Тень служанки

Глава I

Тень служанки

Переводчик: Светлана Лихачева

Lord Dunsany

THE CHARWOMAN'S SHADOW

Copyright

. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Сеньор Башни выбирает для своего сына род занятий

Вообразите себе летний вечер над Испанией, сумеречный и благоуханный, вообразите, как мерцающий глянец листвы тускнеет до более темных оттенков, и небо на западе – ласково-неяркое и загадочное, как тихая музыка, а на востоке словно бы хмурится. Вообразите себе Золотой век[1], что уже достиг зенита славы и теперь неспешно клонится к закату.

В это время суток, и в это время года, и в этот исторический период по одной из испанских дорог шагал юноша – от всеми позабытой деревушки к мрачному величию гор. Поднявшийся с заходом солнца ветер развевал его широченный плащ.

Ветер крепчал, и вот в нем послышались странные нездешние отзвуки; склон делался все круче, день догорал; а юноша, и его плащ, и вечер настолько слились воедино, превратившись в цельный сгусток тьмы, что ныне я с трудом различаю своего героя даже в воображении.

Давайте же разберемся, кто он таков и почему в этот час бредет к каменистому и пустынному нагорью, маячащему впереди, в то время как припозднившиеся прохожие торопятся к домам своим среди огороженных полей.

Звали его Рамон-Алонсо-Матео-Маркос-Лукас-Хуан[2] из Башни и Скалистого леса. Еще двух дней не прошло, как отец кликнул юношу, когда они с сестрой играли в мяч, перекидывая его друг другу через густую тисовую изгородь; мяч же был украшен перьями, чтобы летал прицельно и мягко; а тисовая изгородь заканчивалась у белой балюстрады, а дальше начинались дикие скалы и недобро хмурился лес. Отец кликнул юношу, и тот вошел в дом и попросил сестрицу подождать в бархатных сгущающихся сумерках; но разговор с отцом затянулся до тех пор, пока не угас последний свет, и больше брат с сестрой в мяч не играли.

И вот в каком духе заговорил сеньор Башни и Скалистого леса с сыном, когда уселись они перед грудой поленьев у очага в комнате, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов:

– Уж и не знаю, что отраднее – охотиться на кабана или на оленя; сдается мне, что на кабана, но лишь святым угодникам ведомо, прав ли я; и однако ж поразмыслить найдется о чем и помимо этих материй: жили бы мы куда счастливее, будь оно иначе, однако ж как есть, так есть.

Отрок покивал, ибо знал он, о чем его отец поведет речь, а именно о презренном металле, насущно необходимом в делах мирских; святые отцы о том его упреждали. И действительно, об этом самом предмете отец и заговорил.

– Ибо хотя злато – само по себе мерзость и тлен, – молвил он, – и я вовсе не призываю тебя ставить под сомнение его дурную славу, о коей узнал ты в школе на высоком холме, однако ж неким непостижимым образом необходимо оно для многого такого, что является благом, так же, как небезызвестные нечистоты питают корни виноградной лозы. Ведь Эмануэль и Маркос таковы по природе, что хотят исправно получать плату из года в год за труды свои на конюшне, да и Педро-садовник ничем не лучше, и на маслобойне дела обстоят так же. А уж сколько презренного металла пошло на учение твое у святых отцов на высоком холме, хотя сама ученость – дело благословенное! Теперь же надо бы отложить побольше золота в сундучок, дабы иметь его наготове в преддверии того дня, когда сестре твоей понадобится приданое, ибо ей уже минул пятнадцатый год. А каменистая почва наша для землепашества непригодна, посему выжать из нее золото непросто, да и в лесу мирскими благами особо не разживешься, и сдается мне, что, по мере того как в мире множится грех, нужда в злате растет… За себя скажу так: ежели добыча золота – это искусство, как говорят иные, так поздно мне учиться новому искусству; а коли это грех, так мои грехи все остались в прошлом. Однако ж ты, сын мой, пожалуй, сумел бы добыть для нас эту наинужнейшую вещь – или, может статься, душепагубную, это уж кому как; а ежели это и грех, так что такое лишний грех для юности? Боюсь, сущий пустяк.

Юноша истово перекрестился.

– Но только не вздумай пойти путем меча, – продолжал отец, ни на йоту не отвлекшись от своих рассуждений, – ибо крючкотворы-законники всегда побеждают меч – пером, как говорится исстари; но овладей Великим Искусством, и ты станешь иметь дело с такими материями, при одном упоминании коих законники бледнеют в страхе.

– Ты говоришь о Черной магии! – воскликнул Рамон-Алонсо.

– На свете есть лишь одно Искусство, и только одно, – объявил его отец, – и тем больше выгоды тебе в том, чтобы изучить его, ибо в последнее время в Испании магии маловато, и даже в здешнем лесу не встретишь более ни тайн, ни опасностей, мне самому памятных, – разве что изредка, по вечерам; да и драконов тут не видывали со времен моего деда.

– Черная магия! – повторил Рамон-Алонсо. – И как же мне рассказать о том отцу Хосе?

Отец его задумчиво потер подбородок.

– И впрямь нелегко объяснить это все человеку столь благочестивому. Однако ж у нас великая нужда в золоте, а Господь в милости Своей запрещает тебе и мне заниматься ремеслом.

– Аминь, – откликнулся сын.

И с таким пылом отрок воскликнул «аминь», что отец его преисполнился надежды: сын исполнит его волю; и ободрил и наставил Рамона-Алонсо на путь своей речью, продолжив ее так:

– В горах, в одном дне пешего пути за Арагоной – шпили которой мы видим вдали, – живет чародей, знакомый отцу моему. Ибо однажды отец мой еще в юности, преследуя оленя, забрался далеко в горы – и то-то славный рогач ему попался, скажу я тебе; однажды я добыл оленя не хуже, но, однако ж, и не лучше. Своего убил я снежной зимой, за год до того, как ты родился; он спустился с гор. А вот мой отец

– Да и жив ли еще тот чародей? – спросил Рамон.

– Иначе он не был бы чародеем, – отозвался его отец.

И отрок пристыженно умолк, сожалея об опрометчивых своих словах, наглядном свидетельстве недомыслия.

– С таинством письма, которое ты, без сомнения, там изучишь, я сколько-то знаком и сам, ибо достаточно овладел сим умением некоторое время назад, чтобы при необходимости им воспользоваться; но из всех таинств, в коих способен чародей тебя наставить, прилежнее всего до`лжно тебе изучать превращение металлов в золото. Да, да, – молвил старик, взмахом-другим руки отметая по-юношески необдуманные возражения, что уже готовы были сорваться с губ отрока, – я отлично знаю, сколь греховно золото по природе своей, однако ж думается мне, что это какое-то давнее проклятие, наложенное Сатаной прежде, чем металл зарыли в землю, и, верно, не липнет оно к золоту, сотворенному философами, сиречь алхимиками.

– А разве философы умеют делать золото? – выпалил Рамон-Алонсо: вопрос сей снова был подсказан юностью и нетерпением.

– О непросвещенный отрок, – отозвался отец, – или не слыхал ты о философах, кои вот уже десять веков как пытаются добыть золото с помощью философского камня?

– Слыхал, – отозвался Рамон-Алонсо, – но не слыхал я, чтобы хоть кому-то это удалось.

Отец его покачал головой, снисходительно поулыбался и помолчал немного, не спеша упрекать отрока за необоснованное суждение, ведь обретенная с годами мудрость как раз и ожидает от юности таких скоропалительных выводов. А затем в простых, доходчивых словах растолковал сыну, что ценность золота заключается не в каких-то там особенных свойствах металла, но сугубо в его редкости; и объяснил так, что понял бы даже ребенок: если бы эти высокоученые мужи, посвятившие алхимии всю жизнь, познакомили простецов с плодами своих изысканий, едва найдя с помощью своего искусства способ преобразовывать неблагородные металлы, они бы за один миг пустопорожней болтовни лишились бы преимущества, которое заработали тяжкими ночными трудами в одиноких башнях, пока весь мир наслаждался отдыхом. Множество других убедительных доводов добавил сеньор Башни, достаточных, чтобы исправить наивное заблуждение юности, но слишком очевидных и банальных, чтобы предложить их вниманию моего читателя. Разъяснив же, что философский камень, по всей видимости, не единожды находили и использовали по назначению, глава семьи еще раз настоятельно посоветовал сыну заняться сей наукой. А юноша сопоставил преимущества золота со всем тем, что узнал ему в осуждение, и тотчас же решил и впрямь последовать отцовскому совету. И вот сеньор Башни и Скалистого леса радостно поспешил в кладовку, где скопилось множество всего странного и паука никто не беспокоил. В этом полутемном закутке, где напрасно было и надеяться отыскать что-то нужное, где грудились старые рыболовные сети, давно отвердевшие от пыли, где на полу валялись негодные рогатины для охоты на кабанов, и заржавленные бандерильи, которыми некогда кололи прославленных быков, и тупые ножи, и поломанные колышки для палатки, и всяческое старье, настолько древнее, что и названия этим вещам не подберешь, разве что отмыть их дочиста и вынести на свет, почтенный старец, порывшись во всем этом хламе, раскопал кучу желтоватых кабаньих клыков, а среди них – свиток, в точности как он и говорил; и вышел он из кладовки, уступая место пауку. А вернувшись к сыну со свитком, сеньор Башни и Скалистого леса прихватил также из другой комнаты сундучок – небольшой крепкий дубовый ящичек, окованный серебром, надежно запертый на громадный замок, а изнутри обитый атласом. Массивным ключом осторожно отпер он сундучок и, вручая Рамону-Алонсо свиток чародея, откинул крышку сундучка, явив взгляду светло-голубой атлас, и не произнес ни слова; молодой человек знал, что это – сундучок для сестриного приданого, и видел, что он пуст. А к тому времени, как отец его снова закрыл сундучок, и тщательно его запер, и убрал ключ в надежное место, мысли юного отрока уже устремились за пределы Арагоны, к колдуну в черном шелковом плаще и к его лесному жилищу, где неблагородным металлам суждено претерпеть чудесные превращения, прежде чем славные, полновесные золотые монеты со звоном посыплются на атласную подкладку. А куда устремляются юные мысли, туда же вскорости и следуют отроки и отроковицы.

Тогда отец с сыном потолковали о дороге за Арагоной и о

– К таким традициям, – внушал он, – относиться подобает и следует с благоговейным почтением.

И кивнул юноша, и подобающее случаю благоговейное почтение отразилось в лице его. А отец вспомнил собственную юность – и призадумался.

На том сын с отцом расстались, и сеньор Башни и Скалистого леса отправился к своей супруге, а юноша остался сидеть в кресле перед очагом, размышляя о предстоящем путешествии и своем будущем призвании. Мысли эти мелькали слишком быстро, чтобы за ними угнаться; вместо того последуем-ка мы за неспешной поступью отца – и обнаружим его в покоях, где из-за нехватки золота уже зримо сгущались тени. Там застыли старинные кресла, словно часовые на посту, преграждая доступ самой мысли о том, чтобы устроиться с удобством, а трухлявые панели и те места, где из заброшенных крысиных нор задували сквозняки, завешивались драгоценными гобеленами – эта ветшающая комната вряд ли донесла бы до нас (если бы мы только могли увидеть ее сквозь века) хотя бы намек на надвигающуюся нужду. И однако ж, тени там были: они мягко колыхались, словно бы двигаясь в медленном танце вместе со строгими складками гобелена, или украдкой, по обыкновению своему, поднимались навстречу сквознякам, или затаивались у массивных резных ножек кресла, и знали – ведь тени всегда и всё знают! – и перешептывались на своем языке теней, и намекали, и пророчествовали, и страшились, – что нужда уже подступает к Башне, дабы омрачить ее годы. В этих-то покоях сеньор Башни и нашел свою супругу: лицо ее в обрамлении побелевших волос оставалось спокойно-безмятежным – его не затронул ни ход времени, ни все то, что время с собою несет; если бурные страсти и волновали когда-либо ее ум, если мимолетные фантазии и лишали ее когда-либо покоя, они проскользили по этому круглощекому, умиротворенному лицу, не оставив следа, так же как бури и корабли не оставляют следов на золотистом песке солнечной бухты.

И сказал ей супруг:

– Я потолковал с Рамоном-Алонсо и обо всем договорился. Скоро сын покинет нас, дабы потрудиться под началом ученого мудреца, который живет за пределами Арагоны, и добудет для нас золота, столь нам потребного, а потом и для себя немного.

Ничего больше не сказал он об этом деле, по обыкновению своему; притом в Испании тех времен не принято было говорить о делах с дамами.

И возликовала почтенная сеньора, ибо давно пыталась она открыть глаза своему супругу на нужду, что заполонила Башню своими тенями, возвещая всем укромным уголкам о своем прибытии; но кабаны сами себя не затравят; и гончих псов накормить надобно, и еще сотня всяческих неотложных забот требовали его внимания, так что она уж боялась, что у супруга так никогда и не найдется свободной минуты, чтобы задуматься об этом деле. А теперь вот все взяло да уладилось.

– Значит, Рамон-Алонсо скоро уедет? – спросила она.

– Не сегодня и не завтра, – ответствовал супруг. – Никакой спешки нет.

Но стремительные мысли Рамона-Алонсо опережали отцовский расчет. В этот самый момент он разговаривал с сестрицей и рассказывал ей, что уже назавтра утром отправится искать старый дом в горах, о котором они столько наслышаны, и велел ей беречь свою гончую, натасканную на кабанов. Они беседовали в саду, хотя сумерки уже догорали, – в саду, что граничил с лужайкой, где они играли еще совсем недавно (чуть ниже по склону, на котором высилась Башня), и отделен был от пустоши и скал, более древних, нежели человек, той же мраморной балюстрадой, что ограждала и лужайку. В темнеющем воздухе запорхали сумеречные бабочки-бражники: они прилетели из укрывищ в чаще леса и закружились над крупными цветами: было это в самую пору между весною и летом. Там Рамон и Мирандола[3] попрощались друг с другом на узких тропках, где так часто играли в минувшие годы, теперь вдруг показавшиеся такими далекими, под кустами испанского дрока, похожими на взметнувшиеся ввысь цветущие фонтаны. И о чем бы уж ни догадывалась про себя сеньора Башни, ни супруг ее, ни Рамон-Алонсо знать не знали, каким огнем вспыхивают глаза хрупкой и стройной девушки, которой приданое ни к чему, которая сама смертоноснее и слаще золота, которая поиздевается всласть над искателями приданого, и высмеет их расчеты, и развеет их иллюзии, и грезы их обратит в золу и пепел. Но Рамона-Алонсо такие фантазии не тревожили: он со всей серьезностью говорил о своей любимой гончей – по пути в Башню они с сестрой обсуждали, как пса вычесывать, и кормить, и обсушивать. Сумерки еще не догорели, но волосы Мирандолы были темны как полночь.

Вот так случилось, что на следующий день, ближе к вечеру, зоркие глаза различили бы на каменистой дороге за Арагоной юношу в плаще: оставляя за спиною огороженные поля, он шагал к горе, на склонах которой хмурился лес; а повсюду вокруг сгущалась ночь и стенал ветер.

Глава II

Рамон-Алонсо приходит

Рамон-Алонсо прошагал весь день, не останавливаясь, и теперь от отчего крова юношу отделяли двадцать пять миль; он был один-одинешенек среди тьмы, бури и скал и пока что не обнаружил никаких признаков нужного ему дома, как, впрочем, и никакого укрытия. Он прошел мимо дубов-часовых и углубился во мрак леса: нигде не светилось ни одного окна; не слышалось ни звука, какие обычно доносятся от людских жилищ. Юноша пребывал в том настроении, в каком мужи наиболее уязвимы для отчаяния, смущающего сердца и души; и воистину, вскорости отчаяние и накатило бы, искушая его отрешиться от иллюзий и отринуть честолюбие и надежду, но в этот опасный миг повстречал он в лесу оборванного путника. Тот поспешал вперед стремительным, широким шагом, его плащ и лохмотья развевались по ветру, и прошел бы он мимо юноши и поторопился бы дальше к полям и людским поселениям, но Рамон-Алонсо окликнул его и спросил:

– А где тут в лесу дом?

– Ох не туда вам, молодой господин, ох не туда, – заверил оборванец, взмахивая руками и словно бы отгоняя что-то слева от себя и выше по склону чуть позади. – Не туда, молодой господин, – умоляюще повторил он, содрогнувшись.

И не впал Рамон-Алонсо в отчаяние, не нахлынуло оно и не увлекло все его упования на верную гибель, ибо понял он по явному ужасу незнакомца, что осталось ему всего-то навсего подняться повыше, держась чуть правее, – и вскорости увидит он лесной домик.

– Есть у меня дело к чародею, – объяснил Рамон-Алонсо.

– Да охранят нас, коли смогут, святые угодники, – пробормотал оборванец. Дрожащей рукой он запахнулся в плащ и, поеживаясь, зашагал вниз по склону, испуганно бормоча молитву.

– Доброй вам ночи, сеньор, – крикнул ему вслед Рамон-Алонсо. – Здесь уже явно недалеко, – добавил он, размышляя вслух.

И снова донеслись до него заунывные слова, едва различимые в нездешнем голосе ветра:

– Не туда вам, молодой господин, не туда.

Решительно двинувшись в том направлении, от которого с таким пылом открещивался прохожий оборванец, Рамон-Алонсо прошел еще дальше по склону, невзирая на крутизну его, и ветер, и нависающие ветви, как вдруг захлестнуло его ощущение, сырое и промозглое, как если бы исходило оно из густого мха повсюду вокруг, что ни на шаг не приблизился он к лесному дому. И остановился юноша, и громко воззвал в темноту:

– Ежели есть в лесу чародей, пусть предстанет он предо мною!

Рамон-Алонсо подождал, а ветер все трубил победный гимн, распевая о запредельных далях, где о человеке слыхом не слыхивали, о лазурных угодьях вольных ветров, о темных вертоградах среди звезд. Юноша подождал еще немного, но чародей так и не появился. И присел странник на камень, весь затянутый мхом, и откинулся назад, и вгляделся в лес, и ничего там не увидел, кроме тьмы и смутных силуэтов дубовых стволов. И задумался Рамон-Алонсо, как бы ему добраться до цели своего путешествия. И тут пришло ему в голову:а ведь путешествие это непростое, чтобы следовать обычным дорожным правилам; раз уж он разыскивает чародея, и притом в зловещем лесу, лучше бы ему взять в проводники заклинание, или магию, или какое-никакое знамение; и принялся он размышлять и гадать, где бы разжиться чарами. Тут вспомнил он о свитке, на котором маг начертал несколько строк чернилами восемьдесят лет назад. А надо сказать, что искусством письма Рамон-Алонсо так и не овладел: святые отцы в школе на высоком холме поблизости от Башни учили отрока изустно всему, что надобно ему разуметь, и многое сверх того он постиг сам, да только не из книг. Потому письмена, начертанные черными чернилами на свитке, сами по себе казались юноше дивом дивным; а поскольку вывела их рука чародея, он справедливо посчитал их заклинанием. И вот, поднявшись с камня, он воздел свиток высоко над головою в ночи и, зная, что колдуны и чернокнижники питают особую слабость к числу три, взмахнул им трижды. И сей же миг появился перед ним лесной дом.

Дом этот словно бы потихоньку соскользнул вниз с горних вершин ночи или беззвучно выступил из тьмы, до сих пор его скрывавшей, но вот, словно бы в мановение ока, отдернулся плащ безмолвия, уступив место арабской музыке, что затрепетала в воздухе над головой; и жалостные индийские любовные напевы зарыдали во тьме. Осветились окна, и прямо перед мшистым валуном, где устроился отдохнуть юноша, обозначилась старая зеленая дверь, вся испещренная потертыми зелеными заклепками. Дверь стояла приоткрытой.

Рамон-Алонсо шагнул вперед и толкнул зеленую дверь, и вышел хозяин к порогу – вот так же прытко спускается паук к той ячейке паутины, где нити подрагивают, возвещая о прибытии какого-нибудь заблудшего крылатого скитальца. Чародей кутался в просторный черный шелковый плащ, памятный еще деду юноши, но теперь он носил еще и большие очки, ибо сделался старше, нежели восемьдесят лет назад, невзирая на все свое магическое искусство. Рамон-Алонсо поклонился; хозяин заулыбался, хотя в знак ли приветствия или в предвкушении кары, что неминуемо постигнет чужака, потревожившего его покой, непросвещенным простецам узнать не дано. Проворно, хотя по-прежнему без страха, Рамон-Алонсо протянул ему принесенный свиток, на котором сам чародей начертал встарь несколько строк черными чернилами, и произнес в точности те слова, что велел ему сказать отец:

– Я – внук того, кто учил тебя травить кабанов почти восемь десятков лет назад.

Чародей взял свиток в руки, прочел письмена, и улыбка его изменилась и показалась Рамону-Алонсо несколько более благостной: теперь в ней ощущалось нечто общее с улыбками простецов, когда те улыбаются чему-то приятному в делах мирских. С присущей ему деликатностью повелитель магии не стал расспрашивать про деда юноши; ведь как богачи не говорят о нищете с бедняками, а ученые не обсуждают невежество с простецами, этот мудрец, овладевший искусством долгожительства, редко говорил с обычными людьми на тему смерти. Он приветственно поклонился, как будто Рамон-Алонсо был ему не вовсе чужим; а юноша заверил, что счастлив и рад познакомиться с магистром столь многих искусств.

– На свете есть лишь одно Искусство, и только одно, – отвечал маг.

– Его-то я и хотел бы изучить, – отозвался Рамон-Алонсо.

– А, – отозвался чародей.

И, разом посерьезнев и словно бы призадумавшись, чародей воздел руку и призвал сквозняк – закрыть зеленую дверь. Когда же входная дверь захлопнулась и сквозняк, всколыхнув по пути свободный шелковый рукав чародея, улетел прочь, в темные глубины дома, – а Рамон-Алонсо уже заметил, что дом полон темных закутков и щелей, – хозяин повел гостя в соседнюю комнату, откуда, стоило ему приотворить дверцу, потянуло ароматом стряпни. Там уже

Поклонившись и взмахнув рукою, маг указал Рамону-Алонсо на кресло. И лишь когда гость уселся за стол, чародей заговорил снова.

– Стало быть, ты желаешь изучить Великое Искусство, – обронил он.

– Именно так, господин, – отозвался юноша.

– Так узнай же, – промолвил чародей, – что все занятия, кои люди называют искусствами, и вся мудрость, и все знание – это лишь малые разделы того благороднейшего учения, что справедливо именуется Великим Искусством. Не всякому случайному путнику, который с опасностью для себя дерзнет переступить порог моего лесного дома, будет оно открыто. Однако ж из признательности к твоему деду, которого я так и не отблагодарил должным образом (надеюсь, он благополучен), я охотно услужу тебе. Ибо он наставил меня в той науке, которую сам изучил досконально; а ведь это была одна из областей знания, мною до поры не охваченных, а именно охота на кабана; но благодаря ей, как и благодаря любой ведомой ученым науке, Великое Искусство прибывает и становится силой все более грозной и почитаемой, дабы изумлять простецов и карать заблуждение – и не только в этом лесу: так, чтобы в конечном счете очистить от заблуждений все дела мирские.

А упомянув про деда Рамона-Алонсо, чародей поспешил перевести разговор на другое, дабы не пришлось гостю со стыдом признаваться, что дед его разделил со всеми невеждами вульгарную неспособность противостоять ходу лет. Для себя же хозяин держал на полке в верхней комнате бутыль того самого снадобья, к которому прибегают алхимики и которое зовется эликсиром жизни –elixir vitae: этого количества вполне хватило бы, чтобы дожить до того времени, когда он поймет, что мир меняется к худшему. Чародей принимал по одной порции раз в поколение. По неким изменениям в ходе жизни тех, за кем он пристально наблюдал – у этого виски тронула седина, тот раздобрел, тот присмирел, – маг понимал, что расцвет поколения миновал и настало время принять очередную порцию. Тогда однажды в ночи он поднимался по гулким ступеням, по которым вовеки не ступала нога человека (кроме разве его собственной), на что бы уж там ни отваживались крысы, и вкладывал массивный золотой ключ (ведь железный давно проржавел бы) в замок, который отпирался лишь единожды в тридцать лет. Открывалась тяжелая дверь наверху лестницы; чародей входил в комнату; на полке, на своем прежнем месте, стояла бутыль, покрытая плотным слоем серой пыли или затянутая снизу доверху завесами паутины; хозяин отмерял себе порцию снадобья в лунном свете и выпивал до капли в бледных лучах, как будто бы делился своей тайной с луной, и более ни с кем. А затем чародей спускался обратно по истертым от времени дубовым ступеням, и его стариковский разум вдруг сбрасывал с себя бремя забот очередного поколения и освобождался от его слабостей и причуд: колдуна более не тревожили беды этого поколения; не сковывали и не дурачили его моды, не отягощали его идеалы и не подстегивали цели – сознание мага было чутко и свежо, чтобы воспринять мудрость и сумасбродство нового поколения. Этот разум, вобравший в себя ученость нескольких веков и снова и снова обновляемый пытливой живостью юности, теперь вступил в разговор с разумом молодого Рамона-Алонсо – вот так смертоносный толедский клинок, закаленный в древних битвах, встречает гибкую рапиру, впервые покинувшую ножны на поле битвы.

– Дед мой, к прискорбию, давно опочил, – откликнулся Рамон-Алонсо.

– Увы, – отозвался Магистр Магии.

– Наша семья к такому привычна, – заявил юноша с достоинством, ибо у нищеты своя гордость, так же как и у богатства, и Рамон-Алонсо, даже беседуя с бессмертным, не собирался стыдиться того, что его предкам срок был отмерен недолгий.

– Неужто? – обронил маг.

– Я благодарю тебя за те благородные чувства, коими ты милостиво дарил моего деда, и буду тебе бесконечно признателен, ежели выкроишь ты время поучить меня своим премудростям, ибо весьма хотелось бы мне уметь превращать неблагородные металлы в золото, в коем семейство мое весьма нуждается.

– Есть тайны, коих тебе никогда не узнать, ибо не дозволено мне доверить их кому бы то ни было, – отвечал чародей, – но что до превращения металлов в золото, так это одно из наименьших умений, коими владеют адепты Великого Искусства, и скромное воздаяние за науку, которую преподал мне твой дед касательно охоты на кабана.

– За пределами этого леса золото ценится высоко – гораздо выше охоты на кабана, – отозвался Рамон-Алонсо.

– За пределами этого леса царит заблуждение, искоренение коего и является целью моих изысканий, – отвечал маг. – Ради этого и зажигается мой светильник, к вящему огорчению сов, и зачастую горит до тех пор, пока не запоет жаворонок. Из всех тех истин, которые затвердишь ты здесь первым делом, наиважнейшая вот какая: алхимики взыскуют благополучия. А золото зачастую благополучию способствует, но нередко ему препятствует. Однако твой дед учил ясно и недвусмысленно, что охота на кабана сулит чистое, незамутненное наслаждение. Потому наука сия всегда предпочтительнее той, которая либо дарит счастье с оговорками, либо порою вообще не способна сделать человека счастливым, в отличие от охоты на кабана, которая всегда в радость, как узнал я от твоего деда.

– Боюсь, дед мой был плохо подготовлен к тому, чтобы вести беседы с алхимиком и философом, ибо, как мне частенько твердили, не хватало у него времени на ученье, – осуждающе промолвил юноша.

– Твой дед и сам был великим философом, – одернул юнца маг. – Он не только отыскал путь к счастью, но и неутомимо изучал его и осваивал, так что никто не усомнился бы, что каждый поворот на этом пути он знает как свои пять пальцев; ведь дед твой мог идти по следу кабанов до самого леса от полей, где те рылись, и знал, какое поле кабанам мило и в какой час они возвращаются в чащу; и умел ободрить гончих во время травли – даже когда в заболоченных низинах они теряли след и в замешательстве метались туда-сюда, он все равно мог повести свору за собой; и так затравил он множество кабанов: он поражал зверя отработанным ударом рогатины и забирал с собой трофей – клыкастую голову, в которой заключалось все его счастье; редко когда терпел он неудачу, ибо он глубоко постиг сию науку… Вот и я тоже занимался

Весьма подивился юноша тому, как высоко оценил маг охоту на кабанов, ибо Рамон-Алонсо, до поры с философией толком не знакомый, представлял себе сию науку крайне смутно и ошибочно полагал, что сводится она всего-навсего к мудреным словесам: он знать не знал в юном невежестве своем, что на самом-то деле философия занимается изучением счастья. Такое недомыслие молодым героям едва ли пристало; однако ж, пытаясь привлечь к юноше интерес моего читателя, я почитаю своим прямым долгом рассказать о самой меньшей из слабостей Рамона-Алонсо, без чего портрет его будет неполон. Посему я разоблачаю его невежество перед веком более поздним: самого его это уже не смутит; но, сидя за волшебной трапезой, юноша прочувствовал, сколь банальны обрывки его школярских познаний рядом с крупицами мудрости, кои чародей соизволил явить гостю. Всеми фибрами души – ведь юность так пронзительно-остро отзывается на любой пустяк! – он сожалел о своих пренебрежительных словах про деда – не потому, что так глубоко его уважал, но потому, что внезапно обнаружилось, каким почтением тот пользуется в глазах чародея и мага. Пытаясь скрыть свое смятение, Рамон-Алонсо налил себе вина из кувшина, стоявшего по правую его руку, наполовину стеклянного, наполовину бронзового, причем бронзу и стекло скрепляла воедино магия, и, наполнив чашу, вырезанную из прозрачного горного хрусталя, торопливо осушил ее до дна.

То было магическое вино – с привкусом цветов, да только не тех, что цветут на Земле; приправленное пряностями, да только собранными не на островах, ведомых Испании; вино это вобрало в себя воспоминания и музыку и разливалось в крови, как кровное родство – родство, уходящее в глубину веков. Внезапно юноша осознал свое неразумие – ведь до сих пор он полагал, что философия конечна! – и на краткий миг постиг всю мудрость своего деда; но вдохновение от этого чудесного вина тут же и развеялось, и мысли Рамона-Алонсо вновь обратились к получению золота.

А чародей молча наблюдал за гостем, вкусившим магического питья.

– Вино сие не со здешних виноградников, – промолвил он. И широким взмахом руки словно бы дал понять, что речь идет не о виноградниках Испании либо соседней Португалии, не о лозах Франции, Африки или германских земель; не об Италии, или Греции, или островах Испании – нет, бери выше!

– Тогда откуда же? – вопросил Рамон-Алонсо, в неподдельном изумлении подавшись вперед.

И простер чародей руку, указуя ввысь – туда, где за окном у самого горизонта мерцала голубая и огромная Вечерняя звезда.

– Это магия, – охнул Рамон-Алонсо.

– Здесь все – магия, – подтвердил хозяин дома.

Глава III

Служанка рассказывает о своей утрате

Рамон-Алонсо ужинал, а чародей ждал, не проронив более ни слова: его высокая фигура, словно бы одетая чарами, недвижно застыла напротив, так что юноша ел со всей поспешностью и вскоре покончил с трапезой. Он поднялся от стола; чародей подал ему знак рукой и вышел из комнаты. Рамон-Алонсо последовал за хозяином. Вскоре подошли они к тому месту, где на стене висел фонарь; Магистр Магии снял его с крюка и, отвернувшись от зеленой двери, повел своего гостя дальше, в глубину дома. И почудилось Рамону-Алонсо (ибо юность на диво проницательна), пока шагал он за черной фигурой Магистра Магии, возвышавшейся над непоседливыми тенями, которые разбегались от фонаря во все стороны, что это не иначе как сам повелитель сонма теней уводит их домой в родную тьму. Так дошли они до древней каменной лестницы, подсвеченной звездами сквозь узкие окна, хотя нынче вечером маг в честь дорогого гостя взял с собою фонарь. И даже Рамону-Алонсо ясно стало при виде того, как всполошились летучие мыши (пусть и не умел он прочесть удивление в глазах пауков), что нечасто вспыхивает здесь свет фонаря. Хозяин и гость подошли к двери, кою никакое заклинание не оградило от времени; маг толкнул ее и шагнул в сторону, пропуская Рамона-Алонсо внутрь. Сперва юноша заметил только громадный остов кровати, но, когда фонарь был внесен в комнату и поднят повыше, гость разглядел обветшавшие панели вдоль стен, а потом свет упал на постельное белье, и стало видно, что одеяла и простыни всей кучей истлели и прогнили и затянуты паутиной. На полу лежали тростниковые циновки, но тростник был весь изъеден, чем – неведомо. Сквозняк шевелил лохмотья штор над окном, но моль, по-видимому, гнездилась в этих шторах испокон веков. И промолвил маг, объясняя гостю положение дел и словно бы оправдываясь:

– Старость вездесуща. – И хозяин ушел.

Оставшись один на один со звездным светом, к которому моль открыла широкий доступ, Рамон-Алонсо задумался о хозяине. Комната выглядела зловеще, дом казался заколдованным, и, чего доброго, противу здешней волшбы шпага юноши была бессильна, и однако ж, ежели хозяин настроен благожелательно, то, надо полагать, его чары пришлецу не повредят, разве что в ночи разбуянится какой-либо мятежный дух, восставший против заклятий чародея. Рамон-Алонсо великодушно удовлетворился объяснением мага касательно состояния комнаты, мудро рассудив, что тот настолько поглощен своим вечным и нетленным искусством, что не обращает внимания на житейские мелочи; и вот, положившись на дружественные заверения своего хозяина и на его благодарность деду – охотнику на кабанов, юноша прилег на кровать, не страшась ни заклятий, ни злых духов, но раздеваться не стал, ибо чувствовал, что от сырости ничто его не оградит.

