливости. Может...

Он замолчал, не желая признаваться даже себе, что часть его верила видениям, словам Фрейи, существованию гробницы с ответами.

— Может, она сама подбросила эту фигурку, — предположила Сигрид. — Чтобы заставить тебя поверить. Чтобы ты сделал что-то, что нужно ей.

— Зачем ей это?

— Кто знает? — Сигрид пожала плечами. — Может, она хочет, чтобы ты нашёл какое-то сокровище для неё. Или выполнил древний ритуал. Или просто пропал в горах, как другие, кто слушал её «советы».

Но в её голосе не было настоящей убеждённости. И Марек заметил, что, говоря это, она не смотрела ему в глаза, словно боялась, что он прочтёт в них что-то другое.

Часть II. Под светом двух лун

Утро принесло решение. Марек проснулся с первыми лучами солнца, чувствуя странную ясность в голове, которой не было уже сорок дней с момента исчезновения брата.

— Я должен пойти туда, — сказал он Сигрид, когда она открыла глаза. — В Серые Холмы. Найти эту гробницу.

— Почему? — она села на кровати, потирая глаза. — Ты же сам говорил, что не веришь в эти сказки.

— Я должен знать, — просто ответил Марек. — Должен понять, что случилось на самом деле. С Харальдом. С... нами.

Он не мог объяснить этого чувства — словно нить натянулась между ним и чем-то далёким, зовущим, неотвратимым.

Сигрид долго смотрела на него, потом кивнула.

— Хорошо. Но я иду с тобой.

— Это может быть опасно, — возразил Марек. — Горы, дикие звери, возможно, разбойники...

— Я не боюсь, — она положила руку ему на плечо. — Я всегда буду рядом с тобой. Что бы ни случилось.

Её слова эхом отозвались в его памяти, словно он уже слышал их раньше. Может быть, в одном из снов, что преследовали его последние недели?

Они собрались быстро — взяли только самое необходимое. Еды на несколько дней, тёплые плащи, нож Марека, огниво. Фигурку ворона он повесил на шею на кожаном шнурке — так, чтобы она касалась кожи под рубахой.

Никто в деревне не удивился их уходу. Соседи лишь кивали, когда Марек говорил, что отправляется в путешествие на несколько дней. Никто не спрашивал, куда и зачем. Никто не желал удачи. Словно все знали что-то, чего не знал он сам.

Только старая Фрейя, встретившаяся им у околицы, посмотрела на парочку долгим взглядом.

— Помни, — сказала старуха, — не всё, что ты видишь, реально. И не всё реальное можно увидеть глазами.

А потом она протянула ему небольшой мешочек из вываренной кожи.

— Возьми. Это поможет, когда придёт время выбора.

Марек принял мешочек, не спрашивая о содержимом. Что-то подсказывало, что он узнает, когда наступит нужный момент.

Они шли долгим и трудным путём. По заброшенным тропам, огибая валуны, поросшие лишайником, пересекая ручьи, звенящие между камнями. Ночевали под двумя лунами, которые здесь, вдали от человеческого жилья, казались ярче и ближе. Массер, большой и красный, и Секунда, маленькая и серебристая, вместе создавали достаточно света, чтобы видеть дорогу даже в самые тёмные часы.

Они двигались по древним тропам, которые, казалось, помнили ещё шаги первых людей, пришедших на эти земли. Кое-где виднелись руины — остатки стен, разрушенные колонны, камни, покрытые мхом и лишайником, с едва различимыми символами, высеченными рукой давно умершего мастера.

Фигурка ворона на груди Марека менялась — он чувствовал это, даже не вынимая её из-под рубахи. Иногда она становилась тёплой, почти горячей, иногда холодной как лёд. И, странным образом, он знал, что это указания — тепло означало верный путь, холод — ложный.

Так они шли три дня, следуя за этими неясными знаками, поднимаясь всё выше в горы, где воздух становился разреженным и холодным, а ветер выл в расщелинах скал, словно души неупокоенных мертвецов.

