Тени мрачных миров

Праздник урожая.

Сиф стояла, опершись на плетень, и, улыбаясь, наблюдала за пестрой толпой. Люди, надев самые яркие и самые лучшие из своих нарядов, сновали взад и вперед от прилавка к прилавку. Окрылённые от внезапной свободы и праздничной вседозволенности дети бегали в ногах у взрослых, выпрашивая у родителей карамельные яблочки и медовые пряники. Взрослые, разгоряченные элем и молодыми сладкими винами, радовались окончанию сбора урожая и ни в чем не отказывали своим чадам. Сама природа преобразилась, укуталась в праздничные одежды, окрасив деревья в красные и желтые цвета, под стать огненным кудрям Сиф.

В толпе промелькнул кот. Пепельно-серый, с черными полосками на лапках, он вальяжно шел через празднующих людей, так, словно деревенские улицы пустовали, а он был единственным, кому пришло в голову прогуляться по ним. Сиф бросила на кота игривый взгляд и тут же нырнула в людскую круговерть, устремившись за своим полосатым другом.

Она кружилась между людьми, пытаясь угнаться за котом, перед которым люди, будто чувствуя его истинную суть, расступались, образуя живые коридоры. Дважды Сиф, не удержавшись, пустилась в пляс под веселую музыку. Звуки заводной джиги, которую запрещали танцевать в любой другой день, никогда не оставляли Сиф равнодушной, едва заслышав их, она тут же забывала обо всём. Трижды она останавливалась и выпивала с толпой шумных крестьян, вместе с ними она восхваляла людей, о которых до этого и знать не знала. А когда парень в широкой светлой рубахе столкнулся с ней и, подхватив, не дал упасть, она тут же обняла его и жадно впилась в его губы. Дыхание парня обожгло её рот вином, а зубы неудачно ударились о губу, но Сиф не заметила этого. Язык её беспечной бабочкой продолжал порхать у него во рту, дразня, раззадоривая и обещая. Оторвавшись от него, она, весело хохоча, понеслась прочь, старательно не замечая девушку парня, которая так и не произнесла ни слова, а только и могла, что стоять столбом, ошарашенно хлопая глазами.

Впереди сверкнули желтые глаза-блюдца. Укор, поселившийся в них, должен был остудить нрав девушки, подобно январскому морозу, но Сиф попросту решила его не замечать. Свен всегда был занудой, но от этого она любила его не меньше. Схватив с прилавка булочку и не дожидаясь крика продавца, она побежала догонять кота. На мгновение Сиф потеряла серую спину. Волосы её плясали буйным пламенем, пока девушка вертелась и оглядывалась в поисках кота, ровно до тех пор, пока её слух уловил детский вскрик. Обернувшись, девушка увидела в шаге от себя темноволосого мальчика, держащегося за щеку. На щеках уже были видны несколько влажных бороздок. Подбородок мальца дрожал от едва скрываемой обиды.

- Что с тобой случилось, дитя? – Присев рядом с ним, проворковала Сиф.

- Здесь был котик. – Расстроено проговорил ребенок. – Я хотел его погладить, а он поцарапал меня. – И он показал оцарапанную щеку.

- Ну же. Не плачь. Вот, держи. – Сиф протянула ему булочку и широко улыбнулась. – В день урожая никто не должен плакать. Сегодня мы празднуем и берем дары природы, которые позволят нам спокойно жить до следующего лета.

- Да, мисс. – Мальчик заметно повеселел. – Моя мама так же говорит.

- Твоя мама - мудрая женщина, слушайся её во всём, если хочешь, чтобы зимний бог не забрал тебя к себе. А теперь беги. – Сиф потрепала паренька по голове и подтолкнула.

Оглянувшись вокруг, Сиф не заметила своего пушистого друга и, приплясывая, пошла туда, где музыка звучала громче. Спустя двадцать минут Сиф, уже разомлев от выпитого, вновь заметила Свена. Тот призывно вильнул хвостом, увлекая рыжеволосую за собой. Ни на секунду он не поддавался магии праздника, словно тепло уходящего лета не грело его и не была властна над ним радость. Попетляв недолго по узким улочкам, кот вышел к самому центру деревни. Просторная площадь, освещенная десятками фонарей, сегодня едва ли могла вместить всех желающих насладиться празднеством. Румяные, хмельные и веселые, празднующие уже не один час жители здесь слились в волнующееся, бушующее безумным танцем море. Кот, не мешкая, бросился в самое сердце хоровода. Сиф последовала за ним.