Юноша либо спал, либо пребывал в тех пограничных пределах, где Земля меркнет в мареве, наползающем из страны сна, и сновидения еще роняют тени на земные берега, прежде чем ускользнуть прочь, –

Не успел юноша заговорить, как старуха воззвала к нему дрожащим голосом – с жаркой настойчивостью, которую не притушили даже ее почтенные годы, – и простерла к нему костлявую правую руку, левой держа фонарь:

– Молодой господин, ничегоемуне отдавай! Ничегоемуне отдавай, о чем быонни попросил! Ценыегослишком высоки, молодой господин, слишком, слишком высоки!

– Денег у меня немного, – отозвался Рамон-Алонсо.

– Деньги! – охнула старуха: от волнения дыхание у нее перехватило. – Деньги! Это пустяк! Жалкая игрушка! Мышеловка! Деньги, скажешь тоже! Но ценыегослишком высоки;онпросит больше, чем деньги!

– Больше, чем деньги? – удивился Рамон-Алонсо. – Тогда что же?

– Смотри! – горестно воскликнула старуха и, взмахнув рукой, очертила фонарем круг вокруг себя.

Сперва юноша рассмотрел лицо гостьи – искаженное болью, как у смертельно раненного, – а затем, в круге света, он вдруг заметил, что старуха не отбрасывает тени.

– Как? Где же твоя тень? – выпалил он, резко садясь на скомканных простынях вперемешку с паутиной.

– Нету у меня больше тени, – посетовала она, – была, да нету. Когда-то тень моя скользила по лугу и зеленой траве придавала такой чудесный бархатисто-мягкий оттенок. Она никогда не затемняла лютиков. Никому и ничему худа не делала. Может, бабочки ее и побаивались, а однажды она вспугнула стрекозу, да только никому из них она зла не причинила. Помнится, она даже защищала анемоны от полуденного зноя – не то они увяли бы куда раньше. Рано поутру она тянулась за пределы нашего сада к лугам: моя бедная, ни в чем не повинная тень так любила сизую росу! А вечерами она росла, смелела и крепла и добегала до самых склонов холмов, где я бродила, распевая песни, и достигала порою кустистых лесных опушек; еще немного – и голова ее исчезла бы из виду: тогда, помнится, феи, танцуя, выходили из своих тенистых беседок в глубине зарослей шиповника и терновника и играли с ее кудрями. И притом что тень моя и минуты не усидела бы на месте, и носилась туда-сюда, и пряталась, и любила тайны, она меня не покидала, о нет: по собственной воле – никогда. Это я ее отринула, бедную тень, бедную мою тенюшку, которая всегда поспешала домой следом за мною. Ведь я выходила за порог вместе с ней, когда в вечерних сумерках ощущалось что-то нездешнее и во всех долинах пробуждались призраки; и тень моя, верно, водила с ними дружбу, ведь народец этот был ей куда более сродни, нежели мое грубое тело, и куда ближе, нежели мои пятки, и, конечно же, делился с ней новостями напрямик из царства теней и сплетнями с темной стороны луны, и нашептывал такое, чему я никогда не смогла бы ее научить; и однако ж мы с моей тенью всегда возвращались домой вместе. А ночами, при свете свечи, в нашем домишке в Арагоне, она всегда танцевала для меня, когда я ложилась спать, – танцевала по всем стенам и потолкам, бедная моя безвинная тень. А ежели я оставляла на столе огарок, так и не загасив его, тень без устали танцевала для меня до тех пор, пока я наконец не лягу; зачастую тени удавалось продержаться дольше свечи, ибо чем слабее мерцала свеча, тем веселее отплясывала тень. А потом тень укладывалась на отдых в уголке вместе с обыкновенными тенями от привычных, будничных предметов, но стоило мне развести огонь, поднявшись до восхода, или хотя бы затеплить свечку в полночь, тень сей же миг, встрепенувшись, появлялась на стене, готовая последовать за мною куда угодно и сопровождать меня в толпе мужчин и женщин. Да только пока моя верная спутница была со мною, увы, мало я ее ценила, а без нее, как я теперь знаю и как я слишком поздно поняла, не дождаться от людей ни доброго приема, ни снисхождения, ни жалости.

– Ни жалости? – переспросил Рамон-Алонсо, от всей души сочувствуя горю старухи, хотя самому ему и не верилось, что утрата ее так уж тяжела и невосполнима, как она описывает.

– Ни жалости! Ни снисхождения! – повторила старуха. – Детвора с визгом разбегается от меня. А те, что постарше, швыряются в меня камнями; и, заслышав детский визг, выходят взрослые с дубинками. Вечерами все они злобятся еще сильнее. Стоит мне приблизиться к какой-нибудь деревне, и люди выходят из дому вместе со своими длинными, громадными, верными тенями и, держась на небольшом расстоянии – у самой границы той полосы, где должна бы лежать моя тень, – насмехаются надо мною, и бранят меня, и не знают жалости. А ведь среди этих насмешников нет ни одного, кто любил бы свою тень так, как я люблю свою. Они-то на свою тень не засматриваются, да что там, на нее лишний раз и не глянут! Ах, как бы я любовалась своей тенью, если бы только она вернулась ко мне, бедная моя тенюшка! Я бы ушла одна в какое-нибудь тихое, безлюдное местечко в чистом поле, и устроилась бы на мху, спиной к солнцу, и весь день напролет не сводила бы глаз со своей тени. Мне бы не хотелось ни пить, ни есть, ни думать; я бы просто сидела там да смотрела на свою тень. Я бы подмечала каждое плавное движение, что совершает она вместе с солнцем. Я бы все глядела на нее, не отрываясь, пока не увижу, как она растет. А тогда я бы подняла руку и пошевелила бы каждым пальцем по очереди, и согнула бы и разогнула локоть; и видела бы, как тень отвечает мне – опять, и опять, и опять. А я бы кивала ей, и кланялась, и приседала в реверансе. Я бы танцевала только для своей тени, и ни для кого больше. Я бы следила, как меняется оттенок каждого цветка и каждой травинки, когда их касается моя тень. И это я еще не рассказала тебе и сотой

– И как же ты потеряла свою тень? – спросил Рамон-Алонсо, не помня себя от удивления и жалости.

–Онзабрал ее, – отвечала старуха. –Онзабрал ее.Онзабрал ее и спрятал в свой ларец. Откуда мне было знать, как тяжко человеку без тени: догадывалась ли я, что со мной и говорить не захотят, и житья не дадут? Никто и никогда мне не рассказывал, что люди так дорожат собственной тенью. Да и не дорожат они ею, ничуть не дорожат!

Услышав о такой несправедливости, благородный юноша вознегодовал, как если бы обидели его самого.

– Я пойду к этим людям со шпагой, – воскликнул он, – и они не посмеют обойтись с тобой неучтиво!

Впервые за эту ночь старуха улыбнулась. Она-то понимала, что зависть, объединившись со страхом, ни за что не простит ей ее потерю. Поначалу бедняжка и не догадывалась, что это зависть, но со временем, размышляя в одиночестве, осознала, в чем дело. Поселяне видели, что она каким-то непостижимым способом вышла за пределы, им назначенные, и над нею не властно более правило, которому все они безропотно подчиняются круглый год, без выходных. Им не дано было избавиться от всечасного присутствия тени, но та, которой это удалось, над ними не восторжествует! Она все понимала – и улыбалась.

– Молодой господин, – убеждала старуха, ибо великодушный порыв гостя еще больше расположил ее к нему, – ничегоемуне отдавай!

– А ты, – промолвил юноша, – ты в самом деле отдала ему свою тень?

– Дуреха! Что я была за дуреха! – воскликнула она. – Я ведь тогда еще не знала, что без тени и жизнь не в жизнь.

– Но ради чего ты ее отдала? – недоумевал Рамон-Алонсо.

– Ради своего рода бессмертия, – промолвила она, и промолвила так печально (а взгляд ее договорил остальное), что юноша ясно понял: это – дар Тифона[4].

– Он даровал тебе бессмертие! – воскликнул юноша.

– Даровал, – кивнула старуха.

– Но зачем? – недоумевал Рамон-Алонсо.

– У него была нужда в поломойке, – объяснила она.

Глава IV

Рамон-Алонсо постигает таинство, читателю хорошо знакомое

Теперь, когда старая карга открыла недостойную и банальную причину, по которой Магистр Магии бросил ее, беспомощную жертву, на растерзание векам, она больше не сетовала вслух о своей утрате, но, еще раз предупредив юношу о ценах чародея, развернулась и вышла из спальни вместе со своим фонарем, тени не отбрасывая. Рамону-Алонсо уже доводилось слышать и пропускать мимо ушей рассказы о людях, которые оплачивали собственной тенью кое-какие сделки в рамках Великого Искусства, но о ценности тени он никогда прежде не задумывался. Однако теперь юноша понял, что потерять тень и со временем затосковать об утрате, лишиться приветливых слов, какими всякий день мимоходом обмениваешься с себе подобными, и не слышать более ни болтовни о повседневных пустяках, ни дружелюбного оклика по имени; не видеть больше улыбок; водить компанию только с теми, кто тени не отбрасывает, вроде этой несчастной старухи, или с неупокоенными духами и порождениями грез – это, пожалуй, слишком дорогая цена за умение делать золото. Так что, загодя предупрежденный, юноша решил, что ни за что не согласится расстаться со своей тенью. В порыве благодарности он даже решил попросить чародея позволить бедной старой женщине хоть немного отдохнуть от многовекового мытья полов.

А затем мысли юноши вновь обратились к главной его цели: к тому, какие металлы лучше всего подходят для трансмутации и не справится ли он сам с превращением их в золото, если цена чародея окажется непомерно высокой; ведь другим это удавалось, так отчего ж не ему? И отдался он этой упоительной надежде, доходящей до абсурда, и мысли его, не зная удержу, становились все фантастичнее и фантастичнее, пока не превратились в сны.

Но вот солнечные лучи пробились сквозь завесу ветвей, и упали на кишащую пауками кровать, и разбудили Рамона-Алонсо. Только теперь он обнаружил, что дом, словно в потаенном укрывище, прячется среди громадных дубов, по-видимому еще более древних, нежели весь остальной лес. Оказалось, что в его комнате есть и второе оконце, но молодые веточки так плотно прижимались к нему всей своей листвой, что света сквозь него не проникало, лишь зеленые сумерки; как будто дом протестующе теснили и отталкивали сотни развернутых ладоней.

В том свете, что просачивался сквозь юго-восточное окно, Рамон-Алонсо привел себя в порядок и, как смог, обтряхнул с себя руками паутину. Раздвигать ветхие шторы он не стал, опасаясь, что если потянет за край, то, того гляди, оторвется изрядный клок; да и от лохмотьев тех почти ничего не осталось, так что солнце и без того почти беспрепятственно проникало сквозь листву деревьев в комнату. И вот, будучи уже одет, Рамон-Алонсо открыл дверь и сошел вниз. Сквозь все узкие, похожие на бойницы оконца, освещавшие темную лестницу, неизменно виднелись бессчетные дубы, плотно обступившие дом – настолько плотно, что теперь Рамон-Алонсо понял, какие такие загадочные шумы он смутно слышал в ночи. Тут и там могучие ветви проникли в башню – втиснулись между каменными ступенями лестницы, и им в свой черед придали форму ступеней; так что в звонкую дробь шагов вверх и вниз между этажами вплетался звук-другой поглуше. А в грозовую ночь деревянные ступени слегка раскачивались.

Спустившись по этим ступеням, Рамон-Алонсо добрался до переходов во тьме под несущими балками: вроде тех укромных уголков, что дети находят под старыми лестницами, только обширнее, и темнее, и загадочнее, они расходились туда и сюда. Идя на свет, тускло мерцающий в дальнем оконце, юноша наконец оказался в прихожей, в противоположном конце которой обозначилась старая зеленая дверь, выходящая в лес. Там, посреди прихожей, недвижно застыл чародей в черном шелковом плаще, поджидая гостя.

Едва завидел его юноша, как Магистр Магии нарушил молчание:

– Надеюсь, тебе хорошо спалось.

Ибо хотя у

– Я превосходно выспался, сеньор, – промолвил Рамон-Алонсо, изящно поклонившись, – такое изящество многие постигают только тогда, когда суставы и мышцы уже теряют нужную подвижность.

– Господин, – промолвил Рамон-Алонсо, – не оделишь ли ты меня каким-нибудь ничтожным обрывком своей мудрости, каким-нибудь разъяснением, не имеющим отношения к более глубоким таинствам, какой-нибудь сущей мелочью, ученым фокусом – скажем, пустячным умением превращать бросовые металлы в золото, дабы изучил я его ныне и со временем стал мудрее?

– Для сего, – отозвался маг, жестом указывая путь, – пройдем-ка мы в комнату, посвященную Великому Искусству. Там даже пыль – это прах книг, мною изученных, и, воистину, более благоухает мудростью, нежели любая другая пыль в этом лесу; и ежели эхо не гаснет, как учат некоторые (хотя иные настаивают на том, что все сущее конечно), то пауки по углам, чей слух улавливает звуки, нам недоступные, и по сей день слышат отголоски моих давних размышлений о тайнах, кои для людских ушей не предназначены. Там поговорим мы о более серьезных материях.

Хозяин пошел вперед; гость последовал за ним. Снова оказался юноша среди потемневших от времени дубовых балок, в извилистых коридорах, уводящих во мглу, на фоне которой силуэт мага, маячивший впереди, выглядел еще более пугающе мрачным. И вот дошли они до черной двери, испещренной деревянными заклепками, маг постучал – и дверь отворилась. И вошли они, и Рамон-Алонсо с первого взгляда понял, что это рабочий кабинет мага, – понял не только по обыденной магической утвари и алхимическому инвентарю, но еще и по нескольким полотнищам тьмы, которые словно бы спускались с крыши и трепетали в воздухе, застилая естественный сумрак комнаты. А магических инструментов было тут в изобилии: чучела крокодилов лежали такими же плотными рядами, хвост к хвосту, как на безлюдных илистых берегах африканских рек; сухие травы вроде бы походили на растения, что цветут на привычных прогалинах, однако ж ощущалось в них нечто, нашим цветам чуждое; в жабьих глазницах сверкали огромные драгоценные камни, громоздились тяжелые фолианты, написанные мудрецами, изучавшими Великое Искусство в Китае, и пергаменты с начертанными на них заклинаниями на персидском, индийском или арабском языке; был тут и рог единорога, забодавшего хозяина, и редкие пряности и снадобья, и философский камень.

Вся эта параферналия сразу бросилась в глаза Рамону-Алонсо, едва он переступил порог, хотя на что она нужна, он не то чтобы задумывался; однако ж колоритная обстановка неизменно приходила ему на ум всякий раз, когда в последующие годы он вспоминал зловещую комнату. По мере того как глаза гостя привыкали к полутьме, все больше орудий и инструментов магического искусства выступало из сумрака. А маг между тем подошел к стулу с высокой спинкой перед пюпитром, на котором лежала огромная открытая книга: страницы ее были покрыты столбцами китайских иероглифов. Чародей уселся на стул перед Поднебесно-имперской книгой, взялся за перо, добытое из неведомого крыла, и устремил взгляд свой на Рамона-Алонсо.

– Итак, – молвил маг, как если бы речь об этом предмете зашла впервые или как если бы он обнаружил в этом предмете новые глубины смысла, усевшись на стул, – какую же область Великого Искусства желаешь ты изучить?

– Получение золота, – отозвался Рамон-Алонсо.

– Формулы для всех материальных субстанций давно составлены, – отозвался маг, – и давно доказано, что вся материя – суета и тлен. А в числе самых первых субстанций, формулы которых поддались изучению и обнаружили свою суетную, тленную природу, было золото. Однако ж, если желаешь ты изучать Великое Искусство с самых азов, от вульгарной трансмутации простейших материальных сущностей до серьезной и углубленной темы метаморфоз, я охотно наставлю тебя сперва в легковесной науке по выбору твоему. И не вовсе она бесполезна, ибо, наблюдая изменения в материальных сущностях, мы порою обретаем указания, коими руководствуемся в более важных и значимых изысканиях. Но путь этот долог, даже по меркам магистров магии. Так готов ли ты начать с самых что ни на есть азов?

– Готов, – кивнул Рамон-Алонсо.

– Узнай же, – промолвил чародей, – что расплачиваются со мной не презренным металлом, но снами, надеждами и иллюзиями – и прочими великими силами, кои управляют судьбами наций. Позже я их перечислю. Но пока мы изучаем просто-напросто трансмутацию металлов, я запрошу только то, что из всех нематериальных сущностей ближе всего соотносится с материей и в каком-то смысле с нею соприкасается…

– Мою тень! – воскликнул Рамон-Алонсо.

То, что гость каким-то образом прознал о цене загодя, чародея немало раздосадовало: он как раз собирался ее озвучить, но сперва предполагал еще немного порассуждать о никчемности теней, и эта нежданная осведомленность юноши шла вразрез с его планами на заключение выгодной сделки. Как поступили бы многие на его месте, маг принялся отпираться: мол, ничего подобного! Однако очень скоро он снова вернулся к вопросу оплаты, говоря:

– А даже если и так, такая цена ничтожна и могла бы быть куда выше, если бы не моя признательность твоему деду; ведь тень неизбежно разделяет участь материи и, если на то пошло, не такая уж и редкость, в отличие от веры, и из всех нематериальных сущностей наименее ценна.

– И однако ж мне она нужна, – возразил Рамон-Алонсо.

– Зачем бы? – удивился Магистр Магии.

– Мне без нее не обойтись, когда окажусь я в деревне и стану общаться с людьми, – объяснил юноша.

– Запомни, – назидательно промолвил маг, – тем, что по-настоящему ценно, дорожить подобает только ради его ценности, а не ради одобрения простолюдинов; а того, что ценности не представляет, глупо желать, дабы лишь подстроиться под причуды праздных глупцов.

– То есть моя тень никакой ценности не представляет? – уточнил Рамон-Алонсо.

– Ровным счетом никакой, – подтвердил Магистр.

– Тогда на что она Вашему Сиятельству?

– Будь добр обращаться ко мне «Ваше Темнейшество», – промолвил маг, чтобы выиграть время.

Рамон-Алонсо учтиво извинился и перешел на правильное обращение.

– Тень твоя нужна мне вот зачем, – промолвил Его Темнейшество. – Есть такие существа, которые служили бы мне лучше, будучи снабжены тенью, а не просто лениво паря в родной своей пустоте. Нет у них иной связи с Землей, кроме как тени, коими наделяю я их, и для этого храню я в ларце множество

Но, при всей мудрости чародея, на юношу куда меньше подействовали его взвешенные доводы, нежели безудержное горе говорливой служанки.

Так что Рамон-Алонсо ни за что не соглашался расстаться со своей тенью, и чем больше маг твердил о ее бесполезности, тем упрямее становился юноша. Чародей отказывался сбавить цену, но Рамон-Алонсо твердо решил остаться и поучиться хоть чему-нибудь, лишь бы не возвращаться домой с пустыми руками, и дождаться удобного случая, – глядишь, в один прекрасный день он доберется до секрета трансмутации или так поумнеет в ходе своих высокоученых занятий, что и сам выведет нужную формулу. Потому спросил он:

– Нет ли каких иных таинств, которые я мог бы изучить за меньшую цену?

– Таинств великое множество, – отвечал маг.

– И какова же им цена? – спросил Рамон-Алонсо.

– Цены разнятся в зависимости от таинства, – отвечал маг. – Твоя вера, твоя надежда, половина зрения, какая-нибудь небесполезная иллюзия – много чего принимаю я в качестве платы, и, воистину, иллюзий в мире немало.

Расстаться с верой юноша наотрез отказался, равно как и с надеждой, ведь это почти так же недушеполезно, и с упорством, достойным лучшего применения, держался за свои иллюзии, как, впрочем, и мы все.

– И какому же таинству обучаешь ты за половину моего зрения?

– Таинству чтения, – ответствовал маг.

А надо сказать, что Рамон-Алонсо обладал зрением настолько острым, что мог бы пересчитать отростки на оленьих рогах с расстояния в пять сотен шагов; так что он решил, что и половины от этого ему вполне достаточно. Более того, маг объяснил, что обыкновенно не берет плату заранее: зрение юноши будет заметно падать по мере того, как он станет овладевать тонкостями таинства.

Рамона-Алонсо это вполне устраивало: его всегда удивляло, как это мысли людские веками дремлют на страницах фолиантов – и вдруг, нежданно-негаданно, озаряют новые умы радостью тех мужей и жен, что вот уже много эпох как мертвы. Ведь святые отцы не обучили его этому в своей школе, опасаясь, верно, что их мудрость обесценится, если они опрометчиво дадут мирянам доступ к ее истоку. И, полагая, как и многие другие, что мудрость – это лишь вопрос чтения, юноша подумал, что очень скоро окажется на верном пути к познаниям тех алхимиков, которые в былые эпохи превращали неблагородные металлы в золото, и получит то, к чему стремится, не лишившись своей тени.

– Господин, – молвил Рамон-Алонсо, – будь так добр, обучи меня этому таинству.

Маг захлопнул книгу.

– Читать по-китайски я за эту цену не учу, – уточнил он, – ибо китайские письмена скрывают тайны слишком великие, чтобы можно было постичь их за такое пустячное вознаграждение. За эту цену я учу лишь читать по-испански. Впоследствии, за дополнительную плату…

– Господин, – молвил юноша, – меня все устраивает.

И вот, звучным голосом, с эффектными жестами, маг принялся излагать секреты чтения; одну за другой открывал он ученику сокровенные тайны и наставлял его – в той величественной манере, которую перенял у магистров древних времен, чьи познания передавались от поколения к поколению. Он учил, как правильно пользоваться согласными, и что проку в гласных, и как вычерчивать штрихи снизу вверх и сверху вниз; и когда потребны заглавные буквы, запятые и двоеточия; и почему над буквой «j» ставится точка, и разным другим премудростям. Первый урок в той полутемной комнате вполне заслуживал бы правдивого описания, так, чтобы дотошно увековечить каждую мельчайшую подробность; но думается мне, что читатель мой, конечно же, искушен в этом таинстве, и лишь по этой причине ни слова более не скажу я на столь волнующую тему. Довольно и того, что со всей торжественностью и со всем достоинством, подобающими приближению к первоисточнику знания, маг начал раcкрывать таинство чтения перед благоговейным и изумленным взором Рамона-Алонсо. А пока один наставлял, а второй учился, из коридора снаружи доносилось унылое шарканье метлы – это лишенная тени служанка наводила чистоту в жутком доме.

Глава V

Рамон-Алонсо узнает о ларце

Еще до ночи Рамон-Алонсо выучил алфавит. Нет, юноша не овладел им за один урок; однако ж, когда маг умолк посреди всех этих чудесных откровений, чтобы дать гостю возможность подкрепиться, Рамон-Алонсо почувствовал, что перед ним уже маячит тропа, уводящая к бескрайним угодьям, расцвеченным мыслями мертвых. И каких только заклятий он не обнаружит в тамошних угодьях, в том числе и формулу получения золота! А маг если и вкушал пищу, то проделывал это втайне. Но Рамон-Алонсо по слову его проследовал в ту самую комнату, где ел и пил накануне вечером, и обнаружил, что там его снова поджидают горячие блюда.

Войдя в комнату, гость услышал негромкий топоток у дальней двери, но никого не увидел. Он отобедал, а затем, побуждаемый юностью, которая неизменно любознательна – до тех пор, пока не решит, что знает все на свете, – он отправился бродить во мраке дома, чтобы отыскать тех, кто накрывает на стол. И чем дальше он углублялся, тем ниже опускались потолки коридоров, так что юноше приходилось пригибать голову, чтобы не удариться о массивные темные балки.

Порою он натыкался во мгле на громадные двери, за которыми обнаруживались парадные покои, тускло освещенные тем небольшим количеством дневного света, которому удавалось просочиться сквозь лесную листву, повсюду плотно прильнувшую к окнам. В покоях расставлены были для высоких гостей гобеленовые кресла; их спинки и подлокотники покрывала прихотливая резьба – картины древней славы и потускневшего великолепия; но паутина, оплетая одно кресло за другим, затянула их все до одного и, широкими драпировками свисая с крыши, обволакивала и одевала фестонами великолепные барельефы, выступающие из стен. В своих поисках Рамон-Алонсо переходил от двери к двери, но кухню так и не нашел. Ничто не нарушало гробовой тишины, кроме его собственных шагов.

Наконец, повернув назад по петляющим коридорам, заслышал юноша, как вдалеке щетка скребет по камню: это служанка, отложив метлу, усердно оттирала пол. Рамон-Алонсо пошел на звук и вскоре отыскал старуху – единственное живое существо, которое удалось ему обнаружить с тех пор, как он расстался с чародеем. Она отмывала какой-то камень в одном из коридоров – некогда он был обагрен кровью. Видно было, что служанка трудится над ним не в первый раз, потому что камень был весь истерт и выщерблен скребком и щеткой и за многие годы в камне образовалось углубление; но кровь впиталась еще глубже – так глубоко, что Рамон-Алонсо спросил старуху,

– Здесь пролилась невинная кровь, – объяснила она.

Юноша не стал даже спрашивать, что за история за этим стоит; дом был полон всяких чудес. Вместо того он спросил о том, что его занимало.

– А кто подает на стол?

– Бесенята, – отвечала старуха.

– Бесенята? – удивился Рамон-Алонсо.

– Бесенята, которыхонловит в лесу, – промолвила старуха, поднимая глаза от скребка и щетки.

– И как же он их ловит?

– Мне почем знать? – отозвалась старуха. – Небось, с помощью своих заклинаний. Он говорит, в лесу от бесенят никакого толку нет, вот он их и ловит.

– Неужто в лесу и впрямь водятся бесенята? – удивился Рамон-Алонсо.

– Да их там видимо-невидимо, – отвечала она.

Юноша перевел разговор на тему куда более важную:

– Маг обучает меня одному таинству.

– Но какова цена? – тут же вскинулась старуха. – Какова цена?

– Всего-то навсего половина моего зрения, – успокоил он.

– Увы ясным твоим глазам! – вздохнула она.

– По мне, так это сущий пустяк, – возразил юноша. – Ученье ведь достается не даром!

Но старуха лишь печально посмотрела ему в глаза.

– Когда я постигну это таинство, я смогу сам изучить и другие, – жизнерадостно объявил юноша. – Ну, ты знаешь, на полке у него стоят подписанные склянки с разной пылью, а я тогда смогу прочесть, что это за пыль и зачем она.

Рамон-Алонсо уже собирался было рассказать старухе о многих таинствах, которые ему считай что открылись. Но, едва он заговорил о склянках с пылью, служанка его перебила:

– Про ту комнату мне ничего не ведомо.Онналожил на притолоку заклятье, чтобы я не смогла войти внутрь.

– Но зачем? – удивился юноша, ведь затянутый паутиной кабинет явно нуждался в уборке!

– Так у него же моя тень, она хранится в ларце в той самой комнате.

– Твоя тень! – повторил он; в голосе старухи прозвучало такое неподдельное горе, что юноше сделалось не по себе.

– О да, – подтвердила старуха. – И твоя тоже там окажется, рано или поздно.

– Еще чего, – фыркнул Рамон-Алонсо.

– И свет твоих глаз, – удрученно докончила она.

Но Рамона-Алонсо, который уже изучил алфавит до половины, больше занимали новые чудесные открытия, нежели цена, которую придется за них заплатить; и отмахнулся он от сетований служанки – ведь ему не терпелось опять заняться вещами по-настоящему важными. А она вздохнула и снова принялась оттирать запятнанный кровью камень.

Когда же Рамон возвратился в кабинет, порога которого вовеки не переступала ни одна уборщица, чародей уже ждал его перед книгой, проливающей свет на секреты чтения. И снова юноша корпел над таинством и к вечеру знал алфавит как свои пять пальцев – тот самый алфавит, который еще вчера состоял для него из двадцати шести неразрешимых загадок[5] и служил преградой для нетерпеливых мыслей, а теперь стал для них все равно что открытый путь, уводящий невесть куда. И показалось юноше, когда он наконец познал букву «Z», что вот оно, наипервейшее и главное из таинств, ведь оно дарует возможность ныне живущим услышать мысли мертвых и позволяет ныне живущим в свой черед поговорить с не рожденными еще поколениями. Однако ж он проницательно предугадал: если бы маги делились своей властью направо и налево, миру бы не поздоровилось. Ввечеру природные сумерки, сливаясь с полумраком кабинета, сокрыли все таинства и попрятались секреты чтения; и вместе с этими секретами удалились прочь красоты и триумфы былых времен и затаились в укромных уголках, отведенных для них во тьме веков.

Тогда поклонился Магистр Магии и, широко взмахнув рукою, одновременно распахнул дверь и указал Рамону-Алонсо на выход, и выпустил гостя, и последовал за ним, и запер дверь тем же магическим способом. И снова оказались они в комнате, где ждал накрытый стол, и снова Рамон-Алонсо уселся за него в одиночестве. Вероятно, Магистр Магии не допускал и мысли о том, чтобы предаться такому обыденному занятию, как еда, на глазах у кого бы то ни было – и уж во всяком случае не Рамона-Алонсо! Юноша между тем выразил полное удовлетворение чудесами, ему уже явленными.

– Я лишь отдаю должное потомку твоего деда, – кивнул маг. – И однако ж все искусство чтения, вместе взятое, – ничто в сравнении с охотой на кабана; так некогда уверял меня сей великий философ.

И удалился чародей, оставив гостя наедине с его планами. Но пока Рамон-Алонсо вовсю строил планы получения золота, в мысли его то и дело вторгался совсем другой план, упорно вытесняя первоначальную цель, – план фантастический, сентиментальный, самоотверженный, юношеский план – ни больше ни меньше как отыскать ларец чародея, и открыть его, и достать из него тень служанки, и возвратить ее старой женщине, чтобы тень эта снова затанцевала у ее ног и заскользила по лютикам. Однако ж замысел этот был слишком расплывчат и туманен, чтобы называться планом: ларца-то Рамон-Алонсо еще не видел.

И поднялся юноша от стола, и вышел за дверь, собираясь кликнуть служанку, но, уже стоя в дверях, вспомнил, что не знает ее имени. Так что он отправился к запятнанному кровью камню: служанки там не было, зато стояло ее ведро. Рамон-Алонсо ненадолго задумался, а потом с грохотом пнул ведро: люди ведь всегда страшатся за свою собственность, а у старухи, кроме этого ведра, пожалуй, ничего за душой и не было. Расчет его оправдался: поломойка тут же бегом прибежала на шум.

– Мое ведро! – всплеснула она руками.

– Как мне отыскать твою тень, чтобы вернуть ее тебе? – спросил Рамон-Алонсо.

– Моя тень! – простонала старуха. – Она в ларце.

Слово «ларец» она произнесла так, как будто ларцы вообще не открываются и все, что в ларец положили, останется там навсегда.

– А где же ключ? – осведомился юноша.

– Ключ? – переспросила служанка, явно озадаченная таким вопросом. – Так нет от него никакого ключа.

Сказала она – как отрезала, и Рамон-Алонсо понял: тут он ничего больше не добьется – остается только дожидаться, пока в темноте зловещего дома не подвернется удобный случай. А пока хорошо бы узнать имя старухи. И спросил он служанку, как ее звать.

– Щавель, – ответила она.

– Щавель? – удивился Рамон-Алонсо. – Неужто тебя так назвали крестные? Видать, недолюбливали они твоих родителей!

– Мои крестные, скажешь тоже! – воскликнула служанка. – Бедные невинные души, не так они меня назвали! О нет, крестные мои дали мне имя юное и прекрасное, одно из первых имен Весны. Да только с тех пор много воды утекло; теперь я – Щавель.

– Кто же прозвал тебя Щавель? – спросил Рамон-Алонсо.

–Он, – прошептала старуха.

– Но ведь тебя зовут иначе!

–Онтут хозяин.

– А как твое настоящее имя? – настаивал юноша.

– То было юное имя для

– Я буду называть тебя этим именем.

– Да что в нем сейчас проку?

– И все-таки – какое же имя дали тебе крестные? – не отступался юноша.

– Они назвали меня Анемоной, – прошептала служанка.

– Анемона, – пообещал Рамон-Алонсо, – я добуду твою тень.

– Тень моя на самом дне ларца, – простонала старуха.

И разлученная с тенью служанка зашагала прочь от фонаря, который юноша загодя снял с крюка на стене и поставил на полу рядом с ее ведром. А Рамон-Алонсо задумался про себя о том, что бросаться прекраснодушными обещаниями куда проще, нежели разгадывать секреты зловещего дома. И принялся он строить бессчетные планы, и все они, один за другим, оказывались невыполнимы, и юноша снова вынужден был признать, что, хочешь не хочешь, придется дожидаться благоприятного случая. Так, составляя план за планом и тут же их отвергая, он поднялся по древним ступеням из камня и древесных ветвей и возвратился в свою комнату.

А в комнате уже худо-бедно навели порядок. С кровати сняли завесы паутины, а постельное белье расправили и разгладили, насколько возможно, – ведь прогнившие простыни и одеяла слиплись в бесформенный ком. А вот со штор паутину счищать не стали, видимо из опасений, что стоит ее тронуть – и вместе с нею обрушатся и шторы; однако в прорехи тут и там повтыкали мелкие цветочки; крупных и тяжелых эти ветхие лохмотья не выдержали бы.

А еще Рамон-Алонсо обнаружил глиняную миску и кувшин с чистой родниковой водой и понял, что Щавель, которая некогда звалась Анемоной, наполнила его для гостя под прохладной сенью леса. Юноша умылся – так, как оно было принято в конце Золотого века, – а затем, распустив завязки и ослабив пряжки одежды, прилег на истлевающую кровать. Гасить фонарь он не стал, ведь свеча в нем и без того почти догорела – от нее не больше полудюйма осталось. Вместо того юноша завороженно наблюдал за тенями: как танцевали они при каждом порыве сквозняка, как храбро скакали и прыгали, когда фитиль упал в лужицу жира и над нею затрепетал язычок пламени. До чего они грациозны, веселы и свободны! – думал Рамон-Алонсо и вспоминал о несчастной тени Анемоны, запертой в темном ларце.