На третий день путешествия, когда солнце уже клонилось к закату, фигурка на груди Марека внезапно стала горячей — настолько, что он вскрикнул от неожиданности.

— Что случилось? — встревоженно спросила Сигрид. Её волосы были влажными от мелкого северного дождя, что моросил весь день, губы посинели от холода.

Марек вытащил фигурку. Она светилась изнутри тусклым красноватым светом, словно в дереве тлел уголёк.

— Мы близко, — сказал он, озираясь.

Они стояли на вершине холма. Внизу расстилалась небольшая долина, а на противоположном склоне чернел вход в пещеру — неправильной формы, похожий на разинутую пасть чудовища.

— Это здесь, — выдохнул Марек. — Безымянная гробница.

Солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя долину во власти быстро сгущающихся сумерек. Но луны уже взошли, освещая тропу серебристо-красным светом.

— Стоит ли идти на ночь глядя? — засомневалась Сигрид, кутаясь в плащ. — Может, лучше переночевать здесь, а утром...

— Нет, — решительно ответил Марек. — Нужно идти сейчас. Пока... пока я не потерял решимость.

Они спустились в долину и начали подъём к пещере. Под светом двух лун их тени вытягивались и искажались, словно жили собственной жизнью.

У входа в пещеру Марек остановился. Над входом были высечены символы — древние, частично стёртые временем и ветрами. Он мог разобрать лишь некоторые из них, благодаря историям, что рассказывал отец у очага в долгие зимние вечера.

— «Здесь покоится сердце без тела, разум без души», — прочёл он вслух. — И ещё что-то... «Войди ища, выйди... заменой».

— Страшно, — призналась Сигрид, вглядываясь в темноту пещеры. — Может, не стоит?

Марек колебался. Зачем он пришёл сюда? Ради каких ответов проделал этот путь? Что надеялся найти в древнем захоронении, кроме праха и тлена?

Но образ ворона из сна не отпускал его. И слова Фрейи о том, что здесь есть ответы, которые он ищет, звенели в ушах, подобно зову в темноте.

— Подождём до утра, — решил он. — Отдохнём, а с рассветом войдём.

Они развели небольшой костёр у входа в пещеру. Поужинали остатками запасов — сушёным мясом и хлебом, запивая водой из фляги. Массер и Секунда поднимались всё выше, освещая долину призрачным светом. Кустарники и валуны отбрасывали странные тени, которые, казалось, двигались сами по себе, когда на них не смотрели.

— Странная ночь, — пробормотал Марек, подбрасывая ветки в костёр. — Словно мир вокруг дышит, наблюдает за нами.

— Так и есть, — Сигрид пододвинулась ближе, прижалась к нему. — В такие ночи грань между мирами истончается. Мы можем увидеть то, что обычно скрыто.

Она посмотрела на него, и в свете двух лун её глаза казались глубже, словно в них отражалась мудрость, не принадлежащая смертным.

— Марек, — прошептала она, — что бы ни случилось завтра, помни: я всегда любила тебя. Всегда буду любить.

— Почему ты говоришь так, словно прощаешься? — встревожился он.

Она не ответила, лишь поцеловала его — долго, страстно, отчаянно. Её губы были холодными от северного ветра, но быстро теплели. Марек забыл о своих страхах, о призраках, о гробнице, ждущей их завтра.

Они любили друг друга под светом двух лун, на пороге древней гробницы, окружённые тенями, которые, казалось, двигались в такт их дыханию. Марек чувствовал Сигрид каждой клеточкой своего тела — тёплую, податливую, настоящую.

Но когда всё закончилось, и они лежали, обнявшись, глядя на звёзды, странное чувство посетило его — словно что-то важное ускользало от его понимания, что-то, что он должен был заметить, но не мог.

— Сигрид, — прошептал он в полудрёме. — Ты настоящая?