Она кружилась, волосы алыми всполохами мелькали вокруг неё. Лица людей сливались и бесконечно протяжным кольцом окружали её. Ноги сами собой отбивали сумасшедший ритм, вторя лютням и свирелям. Серая спинка то и дело мелькала в ногах танцующих, не прекращая свой отбор, впрочем, уже и не пытаясь образумить подругу. Сиф переплелась руками с двумя девушками, и они устремились по кругу в безбашенном хороводе. Напротив них так же поступили мужчины, двигающиеся в обратном направлении. Сделав несколько кругов, хоровод распался, и девушки устремились к парням. Сиф была вместе с ними. Она хохотала, вторя последнему летнему ветерку, случайно забредшему на этот праздник. Танцевала, словно огонь, пляшущий по крышам домов. Целовалась, как будто завтра умрет.

***Праздник закончился. Прохладный ветер — предвестник скорой зимы — теперь мог свободно разгуливать по опустевшим улицам, не опасаясь столкнуться с жителями деревни. Только Сиф продолжала пританцовывать и напевать себе под нос, шагая по стремительно остывающей земле. Как и бывало уже много сотен лет, в эту темную ночь люди уходили спать, оставляя её одну наблюдать за тем, как умирает природа. И ещё, конечно, с ней был кот. Суровый и своенравный, он шел первым, не оборачиваясь и не глядя на свою спутницу. Шёл он долго, иногда останавливаясь у домов и принюхиваясь, каждый раз после этого он недовольно мотал головой и двигался к следующему дому.

Наконец, обнюхав одну из дверей, он остался доволен и нетерпеливо взглянул на Сиф, давая понять, что ей нужно действовать. Девушка игриво улыбнулась и манерно склонила голову, выражая крайне наигранную покорность. Элегантно и нечеловечески ловко, всего одним неуловимым движением, она запрыгнула на окно и тихонько приоткрыла его. Аккуратно, не издав ни единого звука, рыжеволосая проскользнула в комнату и направилась к кровати, стоявшей у дальней стены. Там лежал ребенок. Темноволосый мальчик с небольшой царапиной на щеке.

- О, мое летнее дитя… Как ты прекрасен. – Прошептала Сиф, наклонившись к самому лицу мальчика.

Она по-лисьи повела носом, обнюхивая малыша, и утробно, с нескрываемым удовольствием заурчала. Губы ведьмы приблизились к губам мальчика, так что они практически соприкасались. Она с шумом втянула воздух, который только что покинул рот ребенка. Вместе с дыханием изо рта мальчика вырвалась тонкая голубая струйка и тут же скрылась внутри Сиф. Глаза девушки закатились, обнажив белки, покрытые мелкой красной сеточкой. Не в силах сдерживаться, она ещё раз прильнула к губам мальчика, словно робкая любовница, она не решалась прикоснуться к его коже, довольствуясь лишь дыханием.

Закончив, Сиф запрокинула голову и издала нежный, полный сладкой истомы стон. Всё её тело била мелкая дрожь, колени подломились, и она бессильно упала на пол. Рядом возник Свен в обличии серого кота. Он подошел к подруге и потерся носиком о её губы. Сиф, едва живая от удовольствия, выдохнула ему в мордочку часть синего дыма. Убедившись, что Свену досталось всё, что полагается, она, наконец позволив себе полностью раствориться в нахлынувших чувствах, свернулась калачиком у подножья детской кровати и тихонько заплакала.

Лишь четверть часа спустя Сиф смогла прийти в себя. Собравшись с силами, рыжеволосая вместе с серым котом покинула дом. Ещё трижды Свен, обнюхав дома, оставался доволен, и они пробирались в них. Трое детей могли стать свидетелями древнего ритуала, если бы проснулись. Но они спали, окутанные магией, и не видели того, что происходит у их кроватей.