К немалому его удивлению, очень скоро в лесу защебетали дрозды, и увидел Рамон-Алонсо, что ночь миновала.

В тот день, когда Рамон-Алонсо приступил к занятиям, в голове у него роились новые планы спасения тени, однако ж трудился он весьма усердно, ибо полагал, что куда успешнее сумеет противостоять силе чародея, если овладеет хотя бы одним таинством. Сперва почувствовал он укол совести при мысли о том, что присваивает оружие из арсенала своего противника, но тут же рассудил, что маг обучает его не задаром. И в самом деле, в полутемной комнате стало явственно светлее, чем накануне, и пришло Рамону-Алонсо в голову, что слабое сияние, если это и впрямь оно, возможно, малая толика того света, которая ушла из его собственных глаз: им-то маг и подсвечивает свой кабинет. Однако даже в этом зареве Рамон-Алонсо не видел среди смутных силуэтов на полу, под паутиной, за крокодилами, никакого ларца, в котором могла бы храниться тень. Так что он, не торопя событий, весь день корпел над таинством, и наука шла ему впрок.

После занятий Рамон-Алонсо снова отыскал служанку: она все еще оттирала кровавое пятно с камня.

– Анемона, – промолвил он, – а как мне опознать ларец, в котором спрятана твоя тень?

– Он длинный и узкий, – объяснила старуха.

А затем покачала головой и снова взялась за скребок и щетку: ей не верилось, что юноша и впрямь сумеет отыскать ее тень. Но Рамон-Алонсо лишь отмахнулся от ее отчаяния и ушел строить новые планы, один за другим. На следующий день он пригляделся внимательнее, но даже если в комнате и стало еще чуть светлее, юноша так и не смог обнаружить описанный служанкой ларец среди всяческого хлама, что громоздился вдоль стен, обшитых деревянными панелями: слишком густая мгла по-прежнему заволакивала пол, и слишком много таилось в ней крокодилов.

День за днем усердно занимался Рамон-Алонсо и скоро наловчился читать коротенькие односложные словечки; но продолжал упорно трудиться, дабы постичь таинство до конца, и постепенно прояснялись для него малые чудеса благодаря тому, что говорил маг, или тому, что удавалось узнать от Анемоны. Так, открылось, что пищу готовят на костре в лесу бесенята – мелкие тварюшки двух футов ростом, что прыгают и кувыркаются без устали; и стало понятно, как индийские напевы, кои разливались и трепетали в воздухе над домом мага, получилось приманить из самой Индии. Для нас такое чудо – сущий пустяк, мы ведь можем услышать эти песнопения в Европе в ту самую минуту, как звучат они над рекой Ганг; однако ж в тогдашние времена оно было в диковинку, и мелодии эти перетекали из Индии на протяжении многих лет: все песни, которые услышал Рамон-Алонсо, пели еще в юности те, кто ныне одряхлел и состарился, а не то так мужчины и женщины, давным-давно упокоившиеся в могилах на индийской земле. Рамон-Алонсо убедился, что чародей и впрямь искренне признателен его деду, и все-таки мнилось юноше, что тот обучает его таинству чтения не столько из благодарности, сколько из желания увлечь гостя к новым ученым занятиям, кои обойдутся недешево, и так заманивать его все дальше и дальше, пока не заполучит маг его тень!

Шли дни; теперь, чтобы прочесть односложные слова, юноше хватало лишь беглого взгляда, да и многосложные слова рассматривал он недолго, прежде чем они выдавали все свои секреты; и вот уже Рамон-Алонсо уверился, что ни прошлое, ни мертвые ничего больше от него не таят. В таком настроении ему жадно захотелось припасть к каким-нибудь еще писаниям помимо книги с большими черными буквами, по которой учили его, ведь ему не терпелось начать самому разгадывать новые таинства, однако в доме не нашлось других книг за пределами полутемной комнаты, посвященной магии. Но вот однажды, пока корпел юноша над каким-то мудреным словом из четырех слогов, во входную дверь робко постучали, и вышел маг из сакральной комнаты, и, точно громадная черная тень, гонимая сквозняком вдоль тусклых стен, широким шагом поспешил к порогу. На пороге обнаружился некто Педро, садовник из Башни и Скалистого леса (он подметал листья по осени и подстригал изгороди по весне) с письмом для Рамона-Алонсо от отца. Бормоча извинения и чуть не плача оттого, что побеспокоил хозяина в его доме, он, держась на почтительном расстоянии, с вытянутой руки вручил пергамент магу.

Глава VI,

В которой заходит речь о Гульваресе

В Башню за лесом слухи доходили нечасто, ведь это было последнее из жилищ человеческих на равнине; с одной стороны лес полностью отрезал Башню от общения с соседями, с другой стороны только самые стойкие слухи долетали до Башни на крыльях ветра через поля людей. Но теперь через поля к Башне неслось великое множество слухов, и в каждом звучало имя Гульвареса.

Гульваресом звали одного идальго: он владел небольшим участком земли в двенадцати милях от Башни, жил там в угрюмом старом замке и держал при себе двух оруженосцев. В Башне его знали по имени; знали и то, что он продает порою свиней на ярмарке в Арагоне и берет за них хорошую цену, ибо свиньи Гульвареса славились на всю округу.

Но теперь прослышали в Башне, будто герцог Тенистой Долины, разъезжая по стране, вознамерился переночевать в замке Гульвареса. И слух этот не заглох, как это нередко случается со слухами, долетевшими издалека через поля, но следом за ним приходили и другие, его подтверждающие. Поговаривали, будто герцог послал к Гульваресу гонцов с просьбой принять его под своим кровом через десять дней, когда он проедет этой дорогой, возвращаясь домой.

А надо сказать, что был это весьма могущественный вельможа и испанский гранд, второй по счету герцог Тенистой Долины: о его прославленном отце рассказывается в «Хрониках Родригеса». Он правил всеми этими густолистными землями, коими до того владел его отец, и среди многих прочих привилегий обладал бессрочным правом останавливать любую корриду в Испании, пока поднимается к своему месту, ежели изволил прибыть с опозданием; и для этого достаточно ему было просто воздеть левую руку после того, как один из его рыцарей протрубит в горн. Этим редкостным преимуществом он пользовался нечасто, но – таково было бесспорное право его самого и его потомков вовеки веков. Сплетни передавались из уст в уста – и вот уже весть о том, что столь знатный гранд навестит Гульвареса, быстро распространилась по всей округе и, как последняя волна иссякающего прилива, докатилась до крайнего поля и заплескалась у стен Башни близ Скалистого леса.

– Гонсальво, – промолвила сеньора Башни, обращаясь к супругу, – сдается мне, сеньору Гульваресу давно пора жениться.

– Это Гульваресу-то? – удивился сеньор Башни.

– Ему уже тридцать шестой год пошел, – напомнила сеньора.

– Но замок у него тесный да темный, – возразил ее супруг, – почитай что один только голый камень, и ничего больше. Кому захочется там с ним жить?

– Сам герцог Тенистой Долины намерен почтить замок визитом, – промолвила сеньора.

Воистину, об этом твердили все, кто только заговаривал о Гульваресе, а ныне говорили о нем многие – те, кто прежде о нем и думать не думал.

Сеньор Башни и Скалистого леса помолчал немного, размышляя про себя.

– Но Гульварес жаден и скуп, – промолвил он, – и потребует приданого, какого доброму христианину и взять-то негде.

– Не нам наказывать его за жадность, – возразила супруга. – А ежели кто не может дать за дочерью хорошего приданого, так, стало быть, придется ему обойтись без Гульвареса.

– Но ведь сундучок, который я приготовил для приданого Мирандолы, пуст, – объяснил сеньор Башни. – Я туда на днях заглядывал.

– Рамон-Алонсо наполнит его для нас, – заявила сеньора, веря в замысел своего супруга так же безоговорочно, как попервоначалу верил и он сам. При виде такой ее убежденности сеньор Башни поневоле задумался, а все ли в порядке с его планом. И, рассудив хорошенько, он ни слова не сказал супруге, но решил про себя, что пора бы снова воззвать к сыну.

С этой целью он кликнул Педро-садовника и отправил его с поручением к некоему отцу Хосе, жившему неподалеку. Ибо сеньор Башни надумал прибегнуть к помощи священника, чтобы написать письмо Рамону-Алонсо, ибо посчитал, что невместно ему по такому пустячному случаю самому браться за перо, а надо сказать, что искусство письма он изучал давным-давно. Но еще до прихода отца Хосе сеньор Башни позвал Мирандолу и побеседовал с ней в той же самой комнате, где имел долгий разговор с сыном, – в той самой комнате, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов.

– Мирандола, – промолвил он, – в один прекрасный день ты, понятное дело, станешь мужней женой; тебе минул пятнадцатый год, а ведь нередко случается так, что на тех, которые не пошли замуж, пока могли, никто уже не позарится, и просидят они старыми девами до скончания дней своих. А теперь скажи, что ты думаешь о соседе нашем Гульваресе? Поговаривают, что он весьма недурен собою!

На краткий миг в глазах Мирандолы вспыхнул словно бы грозовой сполох – так блистают в небе отсветы отдаленных молний. А затем девушка снова улыбнулась.

– Что я думаю о Гульваресе? – повторила она.

– Да, – кивнул сеньор Башни. – Гульварес, пожалуй, самую малость скуповат, – быстро добавил он, поймав взгляд дочери, – но есть грехи и похуже этого, куда похуже, если это вообще грех, что, кстати, еще не доказано; я обязательно спрошу у отца Хосе, спрошу сегодня же. Я так про себя думаю, что это не грех, а всего-то навсего простительная слабость. Но мы спросим, мы всенепременно спросим.

– Как вам будет угодно, батюшка, – обронила она.

– Стало быть, он тебе мил, – отозвался отец. – С виду он ничего себе; не так давно сразу две женщины назвали его красавчиком. Кроме того, он в дружбе с герцогом Тенистой Долины.

– Пока еще он мне не мил, – отозвалась девушка. – Но может статься, если он приедет…

– Да-да, – закивал отец, – он всенепременно приедет к нам в гости.

– Если он приедет вместе со своим другом… – продолжала Мирандола.

– Об этом мы его просить не вправе, – с мягким упреком промолвил отец. – Не может же он привезти к нам в гости самого герцога!

– Значит, герцог ему никакой не друг, – парировала Мирандола.

Вот так небрежно отмахнулась она от Гульвареса, на которого с восторженным интересом взирала вся округа!

Сеньор Башни поднял было руку, чтобы угомонить строптивицу, пока подбирает он подобающие слова для упрека и назидания. Когда же не нашел он подобающих слов, дабы объяснить дочери, как она заблуждается, и однако ж надо было сказать хоть что-нибудь, он пообещал, что обсудит это дело с Гульваресом, – а ведь ничего подобного он изначально говорить не собирался! А после посовещался он с супругой, и не нашли они веской причины, чтобы отказать в этой необычной прихоти своей темноволосой дочке; и в конце концов решили уступить ей, рассудив, что так оно будет лучше, хотя обоих страшило прибытие этого могущественного вельможи, этого высокопоставленного

А тут и отец Хосе подоспел. Он отшагал никак не больше мили, но изрядно запыхался – так спешил он исполнить повеление сеньора Башни, притом что былую стройность давно утратил, – и повлажневшая, блестящая тонзура его словно бы лучилась теплым светом. Отец Хосе всегда утверждал, что духовное превыше всего, и неусыпно радел о торжестве духа на сей грешной земле. Во имя этой цели он всегда не мешкая повиновался приказам сеньора Башни, который в своей небольшой вотчине на окраине леса обладал всей полнотой земной власти, и отец Хосе уповал обратить эту власть на служение Небу. Поэтому и прибежал он бегом.

– Чем могу я услужить тебе? – спросил он.

Сеньор Башни указал гостю на стул.

– Давным-давно, – промолвил старик, – я изучил искусство письма, чтобы, буде возникнет к тому повод, мог я воспользоваться пером.

– Воистину то благородное искусство, – похвалил отец Хосе. – Хорошо поступил ты, с ним ознакомившись.

– Однако ж повода так и не возникло, – продолжал хозяин. – Посему перо мое по большей части пребывало в бездействии, вот разве что случалось мне праздно поводить им туда-сюда – дабы полюбоваться на чернильные разводы. Словом, за недостатком практики пишу я медленно, а ты всякий день употребляешь перо на святое дело, так что в твоей руке ходит оно споро – надо думать, так же быстро, как мысль.

– Жалкое перо в старческой руке, всего-то навсего, – вздохнул отец Хосе, – но уж какое есть…

– Так вот, надобно мне написать письмо со всей поспешностью, – продолжал сеньор Башни, – и полагаю я, что для этого твое перо подходит лучше любого другого; и ежели станешь ты выводить буквы, а я – говорить, то дело мы в два счета сладим.

– Со всей моей охотой, – заверил отец Хосе: он уже успел отдохнуть и отдышался немного, посидев на стуле. – Со всей моей охотой!

И снял он с пояса роговую чернильницу, и достал из-под рясы пергаментный свиток, обернутый вокруг пера, ибо все эти принадлежности носил он с собою, и, как только сеньор Башни одолжил ему нож, отец Хосе в мгновение ока заточил перо, и расщепил его, и можно было приступать. Святой отец разложил эти вещи на столе, и обмакнул перо в чернила, и уже приготовился записывать, да только Гонсальво нужных слов еще не надумал. Ибо вот в чем была загвоздка с этим самым письмом: сеньор Башни желал внушить сыну, чтобы тот занимался с удвоенным усердием, – и отец Хосе, конечно же, улыбнулся бы такому наставлению, и просиял бы, порадовавшись в душе, да только ведь Рамон-Алонсо занимается не чем иным, как Черной Магией, причем ради получения не просто денег, но презренного металла, сиречь золота, – прямиком из рук Сатаны, как, чего доброго, подумает отец Хосе! И как бы этак попросить, чтобы сколько-нибудь этого презренного металла было безотлагательно выслано домой ради благой цели – дабы дочь благополучно сочеталась священными узами брака! – и не ужаснуть святого отца, открыто сославшись на способ получения золота? Тут надобно поразмыслить; тут придется поломать голову! Но вот заговорил сеньор Башни, и перо отца Хосе забегало по пергаменту вдогонку за словами:

«Возлюбленный мой сын, надеюсь, ты со всем прилежанием предаешься учению и уже далеко продвинулся в своих занятиях, особливо же в тех, кои я тебе настоятельно советовал. Что до сундучка, который я показывал тебе перед тем, как мы с тобою распрощались, с ним дело обстоит ничуть не лучше, нежели прежде. Нам срочно нужно прикрыть атласную обивку, ибо в жалком она состоянии. В ходе своих занятий ты, верно, уже узнал, какой материал подойдет для этой цели лучше всех прочих, и тебе им будет разжиться легче, нежели нам, так что вышли нам его в достаточном количестве. В скором времени к нам в гости ожидается сосед; он всенепременно заглянет в сундук, и, ежели увидит он атласную обивку (в ее нынешнем жалком состоянии), опозорены будем и мы, и Мирандола. Потому поспеши же послать нам сколько-нибудь того материала, который прикроет обивку наилучшим образом. А прикрыть ее хорошо бы плотным слоем, ведь у соседа нашего острый глаз. Мать шлет тебе свой привет, а также и Мирандола. Твой любящий отец, Гонсальво, сеньор Башни и Скалистого леса».

– А что же изучает ваш достойный сын? – полюбопытствовал отец Хосе.

– Он учится занимать подобающее ему место, – отвечал Гонсальво, – он учится быть мужчиной. Его наставляют в том, что имеет касательство до его положения в жизни, он готовится к тем обязанностям, что лягут ему на плечи; он осваивает надлежащие заботы и интересы, привыкает задумываться о том, что действительно важно.

– Понимаю, – кивнул отец Хосе.

Но сеньору Башни все казалось, что святой отец ждет от него продолжения, так что он принялся сыпать словами и фразами, которые, притом что не несли в себе никакого смысла, повсеместно использовались для поддержания разговора. В тогдашние времена таких фраз было куда меньше, чем сейчас, так что он быстро их исчерпал и принялся цитировать пословицы, и расхожие присловья, и те образцы риторики, что дошли до него сквозь века и в прошлом служили целям самым разным.

– Понимаю, – повторил отец Хосе.

И взял сеньор Башни свиток, и запечатал его своей печатью. А отец Хосе сидел перед ним, хлопая глазами, – румяный и добродушный, простак простаком. Однако ж, принимая исповеди, он за много лет привык иметь дело с недомолвками и полупризнаниями и наловчился составлять из разрозненных обрывков единое целое, что помогало ему, почти не задумываясь, распутывать чужие тайны. Вот и на сей раз святой отец уже давно разгадал, что стоит за всеми этими намеками и экивоками, однако ему хотелось убедиться наверняка – он был человеком осторожным.

– Есть у меня в запасах то, что сгодилось бы на обивку для сундучка, – есть старинная кожа, есть и отрез парчи, которая…

– Нет-нет-нет, – запротестовал сеньор Башни, – я ни в коем случае не стал бы посягать на твое добро.

Видя, как поспешно сеньор Башни отмахнулся от этого предложения и как не терпится ему поскорее отослать письмо, отец Хосе убедился, что в отношении Рамона-Алонсо все понял правильно. Он благожелательно улыбался, а про себя размышлял примерно так – насколько слова способны угнаться за мыслями: «Черная Магия! Худое это дело. Добывание золота темными средствами; не приведи Боже, трансмутация! Надо бы позаботиться, чтобы золото это пошло на праведные цели: тогда окажется оно не таким уж и злом, как источник его, так и предназначение».

И начал

Глава VII

Рамон-Алонсо обучается великому искусству

Так быстро возвратился маг обратно в кабинет вместе с письмом, доставленным Педро-садовником, что Рамон-Алонсо едва успел обвести взглядом комнату и так и не высмотрел нигде длинный и узкий ларец. Его великодушный юный ум заполняла одна только мысль – спасти тень служанки! – когда чародей вручил Рамону-Алонсо письмо от отца. Письмо это юноша прочел сам: хоть маг и предлагал ему свою помощь, но Рамону-Алонсо не терпелось воспользоваться своим новым умением. Посему маг внимательно вглядывался в лицо гостя, пока тот читал, и так узнал о содержании письма не меньше, чем отец Хосе выведал о его назначении, ведь обоих – и мага, и священника – занимали мысли людские.

Прочтя письмо, Рамон-Алонсо вздохнул – и мысленно распрощался со своей тенью. А ведь он уже начал было думать о ней так, как никогда не думал прежде. И овладело им настроение, какое порою охватывает нас на закате, когда удлиняются бессчетные тени; однако ж не задумываемся мы о тенях так, как он в тот миг думал о своей; эфемерная и неосязаемая, маячила она перед его мысленным взором, и образ этот был исполнен печали; и Рамон-Алонсо тоже постепенно приучался любить свою тень. Такие фантазии порою накатывают на нас при виде того, как ласточки сбиваются в стаи, готовясь к отлету; с такой тоской смотрят люди на далекие утесы родной земли, которую покидают навсегда; такая тоска по дому захлестывает школьников в последний день каникул; все это впервые прочувствовал Рамон-Алонсо по отношению к своей тени.

А затем вспомнил юноша про свою шпагу и подумал, что уж с ним-то, с Рамоном-Алонсо, выйдет не так, как с бедной старушкой; мужчинам нет нужды, в отличие от женщин, прибегать к защите вещей обыденных, которым придают такое значение простецы; ежели кто-то откажется говорить с ним только потому, что он лишился тени, дело можно будет учтиво обсудить с помощью шпаги; а что до камней, уж верно, никто не посмеет ими швыряться, а если и кинет, так что с того? И поднял юноша глаза на мага, и не без грусти промолвил:

– Господин, очень хотелось бы мне научиться делать золото!

Маг бросил взгляд на магическую книгу, освежая память.

– Цена – твоя тень, – промолвил он.

И снова Рамон-Алонсо подумал о том, как изящна и грациозна его тень, и о том, сколько лет они прожили вместе; вспомнил, как легка она, как шалит и резвится и как терпеливо за ним следует; вспомнил об их долгих совместных прогулках, когда возвращались они домой на закате дня и с каждым шагом уставал он все больше, а тень, напротив, словно бы набиралась сил. Маг видел: юноша колеблется. И вот, чтобы не упустить эту молодую тень и добавить ее к тому сонму, коим повелевал он, Магистр Магии внезапно пошел на уступку – и сделка совершилась.

– Из благодарности к твоему деду, – произнес чародей, – я дам тебе фальшивую тень, чтобы носил ты ее вместо настоящей.

«Одна тень ничем не хуже другой, если только не страшна и не безобразна с виду», – подумал Рамон-Алонсо.

– И она будет совершенно такая же, как моя? – спросил юноша.

– Я сделаю ее в точности такой же – как если бы художник картину написал.

Этого было достаточно: и кто отказался бы от такой выгодной сделки? Откуда было юноше знать правду о том, что на самом деле такое эта тень-дубликат?

– Прежде чем я возьму с тебя плату, я сделаю копию, – объявил чародей. – Встань в свете окна, чтобы копия получилась как можно более точной.

Рамон-Алонсо встал, где велено.

И маг, не сводя глаз с тени юноши, из разлитого по комнате сумрака вырезал копию – с помощью лезвия, которое держал между большим и указательным пальцем, слишком маленького для житейских нужд, в то время как, жестикулируя и подавая знаки левой рукой, он удерживал Рамона-Алонсо в неподвижности, чтобы тень ни разу не колыхнулась. Маг выкроил из сумрака тень, настолько похожую на человеческую, что, когда он разложил ее на полу рядом с настоящей, никто не сумел бы отличить одну от другой, вот только новая пока еще не крепилась к смертной плоти. Светлый силуэт Рамона-Алонсо повисел немного в темноте, из которой вырезана была тень, а затем проем постепенно затянуло сумраком.

– Вот, смотри, – сказал чародей, указывая на две тени, и юноша повернул голову: воистину, никто, собираясь расстаться с тенью, и пожелать не мог лучшей копии.

– Замечательное сходство, – похвалил Рамон-Алонсо.

Тогда маг склонился к каблукам юноши и тем же диковинным инструментом, которым выкроил дубликат тени из сумрака, отсек настоящую тень и, крепко сжав ее в одной руке, взял копию в другую и поднес ее поближе, и как только фальшивая тень оказалась рядом с пятками Рамона-Алонсо, она словно бы приклеилась к ним.

Юноша стронулся с места, и фальшивая тень задвигалась вместе с ним; никакой разницы заметно не было; и однако ж он заплатил чародею назначенную цену – и вот-вот обретет знание, к которому испокон веков стремились столь многие алхимики! А маг, по-прежнему крепко сжимая тень, склонился над чучелом крокодила и, пошарив в темноте среди паутины, вытащил длинный и узкий ларец. Очень длинный, очень узкий и при этом совсем легкий – ведь маг играючи поднял его одной рукой, так что Рамон-Алонсо сразу понял: это и есть хранилище теней. Ларец запирался на висячий замок, но скважины для ключа в нем не было. На глазах у юноши маг подошел к пюпитру, положил ларец на него и принялся листать Поднебесно-имперский фолиант. Рамон приметил, на какой странице остановился взгляд наставника: там тремя черными Поднебесно-имперскими иероглифами было начертано одно-единственное заклинание. Затем маг закрыл книгу и произнес заклинание над замком, но так тихо, что Рамон-Алонсо не расслышал ни слова. Замок открылся, маг поднял крышку – и убрал тень внутрь. На краткий миг юноша увидел в ларце серую копошащуюся массу, но крышка тут же захлопнулась и щелкнул замок, не имеющий ключа.

Тогда маг снял с полки философский камень – размером он был не больше малой птахи, а цветом и

Учитель как раз закончил лекцию о развращающей власти золота, и юноша по привычке пробормотал «аминь». Маг прянул в сторону и стремительно, словно парируя удар, осенил себя каким-то знаком, но не крестным знамением. А Рамон-Алонсо почувствовал себя крайне неловко, в точности как в тот раз, когда он случайно чертыхнулся, а мимо, как на грех, проезжал на своем муле епископ Саламанки. Впрочем, епископ его не услышал, так что все обошлось.

Ненадолго повисла тишина, а затем заговорил Магистр Магии:

– Завтра я поведу речь о тех металлах, структура которых наиболее близка к структуре золота и потому они легче прочих поддаются трансмутации.

– Господин, не дашь ли мне на полдня выходной? – попросил Рамон-Алонсо.

– С какой целью? – осведомился чародей.

– Чтобы повидать мир, – отозвался Рамон-Алонсо. – Я бы сходил в Арагону.

– В мире ты не узнаешь ничего такого, чему бы не учили в этом доме, – отрезал маг. – Кроме того, в здешнем лесу заблуждениям нет места, но стоит выйти из леса – и ты на каждом шагу столкнешься с заблуждениями, пагубными для истинного знания.

– Все заблуждения, с коими столкнусь я за пределами леса, я надеюсь исправить с помощью твоих наставлений, – отвечал Рамон-Алонсо.

Древний разум мага, беспрестанно обновляемый на протяжении веков и обогащенный мудростью, на обретение которой мало у кого достало времени, распознал в этих словах ноту лести, и однако ж не был маг неуязвим для сего земного соблазна. Он отпустил ученика.

– Отправляйся в путь поутру и возвращайся до заката солнца, – велел чародей.

Рамон-Алонсо возликовал. Но мага занимало только то, что он заполучил-таки тень юноши. Ведь властвовал он главным образом над призрачными, неосязаемыми сущностями, и алкал он теней так, как иные алчут предметов материальных, ибо за долгие века ученых занятий постиг всю тщету материального мира. И полагал маг, что выгодно обменял тайну золота на тень, ибо ведал он, что души и надежды людские устремлены к золоту и что золото неизменно обманывает их ожидания, и хорошо знал, что возлагать надежды на тень не станет никто.

Рамон-Алонсо с легким сердцем пошел искать служанку, чтобы она своими глазами убедилась, как мало, на его взгляд, он потерял, отдав свою тень. А маг вернулся к ларцу, и достал оттуда все тени, и, перебирая их, наслаждался той абсолютной властью, какой в древности обладали монархи, которым и закон не писан, и враждебные соседи не страшны.

А пока чародей упивался своим могуществом в тишине сумрачного кабинета, Рамон-Алонсо, побуждаемый чувствами более человеческими – участием и состраданием, – рассказывал старой служанке, что видел ларец с тенями и теперь знает, где он спрятан среди паутины за чучелом крокодила, и надеется, что однажды сумеет открыть замок и вызволить ее тень. Старуха вздыхала и качала головой, а Рамон-Алонсо прохаживался под окном туда-сюда, чтобы она убедилась: его собственная тень на месте; и понимал, что служанка даже не подозревает о цене, которую он заплатил за то, что узнал о местонахождении ларца. И, оглядываясь на безупречную копию тени, что резво поспешала за ним, верил в слепоте юности, что не потерял ровным счетом ничего.

Глава VIII

Рамон-Алонсо коротает досуг с девушками Арагоны

На следующее утро Рамон-Алонсо весело сбежал вниз по ступеням из дерева и камня и вскоре уже слушал лекцию мага, а мысли его витали в Арагоне. Маг объяснил, что существует лишь один-единственный элемент, из которого состоят все материальные сущности, но частицы этого первоэлемента, составляющие всю совокупность материи, связываются друг с другом всевозможными разными способами. Когда эти элементарные частицы сцеплены тесно, объяснял маг, они образуют тяжелую массу с гладкой поверхностью; когда же они связаны менее прочно, материал, который образуют они, легче весом, и поверхность у него более грубая и порою неровная. Потому, просто изменив расположение частиц относительно друг друга, можно превратить один металл в другой, по крайней мере в восприятии простецов, которые знать не знают, что существует лишь один-единственный элемент, изменить который невозможно, ведь вся материя – это лишь вариативные аспекты вечно неизменного первоэлемента. Из него состоят даже вода и даже воздух.

– Тем самым, – заключил Магистр Магии, – мы ясно видим превосходство духовного, ведь духовные сущности многообразны, а материя едина. Кроме того, дух способен управлять материей, а у материи нет ни воли, ни знания, ни власти повлиять хотя бы на один дух, даже если на путях своих странствий она обретет такие размеры, что уподобится целому миру. – И маг продолжал развивать эту тему: никто и никогда не приводил столь веских аргументов в пользу духа, не принижал так материю и не развенчивал так убедительно все ее притязания! А Рамон-Алонсо грезил наяву о зеленых кущах Арагоны, и мысли его витали там – но вот маг, внимательно оценив высоту солнца, объявил:

– Теперь ступай, если хочешь, в обители заблуждения – до тех пор, пока солнце не склонится к закату. На сегодня урок завершен. И знай, что ты постиг бóльшую мудрость, познав

Маг снова предостерег юношу, чтобы тот не опаздывал, и Рамон-Алонсо радостно поспешил прочь: он выбежал за старую зеленую дверь, в которую входил пока лишь единожды, и показалось ему, будто его тени, живой и задорной, так же, как и ему самому, не терпится вырваться в сияние летнего утра, подальше от мрака дома. Юноша и еще более юная тень, смеясь, ушли и вприпрыжку спустились вниз по склону, и вскоре между стволами деревьев замелькала Арагона – деревня грелась под солнышком в веселых отблесках испанской золотой дымки. И вот вышли эти двое из леса; тень беспечно резвилась в мерцающем мареве среди цветов и травы и наслаждалась мягким прикосновением молодых листочков, которого не знала прежде.

И добрались они вдвоем до Арагоны, когда полдень уже минул, но чуть раньше того часа, когда маг создал тень; ей еще и дня не исполнилось. Рамон-Алонсо обернулся и внимательно присмотрелся к тени, чтобы удостовериться, не потускнела ли она за двадцать три часа; но нет, тень оставалась такой же густо-серой, как и прежде. Тогда, не терзаясь более никакой неотвязной заботой, он решительно направился в деревню, и тень шагала за ним следом. Юноша оглянулся на нее раз или два, проверяя, на месте ли она, и наконец, окончательно убедившись, что все в порядке, напрочь про нее позабыл.

Вскоре увидел он стайку юных девушек, которые вышли повеселиться и развеять тишину улочки, пока все мужчины заняты в полях. Поселянки рассмеялись, видя, что юноша появился со стороны леса, ведь мало кто приходил тем путем. Рамон-Алонсо остановился на некотором расстоянии от них, снял шляпу, и синее перо, пышное и длинное, заструилось по ветру. А девушки снова расхохотались.

– Ты кто? – спросила одна и рассмеялась при мысли о том, что насмелилась окликнуть незнакомца.

– Дон Рамон-Алонсо из Башни и Скалистого леса, – просто отвечал он.

– Это вон в той стороне, – махнула рукой одна из поселянок, – но ты-то идешь из чащи!

– Я обучаюсь там у одного мудреца, – объяснил он.

– Да хранят нас святые угодники! – воскликнула ее товарка. – Нету в чаще никаких мудрецов.

– Ты так хорошо знаешь чащу, сеньорита? – спросил юноша.

– Упаси Господи! – запротестовала она. – В чащу никто не ходит. Может, там что и есть, но уж всяко не ученые мудрецы!

Видя, как встревожились девушки, Рамон-Алонсо поспешил добавить:

– Мудрец живет за лесом, по ту его сторону.

Девичьи лица разом прояснились, и поселянки снова повеселели.

Впоследствии, исповедуясь отцу Хосе, Рамон-Алонсо признался, что слова его до правды недотягивали, или, если быть совсем точным, в пространственном смысле далеко перешагнули за ее пределы; и отец Хосе отмахнулся от покаянных слов, обронив: «Подумаешь, всего-то навсего географическая ошибка!» – в тот день ему пришлось немало потрудиться, отпуская грех куда более серьезный – занятие Черной Магией.

И тут одна прекрасная дева, а не то так и две крикнули ему:

– А что же ты изучаешь?

– Разные области знания, – отвечал Рамон-Алонсо.

И тогда девицы наперебой засыпали его вопросами вроде:

– Сколько будет трижды двадцать семь?

– Сколько будет девять раз по девяносто?

– А ты можешь разделить сто восемьдесят на семь?

– Это арифметика, – отозвался Рамон-Алонсо; и поселянки чуть оробели при виде такой учености, хотя смеяться не перестали.

А Рамон-Алонсо попытался было сказать любезность-другую из тех, что девушкам милы, и немало удачных фраз пришло ему на ум, однако ж не произнес он ни одной, ведь девиц собралось так много, и если все они захохочут, как не испугаться за свои ласковые слова! – слова, которые говорить пристало тихо, ввечеру, когда встает громадная луна, приглушая все голоса и унимая смех.

Вместо того юноша принялся расспрашивать поселянок, чем таким они заняты, притом что ответ нимало его не интересовал.

– Мы высматриваем незнакомцев, – сказала самая высокая.

– Зачем? – полюбопытствовал Рамон-Алонсо, ведь девушка явно ждала от него хоть какого-то отклика.

– Забавы ради, – ответила та.

Понятное дело, снова грянул смех.

Отсмеявшись, поселянки вернулись к прежнему своему занятию – принялись наблюдать за жуком, который полз себе по дороге, оставляя след в густой белой пыли. Рамону-Алонсо тоже разрешили полюбоваться на жука, ведь в ходе испытания смехом не одна пара этих легкомысленных глаз следила за ним со всем вниманием, – и строгий суд вынес решение в его пользу. Будь девицы менее легкомысленными, будь они даже высокоучеными законниками, в париках и в мантиях, вызови они свидетелей и найми они адвокатов, и занимайся они этим казусом на протяжении многих дней, а не минут, они и тогда не смогли бы рассудить мудрее.