Дождь снова начал моросить, мелкими каплями оседая на её волосах, делая их влажными.

— А что такое настоящее, любовь моя? — ответила она вопросом на вопрос. — Разве не настоящее то, что мы чувствуем? То, во что мы верим?

Холодный ветер, обычный в этих горах даже летом, заставил её губы слегка посинеть.

— Спи, — сказала она, целуя его в лоб. — Завтра нам предстоит многое узнать.

Марек закрыл глаза, чувствуя, как сон накрывает его подобно тёплому одеялу. Последнее, что он увидел перед тем, как погрузиться в забытье, был ворон — тот самый, из его снов, сидящий на ближайшем валуне и смотрящий на него глазами цвета старой меди.

Часть III. Безымянная гробница

Утро встретило их густым туманом, окутавшим долину подобно савану. Луны побледнели на светлеющем небе, уступая место восходящему солнцу.

Марек проснулся первым, чувствуя странную лёгкость и решимость. Сигрид спала рядом, завернувшись в плащ, её дыхание было ровным и спокойным.

Он тихо поднялся, подошёл к входу в гробницу. В утреннем свете символы над входом казались чётче, глубже вырезанными в камне. Марек провёл по ним пальцами, ощущая древность, заключённую в этих линиях.

— Я готов, — сказал он в никуда. — Готов узнать правду, какой бы она ни была.

Пламя загорающегося факела отбросило тени на стены входа, и на миг Мареку показалось, что они шевелятся, складываются в фигуры, наблюдающие за ним.

— Сигрид, — позвал он. — Пора.

Она поднялась, тихо и грациозно, словно и не спала вовсе, а ждала его зова. Подошла, взяла за руку.

— Идём, — просто сказала она.

Они вошли в гробницу. За входом открылся длинный коридор, уходящий вглубь скалы. Стены были идеально гладкими, словно отполированными, с изображениями, высеченными умелой рукой. Они рассказывали историю — древнюю, полузабытую, о богах и героях, о битвах и жертвах.

Марек шёл медленно, изучая рисунки. Вот воин с двумя мечами, сражающийся с драконом. Вот женщина, протягивающая руки к луне. Вот процессия жрецов, несущих что-то на носилках — то ли тело, то ли святыню.

А вот... Марек замер. На стене был изображён человек, распростёртый на алтаре, а над ним склонились фигуры в странных одеждах. Одна из фигур держала в руке нож, другая — сердце, вырванное из груди человека.

— Что это за ритуал? — прошептала Сигрид, всматриваясь в жуткую сцену.

— Не знаю, — ответил Марек. — Но смотри, этот рисунок отличается от остальных. Он... глубже. Словно кто-то постоянно обновлял его, не давая стереться.

Они продолжили путь. Коридор расширился, превратившись в просторный зал с высоким сводчатым потолком. В центре стоял алтарь — массивный каменный блок, покрытый рунами и символами. Вокруг него располагались каменные колонны, поддерживающие потолок и образующие правильный круг.

Факел Марека осветил алтарь, и Сигрид ахнула. На камне лежало сердце — настоящее человеческое сердце, которое, казалось, пульсировало в мерцающем свете. Рядом лежал нож из чёрного обсидиана с рукоятью, украшенной серебряными рунами.

— Это невозможно, — Марек подошёл ближе, не веря своим глазам. — Оно... бьётся?

Он протянул руку к сердцу, но не решился коснуться.

— Не надо, — предостерегла Сигрид. — Марек, давай уйдём отсюда. Это место... оно неправильное.

Но Марек словно не слышал её. Его взгляд был прикован к сердцу, которое теперь определённо билось — медленно, но ритмично, выталкивая тёмную кровь, собиравшуюся в странные узоры на поверхности алтаря.

— «Сердце без тела», — пробормотал он. — Именно об этом говорила надпись над входом.

— Чьё это сердце? — спросила Сигрид, невольно приближаясь, хотя в её глазах плескался страх.