Обойдя всю деревню и собрав свою жатву, ведьма и кот вернулись на площадь, которая ещё недавно была центром праздника. Заря занималась на горизонте, и Сиф, закрыв глаза, подставила лицо первым лучам солнца. Она ждала. Дыхание хрипло вырывалось из её груди, выдавая нетерпение. Тепло последнего теплого дня так и не коснулось её губ. Вместо него их опалил холодный жар чужих губ. Сиф, неспособная больше терпеть, открыла глаза и увидела его. Такого высокого, такого сильного, такого молодого и такого древнего, такого сурового и такого родного. Свен стоял прямо перед ней и улыбался, так как могут лишь боги. Его белые волосы, абсолютно чуждые на фоне пылающих листвой деревьев, шевелились, будто в них уже играл зимний ветер. Сиф открыла было рот, чтобы сказать ему хоть слово, но не решилась испортить момент, и только сильней прижалась щекой к его груди. Это были их минуты. Даже новый бог не решился отнять у них это мгновение, и Сиф не собиралась как растрачивать время на разговоры. Мир вокруг поблёк, потускнел, словно отступил в тень, а затем и вовсе перестал существовать. Он снова поцеловал её с жаром и страстью, так не свойственные его сути, запустил руки в её волосы, и Сиф забыла, как дышать.

***

Свен хмуро осматривал утренний город. С тех пор как он был здесь последний раз, практически ничего не изменилось. Дома стали выше, дороги шире, людей больше, но ничего, чтобы могло хоть немного заинтересовать его, не произошло. В воздухе Свен уже чувствовал запах снега, хоть и знал, что тот пойдет не раньше чем через месяц. Не сходя с места, он оглядывал дома, расположенные вокруг площади. Из-под полуприкрытых век на них был устремлен колючий, холодный взгляд. Людей вокруг не было. Лишь юркая, огненно-рыжая лиса терлась о его ноги, виляя хвостом. Он наклонился к ней.

- Мы были здесь до них. Будем и после. Я и ты. Наш урожай собран. Увидимся через полгода, любовь моя.

Он ушёл, оставив за спиной безмолвную улицу и приближающуюся зиму. Звенящую рассветную тишину нарушил негромкий детский кашель.

Дикая охота

Я поправил колоратку, змеей обтянувшую мне шею. Дышать легче не стало, и я вновь потянулся к белой полоске, но отдернул руку. В темноте я едва видел, куда идти, и старался как можно осторожней делать каждый следующий шаг. Ноги так и стремились запнуться о какие-то неровности, а полы сутаны то и дело цеплялись о сучья и коренья. Всё отчетливей перед моим взором вырисовывался плотный частокол, опоясавший церковь и расступающийся лишь немного, чтобы я мог к ней пройти.

В воздухе пахло приближающейся грозой. Не приятной азотной разрежённостью летнего дождика, а тяжелой напряженностью мрачного позднеосеннего ненастья. Не желая попасть под холодный ливень, я взялся за ручку и потянул на себя. Если кого-то и могла обмануть моя решимость, то точно не меня самого. Едва рука моя освободилась, я тут же запустил её в карман и нащупал крест, принёсший хоть и мнимое, но успокоение.

За спиной послышался рык, я обернулся, но никого не увидел. Хоть воображение и успело нарисовать злобного адского пса, со стекающей с клыков пеной, передо мной оказался только неухоженный погост, ветер, гоняющий опавшие листья между крестов и небольших земляных холмов, да первые тяжелые капли, глухо падающие в пыль. И всё же, даже эта удручающая картина казалась куда привлекательней, чем та, что разворачивалась внутри церкви.

Не успев сделать и шаг, я застыл как вкопанный, сильнее сжимая крест, который по-прежнему прятал в кармане. Отчего-то мне казалось, что доставать его опасно. Будто один вид этого маленького распятья накличет на меня все беды мира. Так я и стоял у самого входа, не решаясь даже пошевельнуться. Вернуться на улицу мне не позволяла вера, приказ разобраться с происходящим в церкви и остатки гордости. Двинуться дальше — страх и тихий голосок где-то глубоко в сознании, нашептывающий мне о том, что как только дверь закроется, за жизнь мою не дадут и ломаного гроша.

Резкий хлопок, будто над ухом кто-то выстрелил из пистолета, заставил меня пригнуться, выставив перед собой саквояж. Жалкая попытка защититься была столь же позорной, как и мой тонкий испуганный вскрик. Резкий порыв ветра, захлопнувший дверь, отрезал мне путь к отступлению.