В вышине то и дело раздавался колокольный звон, и потом еще долго дрожало сонное эхо; в вязком летнем воздухе парили ястребы и посверкивали яркие мошки и бабочки; эта томная праздность чаровала южные земли и осеняла Золотой век – девицам на забаву и радость; и они, так уж и быть, щедро поделились тем и другим с молодым незнакомцем.

Когда и жук, и его след в пыли утратили прелесть новизны, девушки обратились к иным развлечениям, а когда устали и от них, то нашли себе новое занятие. Так тянулся день, и солнце опускалось все ниже над их отрадной праздностью, и вдруг Рамон-Алонсо заметил, что оно того гляди закатится, и тут же вспомнил предостережение чародея. Так что он по-быстрому распрощался, отвечая на смешливые слова словами столь же легковесными, и зашагал к лесу. Оглянувшись на тень, юноша решил, что еще не так уж и поздно, как он опасался, – а вскорости уже нырнул под сень деревьев.

Отыскать дом в лесу оказалось непросто, даже зная дорогу. Чем ближе к нему подходил юноша, тем, по-видимому, труднее становилась его задача. Рамон-Алонсо понимал, что он уже в двух шагах от нужного места, но по-прежнему не видел ни следа какого-либо жилища. А в следующую минуту юноша обошел кругом кряжистый дуб – и вот он, дом, тут как тут! Зеленая дверь распахнулась перед гостем, он вошел внутрь и вскоре различил в полумраке темный силуэт чародея.

– Ты опоздал, – промолвил Магистр Магии.

Рамон-Алонсо учтиво извинился.

– Что-нибудь случилось? – спросил маг.

– Нет, – с удивлением ответил юноша.

– Вот и хорошо, – отозвался маг.

«Что господин имел в виду? – гадал про себя Рамон-Алонсо. – Что такого могло случиться?»

Юноша продолжал недоумевать на протяжении всего ужина. Он хлебнул того магического вина, под воздействием которого разум на краткий миг словно бы озаряется ярким светом, но вино лишь вселило в него страх перед странной новообретенной

Когда же страх схлынул, а это произошло очень быстро, ему понадобилось обдумать еще одно дело – ведь он пообещал стайке девушек, что снова навестит их спустя два дня: поселянки зазывали его к себе по какому-то поводу, настолько пустячному, что о нем здесь не пойдет и речи. Рамон-Алонсо размышлял, как бы испросить у Его Темнейшества разрешение снова отправиться в беззаботные поля за пределами леса, и пытался сочинить причины для своей просьбы, чтобы она не показалась слишком легкомысленной под испытующим взглядом Магистра Магии, по крупицам собиравшего магическую премудрость на протяжении бессчетных веков. А пока размышлял юноша, на лес опустилась ночь, и нездешний сумрак дома сделался еще темнее благодаря земной тьме.

И захотелось Рамону-Алонсо отыскать Анемону, чтобы порадовать ее разговором о своей веселой прогулке и рассказами о беззаботных полях и новостями о ее родной Арагоне, но он не знал, где старуху найти: где бы ни обреталась она, комната ее, по-видимому, находилась в неизвестной ему части дома. А между тем пришла пора ложиться в постель, и вскоре юноша уже крепко спал в своей кишащей пауками комнате и видел сны об Арагоне. Но в царстве грез являлась ему не стайка деревенских девушек, с которыми шутил он в полуденном золотом мареве; нет, неизменно возникал пред ним иной образ – образ куда более прекрасный, нежели все деревенские красавицы, вместе взятые; этого лица он никогда прежде не видел, и однако ж твердо знал, как знают во сне, что это лицо служанки.

Глава IX

Методология алхимии

Блистающим утром, которое пришло даже в темный лес, пробившись сквозь многослойные зеленые кроны, проснулся Рамон-Алонсо и первым делом отыскал поломойку за работой – там, где она трудилась чаще всего, над запятнанным кровью камнем.

– Анемона, – промолвил он, – а я побывал в Арагоне!

– Ах, Арагона, – с тоской откликнулась она. – Правда ведь, там красиво?

И Рамон-Алонсо принялся рассказывать о красоте Арагоны – красоте, осеняющей улочки и зеленые своды; и о широких равнинах, что дремлют вокруг деревни, изукрашенные мириадами цветов, и о шпилях, что вознеслись над домами и деревьями и черпают солнечный свет прямо с поверхности солнца, подобно планетам в эфирной выси. Он рассказывал о приветных голосах колоколов, что разливаются в летнем воздухе, словно беспричинное веселье в собрании степенных старцев. Всякий бы восхвалил красоту Арагоны!

А затем юноша назвал Анемоне с десяток имен нынешних жителей деревни и пересказал байки о тех, кто постарше, – все то, что узнал из болтовни девиц, – но старуха-служанка лишь удрученно качала головой и просила рассказать ей еще и еще про улочки и зеленые кущи. Так что Рамон-Алонсо повел речь и про них, и про гранатовые рощи; но даже тогда на старческом лице то и дело отражалась печаль, и служанка, понурив голову, бормотала:

– Все переменилось. Ничего не осталось.

И только когда Рамон-Алонсо заговорил о далеких холмах и о крохотной долинке с речушкой, которая, звеня, течет через Арагону, служанка словно бы утешилась и внимала рассказчику, сидя рядом со своим ведром: так умиротворенная радость нисходит на мир, когда старик-священник, раскинув руки, благословляет какой-нибудь безмятежный вечер.

При виде ее лица, – пока стояла она на коленях подле ведра, откинувшись на пятки, уронив руки и молитвенно сложив ладони, и с тихим восторгом ловила каждое слово рассказа о той древней Арагоне, что жила в ее давних воспоминаниях, – Рамон-Алонсо твердо решил, что бедная женщина непременно должна снова побывать в родной деревне и гордо предъявить тень свою всем тамошним жителям.

И заявил юноша:

– Я раздобуду тебе тень. Учитель смастерит для тебя фальшивую.

По-мальчишески самонадеянный Рамон-Алонсо нимало не сомневался, что чародей сделает это для него, стоит только попросить, а если и нет, то всенепременно выполнит просьбу ради его деда, который обучил мага охоте на кабана.

Но служанка воскликнула:

– Фальшивая тень! Да что в ней проку? Это же просто лоскут тьмы. У него моя собственная распрекрасная тень; а клочья мрака на что годны?

И все это время на полу рядом с нею лежала тень юноши – не хуже любой другой. Рамон-Алонсо молча улыбнулся и ничего не сказал.

И вот юноша поспешил в кабинет, посвященный магии: он знал, что чародей его уже ждет. И первое, что сказал Рамон-Алонсо, переступив порог и различив выступающий из сумрака черный силуэт мага:

– Господин, не сделаете ли вы для меня еще одну тень, чтоб я отдал ее служанке?

– А на что бы ей сдалась тень? – удивился маг.

– Не знаю, – отвечал Рамон-Алонсо, – но мне очень хотелось бы оделить ее тенью.

– Такие дары ведут только к праздности да безделью, – буркнул маг. – Она пойдет с этой тенью по деревням и станет там похваляться ею среди вещей обыденных и будничных. А это приведет ее лишь к житейской прозе, ибо что может быть обыденнее и суетнее, чем тень?

Юноша пришел в замешательство: ответа у него не было.

– Мне бы хотелось сделать ей какой-нибудь пустяковый подарок, – наконец нашелся он.

– На такой случай есть брошки и прочие мирские побрякушки, – отвечал маг, – но мудрость, которую я черпал на протяжении столь многих веков, не для таких, как она.

– Прошу тебя, дай мне тень во имя моего деда, который обучил тебя охотиться на кабанов, – настаивал Рамон-Алонсо.

– Доктрину, преподанную мне этим великим философом, даже упоминать не должно рядом с суетным ничтожеством поломойкиной тени, – проворчал маг. – Однако раз уж ты заклинаешь меня этим могущественным высокоуважаемым именем, я сделаю тень, о которой ты просишь. Зови старуху сюда, пусть встанет в дверях, чтобы я скопировал ее тень, как это делают художники.

И Рамон-Алонсо тотчас же покинул кабинет, посвященный магии, чтобы поскорее принести служанке добрую весть, и обнаружил ее рядом все с тем же камнем.

– Учитель сделает тебе тень – отличную новую тень! – воскликнул он.

Но радостное предвкушение юноши не нашло никакого отклика в ее изможденном, усталом лице, она лишь повторила невесело и презрительно:

– Это всего-навсего лоскут тьмы. Знаю я эти его клочья мрака!

И спросил Рамон-Алонсо:

– Неужто и моя тень – это самая обыкновенная тьма? Разве моя тень – просто-напросто клочок мрака? – И он указал на свою тень, лежащую на полу рядом с ведром.

– Твоя! – охнула старуха. – Нет, что ты! У тебя-то тень настоящая. Ладная, гибкая, упругая тень; такая красивая, глянцевитая, юная. Славная шелковистая тень, отрада для полевого разнотравья! Да, вот это – тень. Благослови нас Господь, остались еще в мире тени!

И рассмеялся Рамон-Алонсо, услышав такие ее слова.

– Эта

–Онее сделал? – воскликнула старуха. Дыхание у нее перехватило.

– Да, – усмехнулся Рамон-Алонсо. – Сделал два дня назад. А ты ее уже много раз видела и так ничего и не заметила, пока я сам тебе не сказал.

– Увы твоей тени! – запричитала служанка. – А я ведь тебя предупреждала! Твоя чудесная юная тень – в его мерзостном ларце! Увы твоей серой тени, стройной и статной! А я ведь тебя предостерегала, предостерегала же! Ох, и что же ты натворил? Я же предупреждала! Такая хорошая была тень! А теперь она унегона посылках: летает за пределами мира или куда бы уж тамонни послал ее, достав из ларца; выполняет его нечестивые поручения и якшается с демонами.

– Но разве эта тень недостаточно серая и недостаточно гибкая? – настаивал Рамон-Алонсо, указывая на ту, что лежала у его ног: здесь, в доме, она выглядела бледновато, но под солнцем и на траве была вполне себе нужного густо-серого оттенка, в чем юноша уже имел возможность убедиться. – Ты же сама только что ее нахваливала!

– Так я ж не знала, – простонала старуха. – Я ничего не знала.

– Неужто другие тени лучше? – спрашивал Рамон-Алонсо.

Но старая служанка горько плакала, склонившись над ведром. Юноша подождал немного; она все рыдала.

– Да полно тебе, – увещевал Рамон-Алонсо. – Пойдем, господин сделает тебе новую тень.

Но поломойка покачала головой, не унимая слез. Когда же юноша понял, что старуха непонятно почему оплакивает его собственную тень и никакие его доводы не могут бедняжку утешить, он наконец ушел вместе с тенью, которая довела служанку до слез. И вернулся он в кабинет, посвященный магии; и в самом сердце тьмы вновь обозначился черный силуэт чародея.

– Она не придет, – сказал юноша.

И Магистр Магии отчего-то поспешил перевести разговор на другое.

– Тогда мы приступим к рассмотрению различий и родства между разными металлами и золотом, чтобы выбрать те, которые можно с наименьшими затруднениями преобразовать и привести к той структуре первоэлемента, которая и формирует металл более редкостный. А это, как всем известно, достигается посредством философского камня, правильному обращению с которым я научу тебя завтра, вместе со всеми заклинаниями, к тому прилагающимися, ибо есть специальная риторика, или наука о заклинаниях, относящихся исключительно к использованию этого камня.

И разложил маг на пюпитре перед Рамоном-Алонсо несколько неокатанных кусочков разных металлов – небольших, чтобы удобно было взять в руки. О них прочел он лекцию, вложив в нее весь объем знаний о горных породах, составляющих нашу планету, – а за время долгого своего бытия на Земле узнал он и впрямь немало.

– В свинце структура первоэлемента ближе всего к тому, что потребно для формирования структуры золота. Такое устроение, сиречь соединение частиц друг с дружкой, несложно было бы объяснить, если бы не одно но; кабы не это обстоятельство, свинец можно было бы играючи превращать в золото. Я разумею цвет. Ведь в конечном расположении частиц, когда все прочее уже понятно, есть некий отдельный их аспект, который отвечает за цвет, – из всех обыденных свойств он менее всего поддается пониманию.

– Цвет? – переспросил Рамон-Алонсо: его блуждающие юношеские фантазии разом вернулись обратно в эту сумрачную комнату, стоило юноше услышать, как маг приписывает удивительные свойства цвету, с которым сам он был коротко знаком всю свою жизнь.

– О да, – кивнул маг, – это внешнее проявление всех материальных сущностей, что нам известны, и однако ж природа цвета всегда озадачивала, озадачивает и ныне, величайших мудрецов в роду людском. В силу одной лишь этой причины многие отказались от изучения материи, ибо нет у них желания бороться с трудностью в таком тривиальном деле, как поиски смысла и пользы в вещах материальных. К другим областям исследования, при всей их сложности, нас манит возможность обрести бесценную награду; ну да тебя они не касаются, ты выбрал дисциплину немудреную и банальную, ее-то мы ныне и изучаем. Итак, цвет зависит от структуры первоэлемента в его наиболее слабовыраженной форме. Если бы в мире существовал только один цвет, мы рассудили бы, что именно так свет естественным образом воздействует на поверхности. Но цветов четыре, так что они, видимо, зависят от прихотливого и сложного варьирования поверхностей… Так вот, природа золота такова, что где бы и как бы его ни обработали, измельчили, расплавили или разломали на куски, поверхность его всегда желтого цвета; посему необходимо воздействовать на точное расположение частиц, которое в других металлах дает другие цвета, нежели желтый, – иначе трансмутация не будет завершена. Если бы не этот цвет, превращать свинец в золото оказалось бы проще простого – легче любой другой задачи при работе с материальными сущностями. Кабы простецы соглашались счесть золотом все то, что есть золото по сути своей, даже будь оно черного цвета, никаких сложностей не возникло бы; но они, как выяснилось, в этом отношении куда как упрямы.

И вот, взяв кусок железного колчедана, маг объяснил, как, сплавив вместе разные металлы, исследователь может получить цвет одного, твердость или мягкость другого и смешать их так, чтобы соединение весило ровно столько, сколько нужно; вот тогда оно отлично сгодится для того, чтобы претерпеть изменения под воздействием философского камня.

Что за превосходную лекцию о подготовке к трансмутации прочел маг в тот день, держа перед собою образцы всех металлов! Такие если в мире и звучали, то нечасто – ведь материалом для рассуждений ученого стала мудрость предшествующих эпох, в то время как буквально несколько веков спустя изучение философского камня было предано забвению. Однако ж кто смог бы оценить сравнительные достоинства лекций о трансмутации, учитывая, что читают их обычно втайне, в полумраке, перед аудиторией, состоящей из одного, от силы двух учеников?

А Рамон-Алонсо послушно внимал; и не потому (как можно было подумать), что поселился он в этом полутемном доме, дабы научиться трансмутации, но потому, что выжидал удобного случая, дабы маг, будучи в хорошем настроении, еще раз отпустил его в поля суетности и легкомыслия. И только когда наступил вечер и маг отослал его прочь из сакральной комнаты, чтобы, как уже догадывался Рамон-Алонсо, поиграть в какую-то тайную игру со своими пленными тенями, юноша с прозорливостью юности понял: его наставник гораздо выше ценит то, что получил в уплату и спрятал в своем ларце, нежели любые познания, которые только может передать ученику, выполняя свою часть сделки.

В тот вечер Рамон-Алонсо не пошел искать Анемону, потому что видел, как та встревожилась и опечалилась при виде его новой

Тем вечером поднимался он по каменной лестнице к себе в спальню, держа в руке фонарь, в котором шипела и плевалась жиром сальная свеча с размочаленным фитилем, и на одной из ступеней вдруг закралась ему в голову мысль, что не все ладно с его тенью. Но Рамон-Алонсо посмотрел на нее снова и перехватил фонарь увереннее, и мысль ушла, а вместе с нею и страх.

Глава X

Фальшивая тень разоблачена

Утренние занятия были посвящены тому, как правильно прикладывать гладкий философский камень к поверхностям металлов, уже сплавленным воедино так, чтобы по текстуре и цвету приблизиться к золоту, и уже подготовленным к тому, чтобы прикосновение камня произвело в их первоэлементе нужные преобразования.

– Без такой подготовки, – наставлял маг ученика, – изменения в первоэлементе пройдут слишком бурно и резко: в былые времена случалось, что в ходе трансмутации жилище алхимиков не только разрушалось до основания, но целиком и полностью превращалось в нечто иное; и в результате мир утратил многие накопленные знания, коим цены не было.

Не стоит тако же пробовать изменить первоэлемент в большом количестве за один раз, как поступали люди, слишком падкие на соблазны материального мира, – они пытались преобразовать целые горы, но в результате никакого золота не добыли, зато вызвали извержение вулканов.

И вот как надлежит пользоваться философским камнем: выбрав подходящие металлы, чтобы избежать слишком драматичных изменений, и взяв металлы в таком количестве, которое не вызовет катастрофы, проведи вот этим камнем по поверхности в такт используемому тобою заклинанию. А заклинаний существует великое множество, так же как и металлов. – И чародей двумя горстями извлек из шкатулки ворох маленьких свитков.

Глядя, как маг неспешно разбирает свитки, Рамон-Алонсо, который уже понадеялся было, что тут-то ему и откроют великий секрет, понял, что ему еще много чему предстоит учиться. Весь предыдущий день он терпеливо корпел над уроком, но сегодня свет, что сиял сквозь густой лиственный полог, водопадами низвергаясь с зеленых круч, воззвал к его внутреннему «я» таким властным зовом, что могло показаться, будто Испания, и певучее лето, и само всемогущее солнце, и синие проблески в вышине – все только и ждут, чтобы Рамон-Алонсо отправился в Арагону посмеяться и пошутить с беспечными поселянками, разделяя с ними праздные часы веселья. В лесу защебетала птица, и Рамон-Алонсо понял, что никак не может не пойти.

– Господин, – промолвил он, – нельзя ли мне снова побывать в полях заблуждения? Есть у меня там дело, твоего внимания не стоящее, и однако ж для меня насущно важное.

Маг сделал вид, что не слишком этому рад; на самом-то деле занимала его только тень юноши, полученная в уплату, и он собирался вскорости отослать ученика прочь, едва тот освоит всего-то навсего трансмутацию, ибо маг почитал это знание суетным и никчемным. С притворной неохотой он разрешил Рамону-Алонсо уйти, но с куда более искренней настойчивостью и с жаром, в котором не было ничего напускного, предостерег своего ученика, чтобы тот всенепременно вернулся до наступления вечера. Стремительно, как пыль, гонимая сквозняками, что порою постанывали в здешних покоях, веселый и легкий, как лист на ветру, Рамон-Алонсо ушел прочь. И снова засияло перед ним золотое утро, едва вышел он из леса, и вдали замерцала Арагона. Сердце юноши полнилось беззаботным смехом, к которому, как ни странно, примешивалась смутная, чинная грусть, ибо шпили Арагоны даже юности внушали торжественную серьезность, и никто не ведал почему, ведь шпили эти так радостно блестели в солнечных лучах.

Одного взгляда на тень юноше хватило, чтобы убедиться – с ней все в порядке; и зашагал он по блистающим травами, а тень шагала следом за ним; и, нимало не устав, дошел он до окраины деревни и убедился, что стайка девушек ждет его в назначенном месте. И до чего же сладостно прозвучал в праздном воздухе их задорный привет!

Любую шальную причуду, что прилетала к ним лазурным утром, и любую сиюминутную прихоть, что овладевала их помыслами и передавалась от одной девушки к другой, они охотно привечали, и ценили ради новизны, и забавлялись ими, и радовались. Так провели они утро, а когда дневной зной сделался нестерпимым, они дошли до узкой улочки, над которой ветви сплелись сплошным зеленым сводом, и там устроились в тени, и подкрепились фруктами из своих корзин, и принялись по очереди рассказывать досужие небылицы. Каждую понравившуюся байку встречали смехом, и никакому высоконаучному тщеславию, и никаким умозрительным гипотезам не дозволялось вторгаться в эти рассказы. После мудрости, обременявшей лесной дом, и учености, которая насквозь пропитала царящий под сводами сумрак, и многовекового запаса афоризмов, присловий и формул Рамон-Алонсо радовался каждой девичьей шутке и каждому взрыву смеха, как путешественник по Сахаре ликует при виде горных озер и порхающих над ними бабочек.

В густой лиственной тени они смеялись и болтали, не умолкая, а повсюду вокруг Испания покоилась во власти полуденной дремы. Немало всяческих историй порассказали девушки, самых что ни на есть пустячных – слишком пустячных, чтобы пережить века и сохраниться до сего дня, даже если бы они того стоили; однако ж сгинули они вместе со всеми мелочами, которые тонут в пучинах Времени, дабы вынесли их волны на побережье Забвения вместе с утраченными мелодиями, и детскими снами, и скипетрами неудачливых императоров.

Но когда солнечные лучи стали падать не прямо, а наискось, и за пределами улочки послышались голоса, свидетельствующие о том, что Испания просыпается, и грозное величие солнца снова сменилось приветной мягкостью, молодые люди вышли из-под сени ветвей на свет и надумали прогуляться к холмам. По дороге к ним присоединялись и другие юноши, загорелые парни в ярких алых кушаках, – оставив работу до завтра, ибо, как они говорили, завтра наступит еще не раз. А затем веселая компания распалась – так под солнцем разбегаются по песку в разные стороны мелкие ручейки и все полнятся золотым светом. С Рамоном-Алонсо осталась темноволосая смуглянка, высокая и статная, и еще одна, стройная и хрупкая; первую звали Ариона, вторую – Лолан. Арионе порою приходили на ум дивные фантазии, что благодаря своей причудливой новизне зачастую подчиняли себе и ее товарок. А вот хрупкую Лолан увлекала и направляла любая

А пока неспешно брели эти трое к невысоким западным холмам, Рамон-Алонсо заметил, что солнце клонится к закату, и вспомнил предостережение мага.

– Мне пора, – заявил он.

– Ты уже уходишь? – хором воскликнули обе девушки, словно самая мысль о том, чтобы отринуть этот приглушенный вечерний свет и отправиться куда-то одному через лес показалась им чудовищной и дикой.

– Мне нужно вернуться к своему наставнику, ученому старцу, который живет по ту сторону леса, – объяснил Рамон-Алонсо. – Ему угодно, чтобы я был дома еще до наступления ночи.

– Ох! – воскликнула Лолан, до глубины души возмущенная таким требованием.

– Мой наставник желает поизучать вместе со мною одну важную область знания.

И снова в бархатистом вечернем воздухе зазвенел девичий смех – как издевка над ученостью; переливчатые трели поплыли к самым холмам, и обратно к полям прокатилось эхо; его угасающие отзвуки разлетелись еще дальше, и повсюду, где раздавались они, никто даже не помышлял об учении. И высмеяли девушки планы Рамона-Алонсо – вот так же в последующие времена Непобедимую Армаду сокрушил шторм, – и молодой человек передумал возвращаться в лесной дом. Надолго запомнились ему эти переливы веселого смеха, ибо суждено ему было вскорости позабыть о беззаботном веселье.

Гонимый вперед этими взрывами смеха, как суденышки – легкими ветерками, Рамон-Алонсо добрался вместе с девушками до холмов, когда солнце уже опустилось совсем низко. Эти трое шли себе все дальше, куда глаза глядят, и, болтая и смеясь, поднялись вверх по склону, и фантазии Арионы увлекали их то туда, то сюда. А ей пришло в голову полюбоваться на ивовые рощи за холмом, с их деревами и затененными травами, что ввечеру обретают нездешний вид. Арионе казалось, что в таком месте и в такое время любая девушка распознает приметы и знаки волшебства фейри – ежели в мире осталось от него хоть что-нибудь. И чем дальше поспешали эти трое, тем нетерпеливее стремилась Лолан найти то, что искала Ариона. И пока порыв этот не иссяк, Рамон-Алонсо все шел и шел вперед, немного обогнав своих спутниц.

Так поднялись они на гребень холма и увидели сверху ивовые угодья. Закатное солнце светило прямо в лицо – уже не сияющее средоточие силы, пред которым люди опускают глаза, но воплощенная загадка, волшебство, к которому почти причастны смертные и которое всецело разделяют одинокие деревья и купы кустов – там, далеко, на дикой пустоши, которые теперь оделись покровом тайны точно так же, как люди в возделанных полях закутываются в плащи. Какое-то время девушки молча глядели на эти незнакомые земли, которых в Арагоне из окон не увидишь, и пытались разгадать их тайну, которая подступала все ближе и ближе, и почти разъяснилась, и, уж верно, открылась бы, если бы не мелкие кустарники и если бы не тени, среди которых запрятались, хотя и с трудом, ее сокровенные чары. А пока наблюдала молодежь, как нездешнее, странное чувство – не то волшба, не то благословение – нисходит на окрестные просторы ввечеру, ни единого смешка не растревожило благоговейного изумления. А потом на краткий миг повеяло прохладным ветром – пробудился он ото сна в неведомых краях и полетел к далеким парусам; и дрогнули паруса на ветру; и поиски окончились.

И обернулись молодые люди поглядеть на Арагону: последний закатный отсвет играл на ее шпилях, и ярко вспыхивали окна, и поселяне брели от полей к домам своим. Там постояла маленькая группа из трех человек, с юношей в середине; сами удивлялись они тому, как далеко зашли, и праздно ждали, какая следующая прихоть поведет их и куда. Прямо перед ними лежал одетый в золото склон, по которому только что поднялись они.

И тут Ариона пронзительно вскрикнула – раз, и другой, прежде чем Лолан проследила направление ее испуганного взгляда. А тогда завизжала и Лолан.

Рамон-Алонсо молча стоял промеж них, окаменев от изумления. Девушки отшатнулись от него, осеняя себя крестом. И в этот самый миг Рамон-Алонсо успел заметить на переливчатой траве свою тень промеж их теней; тени Арионы и Лолан вытянулись далеко вниз по золотому склону и достигли края равнины, а его собственная тень так и осталась пяти футов в длину.

Глава XI

Космический холод

– Выходит, она не растет, – горько обронил Рамон-Алонсо.

Он стоял на холме один-одинешенек; девушки в страхе убежали прочь. И остался ему всего-то навсего лоскут мрака – от которого отказалась служанка. Значит, вот что за тень он так доверчиво согласился принять, полагая, что получил ее от магии задаром! Просто-напросто клочок тьмы, который и не уменьшается, и не растет! Сей же миг в душе юноши воскресло подозрение, то самое, что впервые закралось у него на полутемной лестнице; и догадался Рамон-Алонсо, что в жару и зной сень дерев ненадолго сокрыла недобрую тайну. Он вспомнил, как два вечера назад показалось ему, будто еще не так поздно, как было на самом деле: это все лживая тень его заморочила! Впрочем, в его глазах она уже перестала быть тенью – эта искусственная подделка, порождение Черной Магии. Черная Магия скопировала его настоящую тень – такой, какой она была в середине того рокового дня, – и расти фальшивка не могла: не больше, чем тени, нарисованные на картинках.

И что же теперь делать? В вечернем воздухе разливалась прохлада, подавляя все мысли юноши, и фантазия его устремилась к длинному и узкому магическому ларцу, в котором покоилась его молодая тень. Рамон-Алонсо представлял ее себе как наяву, запертую во мраке вместе со всеми другими тенями, угодившими в рабство к магии. Он подумал о том, как весела и радостна эта тень на рассвете, на росных холмах весной; а затем покосился на зловещую сущность у своих ног – отщепенку среди удлиняющихся теней, так же, как сам он стал ныне отверженцем среди людей. В ту минуту Рамон-Алонсо предпочел бы вовсе не иметь тени, как служанка, нежели обременяться этим жалким подобием тени, которое так несуразно смотрится на фоне пейзажа и словно бы насмехается над ним, напоминая, какую глупость он совершил, – а ведь его столько раз предупреждали! Юноша повернулся к фальшивке спиной и окинул глазами ивовые угодья, что раскинулись чуть левее от заходящего солнца. При виде могучих дерев там, вдалеке, Рамон-Алонсо нежданно-негаданно преисполнился зависти. Их громадные тени, серебристо переливаясь, скользили

С горечью отвернулся Рамон-Алонсо от громадных осязаемых форм далеких деревьев и от тех темных сотоварищей, что ручались за их материальность, и снова оглядел шпили Арагоны, стараясь не опускать глаз, чтобы не видеть мерзкую фальшивку у своих ног. Но даже так не мог он отделаться от мыслей о собственной глупости, ведь теперь он ясно видел, как Лолан с Арионой торопятся домой через поля, и понимал, что утратил свою причастность к миру материальных вещей.

Лолан убегала прочь с легким сожалением и даже с некоторой неохотой – хотя Рамон-Алонсо, конечно же, этого знать не мог. Ему казалось, что все осязаемые сущности ополчились против него.

– Так ли надо его бросать? – уточнила Лолан, когда девушки отбежали достаточно далеко.

– Он не из плоти и крови, – воскликнула Ариона.

– Тогда мы задержимся совсем ненадолго, – подсказала Лолан.

– Это грех, – отрезала вторая. – Да хоть бы и на краткий миг, все равно – грех.

– Неужто и согрешить немножко нельзя? – вздохнула Лолан.

– Можно – если грех подлежит отпущению, – объяснила Ариона. – Но это… – И она содрогнулась.

– Что – это? – прошептала Лолан во власти ужаса и любопытства.

– Он заключил сделку с теми силами, которых и называть нельзя.

Едва договорила Ариона, как край гигантского солнечного диска окончательно исчез за холмом, в воздухе резко похолодало, и все сомнения девушек обратились в страхи – настал час нетопырей. Так что поселянки побежали дальше, ни на минуту не останавливаясь, чтобы передохнуть, и, совсем обессилев, добрались до Арагоны, и там вести распространились быстрее, чем их разнесли бы девичьи усталые ноги, – вести о том, что Рамон-Алонсо якшается с нечистой силой и ради суетной прелести погубил свою душу.

А сам он, вместе со своим никчемным приобретением, этим мерзким лоскутом тьмы, стоял один-одинешенек на холме в сгущающихся сумерках и строил беспомощные человеческие планы в надежде бросить вызов магии. Была у него шпага, которой юноша до сих пор еще ни разу не воспользовался в настоящем деле; он приставит к груди чародея тонкое острие и заставит открыть ларец с тенями; ведь добрый клинок призван спасать неправедно обиженных и угнетенных – так почему бы не злополучные тени, запертые в ларце вместе с его собственной? Кроме того, есть еще заклинание, подсмотренное в книге, – то самое, посредством которого Магистр отпер ларец с тенями. Но прочесть заклинание юноша не мог – оно ведь было на китайском! – и не знал, с помощью какого искусства из своих магических запасов Магистр станет отражать выпады его шпаги, которая, глядя правде в глаза, всего-то навсего земное оружие. Все эти несбыточные планы развеивались, едва зародившись.

Тут солнце село, и в этой внезапной утрате радости, что ощутил весь мир сущий, и в легкой печали, что тронула разнотравье и одела сады, Рамон-Алонсо обрел некое утешение. В первые минуты ему казалось, что он не потерял ничего такого, чего не потеряла бы вся природа; он не знал, что молва уже раззвонила: «Вот человек, у которого нету тени», – и далеко придется ему отправиться, обгоняя эту весть, чтобы снова услышать доброе слово из людских уст. А между тем наступил тот час, когда все возвращаются к домам своим, так что и Рамон-Алонсо повернул к лесу.

Он добрался до опушки прежде, чем угасли сумерки, но в дубраве было темно, словно ночью. И опять принялся юноша высматривать дом, и снова темная дверь возникла перед ним неожиданно, как только обошел он один из кряжистых стволов. Дверь стояла распахнутой, словно соблазняя всех и вся, кто заплутал в этом лесу, войти под мрачные своды, где пришлеца ограбят по меньшей мере на тень.

И снова, едва Рамон-Алонсо переступил порог, перед ним возник силуэт мага, вокруг которого словно бы сгущался мрак прихожей.

– Ты опоздал, – промолвил маг.

– Опоздал, – подтвердил Рамон-Алонсо и прошел дальше мимо хозяина, опустив левую руку на рукоять шпаги.

Увидев, в каком настроении вернулся ученик, Магистр Магии отчасти утратил свою обычную невозмутимость: он стоял, обдумывая про себя ответы на вопросы, которые юноша того гляди задаст; ибо чародей понимал, что в поддельной тени уже обнаружен серьезный изъян, и крайне беспокоился о том, как бы никто из смертных не догадался о его махинациях с тенями. Но Рамон-Алонсо не произнес ни слова. Он молча прошагал в глубину дома, и со временем маг повернулся на каблуках и угрюмо удалился обратно в кабинет, посвященный магии, и отпер заветный ларец, и вскоре, упиваясь властью над беззащитными тенями, напрочь позабыл раздражение и досаду, вызванные тем, что одна из его мошеннических проделок оказалась разоблачена.

А Рамон-Алонсо бродил по дому, зовя Анемону; и вот старуха услышала его и вышла из своего укромного уголка, где отдыхала от дневных трудов, и перехватила юношу в одном из темных коридоров, и вместе с ним вернулась в свое прибежище. Это был тесный закуток за деревянной лестницей: куда эта лестница вела, Анемона не знала; раз в поколение над ее головой раздавались гулкие шаги мага – тот тяжело поднимался вверх по ступеням туда, куда служанку не пускали, а потом весело сбегал обратно вниз. С одной стороны закуток этот выходил в коридор; но в глубине его, у основания лестницы, лежала охапка соломы, служившая старухе постелью; там же служанка хранила все свои тазы и ведра. Старые метлы, прислоненные к стене, словно бы еще больше нагнетали тьму. Анемона молча поманила туда юношу: служанка видела, насколько ему не по себе, даже при том, что лица его в такой темноте разглядеть не могла. Они присели на охапку соломы, и старуха затеплила свечу – вылепленную из сбереженных остатков свечного жира.