— Возможно, жертвы, которую принесли древние, — предположил Марек. — Или святыни, которую они хранили. Или...

Он замолчал, когда в зале внезапно похолодало. Факел в его руке затрещал и начал гаснуть, словно невидимая сила высасывала из него жизнь. Тени на стенах удлинились, задвигались, обрели объём.

— Марек, — голос Сигрид дрожал. — Что происходит?

Из темноты за колоннами послышался звук — не совсем шаги, скорее скольжение, словно что-то тяжёлое двигалось по каменному полу.

— Кто здесь? — крикнул Марек, крепче сжимая факел, который давал всё меньше света. — Покажись!

Тишина в ответ. Только шелест, словно множество существ перешёптывались на языке, слишком древнем для человеческих ушей.

А потом факел погас окончательно. На мгновение тьма стала абсолютной. Марек почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Рука Сигрид, которую он всё ещё держал, казалась единственным якорем в этой бездне.

И вдруг он увидел свет — слабый, пульсирующий, исходящий от сердца на алтаре. Оно алело изнутри, с каждым ударом становясь ярче, освещая зал призрачным, нереальным светом.

В этом свете Марек увидел, что они не одни. За колоннами стояли фигуры — размытые, полупрозрачные, с чертами, которые постоянно менялись, текли, как вода. Некоторые напоминали людей, другие были похожи на существ из кошмаров.

— Что они хотят? — прошептала Сигрид, прижимаясь к Мареку.

— Не знаю, — ответил он, чувствуя, как страх сменяется странным спокойствием, почти оцепенением. — Но мне кажется, они ждали нас. Или... меня.

Одна из фигур отделилась от остальных и сделала шаг вперёд. В пульсирующем свете сердца Марек разглядел, что это был молодой мужчина — или нечто, принявшее его облик. Фигура казалась более плотной, более реальной, чем остальные, но всё равно не совсем материальной, словно сотканной из тумана и лунного света.

С ужасом и изумлением Марек узнал черты своего брата — Харальда.

— Это невозможно, — выдохнул он. — Ты... ты утонул.

Призрак Харальда склонил голову набок, изучая Марека. Его глаза были пусты — два тёмных провала, в которых, казалось, плескалась морская вода.

— Брат, — голос призрака был одновременно рядом и очень далеко, словно эхо из глубины пещеры. — Ты пришёл.

— Зачем? — спросил Марек, делая шаг вперёд, несмотря на то, что каждый инстинкт кричал бежать. — Зачем ты звал меня сюда?

— Я? — призрак Харальда моргнул, и на миг его глаза наполнились обычным человеческим выражением — удивлением, смешанным с болью. — Не я звал тебя, брат. Ты сам пришёл. Всегда приходишь, снова и снова, пытаясь понять.

— Понять что?

— То, что случилось в ту ночь, — ответил Харальд. — То, что случилось с нами. С ней.

Марек обернулся к Сигрид, но её уже не было рядом. Она стояла у алтаря, глядя на бьющееся сердце. Её рука была протянута к нему, словно она хотела коснуться, но что-то удерживало её.

— Сигрид? — позвал Марек. — Что ты делаешь?

Она не ответила, не обернулась. Марек сделал шаг к ней, но призрак Харальда внезапно оказался перед ним, преграждая путь.

— Не сейчас, — сказал он. — Сначала ты должен вспомнить. Вспомнить всё.

— Что вспомнить? — Марек почувствовал, как внутри поднимается странная, необъяснимая ярость. — Что буря унесла тебя? Что я искал твоё тело неделями? Что винил себя за то, что не остановил тебя в то утро?

— Вспомни бурю, — тихо ответил Харальд. — Вспомни, почему мы вышли в море, зная о приближающейся буре.