Притвор, тесный и необжитый, обступал меня непроглядной тьмой. Толики лунного света, пробивающиеся через мутное окно, вырывали из темноты отдельные детали, но не позволяли рассмотреть помещение целиком. Запах ладана смешивался с земляной сыростью и чем-то кислым. Тяжёлый, застоявшийся воздух душил, угнетал. Я машинально поправил воротник, не помогло.

— Здесь кто-нибудь есть? — голос дал петуха, и мне пришлось прокашляться, прежде чем продолжить. — Я отец Лоргар, меня прислал…

Я замолчал, услышав тихий скрип. Дверь, за которой должен был располагаться неф, медленно распахнулась. Неровный свет, пролившийся оттуда, хаотичными бликами заполнил притвор. Я нервно сглотнул и, повинуясь приглашению, пошёл вперёд.

Внутри оказалось просторней, чем можно было ожидать, заходя в маленькую провинциальную церквушку. На этом положительные стороны увиденного заканчивались. В представшей перед моим взором картине едва ли угадывался дом Господа. Пол был завален сломанными скамьями, на которых раньше сидели прихожане, и разорванными в клочья книгами. Некогда белые стены покрывали символы, иероглифы и целые изречения на латыни. Я имел неосторожность прочесть одно из них и едва осознал его смысл, тут же зажмурился и в покаянном рвении принялся читать молитву.

— Откройте глаза, отец Лоргар, слепцу и трусу гимны не помогут. — Голос, тихий и вкрадчивый, странным образом резонировал от стен, маня и привлекая. Я тут же послушался.

Мой собеседник находился на возвышенности, там, где должна была находиться проповедническая кафедра. Перед ним, на месте, которое раньше отводилось алтарю, алым пятном красовалась неровно расчерченная пентаграмма, окружённая неизвестными мне символами и знаками. Длинные чёрные свечи, педантично расставленные по кругу, чадили тонкими струйками дыма, уползающими вверх к потолку.

— Отец Аврелиан, я здесь, чтобы помочь вам. — Я сделал неуверенный шаг по направлению к мужчине. Он сидел ко мне спиной, не оборачиваясь и не шевелясь. Вместо уверенной спокойности, которую я должен был излучать, голос мой звучал скорее как мольба. — Позвольте мне помочь.

— Помочь? — в голосе бывшего священника слышалось нескрываемое безумие. — Помочь мне? Чем ты, мальчишка, не успевший даже привыкнуть к сутане, можешь помочь хоть кому-то?

Плечи мужчины задрожали. Изодранное, испачканное церковное одеяние заходило ходуном на истощённом теле. Я сделал ещё несколько шагов и остановился. Нас теперь разделяла всего пара метров, ближе подойти я не решился.

— Вы совершили ошибку. Большую ошибку, святой престол знает об этом. — Стараясь говорить как можно спокойней, я поставил саквояж на пол и постарался открыть его. Справиться с замком мешал крест, который я по-прежнему не решался выпустить из руки. — И всё же, ещё не поздно всё исправить, вы ещё можете…

— Покаяться? — прервал меня Аврелиан. — Вернуться в лоно церкви?

Мужчина зашёлся булькающим смехом. Я перевёл взгляд на саквояж, и только тогда смог совладать с застёжкой. Внутри оказалось всё, чем могла вооружить молодого священника церковь для борьбы с одержимым. Я достал пузырёк с освящённой водой, крепче сжал свой крест и полный решимости посмотрел на Аврелиана. Он исчез.

Треск и звон стекла заставили меня обернуться, выставив вперёд руку с распятьем, я громко закричал первую пришедшую в голову молитву. Но даже это оказалось напрасным. Всего лишь ветер, наконец совладавший с оконной рамой. В комнату ворвался шторм уже во всю бушевавший на улице. Я бросился закрывать окно, для чего мне пришлось отложить свой инвентарь. Спустя несколько бесконечных минут мне всё же удалось защёлкнуть щеколду, оставив осеннюю непогоду на улице. Сердце моё пропустило удар, а дыхание горьким комом застряло в груди, когда, обернувшись, я обнаружил, что саквояж мой пропал.