– Я все понял про его тень, – промолвил Рамон-Алонсо.

– Ох да, – кивнула служанка, – это просто-напросто лоскут мрака. – Заметив, как поздно возвратился юноша, служанка догадалась, что он, конечно же, узнал правду.

– Эта тень не растет.

– Ни на дюйм, – подтвердила старуха.

– А ведь ты меня предупреждала, – сказал Рамон-Алонсо.

Старуха лишь вздохнула. Она с самого начала видела, что маг положил глаз на тень гостя, но не знала всех его хитростей. Если бы ей только пришло в голову, что чародей посмеет предложить негодный лоскут тьмы в частичный обмен на хорошую человечью тень, она бы предостерегла Рамона-Алонсо против этой обманчивой подделки. Теперь служанка горько сожалела, что этого не сделала. Она вздохнула – и тут ее внезапно пробрала дрожь.

– Это все наши тени, – объяснила служанка, склоняясь к Рамону-Алонсо. У нее зуб на зуб не попадал.

– Наши тени? – не понял он.

– В страшное путешествие их отправили, – объяснила она.

– Но куда? – удивился юноша.

– Кто знает? – отозвалась старуха. – Но мы ощущаем их ужас.

– Неужто маг обладает такой властью? – задохнулся юноша.

– Еще бы, – подтвердила старуха. – Он сейчас сидит там над своим ларцом с тенями, достает их одну за одной и с помощью своих жутких заклинаний отсылает гонцами к духам в дальние дали. А тени – они такие: их страдания и ужас передаются и нам.

Рамон-Алонсо дрожал от страха, прежде ему неведомого. Служанка мгновение наблюдала за ним.

– Да-да, верно, – промолвила она, – наши тени уже в пути.

– И далеко ли они от дома? – спросил он, стуча зубами.

– За пределами Земли, – отвечала она.

Юноша не верил ушам своим. Но тут старуху сотряс приступ еще более ужасной дрожи, и он тоже внезапно почувствовал, как озяб.

– Теперь наши тени за пределами путей планет, – объяснила Анемона. – Мне эта стужа знакома. Это космический холод. Да-да, они в космосе. От планет-то тепла исходит немного; самая малость от тех, что покрупнее, и это уже кое-что. Но сейчас наши тени в космосе: мне ли не знать! Они как раз там.

Она поднесла ладони чуть ли не к самому пламени свечки, но ничего не помогало, ведь дрожь, исходящая от затерянных в космосе теней, проникает под кожу и пробирает глубже, чем до костей. Леденеет не только кровь, но сама душа.

Космический холод и благоговейный страх сковали и Рамона-Алонсо.

– А зачем он их туда посылает? – еле слышно прошептал юноша, ибо голос отказывался ему повиноваться.

– Этого мы никогда не узнаем, – отвечала старуха. – Он слишком себе на уме, слишком хитер. Но у него там друзья; он, верно, посылает наши бедные тени к одному из таких – поклониться, и передать послание, и потанцевать перед ним, прежде чем они вернутся обратно в ларец.

– Так они вернутся? – быстро переспросил Рамон-Алонсо.

– О да, – подтвердила старуха, – он их всегда возвращает. Он со своими тенями ни за что не расстанется!

– А что же это за духи? – полюбопытствовал юноша.

– Злые духи, – отвечала служанка.

Они посидели молча еще немного, дрожа всем телом, бледные и измученные, окоченевшие от внеземного холода. И если старое тело служанки легче пробирала дрожь, то юное сердце Рамона-Алонсо словно бы острее чувствовало муки своей тени.

– А еще духи, путешествуя от места к месту, частенько пролетают совсем рядом с Землей, и он высылает им навстречу тени, дабы поприветствовать гостей. Но прямо сейчас бедные наши тени совсем в иных пределах, – промолвила она.

– А зачем он отправляет их так далеко? – спросил он.

– Это все жажда власти, – объяснила она. – Свирепая жестокость. Мне ли не знать, как он злится и досадует; мне ли не знать его привычек! Ему не по душе, что ты разгадал его плутни. На моей памяти он заставлял тени часами танцевать без отдыха, потому что ему казалось, будто я работаю недостаточно прилежно. А я после того с ног валилась от усталости и словно бы постарела на много лет.

Оттого, что у нее вообще достало храбрости заговорить, пока все ее существо сотрясала ужасная дрожь, и не просто заговорить, а поднять голос против безжалостного тирана, во власти которого они оба оказались, на душе у Рамона-Алонсо отчего-то потеплело.

Вскорости служанка промолвила:

– Тени повернули обратно и летят домой.

Они посидели еще немного молча, выжидая. Ужас схлынул, чуть повеяло теплом – еле уловимо, так, что и не согреешься! – и словно бы немного ослабли мучительные оковы внеземного холода. Позаимствовали ли тени это тепло у Юпитера или у самого Солнца, ни Рамон-Алонсо, ни мудрая старуха не знали; но вот наконец служанка откинулась к стене и по ее дряхлому, изборожденному морщинами лицу разлилось умиротворенное спокойствие.

– Тени снова в ларце, – промолвила она.

Рамон-Алонсо резко встал, опустив левую руку на рукоять шпаги, – задрапированный плащом, выглядел он весьма внушительно, даже в смутном полумраке.

– Я отберу у него твою тень, – воскликнул юноша, – дабы не мучил он ее более! А моя останется в ларце, потому что я заключил с чародеем сделку, и еще потому, что мне нужно золото; но твою я тебе верну, и не будет он более ее истязать и терзать.

Рамон-Алонсо уже обещал ей это прежде, и тогда старуха с улыбкой отмахнулась от его слов; но сейчас он говорил с таким жаром, что Анемона видела: если решимость способна свершить задуманное, то дело, считай, сделано. И все-таки она покачала головой.

– У меня есть шпага, – заявил юноша.

Но служанка с жалостью поглядела на юношу.

– У него есть оружие куда более ужасное, – удрученно проговорила она.

При этих словах Рамон-Алонсо осознал, что в мрачном доме гораздо больше ценятся нематериальные сущности, нежели те, с которыми способны управиться люди. Он подумал о заклинании.

– Тогда я открою ларец, когда чародей отлучится, – заявил он. – И ты получишь назад свою тень, а моя останется в ларце.

И снова напомнила ему Анемона, что ларец с тенями не открыть никаким ключом.

– В магической книге я видел заклинание, которое отпирает замок! – рассказал юноша.

– И ты можешь его произнести? – воскликнула служанка.

– Нет, оно на китайском.

А надо сказать, что в те времена во всех испанских владениях не нашлось бы ни одного китайца. Испанские корабли не торговали с китайскими землями. Однако ж Рамон-Алонсо взвесил в уме эту эфемерно слабую надежду – и, повернувшись спиной к ведрам и метлам, задумчиво ушел к себе.

Глава XII

Мирандола требует любовный напиток

Когда на следующий день Рамон-Алонсо появился в кабинете, посвященном магии, чародей его уже ждал.

– У тебя превосходная сильная тень, – похвалил чародей.

Да, тень лежала на полу, черная и четкая, и, поскольку до полудня оставалось еще много часов, столько же, сколько минуло после полудня на момент создания тени, длиной она не уступала тени любого другого человека. Но Рамон-Алонсо не отозвался ни словом. Вместо того он проследовал к своему месту и уселся там в ожидании

– Когда, соединяя металлы так, чтобы их структура приблизилась к структуре золота, мы все должным образом подготовим, – объяснял он, – алхимики выбирают из таких вот свитков заклинание, которое наилучшим образом подойдет для материала, с которым мы имеем дело. И, прочтя его вслух на том самом языке, на каком оно составлено, – ведь заклинания эти пишутся на наречии того мудреца, который первым их придумал; и персы долгое время были мастерами по этой части, равно как и немногие избранные из числа тех, которые поклоняются Вишну… – произнеся это имя, маг ненадолго умолк и поклонился. А пока он кланялся, кто-то постучался в дверь, выходящую в лес, и отзвуки эха, словно бы заплутав, растерянно разбрелись по всему дому.

Заслышав стук, чародей резво выбежал из кабинета, снова напомнив юноше паука в тот момент, когда какой-нибудь заблудший крылатый гость тронул нити паутины. Оставшись один в кабинете, посвященном магии, Рамон-Алонсо опять принялся размышлять о темном маге, которого отныне и впредь считал своим противником и у которого намеревался отнять тень злополучной служанки. Магистр выполняет условия сделки, думал Рамон-Алонсо, но сделка эта – кабальная и лукавая – в том, что касается фальшивой тени; и Магистру известно, что юноша обнаружил его плутни.

Внезапно взгляд Рамона-Алонсо упал на увесистый фолиант, и он оставил размышления, которые, учитывая бездонные глубины характера мага, совсем недалеко ушли от поверхности, и встал, ведомый соображением более практического свойства, и, перевернув страницы Поднебесно-имперской книги, снова отыскал великое трехсложное заклинание, отпирающее ларец. Увы, все три слога были на китайском.

И тут Рамона-Алонсо осенило. Висячий замóк ларца понимал китайский язык: ведь юноша своими глазами видел, как тот открывается. Рамон-Алонсо схватил книгу, подтащил ее к ларцу и, перепрыгнув через крокодила, показал нужную страницу замку, неподвижно держа перед ним фолиант в пыльном полумраке; но замок даже не колыхнулся. Тогда юноша поднялся на ноги и вернул книгу на пюпитр – и очень вовремя, ведь за дверью уже послышались гулкие шаги хозяина, а в следующий момент тот снова вошел в кабинет, посвященный магии. Он презрительно покосился на книгу, зная, что ее сдвигали с места, и под этим насмешливым взглядом Рамон-Алонсо испытал еще более острое разочарование, ведь теперь он понял – он не просто потерпел неудачу, нет: попытка его была безнадежна.

– У двери, выходящий в лес, топчется какой-то мужлан, – сообщил чародей. – У него для тебя послание: этот олух желает передать его тебе лично в руки, и никак иначе.

Рамон-Алонсо, все еще удрученный неудачей, молча вышел и направился ко входу. Там снаружи ждал Педро: это он постучался в старую зеленую дверь, а затем отбежал немного назад, под прикрытие деревьев. Оттуда он и говорил с чародеем. А теперь к двери, которая пугала его до полусмерти – ведь каких только ужасов не рисовало бедняге воображение! – вышел его молодой господин.

– Молодой господин, – воскликнул Педро, – о молодой господин, я принес вам письмо от доньи Мирандолы. Хорошо ли тут с вами обращаются? Не морят ли голодом? Вы, верно, уже все науки превзошли, господин. Гончая ваша на аппетит не жалуется.

– Не ослабел ли пес? – забеспокоился Рамон-Алонсо.

– Могуч и крепок, как прежде, – заверил Педро.

– Хвала всем святым, – воскликнул Рамон-Алонсо, возвращаясь к привычной манере речи, от которой в этом доме воздерживался.

– Письмо – вот оно, господин, – промолвил Педро, доставая его из-под плаща. – Но, господин, есть там одно слово, на нем еще клякса стоит; знайте, что в этом месте надо читать «любовный напиток», а вовсе не то слово, которое написано под кляксой.

– Любовный напиток, – повторил Рамон-Алонсо.

– Да, господин; а вовсе даже не то слово, которое под кляксой. Так велела мне сказать донья Мирандола.

– Хорошо, – отозвался Рамон-Алонсо.

Письмо было написано тем же четким почерком, как и то, что приходило от отца, и оказалось кратким, как с радостью отметил юноша, ибо ему не хотелось читать слишком медленно на глазах у Педро, а быстро он еще не наловчился.

В письме говорилось:

«Дону Рамону-Алонсо. Не присылай золота; пришли мне молитвенник. Твоя любящая сестра Мирандола».

На слове «молитвенник» темнела клякса – чернильные отпечатки маленьких пальчиков.

– Передай сестре, что я пришлю молитвенник, – промолвил Рамон-Алонсо.

– Да, господин, – кивнул Педро. – Еще что-нибудь?

– Досыта кормите мою гончую, – наказал Рамон-Алонсо.

– А как же, господин!

– Прощай.

– Прощайте, молодой господин, прощайте. Даст Бог, ужо мы с вами еще поохотимся на кабанов, как придет зима!

И Педро медленно отворотился, столь же медленно прошел несколько шагов, а затем зашагал быстрее, еще быстрее, наконец припустил бегом – и бежал во весь дух, пока не выбрался из леса.

А Рамон-Алонсо горько размышлял про себя: он продал свою тень за золото, а теперь нужда в золоте отпала.

Искусство трансмутации он пока еще постиг не вполне. Так не вернет ли ему чародей тень?

Как бы то ни было, надо всенепременно добыть любовный напиток для Мирандолы и выручить тень служанки! Много чего еще ему предстоит сделать, чтобы планы его осуществились!

И Рамон-Алонсо возвратился в темный кабинет, посвященный магии.

– Мне больше не надобно золото, – заявил он.

– Никчемный это металл, – согласился маг. – Алхимики добывали его только потому, что их занимало преобразование первоэлемента. Но само золото в их глазах ничего не стоило. Как я уже рассказывал, они закапывали его в землю и часто предупреждали людей о его никчемности; что и подтверждают их писания, дошедшие до наших дней.

– Я не хочу больше учиться трансмутации, – промолвил Рамон-Алонсо.

– Нет? – удивился маг.

– Потому я попрошу тебя отдать мне тень, – промолвил юноша.

– Но я забрал ее в уплату за науку, – возразил маг.

– Мне бы теперь хотелось поучиться другим вещам, за другую цену, – заявил юноша. – А эту плату я прошу вернуть.

– Увы, – сказал маг, – ты уже многому научился.

– В этом деле ничему, – возразил Рамон-Алонсо.

– Увы, научился, – отвечал маг. –

– Ты дал мне новую тень вместо отобранной, – напомнил юноша.

– Я выкрою для тебя другую, подлиннее, – отвечал маг.

И понял Рамон-Алонсо, что словами ничего не добьется: чего бы он ни сказал, маг преловко парирует все его возражения.

– Тогда дай мне любовный напиток, – сказал он.

– Я такой дребеденью не торгую, – надменно отрезал маг.

– Значит, научи меня, как сделать любовный напиток вместо золота.

Чародей на мгновение призадумался. Ему было все едино. Он уже получил свою плату – и надежно спрятал ее в ларце с тенями. Он в равной степени презирал золото и любовь; не все ли ему равно, чему учить? Профессиональная этика, усвоенная от кого-то из предшественников, подсказывала, что гостю надобно дать хоть что-нибудь в счет внесенной платы.

– Охотно, – коротко кивнул он.

И Рамон-Алонсо сел, не говоря ни слова и думая о Мирандоле.

Он никогда не задавался вопросом, зачем сестра просит то или это. Это ведь Мирандола, с глазами, как грозовой вечер. В этих глазах отражались мысли, которые никогда не посещали его самого.

Мирандоле видней. Мирандола, бывало, как сверкнет глазами – и из юноши веревки вить можно. Он никогда не оспаривал сестриных прихотей – и даже не доискивался их причин.

– Основу для любого любовного напитка составляет смесь из крокодиловых слез и слизи улиток, – раздался голос Магистра. – Сожги соловьиные перья, истолки в порошок и добавь к основе. Приправь розовым маслом. Добавь щепоть праха какого-нибудь царя и две щепоти праха женщины, что некогда была красавицей, и смешай с обычной росой. Все это должно проделать в свете светлячков, и не иначе, произнося нужные заклинания.

Проследив за движениями рук чародея, Рамон-Алонсо увидел на полках все названные им ингредиенты: вот кувшинчик с розовым маслом, и тут же – склянка с ярлычком «Прах Елены Прекрасной»; а рядом, бок о бок, стоят две склянки с ярлычками «Прах фараона» и «Прах Озимандии»[6]; кто-то из них не иначе как носил имя Рамзес. Тускло поблескивал фиал с ярлычком «Крокодиловы слезы». По-видимому, здесь было все, что нужно; а снаружи, в лесу, сияли светляки и ползали улитки.

Скучный урок затянулся до бесконечности: маг нараспев читал разные заклинания, которые юноша заучивал наизусть (или, по крайней мере, пытался), и перечислял другие возможные ингредиенты, что встарь использовались в более жарких землях. Все ингредиенты Рамон-Алонсо запомнил так твердо, что никакой ошибки быть не могло; если он где и ошибся, так разве что в заклинаниях.

Глава XIII

Рамон-Алонсо составляет любовный эликсир

На следующее утро Рамон-Алонсо поднялся спозаранку: ему не терпелось выполнить поручение Мирандолы – у него руки чесались опробовать новообретенное умение. В тот день маг собирался научить юношу еще нескольким заклинаниям и рассказать о дополнительных ингредиентах: конечно же по ходу дела глумясь над материей, потешаясь над тщетой человеческих честолюбивых устремлений, цитируя древних философов и свою собственную премудрость. Не каждому юнцу выпадает такая возможность; ведь этот наставник своими руками собрал и сберег плоды многих эпох, в придачу к познаниям, унаследованным от философов былых времен!

Войдя в кабинет, посвященный магии, Рамон-Алонсо с внезапной радостью обнаружил, что возможность эта для него пока что в будущем. Ведь он спустился по витой лестнице из камня и древесины, едва забрезжил первый свет, и чародей еще не объявлялся. Но благодаря новообретенной учености, что озаряла разум ярким, ясным светом, ученик чародея уверенно оглядел хозяйские полки и опознал все нужные ему ингредиенты. Он взял из склянки немного праха Озимандии и смешал в нужной пропорции с прахом Елены Прекрасной. Его юношеская смекалка верно угадала афоризмы, которые Магистр всенепременно произнес бы над этими щепотками праха; ведь, заручившись порциями эликсира жизни, он не упускал шанса понасмехаться над иллюзиями человеческими. Склянки с розовым маслом и крокодиловыми слезами стояли тут же, на полке, никуда не делись; а на гвозде рядом висела высушенная шкурка соловья. Рамон-Алонсо высек огонь, подпалил несколько перышек, растолок их в порошок и смешал со всем остальным. А затем поспешил к выходу, чтобы успеть в лес до того, как появится наставник, и свершить задуманное без посторонней помощи; ведь старики все норовят сделать по-своему, и придают незаслуженно большое значение обрядам и никчемным цитатам, и препятствуют нетерпеливым трудам, до которых так жадна молодежь.

Рамон-Алонсо подошел к двери, выходящей в чащу, и минуту-другую чутко прислушивался. Из коридоров не доносилось ни звука; маг еще не вставал. В лесу лежала роса, и юноша, собирая каплю за каплей с поникающих листьев травы, вскоре наполнил небольшую чашечку; и отыскал крупных улиток, а потом и светляка. Все это он отнес в дупло дуба, где было достаточно темно; там в свете светляка Рамон-Алонсо и смешал в самой обыкновенной ступке все ингредиенты, произнося вслух заклинание, весьма популярное в Персии. Вязкую тягучую субстанцию он перелил из ступки в склянку, тщательно ее закупорил и зашагал назад к лесному дому. А за ним, привлеченные напевными переливами причудливого персидского заклинания, а может, и ароматом любовного напитка, потянулись мелкие лесные тварюшки. За спиной у Рамона-Алонсо раздавался их легкий топоток; но стоило ему обернуться, и лесные жители отбегали и прятались за стволами дубов; а если юноша подходил к дереву, за которым скрывался один из таких, и обходил ствол кругом, он слышал, как цепкие коготочки царапают кору с противоположной стороны, и понимал: пугливое создание вскарабкалось на дерево и затаилось подальше от него; стоило юноше стронуться с места, и оно шмыгало в обратном направлении – так, чтобы между ним и человеком всегда оказывался кряжистый ствол. Это были всего-то навсего бесенята, легковесные создания, созданные из праздной беспечности и лесной тайны: сейчас ими владело любопытство – их главный мотив. Вскоре топоток стих: бесенята побаивались подходить к дверям чародея слишком близко. Они расселись за деревьями и время от времени попискивали от удивления.

Вернувшись в лесной дом, Рамон-Алонсо тотчас же отправился искать служанку и обнаружил старуху в ее укромном закутке среди метел и ведер.

– Анемона, – сообщил юноша, – я возвращаюсь домой, ибо у моей сестры есть

– Ей-то он на что? – удивилась служанка.

– Не знаю, – отозвался Рамон-Алонсо, – но ее желание для меня закон.

– Разве она не молода? – промолвила служанка.

– Молода, – подтвердил Рамон-Алонсо. – Надо думать, эликсир нужен ей для вящей надежности.

– О да, эти зелья куда как надежны, – подтвердила служанка, ведь она немало всего узнала о магии за много лет работы по дому. – Только надо, чтобы мужчина увидел девушку первым делом после того, как выпьет напиток, или оказался в тот момент совсем рядом с нею – и тогда никуда ему не деться от чародейской любви! Это, верно, и есть твой эликсир? – Ибо Рамон-Алонсо держал склянку в руке.

– Он самый, – подтвердил юноша, – я своими руками смешал его в лесу.

– Этооннаучил тебя?

– Да, – кивнул Рамон-Алонсо.

– И ради этого ты отдал свою тень! – горестно посетовала служанка. Рамон-Алонсо попытался было втолковать ей, что изучил многое сверх этого, но старуха и слушать его не стала – она сидела на соломе, понурив голову, и оплакивала его утрату.

И, видя, как печально ее лицо, и как мрачен ее жалкий угол, и какое безысходное уныние разливается повсюду вокруг нее, юноша принялся уговаривать ее бежать из лесного дома: он-де сам проводит ее в Арагону. Но старуха только вздохнула:

– Мир еще более жесток, чем этот дом.

Рамон-Алонсо урезонивал ее как мог, нахваливая мир, но она ответила лишь:

– Там для меня места нет.

Тогда Рамон-Алонсо пообещал:

– Я вернусь за тобой, и, когда я приду, я вызволю твою тень.

А старуха горестно покачала головой, как всегда, когда юноша заговаривал об этом.

– Но у меня есть план, – настаивал Рамон-Алонсо.

Старуха снова покачала головой, и тогда он рассказал ей, в чем его план заключается.

– Я видел заклинание своими глазами, когда маг отпер заветный ларец, – сообщил юноша. – И потом еще раз видел. Оно на китайском, и я не могу его произнести, но я его хорошо запомнил, все три значка до единого; я выучусь искусству обращения с пером и начертаю один из этих значков на пергаменте. Значков там три, но для начала я перерисую только один и допишу несколько слов, которые сам же и выдумаю, что-нибудь этакое квадратное и диковинное. И скажу я ему: «Учитель, это письмо дал мне один мимохожий язычник. Будь так добр, прочти его мне!»

Поначалу старуха вроде бы заинтересовалась, но когда Рамон-Алонсо заговорил о том, чтобы написать выдуманные словеса, она снова погрузилась в уныние.

– Да ты послушай только! – уговаривал он, и пылкая убежденность юноши передалась и служанке. – Когда учитель читает, он частенько бормочет себе под нос, а если в комнате будет темно, а почерк совсем мелкий, тогда он точно примется бормотать, а я навострю уши! А как только среди выдуманных письмен он обнаружит одно-единственное знакомое ему слово, то наверняка произнесет его вслух, а затем умолкнет и задумается; а я это слово услышу – и его запомню. Потом надо будет выждать несколько дней, может статься, даже недель и месяцев; и тогда я однажды приду к нему с новым письмом, в котором запрячу второй значок; а спустя еще какое-то время и с третьим, и так у меня составится полное заклинание.

В лице служанки отразилось что-то похожее на надежду; но надежда не озаряла эти черты так давно, что если она сейчас и блеснула в выцветших глазах, то едва уловимо, и Рамон-Алонсо не был до конца уверен, не ошибся ли он. Спустя какое-то время старуха посоветовала:

– Не учись у него искусству обращения с пером. Не он один преподает эту науку; есть на свете и другие наставники – люди праведные и добродетельные.

– Но почему? – спросил Рамон-Алонсо.

– Потому что, – объяснила старуха, – еслионбудет думать, что ты пером не владеешь, он не заподозрит, что это ты и написал.

Только тогда Рамон-Алонсо понял, что служанка и впрямь надеется, – ведь она внесла свою лепту в его план. Долго обсуждали они его во всех подробностях. И все это время слабая надежда в сердце служанки росла и крепла, и глаза ее на изможденном морщинистом лице засияли ярким непривычным светом.

Вот о чем предупредила она Рамона-Алонсо и велела крепко-накрепко запомнить: прежде чем открывать ларец с тенями (если ему это однажды удастся), следовало отдать магу тень-копию. Ибо маг обладал нужными инструментами, чтобы отсечь фальшивую тень раз и навсегда; но если этого не сделать, то сам юноша никогда от нее не избавится, и у него навсегда останутся две тени, настоящая и поддельная. Так они судили и рядили и сговаривались промеж себя; а Рамон-Алонсо о своей собственной тени даже не задумывался, намереваясь спасти одну только служанкину тень, и мысли его, устремляясь в будущее, не задерживались ни на чем, кроме как на видении этого старческого лица, подсвеченного слабой улыбкой зыбкого счастья в тот миг, когда она снова обретет свою верную тень.

А солнце между тем поднималось все выше, и настал час, когда просыпается чародей; а Рамону-Алонсо хотелось уйти прежде, чем тот появится из своих покоев. Ибо еще в юности постиг он мудрую истину: когда задумываешь веселую затею, от стариков надобно держаться подальше, ибо старики со своей мешкотной мудростью примутся неспешно строить иные планы – и того гляди возникнут всяческие проволочки. Так что Рамону-Алонсо не терпелось пуститься в путь, и все же засиделся, ибо одно слово влекло за собою другое, и никак невозможно было поставить точку в разговоре и оторваться от нового плана, который придумали они вдвоем промеж себя, и распрощаться со старой женщиной, к которой молодой идальго отчего-то проникся таким сочувствием и такой приязнью, – никто и никогда ему не рассказывал, что к пожилым людям случается питать такие чувства!

И вот заговорили они о сущих пустяках, как зачастую поступают люди в момент расставания. Рамон-Алонсо рассказал о лесных бесенятах, на которых ему так и не удалось посмотреть, хотя он слышал их топоток за спиною. А служанка объяснила ему, что углядеть бесенка – дело нехитрое. Ведь человек видит дерево с трех сторон, а бесенок прячется с четвертой и ждет там до тех пор, пока не будет уверен, что сможет незаметно выглянуть из-за ствола.

– А ты брось свою шляпу справа от дерева, – объясняла старуха, – и бесенок тотчас же перебежит на левую сторону, тут-то ты его и увидишь!

О таких пустяках они и болтали. Но вот, опасаясь, что в любой момент появится темный силуэт мага или послышатся его шаги в гулких коридорах, Рамон-Алонсо наконец распрощался; он завернулся в плащ, вооружился

– Когда я вызволю твою тень, – пообещал юноша, – я увезу тебя из этого дома и ты будешь служанкой в Башне моего отца; там не придется тебе работать в поте лица от зари до зари, никто не станет обижать тебя, и ты сможешь отдыхать когда захочешь и выспишься всласть.

Рамон-Алонсо ожидал благодарного взгляда, но такая странная улыбка озарила ее лицо и отразилась в глазах, что юноша, покинув мрачный дом, всю дорогу до выхода из леса недоуменно терялся в догадках.

Глава XIV

Жители Арагоны сражаются во имя веры

Когда Рамон-Алонсо вышел из лесу, он заметил, что тени уже укоротились. И понял он, что слишком заболтался со служанкой: следовало отправиться в путь, пока тени были еще длинны, и пройти через темный лес, пока его собственная тень выглядит неправильно, и выйти к людским угодьям, когда она станет такой же, как у всех прочих. И устыдился он этой своей проволочки – вольно ж ему было даром время терять! Ибо если бы он задержался, любезничая с прелестною девой, то в ослеплении ее красотой юноша, верно, и не осознал бы всей глубины собственного безрассудства; но увлечься старухой-служанкой – это же недостойно благородного рыцаря! При этой мысли Рамон-Алонсо повесил голову, но, однако ж, не отступился от своего великодушного намерения вызволить из кабалы злополучную старую тень поломойки.

Рамон-Алонсо прошел чуть дальше, но вскоре, завидев людей далеко в полях, он решил, что не стоит выходить из-за прикрытия последнего из дубов, росших неподалеку от лесной опушки, пока человеческие тени не удлинятся немного, – дабы невежественные глупцы не подняли шум, как это у простецов, по-видимому, водится, если вдруг тень оказывается не того размера. Он уже преисполнился безмерного презрения к этой вздорной одержимости тенями: ну чего в них такого важного-то, если задуматься? Ибо юность горяча и скоропалительна в своих выводах, на чем бы уж они ни основывались, и считает, что все и так ясно как белый день, и нечасто задается вопросом, а не стоило бы попробовать посмотреть на дело с какой-нибудь другой позиции. И вот на какой позиции стоял Рамон-Алонсо: тень не имеет ровным счетом никакой ценности ни для кого и ни при каких обстоятельствах, и глупо думать иначе; а будь тень хоть сколько-то ценна, бедную старушку, потерявшую свою тень, следовало бы пожалеть; а у него самого тень вообще-то есть; если же она слишком коротка, так все прочие тени были ничуть не длиннее всего лишь пару часов назад; и те же самые люди, что сочли ее слишком короткой ввечеру, в полдень, несомненно, назвали бы ее чересчур длинной. В жизни рода человеческого слишком много бессмыслицы, которую мы обыкновенно не замечаем, ибо это – часть наших иллюзий; но едва человека начинает что-то раздражать в поведении себе подобных, так, что он вынужден от них отмежеваться и отделиться, он оглянется на то, что они творят, и сразу увидит всевозможные абсурдные нелепости, на которые не обращал внимания прежде. Вот так и Рамон-Алонсо, схоронившись в тени дуба, ждал, пока минет полдень, и все больше презирал мнение мира касательно теней.

Мимо него никто не проходил, а если кто и заметил путника издали, то, конечно же, решил, что тот соблюдает самый почитаемый обычай в Испании, то есть сиесту, – отдыхает, пока не схлынет полдневный зной.

А когда тени снова удлинились, Рамон-Алонсо вышел из-под полога ветвей, где укрывался от палящего солнца и от травли людской, и храбро зашагал по дороге под защитой тени, которая с виду ничем не уступала любой другой. Сам юноша невысоко ставил защиту настолько слабую и вообще не задумывался о том, что за ним по пятам следует такая пустая, ничтожная дребедень; но даже он постепенно начинал понимать, какое значение мир придает пустякам – ведь есть среди них и такие, пренебречь которыми – все равно что совершить святотатство.

Еще не доходя Арагоны, юноша окинул взглядом окрестный пейзаж и убедился: настал час, когда тени становятся длиннее, чем предметы материального мира. Не по каким-то замерам он это понял, но по тем жутковато-нездешним очертаниям, что обретают все вещи, когда тени возвеличились над своими хозяевами, так что земными делами начинают управлять призрачные сущности вместо доброй, старой, надежной материи. Это странное и пугающее время было ему знакомо издавна, Рамон-Алонсо часто ощущал что-то подобное, однако никогда не отдавал себе в том отчета и ничего не подсказывало ему, как сейчас, что это – поворотный момент для всех теней, когда каждая тень статью превосходит своего хозяина; вот так обостряют нашу наблюдательность наши собственные невзгоды! Пойди он дальше, возможно, никто ничего и не заметил бы, но в Рамоне-Алонсо быстро нарастало чувство отверженности, и, сколько бы ни презирал он ту якобы великую значимость, что люди по глупости приписывают теням, он не только остро сознавал свой изъян, но и многократно его преувеличивал, пока не захлестнуло его неодолимое желание затаиться и спрятаться, и понял он, почему всеми покинутые изгои сторонятся всех и каждого. Потому не поспешил он в Арагону, но увидел чуть впереди небольшую азалию; там и устроился он в тени ветвей, которой едва хватало, чтобы скрыть позорный недостаток. Если бы кто-нибудь заметил юношу, он притворился бы, будто присел подкрепиться, хотя взять с собой еды он не догадался. Порою на солнце набегали легкие облачка, но не закрывали его так надолго, чтобы путник успел пройти через Арагону; посему Рамон-Алонсо хоронился под защитой этого неказистого куста, у которого было то, чего не имел он сам, и сокрушался про себя, что вообще связался с магией. Вечер отчего-то никак не заканчивался, и Рамон-Алонсо замерз насквозь: он не знал, что причиной тому – голод.

Наконец солнце опустилось к самому горизонту и все тени вытянулись на глазах – длинные и темные; и Рамон-Алонсо, острее, чем когда-либо, сознавая, как жалок его лоскут серого сумрака, чувствовал себя среди этого буйства теней словно бы в разгар какого-нибудь торжества – как если бы пришел он на пышный церковный праздник и все вокруг, и мужчины, и женщины, щеголяли бы в нарядных шелках, а он ходил бы среди них в самой что ни на есть истрепанной старой дерюге. Но тут солнце село, и юноша воспрял духом: чувствуя, что ни в чем не уступит любому предмету материального мира, он покинул свое непритязательное укрытие и зашагал прямиком к Арагоне.

Но едва добрался он до

Какое-то время Рамон-Алонсо расхаживал туда-сюда по склону холма, ежась под стылым ветром; его одолевали все те мысли, что возникают от голода, множатся на холоде и подкрепляются усталостью, которую несет с собой голод, – тут и сомнения, и страхи, и отчаяние. Кто он и что он такое – теперь, когда лишился тени? По-прежнему ли принадлежит он материальному миру? Рамон-Алонсо обреченно перебирал в уме все известные ему формы материи. Есть ли среди них такие, что лишены тени? Даже вода, даже облака имеют тень! А как насчет той зловещей сущности, с которой он теперь связан, как насчет лоскута тьмы, полученного от чародея? Теперь они c этой тварью все равно что сообщники, так? А не лежит ли на лоскуте тьмы проклятие?