Воспоминания нахлынули потоком — яркие, болезненные. Вот Сигрид и Харальд, шепчущиеся у колодца, когда думали, что никто не видит. Вот письмо, случайно найденное в сундуке Харальда — письмо, в котором Сигрид писала о любви, о планах бегства, о новой жизни вдали от деревни. Вот его собственный разговор с Фрейей — о погоде, о приметах, о бурном море и тёмных тучах на горизонте.

— Нет, — прошептал Марек, пытаясь отступить, но не в силах пошевелиться. — Я любил вас обоих.

— Любовь и ревность часто идут рука об руку, — ответил Харальд. — Ты знал о буре. Знал, и всё же не сказал нам. Больше того — ты сам подтолкнул нас отплыть в тот день, сказав, что видел людей из соседней деревни, которые искали меня из-за старой ссоры.

С этими словами призрак отступил, и дорога к Сигрид была свободна. Марек бросился к ней, но, когда коснулся её плеча, девушка медленно повернулась.

Её лицо было бледным, иссечённым тенями от пульсирующего света сердца. Губы посинели — от холода ли, от чего-то другого, Марек не мог понять. Волосы были мокрыми, прилипшими к щекам и шее. Но она была здесь, рядом, осязаемая. Живая.

— Марек, — сказала она, и её голос звучал странно отдалённо, словно из глубокого колодца. — Что ты видишь?

— Что? — он не понял вопроса.

— Когда смотришь на меня, — Сигрид сделала шаг вперёд, сокращая и без того малое расстояние между ними, — когда касаешься меня... что ты чувствуешь?

Её тело колебалось, как отражение в потревоженной воде. На миг Мареку показалось, что он видит сквозь неё колонны и стены гробницы. Но только на миг — затем она снова стала твёрдой, настоящей.

Что-то было не так. Что-то неуловимое, ускользающее от сознания, как забытый сон по пробуждении.

— Ты не настоящая, — прошептал Марек, отступая на шаг. — Ты утонула. Вместе с Харальдом. В ту бурю.

Сигрид склонила голову набок, изучая его, как любопытная птица.

— Так ли это? — в её голосе не было страха, только странное любопытство. — А может, я выжила? Доплыла до берега, когда лодка разбилась. Может, мы с тобой живём вместе все эти сорок дней?

— Нет, — Марек покачал головой. — Я... я помню. Я нашёл твоё тело. На берегу, за дальним мысом. Твоё и Харальда.

— Правда? — Сигрид подняла руку, коснулась его щеки. Её пальцы были ледяными, но совершенно реальными. — Тогда скажи мне, Марек, как я могу стоять здесь? Как могу касаться тебя?

Марек сделал ещё шаг назад. В углу глаза что-то мелькнуло. Он обернулся. Призрак Харальда всё ещё был там, теперь молчаливо наблюдая. И за колоннами — другие тени, множество их, все с пустыми глазами, все с отверстиями в груди, откуда сочилась тёмная вода.

— Я сошёл с ума, — прошептал Марек. — Ты лишь плод моего воображения. Ты...

Он запнулся, заметив на каменном полу лужи — маленькие лужицы воды, натёкшие с одежды Сигрид. Вода была настоящей. Он мог видеть, как в ней отражается пульсирующий свет сердца.

— Здесь нет правды и лжи, — Сигрид сделала ещё шаг к нему. Теперь она стояла так близко, что он чувствовал запах моря от её волос, видел капли, стекающие по щекам, словно слёзы. — Есть только истории, которые мы рассказываем себе. И иногда самые страшные из них — правдивы.

На алтаре сердце билось всё быстрее, всё отчаяннее. Кровь, выплёскивавшаяся с каждым ударом, теперь образовывала на камне узор — лицо, разделённое пополам. Одна сторона смеялась, другая плакала.

Внезапно что-то сверкнуло в руке Сигрид. Обсидиановый нож, которого мгновение назад там не было, теперь был зажат в её тонких пальцах. Лезвие, чёрное как безлунная ночь, отражало пульсирующий свет сердца.