Невесть откуда по нефу пробежал ещё один порыв ветра и затушил свечи. Я остался один в кромешной тьме, в обители порока и скверны. Колени мои подломились, и я, упав наземь, разрыдался. Испуганный, до смешного жалкий, я позабыл все слова и гимны и принялся исступлённо кричать, прося Отца о помощи. Разум, забыв обо всём, чему меня учили, поддался тяжелому холоду, сковавшему сердце.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем рассудок вернулся ко мне, вытеснив страх и панику, но ночь за окном, войдя в своё полное право, всё ещё не собиралась заканчиваться. Отчего-то я вдруг понял, что если доживу до утра, то смогу выбраться, смогу вернуться домой. Отчаянно уверовав в это, я посильнее сжал распятье и принялся истово молиться. Слова потоком полились из моих уст, я даже не вспоминал их, словно через меня говорил кто-то иной, кто-то, кто знал, что делать и как.

Молния, яркая как тысячи солнц, на секунду осветила церковь, и я вдруг увидел Аврелиана, он сидел всего в нескольких сантиметрах от меня и улыбался. Раскат грома слился с его хохотом, безумным, бесчеловечным. Он бросился на меня, повалил на пол и, взгромоздившись на грудь, склонился к самому моему лицу.

— Молитвы в этом доме бесполезны. — изо рта священника воняло гнилью и кровью, слюна мерзкими тягучими каплями летела мне в глаза и рот. — Он не слышит меня. Он бросил меня здесь одного. Бросил, когда все жители умерли. Бросил, когда дети гибли от болезни.

— Боритесь, отец Аврелиан, вы ещё… — не договорив, я заорал, мужчина впился зубами мне в плечо.

Я попытался оттолкнуть его, и это оказалось на удивление легко. Худое, заморенное голодом тело отлетело, и бывший священник покатился прочь. Окрылённый успехом, я бросился за ним. Всего пара невероятно длинных и проворных шагов и я, настигнув своего противника, так же как и он ещё минуту назад, запрыгнул на грудь и, прижав руки Аврелиана к полу, закричал молитву.

Говорят, экзорцизм никогда не идёт по плану, особенно первый, этот случай не стал исключением. Одержимый мужчина кричал, извивался, пытался укусить меня и сбросить с себя. Но моими устами будто говорил всевышний, я не прерывался и не оговаривался, я, вдруг, осененный его благословением, делал всё, что должен был. И делал это правильно.

Наконец, когда силы уже начали покидать меня, когда сухость во рту почти уже заставила меня замолчать, шипение и проклятия Аврелиана сменились тихим плачем, а затем из какофонии бессвязных звуков я разобрал жалобное «Прости».

Бросив Аврелиана, я повалился на пол, довольный и окрылённый, но до предела вымотанный.

— Они умирали… — сквозь плач заговорил мужчина. — Умирали у меня на руках. Они шли ко мне за спасением, за ответами… Но что я мог дать им? Дети с кровавыми язвами умоляли меня… Но я…

— Вы сделали всё, что могли. И даже больше. — Я нашёл в себе силы подняться и посмотрел на Аврелиана.

Никакого изгнания не произошло, ведь никто не владел его телом. Лишь горе, ненависть к самому себе, за то, что не смог уберечь людей, вверивших ему своим душу и стыд, за то, что они страдали и умирали, а он нет.

— Я воздавал молитвы, взывал к небесам, но они оставались немы. – слова потоком хлынули из уст священника, только он поверил в искупление. – Простите, простите меня, отец… Я… Я…

Я огляделся, изуродованный и осквернённый храм больше напоминал языческое капище, чем дом Господа. На глаза мне попался чёрный прямоугольник, спрятавшийся под деревянными обломками. Библия, маленькая карманная библия. Почему-то на неё рука священника не поднялась, и она осталась в своём первоначальном виде.

— Отчаявшись, я взывал к отцу лжи. — жаждущий прощения Аврелиан припал к подолу моей сутаны. — Я был готов заключить сделку, я обещал ему свою душу в обмен на спасение жителей, но… и он остался глух.

— Любой бы сдался, отец Аврелиан. Вы виноваты лишь в любви и рвении спасти свою паству.

Я положил руку на затылок мужчины и заботливо поднял его голову. Наши взгляды встретились, и я буквально увидел исцеление его души. Надежду, вновь загоревшуюся в его глазах.

— Я был уверен, что про нас забыли, что оставили на растерзание чуме. Спасибо, спасибо, что вы приехали, я уже…

Второй рукой я дотянулся до писания и ухватившись за самый краюшек, откинул книгу подальше в угол.