Тут мысли его обратились к Судному дню. А нужна ли тень для спасения души? Есть ли благословенным святым дело до такой легковесной и неосязаемой вещицы? Но юноше сей же миг пришло в голову, что святые сами отринули материальный мир; они ведь и сами бесплотны, они – квинтэссенция духа, так что, чего доброго, тень они ценят куда выше, нежели он в состоянии вообразить.

И все это время, пока Рамон-Алонсо бродил по темнеющему склону холма, его сомнения воплощались в вопросах, а отчаяние подсказывало ответы; а ведь все они помалкивали бы, если бы только юноша не забыл захватить с собою немного еды в заплечной суме. Небесная синева все густела; над травой запорхали мотыльки, которые летают иначе, нежели крылатые создания дня, и раздавались тихие, странные звуки, коих не знает дневной свет; и наконец, точно королева, что неслышно прокрадывается в тронную залу через потайную дубовую дверцу, над тягучими сумерками ярко вспыхнула первая звезда.

В этот час Земля внушает особое благоговение; в этот час тайна ее разливается в воздухе и трогает детские сердца; только в эту пору, и не иначе, возможно разгадать ее непостижную древнюю историю; эту пору выбирает она, чтобы показаться во всем своем великолепии пролетающей комете, или духу, или любому чужаку, что странствует путями планет. Звезды зажигались одна за одной, но Рамон-Алонсо, озябший и одинокий, счастливее не стал: в мягком зареве ему открылся новый ужас. Ибо, опустив глаза и внимательно приглядевшись ко мху и траве, он заметил, что полученный от чародея лоскут тьмы кажется чуть темнее, нежели природный сумрак этого раннего звездного часа; так что выходит, только у него одного в ночи есть тень – только за ним одним неотвратимо ползет она. И снова погрузился он в горестные размышления, пытаясь догадаться, чем все кончится. Неужто он разделит очевидную участь нечистой подделки? Неужто он лишится вечного блаженства только потому, что лишился тени? Юноша сокрушенно раздумывал про себя, а ночь между тем сгущалась и скоро сделалась темнее лоскута тьмы. Когда же Рамон-Алонсо заметил, что фальшивка исчезла и что он на какое-то время стал таким же, как все прочие люди и предметы, не имеющие тени в ночи, он выбросил из головы мысли о будущем и снова направился к Арагоне, надеясь пройти по ее улицам, как любой другой путник.

Когда он добрался до деревни, была уже глубокая ночь и сияли все звезды до единой – не только те, что прокрадывались на небо друг за дружкой, пока никто не смотрит, но весь Млечный Путь. Давно уже отзвонили колокола, и деревню, по которой шагал Рамон-Алонсо, укрыла тишина. Но тишина эта полнилась перешептываниями – напряженная, сторожкая тишина. Все окна на верхних этажах были открыты; в темноте комнат затаились люди. Женщины выглядывали из-за занавесок. Караулили даже на чердаках. Но несмотря на всю свою нетерпеливую готовность, никто не заметил Рамона-Алонсо, пока тот не оказался чуть ли не в самом центре деревни. Может, селяне не рассчитывали, что чужак, которому пристало прокрасться тайком, воровски, войдет честной, уверенной поступью; может, люди слишком увлеклись, перешептываясь промеж себя; но скорее всего, они просто думали, что событие, которого они ждут, произойдет не прямо сейчас. Однако едва из верхнего окна донесся резкий, возмущенный возглас, как все, кто следил и бдил, тотчас же увидели юношу. Тогда тишину нарушили шум и гам – все опрометью кинулись вниз по деревянным ступеням; бряцали ножны, с треском распахивались двери, раздавались крики, на улице загрохотал топот бегущих ног.

– Во имя Веры, – кричали люди, – во имя Веры! Где он?

За спиной у Рамона-Алонсо не смолкал многоголосый гомон; а прямо перед собою он увидел четверых дюжих парней. Один держал в руке фонарь. Еще несколько шагов, и молодой идальго преодолел половину пути через деревню. Но эти несколько шагов лишь приблизили его к этой четверке. Позади него голоса звучали растерянно: вероятно, поселяне потеряли след чужака. А впереди, по-видимому, были только эти четверо – и никого больше. Рамон-Алонсо быстро направился к ним;

– Во имя Веры! – вскричали они.

– Не все сразу, сеньоры, – отозвался Рамон-Алонсо, взмахнув шляпой, ведь на него надвигались все четверо одновременно. – По одному, будьте так добры!

При этих словах один из противников чуть замешкался, но кто-то из сотоварищей обернулся к нему.

– Это же во имя Веры, – напомнил он.

И они все вместе ринулись в бой: трое обрушились на Рамона-Алонсо, а четвертый стоял рядом, держа обнаженный клинок наготове и подняв фонарь высоко над головой.

– Во имя святого Михаила! – воскликнул первый, скрестив шпаги с Рамоном-Алонсо; юноша ловко отбил выпад.

– Во имя всех архангелов! – воскликнул воитель и снова атаковал Рамона-Алонсо.

Но тот уже сдернул с себя плащ, обмотал им левую руку и принял вражеский клинок на нее. А шпагой отбил колющий удар второго противника.

Но одному против троих долго не выстоять; а неподвижный фонарь и звонкий лязг стали уже оповестили толпу, заполонившую улицы, где искать чужака, пришлеца с нечистой тенью, как его тут прозвали, и поселяне спешили к месту событий. Рамон-Алонсо оттеснил нападающего в сторону, сбив клинок плащом, и, проскочив мимо, на миг оказался между ним и двумя другими противниками. И, проворно развернувшись, атаковал поселянина с фонарем.

У четверки был свой план: они, конечно же, загодя условились, что парень с фонарем не нападет вместе со всеми, но станет светить остальным. Они, надо думать, долго это все обговаривали и обсуждали, пока ждали Рамона-Алонсо. И фонарь они наверняка доверили самому худшему бойцу из них всех. Им и в голову не приходило, что Рамон-Алонсо набросится именно на него.

Когда же Рамон-Алонсо обошел трех нападавших сзади, каждый из них оборотился и на миг выжидательно замер, ибо всем известно: если в темноте у тебя за спиною – вооруженный противник, добра не жди. В этот самый момент Рамон-Алонсо и кинулся на человека с фонарем. Он сделал выпад, парировал и снова нанес колющий удар.

– Во имя матушки святой Анны! – воскликнул человек с фонарем, в последний раз замахиваясь шпагой. А в следующий миг острый клинок Рамона-Алонсо вошел ему между ребер.

Странная магическая тень нелепо завертелась на месте, когда Рамон-Алонсо схватил упавший фонарь той же рукой, на которой висел плащ, так что его глаза оказались защищены складкой ткани от света, который ослепил остальных троих. Вот только их было уже не трое; еще два-три десятка человек бежали вверх по улице – до них оставалось каких-нибудь несколько шагов. Взмахнув плащом и фонарем им в лицо и держа шпагу наизготовку, Рамон-Алонсо заставил троих противников отпрянуть назад, развернулся и побежал. Толпа хлынула вдогонку.

Юноше удалось немного опередить преследователей, но в ночи легко следовать на свет фонаря; Рамон-Алонсо не сходил с дороги – и вскоре его уже почти нагнал самый быстроногий из бегунов. Какое-то время они мчались во весь дух, но, когда Рамон-Алонсо понял, что его того гляди настигнут, он остановился и поставил фонарь на дорогу. Подбежал преследователь – но не из числа тех троих, с которыми еще недавно бился Рамон-Алонсо. Молодой идальго швырнул плащ ему в лицо, подхватил фонарь и понесся дальше. Подраться с ним еще успеется, думал юноша, если тот снова его нагонит. Но плащ накрыл поселянина с головой, клинок его проткнул ткань, да в ней и застрял, и толпа поравнялась с ним прежде, чем тот снова бросился следом за фонарем. Едва Рамон-Алонсо избавился от плаща, бежать сразу стало легче, и он понесся вперед как птица, наслаждаясь быстротой, как это бывает с атлетами в юности. А толпа принялась на все лады проклинать фонарь, который раскачивался и подпрыгивал далеко впереди: люди приняли его за один из адовых огней, напрочь позабыв или просто не зная о том, что это – благонадежный фонарь честного бакалейщика из их собственной деревни.

Остановить Рамона-Алонсо поселяне зареклись и пытаться и честили его именами известных демонов, да только беглец слышал их не лучше, чем эти самые демоны. Однако юноша отметил про себя, что, хотя жители Арагоны сражались или преследовали чужака, как явствовало из их воплей, во имя Веры, во имя святого Михаила, во имя святого Иосифа, во имя святого Иуды, который не Искариот; во имя всех святых и во имя короля, никто не крикнул «во имя Тени». А ведь из-за тени весь сыр-бор и поднялся, раздраженно думал про себя Рамон-Алонсо. Даже там, где речь идет о сущем пустяке, всегда есть по меньшей мере две точки зрения.

С тех пор как он сбросил плащ, он все дальше отрывался от преследователей, но вот какой-то прыткий поселянин, похоже, снова обогнал всех прочих. Его топот раздавался все громче, заглушая и гомон, и шум толпы. Слева между густыми изгородями пролегала узкая улочка, уводя на более широкую дорогу. И вот настал момент пустить фонарь в ход – ради чего, собственно, юноша и тащил его всю дорогу. Он пробежал вниз по улочке, пока не обнаружил лазейку в изгороди справа. Тогда он укрепил фонарь повыше в изгороди слева, засунув его между веток. А сам протиснулся в лазейку справа и, срезая угол широкого поля, неслышно побежал к дороге, с которой свернул совсем недавно.

Вскоре преследователи добрались до фонаря. Они не услышали, как чужак крадучись пересекает поле: они обступили фонарь, и сняли его, и, обнаружив, что беглеца нигде нет, рассыпались во все стороны, высматривая, куда же тот делся; и кто-то помчался через поле к дороге вдогонку за Рамоном-Алонсо. Но поборники веры потеряли слишком много времени и шагов его больше не слышали. Следовать за фонарем было куда как просто, но теперь, когда путеводный свет их больше не вел, пришлось пошевелить мозгами и напрячь слух, а с этим делом поселяне справились не сразу.

Поначалу за спиной у Рамона-Алонсо еще раздавались голоса, затем преследователи отстали и крики их смешались с дальними отзвуками ночи. Юноша неспешной трусцой бежал себе дальше. Вскоре поселяне, по одному-двое и небольшими группами, вернулись с дорог и улочек, и снова собрались в деревне, и всю ночь напролет толковали о том, как они порадели на благо Веры. Люди судили и рядили, откуда нечистый взялся и куда подевался, и без конца рассказывали об одном и том же, но с разных точек зрения, а мудрые старики, которые весь вечер просидели дома, осаживали молодежь и прозорливо строили догадки. Когда же сравнили слова одних, других и третьих, стало ясно, что магии в этом деле было

– Что ж, магия сгинула. Хвала всем святым!

– Воистину, сгинула! – подхватили все.

И пошли спать.

Глава XV

Рамон-Алонсо морочит отцу голову, рассуждая о методологии

А Рамон-Алонсо пробежал еще немного в ночи, затем перешел на шаг и очень скоро уже неспешно шел себе по дороге, что серой лентой расстилалась перед ним, – как если бы на земле не осталось иного света. Белизна Млечного Пути в вышине словно бы намекала на иные дороги, и мысли юноши побродили немного по лабиринтам этой фантазии, пока совсем не заплутали, а тогда сокрушенно вернулись на грешную землю. Служанка была права! Сколько дурацкого шума из-за сущей безделицы, причем безделицы, которую люди сами же и не ценят: ибо кто дорожит своей тенью, кто сравнивает ее с чужими тенями, кто гордо выставляет ее на всеобщее обозрение, кто ею похваляется? Это же пустяк, все знают, что пустяк, самая никчемная вещь на свете; такую ерунду ни в одной захудалой лавчонке не продают, да кабы и продавали, так никто бы ее не купил, кому она сдалась-то? – она даже как память и то не дорога, она беззвучна, невесома и ровным счетом ни на что не годна. Много еще чего подумал про себя Рамон-Алонсо для тени нелестного – и уже решил, что окончательно доказал ее ненужность. Разумеется, рассуждая о бесполезности тени, юноша изрядно сгустил краски. Но надо признать, что и жители деревни, которые выступили против него с оружием, тоже малость переборщили. Ведь если дело дошло до крайностей, тут уж не скоро опомнишься! Вот и яростным обличениям Рамона-Алонсо ничуть не мешали смутное сожаление и тоска по своей собственной тени, которые так часто накатывали на юношу с тех пор, как юноша ее утратил, и еще не раз дадут о себе знать. Обе стороны – и поселяне, и Рамон-Алонсо – со всей очевидностью презрели логику; а ведь как раз для таких ситуаций и существуют шпаги. Рамон-Алонсо умело воспользовался своей; теперь же он вытер клинок о траву и вернул его в ножны.

Он понятия не имел, который теперь час, но давно пора было спать, так что юноша прилег на обочине дороги. Однако без плаща он скоро озяб, несмотря на лето. Так что Рамон-Алонсо снова встал и неспешно побрел вперед. По дороге он повстречал ручей, напился и оценил живительную силу воды – возможно, впервые в жизни.

Ни его сиротливое странствие, ни его сиротливые мысли не стоят того, чтобы увековечить их в книге. Но вот забрезжила заря и осияла его путь бледными красками, и с приходом нового дня мысли юноши обратились в будущее, и вспомнил он, что при нем – нужный сестре эликсир, и воспрял духом.

И тут на земле снова обозначилась фальшивая тень – тень едва заметная, так что юноша и внимания бы на нее не обратил, если бы не увидел ее случайно накануне вечером, опустив глаза; еще менее заметная, чем самая бледная из земных теней, которую, случается, неожиданно отбрасывает язычок пламени, – но этой тени оказалось достаточно, чтобы Рамон-Алонсо понял: он теперь обречен таиться, и прятаться, и жить изгоем. Недалеко уже оставалось до того леса, под сенью которого хоронился отчий дом, и над темной кромкой деревьев заблестел в утренних лучах конек крыши. Однако ж теперь путь домой был юноше заказан: придется ждать, пока длинные тени, что вот-вот выйдут в поля, не укоротятся до длины меньше человеческого роста. Рамон-Алонсо зашагал быстрее, надеясь укрыться под деревьями, прежде чем восход выдаст его изъян всем и каждому, кто выйдет за порог погожим утром. Юноша свернул с дороги и направился прямиком к лесу.

Солнце поднялось еще до того, как он добрался до опушки, но вокруг пока не было ни души. Неподалеку стоял фермерский дом; под его крышей все еще спали. Один только сторожевой пес приметил человека с тенью-коротышкой, что стремительно скользила по траве, на которой любая другая тень показалась бы размером с хозяина. Среди теней, еще более огромных, чем несокрушимые и крепкие скальные глыбы, пес подбежал к прохожему, заподозрив неладное: он вряд ли отдавал себе отчет в том, что тень чужака неправильной длины, но, вероятно, эта слишком короткая тень придавала Рамону-Алонсо пугающе нездешний вид. Впрочем, тут я судить не берусь, ведь люди и собаки пока что не вполне понимают мудрость друг друга, хотя огромный шаг в нужном направлении уже сделан: достаточно назвать такие имена, как Арнольд Уилкинтон, сэр Мюррей Дженкинс, Рекс, Шарик и Трезорка.

Поначалу пес, поводя носом, трусил следом за юношей; затем догнал его, хорошенько обнюхал его левую ногу, остановился и удовлетворенно плюхнулся на землю. Посидел немного, вспомнил о том, что надо бы полаять, четыре или пять раз отрывисто гавкнул по долгу службы, но человеческим запахом остался вполне доволен и, в отличие от жителей Арагоны, не выказал ни злобной подозрительности, ни ярости. Рамон-Алонсо разом воспрял духом: ведь он убедился, что, несмотря на всю магию и на то, что нормальной тени он не отбрасывал, тело его осталось самым что ни на есть обычным, человеческим: здесь он всецело положился на пса. А пес, решив, что недостаточно облаял незнакомца, который ни свет ни заря шастает тут мимо хозяйского дома, гавкнул еще три-четыре раза. Но это никоим образом не умалило новообретенной жизнерадостности юноши; ведь пес мог и завыть. Рамон-Алонсо зашагал дальше и вскорости скрылся под сводом леса, а пес поднялся и неспешно побрел обратно в конуру, откуда выманило его появление чужака: потусторонняя фигура Рамона-Алонсо на фоне пейзажа в этот час поначалу показалась ему какой-то неблагонадежной.

А Рамон-Алонсо поспешил через лес к Башне; и однако ж ему смысла не было торопиться: он подошел к границе сада так близко, как только мог себе позволить, задолго до того, как решился бы показаться родным. Измученный голодом под окнами родного дома, прячась от собственных родителей и сестры, он прилег на лесной мох неподалеку от беломраморной балюстрады, дожидаясь того часа, когда все человеческие тени сделаются чуть короче людей. Он видел, как в сад вышла Мирандола; видел, как она ходит по дорожкам мимо кустов, так хорошо знакомых им обоим, и мимо лужаек, на которых некогда играли они, – ходит, как ему показалось, целую вечность. Юноше отчаянно хотелось вызвать ее в

В лесу было слишком сумрачно, чтобы верно оценить длину теней, так что Рамон-Алонсо пытался следить за тенью Мирандолы: девушка все еще гуляла в саду. Когда Мирандола дошла до конца сада, туда, где за балюстрадой начинался лес, юноша и головы не смел поднять, чтобы не хрустнул ненароком сухой сучок и сестра его не услышала; но вот она повернула назад, и вскоре Рамон-Алонсо, даже поднявшись на ноги, рассмотреть толком ее тень уже не мог. Так что он стал наблюдать за небольшой мраморной статуей на лужайке – статуей нимфы – вроде тех, которые, как поговаривали люди, в нынешние времена больше не прячутся в зарослях; и заметил юноша, что тень статуи убывает. И вот приблизилось то время, когда все прочие тени почти сравнялись с его собственной и различие между ними уже не бросалось в глаза, и Рамон-Алонсо вышел из-за деревьев. Мирандола сразу его увидела, едва юноша выступил на открытое место между балюстрадой и темным лесом, и побежала со всех ног по садовой дорожке навстречу брату. Но не все складывается так, как мы того желаем, даже в самые счастливые моменты бытия; когда брат с сестрой бросились друг к другу, появились их отец и мать и направились именно в эту часть сада.

– Эликсир со мной, – шепнул Рамон-Алонсо.

Не говоря ни слова, Мирандола перехватила склянку и спрятала ее в складках платья. Так быстро перешел подарок из рук в руки, что юноша даже заметить ничего не успел; он взглянул сестре в лицо, где запечатлены все поступки человеческие, высматривая подтверждение случившемуся, но в безмятежных чертах не отражалось никаких свидетельств того, что девушка только что получила подарок. Затем Мирандола улыбнулась своей прелестной улыбкой и обернулась к родителям.

– Рамон-Алонсо вернулся! – воскликнула она.

Все обменялись приветствиями; Рамона-Алонсо засыпали вопросами, на которые отвечать нужды не было, ведь между ними и словечка вставить не удавалось. Но вот вопросов поубавилось и настало время для ответов, и Рамон-Алонсо смог выбрать те, что полегче. И показалось юноше, что Мирандола то и дело приходит ему на помощь, когда родители задают вопросы особенно неудобные – то есть про золото: да, ее собственные реплики порою звучали легкомысленно, но юноша отнюдь не был уверен, подсказаны ли они легкомыслием или мудростью.

– Магия, наверное, ужасно сложная? – любопытствовала мать.

– Много ли золота ты успел сделать? – интересовался отец.

А Мирандола смеялась:

– А ты умеешь вытаскивать кроликов из-под пустого сомбреро?

Вопросов было слишком много, так что все и не запишешь, и в большинстве своем они, по сути дела, служили лишь ласковым приветствием и в ответах не нуждались.

Однако вскорости сеньор Башни и Скалистого леса попытался увести сына от матери и сестры, чтобы уже с глазу на глаз потолковать с ним о деле. Это ему удалось, хотя и с трудом, а все из-за Мирандолы. И даже тогда девушка замешкалась в пределах слышимости, так что наконец отец вынужден был ей напомнить:

– Мирандола, у нас деловой разговор.

Рамон-Алонсо обнаружил, что на ясные и недвусмысленные вопросы про получение золота ответить непросто – теперь, когда сестры рядом нет и помочь ему некому. Он настолько доверял ее чутью и прозорливости, что ни секунды не сомневался: любовный эликсир, о котором она попросила, пригодится ей больше, нежели золото, которого требовал отец; но выдать сестринский секрет он не мог, так что трудно ему было, не обладая богатым опытом в сфере коммерции, точно отчитаться за золото, которого на самом деле не существовало. Так что он прикрылся методологией магии и не утаил от отца ни единой крупицы знания о трансмутации – напротив, наговорил ему с три короба, догадливо подметив, что все эти высокоученые подробности сбивают старика с толку и отвлекают от насущно важного вопроса в точности так же, как тропы в лабиринте, которые хотя и проложены в правильном направлении, рано или поздно заводят людей не туда. Долго беседовали отец с сыном, и хотя рекламные проспекты Рамон-Алонсо писать не умел, он тем не менее искусно обошел вопрос об отсутствии золота и не выдал сестринского секрета. За разговором они дошли до дома и очень скоро уже сидели за столом в небольшой пиршественной зале. Там, пока Рамон-Алонсо пил и ел в свое удовольствие, сеньор Башни рассказал ему о Гульваресе.

– Боюсь, он скуповат, – объяснял отец. – Такой станет долго и въедливо торговаться из-за приданого Мирандолы, поэтому золото нам нужно безотлагательно.

Рамон-Алонсо промолчал, думая о мужиковатом толстяке, которого он один раз видел своими глазами и о котором был много наслышан.

– Однако ж если с Гульваресом мы не договоримся, кого ж еще найдем мы в здешних краях для Мирандолы? – продолжал отец. – Жених ведь из лесу не выйдет? То-то. А поехать в Мадрид мы себе позволить не можем. Сколько бы ни запросил Гульварес, он все равно обойдется нам дешевле.

И престарелый сеньор задумчиво положил руку на пустой дубовый сундучок, который теперь держал у себя в комнате, куда они с сыном и перешли после трапезы – в те самые покои, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов.

– А нельзя ли подождать немного? – предположил Рамон-Алонсо.

– Нет-нет, – с улыбкой покачал головой отец. – Легко говорить «подождем», пока ты молод. А глядь, великие возможности уже и упущены. Ты ждешь-пождешь, а молодость-то проходит. Так-то, сынок, так-то.

Рамон-Алонсо ничего к тому не прибавил. Отец его молча и с удовольствием обдумывал про себя будущее; день выдался теплый, так что старик начал понемногу задремывать и про сына словно бы позабыл. Тогда Рамон-Алонсо возвратился в сад, пока положение теней позволяло ему гулять под открытым небом, до поры не привлекая к себе внимания.

В саду он побеседовал немного с матушкой, как бы ни хотелось ему вернуться к Мирандоле; а тени между тем все укорачивались. Наконец седовласая сеньора направилась к дому, под его прохладные своды, и Рамон-Алонсо торопливо распрощался, ссылаясь на срочную работу и обещая вскорости вернуться, и покинул мать, так толком и не объяснив, зачем он вообще приходил. Матушка же наказала ему не слишком полагаться на магию – не более, чем потребуется, чтобы угодить отцу. И юноша поспешил к Мирандоле, что ждала его в другой части сада. А тени становились все короче и короче.

За разговорами Рамон-Алонсо

– Отец хочет выдать тебя за сеньора Гульвареса.

– Хочет, – кивнула она.

– Мирандола, – промолвил Рамон-Алонсо, – тебе не кажется, что этот сеньор Гульварес несколько мужиковат? А вдруг, даже если поначалу он и кажется человеком приятным, он, состарившись, сделается слегка занудлив и докучен и – нет-нет, не то чтобы тебе опротивеет с ходом лет, но, чего доброго, утратит толику своего обаяния и изящества?

Но Мирандола лишь негромко рассмеялась – и смех ее не умолкал до тех пор, пока они с братом не распрощались и Рамон-Алонсо не углубился в лес.

Глава XVI

Отец Хосе трудится в поте лица

В глубокой задумчивости возвращалась Мирандола от опушки леса через пустошь. Прежде она всегда знала обо всех делах своего брата – и даже обо всех его помыслах. А вот сейчас ведать не ведала, что у Рамона-Алонсо на уме, и это ее несказанно удивляло. Мирандола взвешивала про себя события самые разные, что могли бы затронуть ее брата, – и в первую очередь любовь; то ей казалось, что Рамон-Алонсо наверняка влюбился, а то мнилось, что дело не в этом. Девушка слишком недолго проговорила с ним, чтобы догадаться: Рамон-Алонсо поторопился уйти через лес с запасом снеди в наплечной суме, поскольку утратил то, что прилагается к любому материальному предмету на свету, и теперь не смел никому показаться со своим жалким пятифутовым лоскутом тьмы в тот час, когда все прочие тени и того короче. Да, Мирандоле доводилось слышать истории о людях, которые продали свои тени; она знала, что брат ее всякий день имеет дело с магией; но ей и в голову не приходило, что за цену запросил с ученика чародей. Она ведь велела брату не приносить никакого золота! Тогда к чему такая спешка? По-прежнему недоумевая, девушка вернулась в сад.

Кто смог бы ей ответить? Только один человек. Один, и только один из числа немногих знакомцев Мирандолы был способен разгадать эту головоломку – смиренный отец Хосе. И едва девушка о нем подумала, как улыбчивый толстяк тут же и возник собственной персоной. По одной из садовых дорожек он обычно приходил всякий раз, как являлся повидать сеньора Башни; теперь же он приспел помочь сеньору подготовиться к великому событию, до которого времени осталось всего ничего и о котором судачила вся округа, – к приезду светлейшего достославного идальго, герцога Тенистой Долины.

Не успел священник войти в дом, чтобы посодействовать в приготовлениях, которыми уже давно занимался сеньор Башни (ненадолго отвлекшись лишь с появлением Рамона-Алонсо), как Мирандола поздоровалась со святым отцом и увлекла его за собою в другую часть сада, уповая, что добрый пастырь растолкует ей, почему ее брат так внезапно ушел. В том, что отец Хосе разгадает тайну, девушка ни минуты не сомневалась и надеялась, что он не утаит от нее правды, ведь эти двое были задушевными друзьями, можно даже сказать, родственными душами в делах духовного свойства. Из всех обитателей Башни Мирандола всегда исповедовалась наипространнейшим образом, – пожалуй, таких исчерпывающих исповедей святой отец больше вообще ни от кого не слыхивал и воистину всегда им радовался. Из ее исповедей ему частенько становилось известно о разных мелких обыденных происшествиях в округе, о которых ему подобало и следовало знать и о которых он вряд ли проведал бы иначе. Со временем он привык во многом полагаться на эти исповеди; вот так вышло, что они с Мирандолой стали своего рода соратниками в войнах, кои праведники неустанно ведут противу греха.

– Сегодня приходил мой брат, – промолвила девушка.

– Вот как? – откликнулся отец Хосе.

– Но он пробыл совсем недолго и снова ушел.

– Досадно, – вздохнул отец Хосе.

– Он со всеми нами поговорил, отобедал и сразу же распрощался.

– Надеюсь, покушал он с аппетитом, – произнес святой отец.

– С большим аппетитом, – подтвердила Мирандола.

– С аппетитом, значит? – повторил отец Хосе.

– Да. Съел он много.

– Больше, чем обычно?

– Да.

– А, – отметил святой отец, – видимо, путь он проделал неблизкий и очень торопился.

– Наверное, так, – кивнула Мирандола.

– А чего ради он приходил? – спросил отец Хосе.

Мирандола поглядела на священника и мягко улыбнулась.

– Конечно, чтобы повидаться с нами, – объяснила она.

Но отец Хосе уже понял по ее улыбке и по ее взгляду, что не получит ответа на свой вопрос.

– Похвально. Весьма похвально, – проговорил он.

– Вот только дома брат не задержался, – посетовала девушка.

– Охо-хо. Ему следовало бы побыть с близкими подольше, – подтвердил отец Хосе.

– Он так быстро ушел через лес, – вздохнула девушка.

– А по какой же дороге он приходил? – уточнил священник.

– Тоже через лес, – отвечала девушка.

– Ага. Скрывается, значит, – догадался отец Хосе.

Притом что отец Хосе днем и ночью с готовностью помогал тем, кто искал его помощи, долг, как говорится, платежом красен: он был рад и счастлив пораскинуть умом ради Мирандолы. Священник рассуждал так: человек скрывается либо от врагов, либо от всех и каждого. Случается, что человек скрывается от правосудия, но в здешние края блюстители порядка забредали редко, а летом так и никогда, ведь в жару Ла Гарда по большей части мирно дремала. Стало быть, скрывается юноша от врагов – или от всех и каждого. А надо сказать, что отцу Хосе нередко исповедовались те, у кого есть враги, и уяснил для себя святой отец, что в таких обстоятельствах никто не возвращается обратно тем же путем, каким пришел, – а вот Рамон-Алонсо именно так и сделал. Выходит, Рамон-Алонсо скрывается от всех, кроме своей семьи? Это наводило на мысль, что в нем произошла некая перемена, которую он пытался утаить, – скажем, в одежде, ведь священник хорошо знал, что юноши так же щепетильны в отношении платья, как и в отношении внешности, коей наделил их Господь, или даже – увы! – в том, что касается спасения души. Тогда что же это за перемена? Наверняка от зоркого взгляда Мирандолы она не ускользнула.

– Надеюсь, он был в добром здравии, – сказал священник.

– Да-да, – подтвердила девушка.

– И выглядел как обычно?

– О да.

– В точности таков, как всегда. Да, конечно. И одет был по-обычному?

– Да, – промолвила Мирандола. – Если не считать плаща.

– А, так, значит, на нем был другой плащ, – догадался отец Хосе.

– Плаща на нем не было, – отозвалась девушка.

– Не было, – повторил священник и призадумался. Он все глубже погружался в мысли о материях все более странных, в том числе и о свойствах магии, о

– Дитя мое, – промолвил священник и потрепал девушку по руке, чтобы не встревожить ее своими словами, – а тень у него была?

Мирандола тихонько охнула.

– Да, тень была на месте.

Отец Хосе подобрался совсем близко к разгадке – но и только. Чем больше он размышлял, тем дальше уходил от истины и наконец решил, что нужно собрать побольше фактов – отследить мельчайшие детали, прислушаться к обрывкам фраз: он-то знал, как это все сплести воедино, и твердо вознамерился выждать своего часа.

– Ну все, все, на сегодня довольно, – успокаивающе промолвил священник, чтобы девушка не опасалась нового вопроса, подразумевающего этакие ужасы. – Мы всенепременно выясним, почему он ушел.

И они направились обратно в дом, чтобы заняться приготовлениями к приезду гостей.

Едва переступив порог, отец Хосе обнаружил, что былых покоя и тишины больше нет. Удобные стулья, притулившиеся в укромных уголках, сдвинули с законных мест – те стулья, которые так любило его бренное тело, подуставшее от духовных трудов; а сами уголки, еще недавно казавшиеся такими укромными, теперь сверкали резким светом: паутину из них повымели, и в глаза бросалась непривычная пустота, потому что все стулья унесли в пиршественную залу. Безмолвные старые рогатины для охоты на кабанов, что мнились неотъемлемой частью минувших лет, более не дремали степенно на стене, но тревожно блистали и посверкивали, ибо их только что отдраили, – и словно бы все разом стали частью будничного настоящего и вместе со ржавчиной утратили былые настроения и воспоминания, которые чуть слышно нашептывали, бывало, отцу Хосе. И хотя эти их настроения, которые передавались гостю через полумрак и ржавчину старины, всегда бывали пронизаны грустью, однако ж теперь священник кротко посокрушался о них в сердце своем. Чуть ранее пришли вести, что не далее как завтра наступит тот великий день, когда Гульварес привезет герцога Тенистой Долины вместе с четырьмя старшими герцогскими лучниками и двумя своими собственными оруженосцами. Посему отец Хосе вскорости уже перетаскивал стулья вместе со всеми прочими; и хотя бренное тело его отличалось некоторой вялостью, однако ж благодаря своему немалому весу священник играючи ворочал стулья, так же, как потоки, вздувшиеся от талого снега, ворочают небольшие валуны. Ближе к вечеру ничего больше не осталось от той прикровенной гармонии, что составляет суть и естество любого дома: если бы под здешним кровом жили Пенаты[7], как во времена Рима, они бы не узнали хранимых ими комнат. Но еще до того, как солнце село, всеобщая суматоха улеглась, и все разом переменилось, и утвердился новый порядок; опрятность и аккуратность, увидеть которые сеньор Башни уже и не надеялся, внезапно окружили его со всех сторон. Педро, который прибежал из сада на подмогу, заявил, что тут не иначе как поспособствовали все святые, а паче прочих – тот самый рыбак, в честь которого он получил свое имя; но не исключено, что таков был результат упорной, слаженной работы, и ничего другого. Отец Хосе тяжело опустился на стул, дабы перевести дух.