— Выбирай, Марек, — сказала она, поднимая нож. — Это твоя история. Как она закончится?

Время словно замедлилось. Марек видел, как плавно движется рука Сигрид с ножом. Но не к алтарю, не к сердцу, а к нему — к его собственной груди.

Инстинкт сработал раньше мысли. Марек перехватил её запястье, выкрутил. Нож выпал из её руки, звякнул о каменный пол.

— Нет! — крикнул он. — Что ты делаешь?!

Но Сигрид лишь улыбалась — странной, отсутствующей улыбкой.

— То, что должно было случиться давно, — ответила она. — Завершаю наш круг.

Марек нагнулся, поднял нож. Лезвие было тёплым, словно живым. Оно подрагивало в его руке, будто стремилось вырваться, вернуться к своей цели.

— Зачем нам умирать? — спросил он, сжимая рукоять крепче. — Мы могли бы просто уйти. Начать новую жизнь. Где-нибудь далеко.

— Нет, — покачала головой Сигрид. — Мы не можем. Я мертва, Марек. Мертва уже сорок дней.

— Нет! — в отчаянии воскликнул он. — Ты здесь! Я вижу тебя, касаюсь тебя!

— Правда? — Сигрид сделала шаг к нему. — Тогда скажи мне, почему от меня пахнет морем? Почему моя кожа такая холодная? Почему моё сердце... не бьётся?

Она взяла его руку — ту, что не сжимала нож — и положила себе на грудь. И Марек с ужасом понял, что не чувствует биения. Ничего, только холод и влажная ткань.

— Я... я не понимаю, — пробормотал он.

— Тогда позволь мне показать, — Сигрид наклонилась, и её губы, холодные как лёд, коснулись его губ. Ледяное прикосновение, от которого кровь застыла в жилах.

Что-то щёлкнуло в голове Марека. Как кусочки головоломки, вставшие на места. Воспоминания хлынули потоком — яркие, болезненные, невыносимые.

Он вспомнил, как наблюдал с берега за лодкой, уносимой бурей. Как нашёл тела после шторма. Как похоронил их, рыдая и проклиная себя. Как вернулся домой и... нашёл там Сигрид. Живую. Или думал, что нашёл.

Сорок дней. Сорок ночей. Разговоры с пустотой. Поцелуи с тенью. Объятия с воздухом. И всё это время где-то глубоко внутри он знал правду. Знал, но не мог принять.

Водяная пелена застилала глаза, когда он поднял нож.

— Тебя нет, — прошептал он. — Ты призрак. Морок. Безумие.

— Да, — просто согласилась Сигрид. — И нет. Я — часть тебя, Марек. Часть, которую ты не смог отпустить.

Нож поднялся выше. Лезвие поймало свет от пульсирующего сердца, бросив кровавый отблеск на лицо Сигрид.

— Прости меня, — выдохнул Марек.

Нож опустился. Вошёл легко, почти без сопротивления — прямо в грудь, туда, где должно было биться сердце. Сигрид не закричала, не отступила. Она лишь смотрела на него — с печалью, с любовью, с чем-то ещё, что не имело названия.

Кровь хлынула из раны — тёмная, с запахом соли. Она заливала руки Марека, его одежду, каменный пол. Её было слишком много для одного человека — словно в Сигрид было заключено целое море.

Она оседала медленно, величественно, как тонущий корабль. Марек подхватил её, опустился вместе с ней на колени. Её глаза всё ещё были открыты, всё ещё смотрели на него.

— Теперь ты свободен, — прошептала она. И закрыла глаза.

Тело в его руках стало вдруг невыносимо тяжёлым. Настоящим. Плоть и кровь, не морок, не видение. Марек с ужасом понял, что держит труп — не призрака, а человека. Женщины, которую он любил больше жизни. Женщины, которую он только что убил.

Он вспомнил, как наблюдал с берега за лодкой, уносимой бурей. Как нашёл только тело брата после шторма. Как похоронил его, рыдая и проклиная себя. Как вернулся домой и... нашёл там Сигрид. Живую.