— Вы отчаялись, вы испугались, я понимаю…

Священник уже готовый рассмеяться от радости вновь зашелся мольбами и извинениями, не дав мне договорить. Я улыбнулся, и что-то в этой улыбке заставило Аврелиана замолчать. Сам не знаю, как мне это удавалось, но я всегда с филигранной точностью умел вложить угрозу в улыбку. Сердце моё забилось чаще в предвкушении. Он вот-вот всё осознает. Братья говорят, я переигрываю, трачу слишком много сил и времени на спектакли и игры, я с ними не согласен. В этом вопросе не может существовать понятие «слишком». Нет ничего более изумительного, чем разрушенная надежда. Никакое горе, отчаянье или боль не придают душе такой тонкий привкус, как дарованная и тут же разрушенная надежда. Я моргнул, и глаза мои заволокла тьма.

— Вы звали нас, отец Аврелиан, и мы пришли…

Последний приют

Задумавшись лишь на несколько секунд, я всё же бросил ветку в костёр. Едва не погибший огонёк жадно набросился на тонкий прутик. Я огляделся. Голые, безжизненный пейзаж, состоящий лишь из неприветливых холодных камней, нескольких высохших скрюченных деревьев, да припорошенного тонким слоем снега озера. Кто может искать меня здесь, на краю мира? Они могут.

Протянув руки к костру, я практически ничего не почувствовал. Легкое, практически неразличимое покалывание кончиков пальцев. И всё же этого оказалось достаточно, чтобы я почувствовал себя лучше. Не физически, конечно, но хотя бы морально. Несколько месяцев бесконечной погони измотали меня, лишили всех сил. Ни грамма еды, ни единого изданного звука. Я прятался под тоннами мусора на городской свалке миллионника. Гной, разложение и смрад скрывали меня неделями, но Они нашли меня и там. Я бежал в бесконечные катакомбы городской канализации. Крысы ели меня заживо, пока я недвижимо лежал, вверив перемещение своего тела воле сточных вод. Они нашли меня через неделю. На глубоком дне Мертвого моря, разъедаемый солью я смог скрываться от Них лишь немногим больше. Где бы я не прятался, как бы сильно не приближал себя к состоянию первозданной тишины, Они слышали меня и тут же являлись по мою душу.

Есть предел у любого терпения. Даже моего. Ещё одна ветка, уже куда более толстая, отправилась на корм огню. Невиданная дерзость в моем нынешнем положении. Секунды, и волна жара, которую, впрочем, ни один нормальный человек бы и не заметил, ринулась к моему лицу. Довольный, я вновь огляделся. Величественный, граничащий с невозможным пейзаж. Тонны превращенной в сверкающую лазурь воды скрывали под собой непостижимые для человека глубины. Отец Байкал. Мировое средоточие водной стихии. Источник жизни и место моего последнего укрытия.

Я встал, потянулся. Суставы и мышцы, так долго изнывавшие от бездействия, теперь наотрез отказывались гнуться и двигаться. Я сделал глубокий вдох. Морозный воздух вихрем ворвался в мои легкие, наполняя их, пронизывая мириадами бритвенно-острых игл.

Я жив. Впервые с момента моего бегства я с уверенностью могу назвать себя живым. Глаза больно резануло солнце. Сотни тысяч бесшабашно скачущих светлячков, множащихся на изгибах и изломах ледяной корки озера.

Глядя на эту монументальную мощь, я просто не мог позволить себе продолжать прятаться. Я провернул кисть и уставился на свои пальцы. Некогда об их ловкости слагали легенды, теперь же это были всего лишь жалкие обрубки, пожранные грызунами и источенные червями, безвозвратно потерявшие былую прыть. С громким хрустом я всё же смог изогнуть их в неловком подобии древнего знака. Огонь, успевший уже погаснуть, воскрес, и длинные языки его пламени взметнулись вверх.

Кожу опалило, в нос ударил запах горелых волос, и я рассмеялся. Громко, зычно, даже не думая скрываться. Смех мой тугим раскатом побежал по зеркалу озера, и там, где он проносился, лед таял, высвобождая скованную морозом воду.

Уголком глаза я заметил яркую зеленую вспышку. Они пришли. Что же, нельзя заставлять гостей ждать.