А сеньор Башни и его супруга принялись обсуждать промеж себя, как бы получше принять герцога – где его встретить, и кому его сопроводить, и сотню всевозможных мелочей, из которых складывается целое событие. И тут на помощь им пришла неиссякаемая находчивость толстяка, отдыхающего на стуле от трудов праведных, ибо отец Хосе обладал живым и гибким умом и ум этот строил планы, не ведая усталости, в отличие от бренного тела, утомленного перестановкой стульев. Это отец Хосе предложил, чтобы две работницы из маслобойни и служанка, что прибиралась в доме, пошли вместе с Мирандолой усыпать дорогу цветами. А еще отец Хосе придумал, точнее, сеньор и сеньора придумали с его подачи, что Педро и трое конюхов должны взять по рогатине и встать по двое с каждой стороны от двери, точно вооруженные стражники. И еще подсказал отец Хосе, что кому-нибудь из слуг надобно проехаться верхом по тракту, и, как только вдали покажется герцог, пусть слуга во весь опор скачет назад и известит хозяев – так, чтобы почетный гость не застал их врасплох. Загодя подготовили покои для герцога; сеньора Башни отвела каждому из четырех герцогских лучников по отдельной комнате, и в последнюю очередь подумали о Гульваресе. И се! – обнаружилось, что для него-то места и нет. Но тут вспомнили про длинный темный чердак над конюшнями, где хранились мешки с зерном, – чердак длиннее любой комнаты и почти такой же теплый; его-то и назначили Гульваресу и двум его оруженосцам.

Глава XVII

Три славных лужка

Над землей засиял ясный, безоблачный день; поля и воздух заискрились утренним светом, что разливался над миром до самого леса, этой непреодолимой преграды. Мать призвала Мирандолу в комнату, где сквозняки вели многовековую войну с гобеленами, и заговорила с нею о Гульваресе. Она долго распространялась о его достоинствах, время от времени умолкая, ибо она задалась целью отмести все возражения дочери, да только Мирандола не возражала ей ни словом. А сеньора Башни готовилась скорее опровергать дочерние возражения, нежели восхвалять предполагаемые достоинства Гульвареса; когда же возражений не последовало, паузы делались все длиннее и длиннее, и вскоре почтенная матрона умолкла – она просто сидела и смотрела на дочь. Надо сказать, что ради такого зрелища многие охотно приехали бы из далекого далека; но сеньора Башни была озадачена – в лице дочери она не читала ни сомнения, ни колебаний, только кроткую уступчивость, а за ней – тень улыбки, постичь которую она не могла.

А потом Мирандола отправилась из комнаты матери к себе, по пути скользнув взглядом по каждому из окон, выходящих на дорогу. Она достала склянку, полученную от брата, из тайника, куда убрала ее на ночь, снова спрятала ее в складках платья – и поспешила прочь. Проходя по коридору, девушка увидела в освещенном солнцем окне, как всадник, которого все так ждали, во весь опор мчится к дому.

В Башне тут же поднялась суматоха: все засуетились и забегали. Четверо слуг с рогатинами кинулись к воротам; вышел отец Хосе, и благословил новоиспеченных «стражников», и показал им, где встать и как держать оружие, – а между тем глаза его опасно поблескивали, наводя на мысль о том, что умеет он не только благословлять. А три служанки побежали к корзинам, полным полевых цветов, собранных росным утром; была с ними и Мирандола с корзинкой розовых лепестков. Девушки вышли за ворота, и отец Хосе благословил их корзины. И все четверо неспешно зашагали навстречу

И снова отец Хосе увидел в лице Мирандолы благоговейное изумление и радость, словно пришло к ней что-то новое и незнакомое. Что же это еще, как не любовь? И однако ж мнилось священнику, будто это что-то другое, но что, он не знал. А это у нее в склянке, подаренной братом, плескалась магия – девушке впервые в жизни досталась волшебная вещь.

А пока отец Хосе размышлял про себя и не находил ответа, через поля начал подтягиваться народ из окрестных хижин; селяне столпились чуть поодаль от ворот и принялись толковать о Гульваресе. Это были люди как люди, такие же, как везде, и однако ж их словно бы обделили половиной причитающихся им соседей, ведь в лесу никто не жил. Может быть, из-за этого они с удвоенным жаром сплетничали о наличествующих соседях; ведь количество сплетен везде и всегда – величина постоянная, их столько, сколько есть, и не больше и не меньше. Так вот, судачили они о Гульваресе, которому оказана столь неожиданная честь; и одни уверяли, что герцог почтил Гульвареса визитом только потому, что его замок случайно оказался по дороге, а другие говорили – нет, и уверяли, что Гульварес, верно, в молодости обладал каким-то выдающимся талантом, каким-то особым духовным или телесным совершенством, почему герцог и вспомнил о нем теперь. А иначе как же этот изысканный идальго, зерцало рыцарства и образец для всех тех, кто когда-либо травил зверя, будь то волка, оленя или кабана; тот, кто знал на память самые задорные песни самого счастливого века в истории Испании; тот, кто верхом на одном из своих несравненных скакунов походил на юного кентавра, – как еще мог он терпеть неотесанного, мужиковатого Гульвареса? Вот так передавались развеселые сплетни из уст в уста, не зная удержу.

И внезапно там, где дорога, спускаясь с пригорка, белела на фоне синего неба, показались двое всадников. Отец Хосе тут же строго прикрикнул на доморощенных стражников – голосом, совсем не похожим на тот, каким священник обычно благословлял свою паству. От этого окрика они застыли как вкопанные – и сделались куда больше похожи на часовых, которых, собственно, и изображали. Сеньор и сеньора вышли и встали у ворот. Девушки неутомимо разбрасывали цветы. И вот уже все разглядели бархатный плащ и шляпу герцога, его роскошное перо, его ясное, худое лицо; его бесподобного гнедого, что блестел и сиял в лучах солнца; и тучную фигуру и щетинистые усы Гульвареса. Этих двоих увидели и узнали еще до того, как заметили хотя бы одного из старших лучников. Но двое из них были куда ближе к Башне, нежели догадывались люди; они потихоньку крались от куста к кусту, опасливо преодолевая горизонты; двое далеко обогнали герцога, а двое следовали за ним по пятам; таков уж обычай лучников. Позади всадников, чуть поотстав, вышагивали двое оруженосцев Гульвареса. Поначалу они маршировали впереди, но кони герцога и Гульвареса шли скорее легкой иноходью, нежели шагом, и двое оруженосцев в зеленых плисовых куртках, кирасах и железных шлемах, изнывающие под палящим солнцем, вскоре оказались в хвосте. И тут, словно из ниоткуда, появился первый из лучников и поприветствовал толпу зевак у ворот Башни; глядь, а их уже и двое – одетых в зеленое лучников, которых нечасто увидишь вживую и которые так прославлены в преданиях и сплетнях; у людей прямо дух захватило от изумления. И вот эти двое встали по обе стороны дороги, и герцог с Гульваресом проехали между ними туда, где девушки рассыпали цветы. Едва завидев Мирандолу, Гульварес обнажил голову и расплылся в широкой, словно гримаса, улыбке. Мирандола присела перед ним в реверансе; может статься, улыбнулась и она, но распознать выражение ее изменчивого лица не всегда было просто, о нет, не всегда. А затем девушка вновь принялась церемонно разбрасывать лепестки роз. Тогда герцог снял перед нею шляпу темно-синего бархата, и пышное голубое перо описало широкий полукруг в летнем воздухе; и, поймав быстрый взгляд синих глаз герцога, вспыхнули темные глаза Мирандолы.

Вот так проехали мимо Мирандолы герцог с Гульваресом – проехали по дороге, усыпанной полевыми цветами и лепестками роз, – и ни слова не было произнесено промеж них. Но девушка уже увидела глаза герцога и зубы Гульвареса, а оба всадника увидели ее красоту; и миг этот настал и минул. Окрестные жители разразились нестройными приветственными криками; отец Хосе сердито отчитал доморощенных стражников за их неуклюжесть; герцог, спешившись, ступил на ковер из цветов, и сеньор Башни с супругой поприветствовали высокого гостя. Поселяне, скучившись потеснее, вслух восхищались широким синим плащом герцога; драгоценными каменьями в рукояти его шпаги; его уверенной посадкой на великолепном жеребце; его праздной беспечностью вкупе с изяществом; его твердой, мужественной поступью; его лицом; его юностью. Да-да, они восхваляли его юность, как будто кто-то вправе поставить таковую себе в заслугу; но герцог так к себе располагал и держался с такой непринужденной грацией, что недалекие поселяне чистосердечно превозносили все его качества до единого. Но вот люди Гульвареса увели коней, а хозяин с хозяйкой, гости и Мирандола – все проследовали в Башню.

Сеньор Башни шел с герцогом, обмениваясь с ним любезностями; следом шла супруга хозяина вместе с Гульваресом, а за ними – Мирандола. Так прошествовали они через прихожую и к пиршественной зале; и хозяин всю дорогу выжидал удобного случая; и вошли они в залу, где уже был накрыт праздничный стол, и служанки, что еще недавно рассыпáли полевые цветы, внесли серебряный таз, дабы герцог омыл руки в ароматной воде, – вот тогда-то сеньор Башни улучил момент и воспользовался представившейся возможностью. Он направился к Гульваресу и, проходя мимо Мирандолы, вполголоса пообещал ей:

– Скоро ты с ним познакомишься.

– О да, совсем скоро, – подтвердила сеньора Башни, услышав или, может, просто догадавшись, что такого сказал ее супруг дочери.

Обоим родителям померещилось, будто она покорно улыбнулась. А Гульваресу хозяин дома похвастался:

– Есть у меня славный кабаний бивень: не хотите ли на него взглянуть, прежде чем мы сядем за стол? Прошлой зимой затравили мы матерого секача.

Гульварес отлично понял намек: они ведь договорились с сеньором Башни, – нет, не на словах и безо всяких печатей и пергаментов! – просто эти двое негласно поняли друг друга так, что если Гульварес привезет герцога в гости к сеньору Башни, то Гульваресу достанется рука Мирандолы. Настало время скрепить сделку. И Гульварес преохотно проследовал за хозяином.

Но не Гонсальво ставил условием приезд герцога; сеньор Башни дожил до той поры в жизни, когда события и обстоятельства лишь тревожат безмятежность преклонных

– Я тут задумался о будущем моей дочери, – проговорил сеньор Башни.

– Вот как? – отозвался Гульварес.

– Не без того, – отвечал хозяин.

Прошло несколько минут – ровно столько, сколько требуется, чтобы неповоротливый ум пришел в движение, – и наконец Гульварес изрек:

– Тогда я воспользуюсь случаем, чтобы заявить о своей готовности жениться на вашей дочери, ежели будет на то ваше одобрение. Полагаю, замок мой окажется жилищем не вовсе недостойным девушки из вашего почтенного дома.

С превеликой радостью сеньор Башни выразил свое одобрение в выражениях, подобающих случаю; много таких фраз произнес он, цветистых, учтивых и витиеватых, и продолжал придумывать все новые, хотя об искусстве красноречия он уже много лет как не вспоминал; он страшился следующих слов Гульвареса и словно бы пытался отдалить их; возможно, он слепо надеялся сделать так, чтобы они вообще не прозвучали.

– Вы, конечно же, дадите за ней приданое, достойное вашего достославного имени, – предположил Гульварес.

– Я всенепременно дам за нею приданое, – подтвердил Гонсальво. – Воистину, сундучок, что приготовил я для этой самой цели, здесь, при мне. – И он положил руку на дубовый сундучок, окованный серебром.

Гульварес приподнял сундучок на несколько дюймов над столом одной широкой ручищей, которой мог обхватить его целиком и удержать на весу, и снова поставил его на место. Сеньор Башни ждал, пока гость заговорит, но Гульварес не произнес ни слова. Гонсальво казалось, что лучше бы Гульварес отозвался о сундучке с пренебрежением, нежели вот так, молча, взвесил его на руке. И, поскольку Гульварес так ничего и не сказал, хозяин дома продолжил.

– Не то чтобы сундучка вовсе не было, – объяснил он. – Вот он, сундук. Я его загодя приготовил. Но в последнее время обстоятельства складывались так, что наполнить его не вышло, – по правде говоря, я пока что вообще ничего в него не положил.

Гульварес по-прежнему молчал.

– Сундук-то вот он, – повторил Гонсальво.

Гульварес кивнул.

– Я рассчитывал наполнить его попозже, – продолжал Гонсальво, – если ко дню свадьбы не успею, и в один прекрасный день отослать его следом за Мирандолой.

Гульварес медленно и серьезно покачал головой. Сеньору Башни казалось, что рыжие щетинистые усы Гульвареса прямо-таки сияют золотом, точно шкура холеного скакуна.

– Это ведь поздновато будет? – уточнил Гонсальво.

– Не без того, – подтвердил Гульварес.

Гонсальво вздохнул. Значит, придется расстаться с тремя славными лужками – с пастбищами, которые ввечеру накрывала тень леса. Может, только с двумя; но нет, Гульварес потребует все три; а где ж теперь искать мужа для Мирандолы, если он не выполнит требований Гульвареса? Было время, когда сеньор Башни мог себе позволить отмахнуться от чужих требований, – тогда он кое-что знал о мире. Но с тех пор мир изменился.

– Мой сын, Рамон-Алонсо, учится зарабатывать на жизнь: мы возлагаем на мальчика большие надежды, – промолвил сеньор Башни.

Гульварес не помог ему ни единым словом, но лишь заинтересованно сощурился, и хозяин вынужденно продолжил:

– А если сын мой не успеет подсобить мне собрать приданое, которое я надеялся вам предложить, тогда мои лужки – два моих славных лужка – отойдут вам до тех пор, пока не будут высланы деньги.

– Два лужка? – уточнил Гульварес.

– Нет-нет, – поправился хозяин дома. – Все три.

– А, – откликнулся Гульварес.

– Стало быть, так и договоримся, – промолвил Гонсальво.

– А сколько денег, сеньор, вы готовы дать в тот день, когда обстоятельства сложатся благоприятным образом?

– Три сотни эскудо Золотого века, – отозвался сеньор Башни.

Гульварес улыбнулся и задумчиво покачал головой.

– Пять сотен, – поправился сеньор Башни.

– Уважение к вашему блистательному дому, – промолвил Гульварес, – и мои дружеские чувства к вам, сеньор, – ибо я почитаю за честь быть вашим другом! – лишили меня дара речи.

– Так пять сотен? – благоговейно повторил хозяин дома, ибо это была огромная сумма.

Гульварес взмахнул рукой, словно отгоняя невидимую муху.

– Ни слова более, сеньор, – промолвил он. – Наши сердца пришли к согласию. От столь великой чести у меня язык отнялся.

Сеньор Башни вздохнул. Он загодя знал – всякий раз, когда задумывался, – что этим дело и кончится; и однако ж задумывался он редко, а все больше надеялся. Но вот и все: трех лужков он лишился. Никогда лужки эти не были ему так милы, как сейчас.

– Пойдемте, – вздохнул он, – надо вернуться к Мирандоле.

И они пошли назад. По пути Гульварес только что не приплясывал, хотя при его-то комплекции не был для плясок ни предназначен, ни пригоден, но сейчас взыграл в нем дух жадности, или, может статься, любви, или торжества, и придавал легкости его ногам. Когда же вернулись они в пиршественную залу, его усы снова словно бы заблистали золотом.

«Увы, – думал про себя сеньор Башни, – увы трем моим распрекрасным лужкам!»

Мирандола держалась рядом с матерью, пряча левую руку в складках платья где-то у пояса, – словно вооружившись на бой. Отец Хосе тоже был в зале и зорко наблюдал за нею – выражение ее лица немало озадачивало священника. Девушка словно бы готовилась вступить в поединок и гордо стояла перед могучим всеоружным противником.

Ее мать и герцог уже расположились за столом, служанки разливали вино по кубкам из кувшина на маленьком столике поодаль. Сеньор Башни и Гульварес тоже сели, сел и отец Хосе. Вошли четверо старших лучников и заняли места ближе к концу стола. Отец Хосе прочел молитву. В глазах Мирандолы читалось все то же странное выражение.

Она подошла к служанкам, что ждали у соседнего столика, взяла у них один из кубков и отнесла его Гульваресу. Отец с матерью поулыбались ее оплошности, ведь девушке следовало сперва подать кубок герцогу; но вот сеньор и сеньора Башни понимающе переглянулись, весело перемигнулись и просияли. Гульварес, кабы стоял на ногах, прошелся бы гоголем; будь он павлином, он бы распустил хвост и шумно встряхнул перьями. Ну да самодовольные усмешки и ухмылки выразили все то же самое и даже больше. Он уже хотел было что-то сказать, но тут Мирандола отошла от него за новым кубком. Что касается отца Хосе, так Гульваресу ничего говорить и не требовалось, ибо священник и без того читал его мысли как открытую книгу, а вот что на уме у Мирандолы – не понимал.

Вернувшись, она подала кубок герцогу и снова отошла и встала рядом с матерью.

– Ступай сядь рядом с сеньором Гульваресом, дитя, – велела мать.

Но Мирандола не стронулась с места.

Опьяненный

– Да, матушка.

И отошла к стулу рядом с сеньором Гульваресом.

Между тем служанки подали вина отцу Хосе и четырем старшим лучникам и наконец поставили кубок перед своим господином. Внесли блюда с разнообразными яствами, завязалась беседа, потеплело у мужей на сердце, и заговорили они об охоте, вспоминая, как травили зверя в былые дни и каких матерых кабанов добывали. Но герцог Тенистой Долины сидел молча, со странным выражением на лице.

Глава XVIII

Любовный эликсир

Герцог Тенистой Долины менялся в лице все больше. Чеканные черты его словно расплылись, он больше не обводил залу быстрым взглядом, но безучастно уставился в свою тарелку и задышал чаще. Сеньоре Башни почудилось, будто щеки его чуть побледнели под летним загаром, и однако ж она не была в том уверена; и тут он разом побелел как полотно вплоть до губ. Ни с того ни с сего герцогу сделалось дурно.

«Неужели яд? – дивился про себя отец Хосе. – Но не мог же сеньор Башни… нет, это не он, – думал про себя священник. – И не его супруга, и уж конечно не Мирандола. – Отец Хосе переводил пытливый взгляд с одного лица на другое. – Нет. Тогда что же?»

Здесь отец Хосе не ошибся; но все безмолвствовали, а для того, чтобы обнаружить истину, священнику требовалось больше фактов. Между тем герцога снова замутило. Четверо лучников вскочили на ноги и застыли в нерешительности, не зная, что делать.

Все по-прежнему молчали – вот разве что сеньора Башни вполголоса причитала да охала.

Молчала и Мирандола – точно малютка-сфинкс, давно покинутая древнейшей династией в каменной гробнице под слоем песка. Гульварес думал про себя, что свою часть сделки он выполнил, что бы уж там ни случилось с герцогом по прибытии.

В зале царила тишина; герцогу становилось все хуже.

И тут внезапно полилась речь. Внезапно разразилась целая буря слов, жгучих, яростных и жарких, – так в Африке дождем сыплется песок под покровом серебристой тьмы. Это заговорил герцог. Он, кто славился куртуазным красноречием по всей Испании, швырялся словами – так рассекает воздух длинная плеть с узелком на конце.

От этих слов сеньор Башни словно съеживался и скукоживался; отец Хосе опустил глаза долу и преисполнился смирения. Я не стану повторять этих слов, даже и не просите.

О хозяйке дома герцог не сказал ничего дурного, но так бранил и проклинал Гульвареса, привезшего его сюда, что почтенная матрона содрогнулась.

Лучники стояли наготове, в ожидании приказа своего господина. Герцог никого не обвинял в том, что ему подали яд: поступи он так, лучники тотчас же схватили бы подозреваемого за плечи; нет, он счел себя оскорбленным, полагая, что ему либо подали давным-давно протухшую дохлятину, либо вино такое убийственно дешевое, что, когда цыгане готовили его из не то чтобы доброкачественных ягод, они и сами его не пили, и детей к нему не подпускали. Нанесенное оскорбление причиняло светлейшему идальго боль куда более мучительную, нежели приступы тошноты. Герцога выворачивало наизнанку. Гнев его кипел и бурлил, словно подпитывался каким-то магическим источником, а вовсе не раздражением, вызванным всего-то навсего житейскими неприятностями. Гость бушевал бы и дальше, пока все, кроме него, не вышли бы, трепеща, из залы; но тут на него накатил новый приступ дурноты, и все обступили его, предлагая помощь. От помощи герцог решительно отказался и лишь спросил, где отведенная ему спальня: ему хотелось немного отдохнуть, прежде чем он уедет прочь из проклятого дома. Сеньор Башни вызвался самолично проводить его, чуть ли не на колени падая в порыве раскаяния: ведь он пренебрег своим долгом хозяина и в доме его было нанесено оскорбление столь благородному идальго. Но герцог Тенистой Долины, не желая больше иметь с ним никакого дела, приказал своим лучникам самим найти нужную спальню. И те со всей деликатностью устремились на поиски: двое лучников шли впереди, как и прежде; герцог медленно брел за ними, опираясь на плечо третьего; а четвертый грозно вышагивал позади, готовый охранить своего господина от любого нового надругательства в этом подозрительном доме. По пятам за четвертым лучником, не отставая, но на всякий случай и не приближаясь слишком близко, поспешали все домочадцы, пытаясь объяснить лучникам дорогу к герцогской спальне; но четверо старших лучников не желали слышать ни слова. Однако ж, как бы ни отмахивались они от криков служанок и восклицаний самого Гонсальво, скорее всего, эти-то подсказки и направили лучников на правильный путь, и скоро дошли они до комнаты более просторной, нежели прочие, которая была явно подготовлена для приема высокого гостя. Туда-то и ввели герцога, который тут же рухнул на постель и отослал лучников прочь, желая остаться наедине со своим недугом и своим гневом.

К вечеру дурнота у герцога прошла (насколько лучники, охраняющие дверь, могли судить по доносящимся звукам), а вот гнев не утих, и накормить больного возможным не представлялось: даже его собственным людям доступ в спальню был закрыт.

Дело шло к ночи, после приступов тошноты герцог совсем ослаб, однако ж никто из лучников так и не осмелился принести ему поесть, ибо стоило кому-нибудь взяться за дверную ручку, и герцог ревел от ярости, а любое упоминание о еде приводило его в бешенство. С наступлением темноты сеньор Башни самолично принес гостю поужинать, но едва он подошел к двери, как герцог поклялся, что ни крошки не съест в этом доме и даже глотка воды не выпьет. И безутешный Гонсальво ушел восвояси.

Весь дом был объят тревогой, так что Гульварес в своем ухаживании почитай что не продвинулся. Он попытался поговорить с Мирандолой, но девушка была странно молчалива – она и двух слов не проронила с тех пор, как герцог выпил вино из поданного ею кубка. Гульварес потолковал с матерью девушки, но, о чем бы уж там промеж них речь ни шла, все напряженно прислушивались лишь к тем звукам, что могли бы сообщить или хотя бы намекнуть о переменах в отношении здоровья герцога или его гнева. Было уже поздно, и никто больше не

Когда же настало утро, а герцог по-прежнему отказывался от еды – он распростерся на постели без сил, но гнев его был все так же яр, и даже лучники не смели принести ему ни снеди, ни питья, – в доме поселился новый, еще более леденящий страх. Вдруг слабость не позволит гостю уехать, а гнев не даст ни есть, ни пить под ненавистным кровом – вдруг герцог умрет? И шепнул сеньор Башни супруге, что попытается еще раз, и понес больному аппетитное блюдо и кувшин с вином. Но вернулся он так быстро, сам не свой и в таких растрепанных чувствах, что все, кто его видел, забеспокоились еще больше. О том, что произошло, сеньор Башни не рассказал ни словом, вот разве что пожаловался своей супруге и потом частенько повторял снова и снова, будь то кому-то другому или потихоньку себе под нос: он, мол, хорошо знает, что герцог ничего такого не имел в виду. И отец Хосе, видя его душевное смятение, молча забрал аппетитное блюдо и кувшин, унес их из комнаты, и вскоре его учтивые речи под герцогской дверью услышали те, кто, встревоженно навострив уши, прятался за углом, а уж громогласный рев герцогских ответов никого не оставил в неведении. Так что отец Хосе вздохнул и возвратился к сеньору Башни, который сделал вид, будто не слышал, что там кричал герцог, и осведомился у своего гостя:

– Много ли ты преуспел?

– Власть Святой Церкви идет на убыль, – посетовал отец Хосе. – Она уж не та, что в добрые старые времена.

– Увы, – подхватил Гонсальво. И сочувственно воззрился на отца Хосе.

– Это все из-за грехов, коими изобилует мир в наши дни, – продолжил отец Хосе.

И сочувственных взглядов как не бывало: все поняли, что отцу Хосе все их грехи отлично известны.

Тогда сеньора Башни взяла кувшин, думая, что, может, герцог выпьет глоток-другой, если о еде не упоминать ни словом.

– Он к вину не притронется. Не притронется, – вздохнул ее супруг, едва почтенная матрона удалилась; так и вышло.

Как только сеньора Башни скрылась за углом, отец Хосе отозвал Мирандолу в сторону.

– Наш гость в гневе – и гнев этот странен и страшен, – проговорил священник.

– Вот как? – чуть слышно прошептала девушка, опустив темные ресницы.

– Да уж, – кивнул священник.

Мирандола не добавила к тому ни слова, но отец Хосе снова нарушил молчание.

– Что это было?

– Любовный напиток, – промолвила Мирандола.

Отец Хосе на минуту задумался; однако в лице его не отразилось ни удивления, ни напряженной работы мысли.

– Боюсь, твой брат что-то напутал с эликсиром, – сказал он.

– Вот и я боюсь, что так, – вздохнула Мирандола.

Теперь, удовлетворив свое любопытство, священник мог на досуге вернуться к заботам своего богоугодного призвания.

– Святая Церковь не одобряет попыток урвать себе мирские блага с помощью темных искусств и магических зелий, – пожурил он.

– Я согрешила, – прошептала Мирандола.

Отец Хосе только отмахнулся. То было невеликое прегрешение в глазах человека его лет и призвания, ведь в маленьком приходе было довольно мужчин и женщин, чтобы досконально изучить все мыслимые грехи. Однако ж он глубоко задумался.

Тут как раз возвратилась матушка Мирандолы – и со вздохом поставила на стол и еду, и кувшин. И подумалось девушке, что этот блестящий юноша лежит там голодный, и мысль о том, сколько вреда она ему причинила, пронзила ей сердце.

– Я сама отнесу ему поесть, – объявила она, поддавшись внезапному порыву.

Отец Хосе решительно удержал ее за плечо.

– Не сейчас – пусть он ослабеет еще больше, – посоветовал он.

Мирандола вскинула на него глаза, и благородный ее порыв был до поры обуздан твердой рукой священника.

– Да, не раньше вечера, – сказал священник с той же несокрушимой убежденностью, что звучала в его голосе всякий раз, когда отец Хосе говорил о спасении души (ведь в этом вопросе сомнениям не место!); и удержал Мирандолу скорее этот уверенный тон, нежели крепкая хватка.

День тянулся бесконечно долго. Девушка изнывала от тревоги: ей было страшно и представить, что` слабость и голод могут содеять с этим зерцалом рыцарства, с молодым герцогом, на которого с восхищением взирали в великолепных дворцах Испании, когда он приезжал с визитом к победоносному королю; диво ли, что он волновал сердца, проезжая по захолустным полям в такую башню, как эта, в глухих землях на краю леса, куда славные рыцари наведывались нечасто и тут же галопом уносились прочь… Весь день Мирандола места себе не находила. Лишь однажды вспыхнула в ней искорка былой веселости. Мать попросила девушку прогуляться по саду с Гульваресом, и Мирандола заговорила о том, что герцог, верно, голоден, и предположила, что он, может статься, примет еду из рук друга и, уж конечно, не откажется с ним выпить. Так что Гульварес отправился к недужному с большим блюдом разных яств и с кувшином вина и двумя кубками, и по дому разнесся голос герцога, и звенел он магическим гневом. И возвратился Гульварес, вслух отрицая все то, что прозвучало особенно громко и что люди наверняка ясно расслышали, и мрачно размышляя обо всем прочем; так что прогулка в саду не состоялась.

День уже клонился к закату, и никому так и не удалось заставить герцога поесть. Но когда настал вечер и все затихло, кроме птиц, в окна лился безмятежный закатный свет и мошки серебром вспыхивали в солнечных лучах, – в этом умиротворенном спокойствии Мирандола взяла кувшин, и прошла мимо лучников к двери герцогских покоев, и открыла ее, и встала в дверном проеме. В первое мгновение глухо зарокотал гнев высокого гостя и, запнувшись, умолк, как если бы угас вместе с угасанием дня или как если бы некая магическая причина исчерпала свою силу: больной просто лежал там, глядя на Мирандолу, а она стояла на пороге, глядя на него. Так мгновение и минуло.

Тогда девушка подошла к изголовью больного и плеснула ему в кубок немного вина из кувшина. И снова подала ему испить, но теперь это было самое что ни на есть земное вино, блеск и слава южных виноградников, приготовленное не неумелой рукой ученика, как у Рамона-Алонсо. И герцог, распростертый без сил на

– Он поправится, – промолвила Мирандола и вздохнула, думая о том, как бедный юноша пролежал там всю ночь и весь день, бледный и обессиленный.

Она пошла на кухню и набрала там разных лакомств – все то, что может послужить легкой пищей для больного, мучимого столь странным недугом, привычные кушанья с повседневного стола, не имеющие никакого отношения к магии. Кто-то из домочадцев услышал, как перешептываются промеж собой лучники, и вот уже по Башне распространился слух о том, что герцог попросил поесть.

Тогда Гульварес поспешил на кухню и предложил Мирандоле помочь отнести блюда. Девушка возражать не стала. И отправились они вдвоем к герцогской спальне, и Гульварес вошел внутрь вместе с блюдами. А Мирандола осталась ждать снаружи. Но гнев герцога все еще не иссяк, и отголосок его громом раскатился по коридору: герцог клялся и божился, что ни от кого в этом доме не примет ни куска, кроме одной только Мирандолы, и в последнюю очередь от Гульвареса, привезшего его к этим треклятым вратам, за которыми с гостем так подло обошлись. Гульварес выскочил за дверь так резво, что едва не опрокинул блюда; и тогда блюда взяла Мирандола и вошла внутрь; а Гульварес постоял немного с лучниками, горячо оправдываясь, как оправдываются люди, когда их внезапно выбранили, неважно, справедливо или нет.

Герцог так ослабел, что поел совсем мало, но Мирандола сидела у его изголовья, и взгляд девушки придавал ему сил, когда страдалец заглядывал в безмятежные глубины ее глаз, как если бы их нежная кротость обладала великой властью; герцог то и дело отодвигал от себя блюдо, возмущаясь обидой, нанесенной ему под здешним кровом, но сполохи в глазах Мирандолы словно бы усмиряли и обуздывали его гнев, и спустя какое-то время герцог соглашался поесть еще немного. Так силы понемногу возвращались к больному, и он урывками задремывал. Тогда Мирандола потихоньку вышла и все рассказала лучникам; один за другим они на цыпочках прокрались в спальню, убедились, что господин их почиет мирным сном, и неслышно удалились снова; и весь дом объяла тишина, и герцог проспал до утра.

Глава XIX

Отец Хосе объясняет, почему мирянам писчее перо ни к чему

Гонсальво с Гульваресом заглянули спозаранку в спальню герцога, дабы убедиться, что надежды прошлого вечера оправдались и герцог выживет. Больной был все еще слаб и не вставал с постели, но при виде вошедших гнев его вспыхнул с новой силой и разгорелся до бешеной ярости, с которой эти двое уже познакомились за последние два дня. Пред этой яростью они попятились к двери и чуть замешкались, так что новые ее волны захлестнули их и словно бы отшвырнули еще дальше. Пока один, задержавшись, начинал бормотать вежливые извинения, второй отступал быстрее; и тут неодолимый напор герцогского гнева обрушивался на того, что ближе, и оттеснял к выходу, сколько бы тот ни захлебывался словами; а следующий вихревой поток вскоре настигал и второго. Так обоих, невзирая на все их бессвязные заверения, вынесло за порог, и за закрытой дверью гнев герцога утих до невнятного бормотания – так мурлычет прибой на пустынном берегу.

Гонсальво с Гульваресом сошли вниз и присоединились к сеньоре Башни и к отцу Хосе в комнате, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов. Отвечая на тревожный вопрос в глазах супруги, Гонсальво проговорил:

– Он поспал и за ночь слабее не стал. Но болезненные фантазии покамест не вовсе его оставили.

Тогда сеньора обернулась к Гульваресу, по-видимому надеясь узнать больше подробностей от гостя.

– Он еще не вполне способен отдать должное вашему гостеприимству, – объяснил Гульварес. – Он понимает, где находится, но лихорадочный жар сбивает его с толку. Пока что он не узнаёт своих друзей или, скорее, видит их в ложном свете – такова игра больного воображения.

В этот самый миг в коридоре показалась Мирандола, неся два блюда – одно с мясом, другое с фруктами. Сеньора Башни уже собиралась ее окликнуть, ибо не знала, что и думать о слабости герцога и о силе его лихорадочного недуга, но отец Хосе тронул ее за плечо, и Мирандола прошла мимо. А отец Хосе встал в дверях и благословил блюда в руках девушки.

Мирандола просидела у изголовья больного почти все утро; герцог то и дело заговаривал с ней и иногда съедал понемногу то с одного блюда, то с другого; и, пока девушка была с ним, его неуемный гнев успокоился, но он по-прежнему отказывался принимать еду и питье из чьих бы то ни было рук, кроме одной только Мирандолы, и никого больше к себе не пускал. И распространился по дому слух, что герцог выживет, но слух этот прокладывал себе путь сквозь сонмы сомнений и страхов, что наводнили дом с тех пор, как герцог занедужил, и многие страхи все еще цеплялись за обнадеживающую весть. Но отец Хосе, неплохо знакомый с законами жизни и смерти, видел, как обстоит дело, и, полагая, что больше никаких увеселений в Башне не предвидится, равно как и судьбоносных событий, и надобности в его присутствии более нет, обратился мыслями к своему домику и к своим смиренным прихожанам, что заглядывают туда ради многих будничных нужд и дабы снять с себя бремя разнообразных грехов. Посему священник попрощался с хозяином.