Сорок дней. Сорок ночей. Разговоры с любимой. Поцелуи в темноте. Объятия с невестой. И всё это время где-то глубоко внутри он знал правду. Знал, но не мог принять.

— Нет! — закричал он, прижимая её к себе. — Нет, нет, нет! Что я наделал?!

Но глубоко внутри голос шептал: «Она уже была мертва. Уже сорок дней как мертва. Ты просто освободил свой разум от иллюзии».

Кровь продолжала течь, собираясь в лужу на полу. Но лужа не растекалась, а словно стягивалась к центру, образуя водоворот. И в этом водовороте Марек видел образы — себя на берегу, наблюдающего за тонущей лодкой; себя, находящего тела; себя, разговаривающего с пустотой в своём доме; себя с Сигрид, которая смеётся, встретив подруг; себя, идущего по горной тропе с Сигрид; себя, любящего труп, который истлел в безымянной могиле.

Все эти образы существовали одновременно, все были правдой и ложью одновременно. Реальность трескалась, как лёд под весенним солнцем, распадалась на куски, каждый из которых содержал свою версию правды.

Возможно, Сигрид действительно утонула в море. Возможно, она выжила, но умерла от ран позже. Возможно, она жила с ним эти сорок дней, прячась от людей, разделяя его горе и вину. Возможно, она просто не знала, что случилось с Харальдом и они жили как обычно. Возможно, он похоронил её вместе с братом. Возможно, море никогда не отдавало их тела.

Всё это было правдой. Всё это было ложью. Всё это было его безумием.

Марек поднял взгляд и увидел, что теперь он окружён. Призрак Харальда стоял ближе всех, за ним — Фрейя, жители деревни, незнакомцы с пустыми глазами. Все они смотрели на него — не с ненавистью, не с жалостью, а с чем-то, похожим на ожидание.

Сердце на алтаре билось всё медленнее. С каждым ударом свет становился тусклее, а тени в углах зала — длиннее, плотнее.

— Что мне делать? — спросил Марек, не у кого-то конкретного, а у всех них. У мира. У самого себя.

— То, что ты должен был сделать давно, — ответил голос Харальда, но и Фрейи, и других тоже, все они слились в единый хор. — Выбрать.

Теперь он понимал. Всё это время выбор был за ним. Все сорок дней, все сорок ночей. С момента, когда буря поглотила лодку, он блуждал между мирами — миром живых и мёртвых, разума и безумия, правды и лжи. Застрял в месте, которому нет названия.

Но сейчас, здесь, он мог выбрать. Мог закончить это.

Внезапно внутренний карман его куртки стал тяжёлым. Он вспомнил о мешочке, который дала ему Фрейя. «Это поможет, когда придёт время выбора», — сказала она.

Марек достал мешочек, развязал кожаный шнурок. Внутри лежало несколько сушёных листьев — тёмных, с прожилками, напоминающими лицо, разделённое надвое.

Он взял один лист, положил под язык. Горечь разлилась по рту, потом по всему телу. На миг мир вокруг поплыл, стал нечётким. А потом внезапно всё стало кристально ясным — словно пелена спала с глаз.

Марек посмотрел на своё отражение в кровавой луже — и с ужасом увидел, что одна половина его лица улыбается, а другая плачет.

— Кто я? — прошептал он. — Что я такое?

Внезапный порыв озарения пронзил сознание Марека. Он бережно опустил тело Сигрид на пол, поднялся. Подошёл к алтарю, держа в руках обсидиановый нож.

Марек повернулся к фигурам, окружающим его. К Сигрид, лежащей на полу в луже крови. К Харальду, чьи пустые глаза наполнились чем-то похожим на надежду.

— Я не знаю, что правда, а что ложь, — сказал Марек. — Не знаю, что случилось на самом деле. Может, это и неважно. Всё, что я знаю — моё сердце было с вами всегда. И будет всегда.

Он поднял нож. Острие замерло в дюйме от его груди.

— Прими меня, — прошептал Марек, не зная, к кому обращается — к Сигрид, к Харальду, к осколку бога без сердца, ко всей вселенной?

Лезвие вошло легко, без сопротивления. Боль была яркой, ослепительной, но странным образом очищающей. Марек опустился на колени, чувствуя, как жизнь вытекает из него с каждым ударом сердца.

Но вместе с кровью уходили и сомнения, и страхи, и чувство вины, преследовавшие его сорок дней и ночей. Правда и ложь, реальность и иллюзия — всё это теперь казалось таким незначительным, таким далёким.

— Прими моё сердце, — прошептал Марек. — Прими мою душу. Я хочу быть с ними.

Последнее, что он увидел перед тем, как тьма поглотила его, были три фигуры — Харальд, Сигрид и кто-то третий, с лицом, разделённым надвое. Одна половина смеялась, другая плакала. И два глаза — один жёлтый, видящий всё, что было; другой фиолетовый, видящий всё, что будет.

— Добро пожаловать домой, — сказали они в унисон.

И Марек наконец перестал быть.

Эпилог

Когда охотники нашли его тело три дня спустя, Марек лежал в центре зала гробницы, у подножия древнего алтаря. В его груди была рана — глубокая, смертельная, нанесённая собственной рукой. Но выражение его лица было странно умиротворённым, словно в момент смерти он нашёл ответ на вопрос, мучивший его долгие годы.

Обсидиановый нож, которым он лишил себя жизни, лежал рядом. На алтаре не было никакого сердца — только пятна высохшей крови да пыль веков.

Охотники долго спорили, что делать с телом. Странные слухи ходили о Мареке после исчезновения его брата сорок дней назад. Одни говорили, что он обезумел от горя и часто говорил с пустотой, словно видел кого-то, невидимого для других. Другие утверждали, что видели его бродящим по берегу с лопатой в полнолуние. А некоторые шептались о том, что у подножия скал, за дальним мысом, есть свежая могила, слишком большая для одного человека, которую Марек посещал каждый вечер, принося цветы и разговаривая с теми, кто лежал там. Дети же заявляли, что им больше всего жалко Сигрид, которая ушла с Мареком в горы и пропала – но взрослые шикали на них, не в силах вспомнить, сколько та прожила и видели ли её в деревне после той роковой бури.

Но одно все знали наверняка — Марек в ту ночь, когда поднялась буря, странно себя вёл. Настаивал, чтобы Харальд вышел в море как можно скорее, утверждая, что видел чужаков, расспрашивавших о его брате. А потом наблюдал с высокого утёса за гибнущей лодкой, не сходя с места даже когда ветер и дождь усилились до невозможности.

Некоторые говорили о древних силах, пробуждённых горем и виной, о Тени Шора, которая иногда принимает облик смертных, чтобы играть с их разумом и судьбами. О том, что в безымянной гробнице Марек нашёл не свою невесту или брата, а нечто иное, принявшее их форму.

А иные, самые суеверные, рассказывали, что видели ворона — огромного, с глазами цвета старой меди. Он прилетал на закате и садился на могилу Марека, которую выкопали на высоком берегу, откуда открывался вид на море. И если прислушаться в тишине, можно было различить три голоса, сплетающиеся в странную песню без слов.

Но, как бы то ни было, правда осталась погребённой вместе с Мареком. Остались лишь легенды — туманные, полузабытые, как большинство историй о вещах, лежащих за пределами понимания. Легенды о человеке, чья любовь была сильнее смерти, чья вина была глубже моря, чей разум был разделён надвое, подобно осколку древнего бога.

И о том, что иногда грань между безумием и мудростью, между жизнью и смертью, между правдой и вымыслом, становится настолько тонкой, что перестаёт существовать вовсе.

Конец