– Как? – удивился сеньор Башни. – Ты нас уже покидаешь?

– Мне пора, – сказал отец Хосе.

– Разве ты не поможешь нам развлекать герцога?

– Он, верно, еще не скоро встанет с постели, – отозвался отец Хосе.

– Но когда герцог поправится, мы зададим пир в честь его исцеления, – промолвил Гонсальво.

Однако отцу Хосе не верилось, что даже по выздоровлении достославного гостя иссякнет его гнев, опаляющий жар которого священнику уже довелось испытать на собственной шкуре.

– Долг призывает меня в деревню, – сказал он.

В комнату незадолго до того вошла Мирандола.

– Но ты непременно возвращайся, чтобы обвенчать Мирандолу с сеньором Гульваресом, – велел сеньор Башни.

Ибо в доме Гонсальво имелась небольшая часовня.

– Преохотно, – заверил отец Хосе.

– Поблагодари отца Хосе, – напомнила сеньора Башни.

– Спасибо, – промолвила Мирандола.

И отец Хосе ушел восвояси, и вскоре с головокружительных высот великих начинаний мысли его снизошли до мелких грешков, коим наверняка предавались жители вверенной ему деревеньки в его отсутствие. По пути священник прикидывал, какие именно грехи совершал каждый

Священник повернул ручку и вошел: дверь была не заперта, потому что никто во всей округе не дерзнул бы ограбить жилище отца Хосе; да грех грабежа обыкновенно и не практиковали в тамошних домах: грабили скорее на больших дорогах под открытым небом. Он вошел – и снова оказался среди милых сердцу безделушек, которых не видел целых два дня, и какое-то время любовался ими и скользил взглядом от одной к другой, уютно устроившись в своем любимом кресле. Долго просидел так отец Хосе, упиваясь глубокой домашней тишиной, которую никогда не нарушали события, возмущающие покой мира; никакие блестящие идальго здесь не гостили, да и мимо проезжали нечасто; здесь слышали пение труб или видели торжественное шествие с хоругвями лишь единожды или от силы дважды в поколение. Глаза священника задержались на старой кружке в форме медведя, притулившейся на подставке: порою он наполнял ее добрым элем и так коротал одинокие вечера, когда темнело рано. Теперь, глядя на чашку, вспоминал он эти вечера и пронизывающее их отрадное зарево, когда кто-то боязливо постучал в дверь черного хода – один раз, и другой, и третий, пока не прервал раздумий святого отца. Отец Хосе поднялся впустить гостя, полагая, что стучит несмелая рука какого-нибудь покаянника, который явился сюда избавиться от бремени греха. Но вот отворил он заднюю дверцу, что выходила в лес, и кого же обнаружил на пороге, как не Рамона-Алонсо?

На юноше был добротный старый отцовский плащ: Мирандола выпросила его для брата в тот самый день, когда он ушел из Башни без плаща. Она велела Педро сходить отнести ему плащ, но сеньор Башни не отпустил слугу из дому в преддверии приезда герцога. Когда же пир так внезапно закончился, никто уже про Педро и не вспомнил, кроме Мирандолы, так что он взял плащ и был таков; а Мирандола шепнула ему на прощанье:

– Расскажи брату обо всем, что ты видел.

Педро шел весь остаток дня и всю ночь и нагнал Рамона-Алонсо в чародейской чаще; ведь юноша пробирался в обход Арагоны через поля и дикий вереск под покровом темноты, а при свете дня передвигался опасливо, только в те часы, когда его тень выглядела вполне нормальной по человеческим меркам, и приблизился к дому чародея только на вторую ночь, да так поздно, что решил поспать в лесу до восхода. Там Педро и обнаружил юношу в предрассветных сумерках, и то-то порадовался плащу Рамон-Алонсо! Когда же услышал юноша об ужасном недуге, поразившем герцога, – а Педро рассказал о трагедии в красках, ничего не упуская, – и узнал, что высокий гость всего-то навсего выпил кубок вина, он сразу же понял – ведь на воре шапка горит! – что всему виною любовный эликсир, и предположил, что по какой-то оплошности служанок кубок, предназначенный для Гульвареса, по ошибке поднесли герцогу. И рассердился Рамон-Алонсо на чародея, и преисполнился отвращения ко всем его заклятиям и чарам, и вознамерился осуществить свой план, не откладывая. Но план этот подразумевал владение пером, ведь юноша собирался записать иероглифы заклинания, открывающего ларец с тенями, все три слога по очереди, в обрамлении других письмен, и хитростью заставить чародея прочесть их вслух. Так что Рамон-Алонсо поблагодарил Педро-садовника и распрощался с ним, и, как только слуга скрылся из виду, сам он повернулся спиной к лесному дому и быстро, но опасливо отправился назад, и опять обогнул Арагону по широкой дуге под покровом ночи, и на следующее утро незамеченным подошел к задней двери священнического жилища. И когда отец Хосе распахнул дверь, готовясь отпустить какой-нибудь мелкий грешок, гость приветствовал его словами:

– Прошу тебя, отче, научить меня обращению с пером.

А надо сказать, что в пере как таковом греха нет, хотя оно зачастую становится удобным орудием в пальцах лжецов и едва ли не все в мире мошенничества по сей день совершаются с помощью пера. Какие бы подозрения ни питал отец Хосе касательно занятий Рамона-Алонсо, не мог он просто так взять и отказаться учить правильному обращению с тем, что само по себе безобидно. Священник решил потянуть время.

– Перо… – промолвил он. – Это и в самом деле, вне всякого сомнения, инструмент весьма нужный и полезный, вот только мирянам он ни к чему. Ведь все, что надобно знать, уже написано, а ежели понадобится записать еще что-то, так разве нет на свете монахов? Или ты думаешь, что святейшие отцы церкви, наши духовные наставники, упустили бы какую-то важную истину и не увековечили бы ее для потомков?

– Воистину, я так не думаю, – отозвался Рамон-Алонсо, с подобающим смирением склоняя голову.

– Тогда чего ради желаешь ты сам взяться за перо? – спросил его отец Хосе.

– Хотелось бы мне научиться с ним обращаться, – отозвался Рамон-Алонсо, – но не потому, что собираюсь я писать на пергаменте, ибо не рыцарское это дело.

– Не рыцарское, – подтвердил отец Хосе, – однако уметь обращаться с пером (как умеет твой отец), знать, как вбирает оно в себя чернила, и порою выводить с помощью пера (в чем опять-таки весьма преуспел твой отец) разные закорючки и загогулины на пергаменте – все это добавляет чести рыцарскому дому. Всему этому я тебя обучу. Однако ж знай: все то, что стоило бы записать, уже давным-давно было облечено в подобающие слова, и доверено пергаменту, и препоручено тем, чей долг – беречь и сохранять ученость.

А Рамону-Алонсо только того и надо было. Так что он учтиво поблагодарил отца Хосе, а тот сходил за пером, и очень скоро юноша уже вовсю обучался обращению с таковым, постигая, как ставятся пальцы, и куда упирается большой палец, и как двигается вся кисть, и каким манером обмакивать перо в чернила, и через какие промежутки времени.

– Ступай-ка сюда, к окну, тут света больше, – посоветовал отец Хосе. Ибо Рамон-Алонсо устроился в уголке и перетащил столик в самую темную часть комнаты.

Но по мере того, как дело близилось к полудню, Рамон-Алонсо старался вообще не выходить на солнце и держался подальше от того места, куда падают тени. Неизвестно, заметил отец Хосе эту непонятную нелюбовь к освещенному пространству или нет, но цепкий ум священника тотчас же ухватился за нелепое оправдание, к которому прибег ученик, объясняя, почему забился в сумеречный угол, и с этого

Но вот Рамон-Алонсо мало-мальски наловчился управляться с пером и принялся выводить на пергаменте три иероглифа, которые намертво отпечатались в его памяти, – заветный ключ к ларцу с тенями. И радовался про себя юноша, думая, что раз уж он не попросил у отца Хосе обучить его хотя бы одной букве христианского алфавита, так священник наверняка ни на минуту не усомнился в том, что ученик его и в самом деле хочет просто-напросто освоить начатки письма в придачу к прочим рыцарским умениям и ни на что большее не претендует. Однако Рамон-Алонсо глубоко ошибался: ведь когда отец Хосе рассматривал эти зловещие письмена на ненашенском языке, он прозревал юный ум, всецело предавшийся магии, и по мере того, как на пергаменте появлялся очередной иероглиф, священник бормотал себе под нос:

– Черная Магия. Точно она. Она как есть.

Благодаря упорным упражнениям Рамон-Алонсо выводил свои иероглифы все четче и четче, пока не научился воспроизводить их на пергаменте в точности такими же, как в громадной книге чародея, что лежала на пюпитре в кабинете, посвященном магии. А отец Хосе наблюдал за трудами ученика, направляя его перо, и видел, как знаки становятся явственней, и наконец, хотя священник ведать не ведал, что это за письмена и какой это язык, распознал он в них очевидную угрозу и знаменья – магические, зловещие и недобрые. Рамон-Алонсо преловко отговорился, уверяя, что всего лишь праздно водит пером туда и сюда, и думал, что обманул отца Хосе. И вот настал и минул тот милый его сердцу час, когда тени других людей таковы же, как его собственная, а юноша все еще трудился, осваивая науку письма. Забившись в свой уголок, он видел, как в окно льются алые закатные лучи и одевают пышным блеском безделушки отца Хосе. Он видел, как настал вечер и как крупные Поднебесно-имперские иероглифы, выходящие из-под его пера, густо чернеют в смутных сумерках. Тогда отец Хосе поднялся зажечь свечи, но Рамон-Алонсо, опережая его намерение, поблагодарил священника, и скорее с ним распрощался, и вскоре уже поспешал в темноте кружным путем, далеко огибая Арагону.

До лесной обители юноша дошел только назавтра к вечеру. А вот отец Хосе поутру заседлал мула и с первым светом выехал в путь, прихватив с собою тот пергамент, на котором Рамон-Алонсо весь день вычерчивал причудливые знаки. Ближе к полудню отец Хосе добрался до домика на холме, где жил один знакомый ему священник, хорошо разбиравшийся в магии. Этот священник иногда наведывался в Арагону, в тамошнюю церковь, но все остальное время в одиночестве трудился над прожектом по искоренению греха или читал книги, разоблачающие магию. К этому-то домику вверх по каменистой тропке и подъехал отец Хосе на упирающемся муле; когда же первые восторги встречи улеглись, гость показал другу знаки, начертанные на пергаменте.

– Боюсь, Алоизий, знаки эти не к добру, – промолвил он.

Брат Алоизий взял в руки пергамент.

– Не к добру, – подтвердил он. – Ой не к добру!

Хозяин отложил пергамент, надел громадные очки, снова вгляделся в письмена и принялся листать некую книгу, снова и снова повторяя:

– Ой недобрые это знаки, – и то и дело качая головой.

И, убедившись доподлинно, он со всей определенностью объявил:

– Воистину, это самое что ни на есть языческое заклинание.

Глава XX

Чародей подражает примеру богов

И вот минул тот день во всем своем великолепии, и присовокупился к сонму прошедших дней; и настала ночь, и застлала испанские небеса, а чародей все сидел в одиночестве под кровом своего лесного дома. Он был не вовсе враждебен роду людскому, но, склонившись над столом, на котором горела одна-единственная тонкая восковая свеча, он размышлял о материях настолько далеких от наших повседневных забот и даже от того звездного палисада, который ограждает пределы нашего воображения, что смертные мужчины и женщины отнюдь не обладали в его глазах первоочередной важностью, как для нас: смертных просто следовало принимать к сведению и изучать, как мы изучаем слухи, которые доходят до нас о жизни на планетах, вращающихся вокруг иных солнц, нежели наше. Человечество интересовало его только постольку, поскольку среди его сынов, будь то в Испании или в других местах, находились и такие, кто был достоин обрести, и беречь, и передать тем, кто понесет ношу дальше, в смутную тьму времен, ту великую ученость, которую сам он получил от прославленных светил в длинной череде профессоров, заведовавших некогда кафедрой магии в Сарагосе. Что до остального, чародея больше занимала власть над пленными тенями и их дальние странствия, и послания, им доверенные, и откровения, кои приносили они назад, нежели ограниченный кругозор и краткий срок жизни, привычные нам. А кабы знали мы, чтó за моления пленные тени порою несли от чародея к великим духам, случайно пролетающим поблизости от земной орбиты, кабы знали мы, какими песнями и какими красотами духи зачастую одаряли его в ответ, очень может быть, что сердца наши вдохновились бы этой странной дружбой и перестали бы мы осуждать чародея за отчужденность от рода людского. Лишь в редкие минуты, – как, например, когда органисту случается задремать, а рука его касается клавиш и играет аккорд, пришедший прямиком из снов, или когда в тропических лесах по жаре справляют свадьбы невиданные птицы, или когда к востоку отсюда, в варварских горах, потомственный музыкант, играя на тростниковой дудочке, ненароком выдувает ту ноту, что племя его знавало со времен Пана; или когда пламенеющий закат вдруг оденет мир яркой полосой того цвета, которому человек еще не успел подобрать названия, – только в такие редкие минуты способны мы вообразить те красоты и песни, которые наш одинокий чародей черпал в унылых и пустынных пространствах на пути у кометы. Как раз в тот самый день чародей узнал прелюбопытную историю, легенду о межзвездной тьме, от духа, который в своих странствиях пролетал между планетами Солнечной системы, облаченный в грома и молнии, и тем утром оказался ближе обычного к Земле.

Рамон-Алонсо отсутствовал вот уже шесть дней; и за неимением ученика, которого полагалось обучать таинствам, почерпнутым из столь достославного источника, маг в одиночестве своем был всецело занят легендами и сакральным знанием, не принадлежащими этой Земле или ее народам. А пока размышлял он о высоких материях, что находятся вне нашего разумения и за пределами орбиты Нептуна, в тишине леса послышались

Юноша переступил порог: он был раздосадован из-за скандального провала эликсира, который составил своими руками, он злился на Мирандолу, на отца с матерью и на всех своих домочадцев. Он живо представлял себе, какой ужас объял Башню, – Питер с дрожью рассказал ему не просто все как есть, а куда более; а винил юноша не собственную забывчивость, но автора заклинаний, которые сам он некогда посчитал совсем простыми – казалось, ошибиться было просто невозможно. И вошел он в дом, про себя решив, что магу ничем не обязан, и твердо вознамерившись не учиться более получению золота, чтобы ничего больше не задолжать наставнику, и вернуть себе тень как законную свою собственность, и вызволить тень служанки, ибо то был подвиг, достойный христианского рыцаря. Так встретились эти двое: один мрачно размышлял о своей незадаче, а второй – о событиях за пределами орбиты Нептуна, так что оба все больше помалкивали. Но вот Рамон-Алонсо вытащил пергамент и молвил:

– Господин, в письме этом, что принес в Испанию некий странник из Поднебесной, не иначе как содержится что-то важное; может статься, тебе стоило бы взглянуть на него – ты ведь немало преуспел в неведомых языках.

С этими словами юноша протянул пергамент магу. Тот расстелил его на столе поближе к свечке.

– «Тин», – пробормотал он. – «тин».

А затем умолк и покачал головой.

Стало быть, первый слог – «тин». Все остальное было полной бессмыслицей: Рамон-Алонсо просто водил пером по пергаменту как попало. Он не рискнул воспроизвести больше одного иероглифа за раз, а то как бы чародей не догадался, что ученик его пытается вызнать тайное заклинание. Осталось еще два слога; он выведает их точно так же, но чуть позже, как только усыпит подозрения своего наставника. Нужно только немного выждать. Рамон-Алонсо надеялся, что не пройдет и недели, как он раздобудет ключ к ларцу с тенями.

– Я не знаю, что это за язык, – молвил Магистр Магии.

– Ужели? – вздохнул Рамон-Алонсо.

– Среди языков Земли такого нет, – отозвался чародей.

Молодой человек забрал пергамент и извинился за то, что обеспокоил высокоученого Магистра. Все вышло так, как он и рассчитывал; и отправился Рамон-Алонсо поделиться своими радужными надеждами с поломойкой. Он нашел старуху в убогом закутке под деревянной лестницей, среди метел и ведер. Она уже собиралась ложиться спать: постелью ей служила куча соломы. Глаза Анемоны радостно вспыхнули при виде гостя.

– Я узнал первый слог заклинания, – тут же выпалил юноша.

В лице служанки отразилась работа мысли; ее старческий мешкотный ум обратился к будущему в попытке понять, что случится, если Рамон-Алонсо выведает все три слога. А пока здесь, под обшарпанной лестницей, юность самозабвенно возводила воздушные замки на сводах надежд, старость выискивала и находила возражения.

– А как же ты узнаешь остальные? – вопрошала служанка.

– Да так же, – усмехнулся юноша и рассказал Анемоне, как привел свой план в исполнение.

–Онзаподозрит недоброе, – вздохнула старуха.

– Пока что не заподозрил, – отмахнулся Рамон-Алонсо.

Но Анемона лишь покачала головой, думая о древних как мир уловках и хитростях Магистра.

– А фальшивую теньонзабрал? – спросила она.

– Я его об этом еще не просил, но он ее всенепременно заберет, я ручаюсь, – заверил юноша.

– Если ее не забрать, – предостерегла Анемона, – то фальшивая тень будет видна всякий раз, как твоя настоящая, правильная тень в полдень умалится и исчезнет.

Но юноша пришел не возражения выслушивать в миг своего торжества, добившись первого успеха. Рамон-Алонсо полагал, что его собственные радужные надежды разгонят уныние Анемоны, но вышло наоборот: печаль служанки передалась и ему.

– Ты получишь назад свою тень, – объявил он, – и станешь щеголять ею в Арагоне.

То была его последняя попытка ободрить старуху. И ушел юноша прочь, пока еще не утратил способность надеяться.

Он отправился в свою кишащую пауками комнату наверху одинокой башни и там лег спать, но над истлевающей, сопрелой постелью реяли планы, а не сны, и всю ночь напролет юноша обдумывал прожекты по спасению теней. Сколь многие в безмолвной тьме, наедине сами с собою, часами строили замыслы касательно сущностей куда более иллюзорных!

В ту ночь у Рамона-Алонсо рождались планы опасливые и планы нетерпеливые; и к рассвету он объединил их и решил выждать три дня, прежде чем попросить наставника прочесть еще одно письмо, и, обуздав свое нетерпение, насколько оно вообще поддавалось обузданию, он решил на следующий день прогуляться в лес и принести новый пергамент, чтобы, когда придет время, рассказать очередную байку про встречу со странником из Поднебесной империи. И блеск юного ума расцветил этот план лучезарными перспективами успеха. Только тогда Рамон-Алонсо уснул.

На следующее утро, сойдя вниз несколько позже обычного, Рамон-Алонсо обнаружил, что его ждет завтрак: маг неизменно заботился о его пропитании. Юноша подкрепился и пошел в кабинет, посвященный магии. Там и застал он Магистра: тот сидел перед пюпитром, обдумывая материи, недоступные людскому разумению.

– Хочешь еще поучиться делать золото? – спросил он.

– Нет, – покачал головой Рамон-Алонсо.

В мыслях мага промелькнула малая искорка радости. Ибо так уж заведено искони, что все чародеи, особливо же столь прославленные, как этот, сколь далеко ни зашли бы они сквозь века, пережив отмеренный человеку срок, должны взять себе ученика, которому, буде он окажется достоин того, они со временем откроют древние тайны: дабы мудрость, доставленная из дальней дали караванами, которые все уже рассыпались в прах и давным-давно стали пылью, гонимой над пустынными землями, сохранилась в веках, которые, конечно же, имеют в ней большую нужду. И подумалось ему, что Рамон-Алонсо, спустя много лет трудов, и одиночества, и ученичества, и самоотречения, в один прекрасный день – пока что бесконечно далекий – удостоится страшного посвящения. Но ежели станет он упорствовать в своей приземленной одержимости такой тривиальной ерундой, как золото, значит неподходящий он человек. Потому разум магистра ненадолго озарился радостью, когда он услышал, что ученик отринул свое суетное занятие; а тогда мысли его снова устремились вдаль, к материям вне человеческого разумения. И снова его вернул на грешную землю голос юноши.

– Господин, – промолвил Рамон-Алонсо, – мне бы хотелось отправиться в лес – пройтись немного, прежде чем снова приступить к занятиям.

– Делай как знаешь, – отозвался маг и вернулся к созерцанию прихотливой траектории какой-то звезды, за которой не наблюдал доселе ни один смертный звездочет. Но его опять отвлекли.

– Господин, – промолвил Рамон-Алонсо, – я благодарю тебя за тень, которую ты для меня создал, но у меня более нет в ней нужды, посему, будь так добр, забери ее обратно.

Как бы ни был маг стар, как бы далеко за пределами земной орбиты

– Мы, приверженцы Великого Искусства, те, кто в меру своих возможностей подражает примеру богов, не отбираем назад своих даров.

Все возражения и протесты оказались бессильны, и Рамон-Алонсо, осознав наконец, что каждым своим словом выдает наличие тайного плана, молча отвернулся и ушел в лес.

Глава XXI

В лес приходит белая магия

Безутешный Рамон-Алонсо брел по лесу, куда глаза глядят – вместе со всеми своими планами. Ну и что ему теперь прикажете делать, когда планы его осуществятся и он вернет себе тень, если это зловещее порождение мрака у него под ногами станет являться взору всякий раз, как человеческая тень умалится под полуденным солнцем? А ведь планы его еще недавно казались такими беспроигрышными!

Однако ж он взял на себя рыцарский подвиг – вызволить тень служанки, какие бы уж неприятности ни постигли его собственную, и законы рыцарства не позволяли ему отступиться от обещания. Тем более что речь шла о дряхлой и сморщенной старухе – Рамон-Алонсо понимал, что всенепременно должен сдержать слово, ведь другого рыцаря у нее нет; никакой клинок не сверкнет под солнцем в ее защиту, кроме его собственного. И все-таки Рамон-Алонсо был безутешен при мысли об излишке теней, от которого, по всей видимости, не избавится до конца дней своих.

Казалось бы, наличие двух теней – это сущий пустяк, совсем легкое облачко, неспособное омрачить веселое настроение юности; сколько раз блистающими вечерами юноша или дева кружились в веселом танце под великолепными канделябрами, а за ними по пятам тени следовали десятками? Но Рамон-Алонсо уже понял, как понимают только те, кому доводилось потерять свою тень, что бок о бок с великим и пустячным и малым соседствуют странности, на которые жалость человеческая не распространяется; а эту, самую что ни на есть пустячную странность – необычную форму тени – люди готовы терпеть не более, чем рога или хвост. Верить не верится, что такое нелепое предубеждение возможно, – пока не испытаешь его на собственной шкуре.

Так, невесело размышляя, юноша дошел до кряжистого дуба, присел на мшистый корень и, прислонившись к стволу, достал из котомки пергамент, перо и чернила, захваченные с собою, и принялся выводить мнимые письмена языческих земель, вписав между ними второй слог заклинания, который обеспечил бы ему две трети ключа к ларцу с тенями.

Но не успел он вывести тот один-единственный Поднебесно-имперский иероглиф и добавить к нему несколько фантастических каракулей собственного сочинения, как вдруг неподалеку в лесу что-то зашуршало. Рамон-Алонсо, сидя на мхе, насторожил уши: послышался топоток маленьких ножек, как если бы кто-то спешно улепетывал по палым листьям, ломясь сквозь папоротник и перепрыгивая через камни и валежник: словно бы смятение внезапно объяло лес и растревожило заросли куманики и шиповника впереди и вдали – и справа, и слева. Торопливый топоток приближался. Послышалось пронзительное попискивание; внезапно на прогалину выскочил бесенок, а потом еще двое и еще один. Шорох донесся с другой стороны, хрустнул сучок, Рамон-Алонсо обернулся на звук: мимо пробежали еще шестеро бесенят, и вот уже целая их вереница во все лопатки удирает через лес, даже не пытаясь прятаться от чужака за древесными стволами; несколько промчались мимо юноши на расстоянии вытянутой руки. Рамон-Алонсо видел, как эти кругленькие упитанные созданьица подпрыгивают вверх-вниз, словно мячики; слышал, как они продираются сквозь папоротник вдалеке, и ни один ни на миг не задержался. На бегу они переговаривались друг с другом – тараторили какую-то тарабарщину, по-видимому встревоженные не на шутку. А потом появился старый гном с узлом за плечами, в три раза крупнее бесенка, одетый и даже при шляпе. Он был явно напуган не меньше бесенят, хотя бегать так быстро не умел. Рамон-Алонсо уже догадался, что, верно, какая-то великая беда постигла магических существ; а поскольку гномы говорят на языке людей и если учтиво к ним обратиться, то всенепременно ответят, юноша приподнял шляпу и спросил у гнома, как его звать.

Гном, поспешая мимо шаркающей походкой, даже не подумал остановиться, но на ходу ответил:

– Алараба, – и тронул край шляпы, но вот снять ее позабыл.

– Что случилось, Алараба? – спросил Рамон-Алонсо.

– Белая магия. Беги! – молвил гном и проворно засеменил прочь. Ничего больше он к тому не прибавил, да и зачем? Ведь он назвал ту единственную опасность, которая внушает такой страх волшебному народцу.

Мимо промчались еще несколько тварюшек из числа тех, которые прячутся в лесу и подчиняются магии, – один-два эльфа и им подобные; и вот лес объяло глубокое безмолвие, ведь все бежали прочь. Рамон-Алонсо, недоумевая, затаился, и вслушался в тишину, и вскорости уловил перестук подкованных копыт, доносящийся с той стороны, откуда улепетывали обитатели чащи.

Зашуршали раздвигаемые ветки, куда более шумно, нежели при суетливом бегстве магических существ, но неспешно и спокойно. Стало быть, вот она, белая магия; ей удирать ни к чему. Цокот копыт слышался все ближе; все ближе с шелестом раздвигались крупные ветви. И вот сквозь листву проглянула морда мула, и, низко пригнувшись, чтобы не стукнуться о дубовый сук, появился отец Хосе.

Его раскрасневшаяся физиономия блестела от пота, ведь разъезжать по лесу – это вам не развеселая прогулка. При взгляде на взмокшего толстяка никто бы не заподозрил, что этот человек вселил такой ужас во всех магических обитателей темной лесной чащи.

– Утречко доброе, – поздоровался отец Хосе.

– И тебе доброго утра, отче, – отозвался Рамон-Алонсо, поднимаясь со своего мшистого сиденья и снимая шляпу.

Отец Хосе кое-как слез с седла (что далось ему непросто), взял мула под уздцы и подошел к Рамону-Алонсо.

– Какими судьбами ты оказался в лесу? – смущенно спросил Рамон-Алонсо, ибо у того, кто имеет дело с магией, совесть неспокойна.

Краснолицый отец Хосе просиял широкой улыбкой.

– Тебя повидать приехал, – сообщил он.

Рамон-Алонсо снова снял шляпу.

– И что же привело тебя ко мне? – спросил он.

– Опасность, коей подвергается душа твоя, – жизнерадостно объяснил отец Хосе.

Рамон-Алонсо надолго умолк.

– Разве моя душа в опасности? – неуклюже спросил он.

– Ты разве не знаешься с Черной Магией? – улыбнулся отец Хосе.

– Но

– А ну-ка, давай посмотрим, – предложил отец Хосе.

И он осенил Рамона-Алонсо знаком креста. Сей же миг, хотя юноша этого и не видел, ибо стоял лицом к солнцу, фальшивая тень отвалилась от его каблуков. Тогда отец Хосе взял скляницу со святой водой, выдолбленную из горного хрусталя, что висела у его пояса на тонкой серебряной цепочке, и сбрызнул святой водой мох вокруг подошв юноши. И фальшивая тень, лежащая на мху, вскочила и кинулась прочь. На глазах у Рамона-Алонсо она метнулась через солнечную прогалину и затерялась среди громадных, настоящих теней деревьев.

– Она сбежала! – воскликнул юноша.

– Да, – подтвердил отец Хосе.

Так скрылась из виду и сгинула навсегда тень фальшивая, магическая и неспособная расти, однако ж та единственная, что еще оставалась у Рамона-Алонсо. Еще совсем недавно он только об этом и мечтал и даже пал духом, не зная, как от фальшивки избавиться, но теперь его захлестнуло совсем иное чувство – пока стоял он там, понимая, что ныне у него вообще никакой тени нет.

– Что же мне делать? – удрученно произнес он.

– Верни свою собственную, настоящую тень, – подсказал отец Хосе.

– Но как, если это мне не под силу? – отозвался юноша.

– Ты должен вернуть себе тень во что бы то ни стало, – повторил священник.

– Неужто это так важно? – удивился Рамон-Алонсо.

Тогда благодушное краснощекое лицо отца Хосе непривычно посуровело, – так порою вечерами внезапно до странности преображается солнце, – и священник с настойчивой убежденностью проговорил:

– На Земле человек водит тень за собою туда и сюда, куда захочет; но в загробной жизни все наоборот, и, куда бы ни пошла тень, туда же, увы, последует и человек, и это только справедливо, ведь за все время их пребывания в этом мире никогда того не бывало, чтобы тень вела, а человек ходил за ней по пятам.

– А как же та тень, которая убежала в лес? – спросил Рамон-Алонсо, устрашенный тоном священника. – Что она такое?

– Она навеки проклята, – объяснил отец Хосе. – И если человек, к пяткам которого прицепилась такая штука, умрет, он ахнуть не успеет, как тень уже и утянет его в свою обитель. Ангелы и вчетвером его оттуда не вытащат.

Рамон-Алонсо, который с замиранием сердца ловил каждое слово, с облегчением выдохнул, услышав, что прóклятая тень одержит победу, только если человек умрет, не успев от нее отделаться.

– Так ведь она больше на мне не висит! – весело воскликнул он.

– Да, и скажи за это спасибо, – отозвался отец Хосе. – Но погоди-ка! А где твоя настоящая тень?

– В ларце, – признался юноша.

– Такие тени не затемняют ни цветка, ни травинки во всех угодьях Небесных.

– Им разве туда пути нет? – спросил Рамон-Алонсо.

– Им спасение заказано, – отозвался священник.

– А мне? – спросил Рамон-Алонсо.

– Я тебе уже ответил.

– Неужто всего-навсего какая-то тень способна увести меня за собою?

– В Царстве Теней они имеют больше веса, нежели люди.

– А побороться с ними никак нельзя? – спросил юноша.

– Их власть неодолима, – объяснил священник, – так же, как неодолима власть тела над тенью здесь, в нашем мире.

– Увы, – вздохнул Рамон-Алонсо.

– Неужто ты никак не можешь вернуть себе тень? – спросил отец Хосе.

– Я попытаюсь, – вымолвил Рамон-Алонсо.

Отец Хосе улыбнулся. Он ведь только того ради и приехал, чтобы дать сей благой совет. И теперь он снова тяжело взгромоздился в седло.

Рамон-Алонсо снял шляпу и учтиво попрощался со священником, напряженно размышляя про себя о ключе, который пытается воссоздать, чтобы открыть ларец с тенями и освободить свою душу из когтей прóклятой тени. Но что, если маг откажется читать очередное «письмо»? Что, если он смолчит при виде второго Поднебесно-имперского иероглифа и никак его не озвучит? Перепуганный не на шутку, Рамон-Алонсо поскорее уселся на свое мшистое сиденье под стволом дуба и принялся торопливо выводить ту фразу, в которую, точно диковинный драгоценный камень, кристалл какого-то редкостного элемента – в оправу, вписал второй слог заклинания. И как бы фантастически ни выглядели выдуманные буквы, китайский иероглиф все равно выделялся среди всех прочих как самый чужеродный и даже – как показалось юноше – самый жуткий на этом пергаменте. Вместе с новым «письмом» он поспешил обратно в жилище чародея.

Глава XXII

Рамон-Алонсо пытается одолеть магию сталью

Не отбрасывающий тени Рамон-Алонсо прошел через лес, ощущая себя так же неловко и неуютно на любой прогалине и в лучах солнечного света, как человек, который крадется по городу после того, как грабители сняли с него платье, и вдруг оказывается на оживленной улице. Не отбрасывая тени, юноша переступил порог дома.

Теперь бы ему следовало остеречься: тень юноша утратил и едва не погубил душу, – теперь бы ему не спускать глаз c чародея, выжидая, пока не подвернется удобный случай обратиться к нему с просьбой. Но все обстоятельства, которые должны были бы удержать Рамона-Алонсо от опрометчивых поступков, сейчас, напротив, его неодолимо поторапливали и подстегивали. Что, если уже нынче ночью он умрет и прóклятая тень тут же ухватит его душу за горло и поволочет в ад? Мешкать ни в коем случае нельзя! Надо поскорее отвоевать свою тень – во что бы то ни стало!

А размышляя о каждодневных адовых муках, кои далеко превосходят воображение таких, как Рамон-Алонсо (которого, однако ж, подробно просветили на этот счет святые отцы); размышляя о нескончаемых терзаниях и ужасах, он, как подобает верному рыцарю, свято помнил и про тень служанки.

Рамон-Алонсо стремительно миновал лабиринт коридоров; старуха-поломойка, которая когда-то звалась Анемоной, надраивала полы; рядом стояло ведро. Она проводила юношу глазами и отметила про себя, что тот бежит бегом. Но вот и кабинет, посвященный магии. Рамон-Алонсо переступил порог; с недавних пор маг уже не налагал на двери заклятье, так что ученик его мог приходить на занятия беспрепятственно; и вот уже запыхавшийся юноша предстал перед магом. Сей высокоученый муж сидел перед пюпитром наедине со своими мыслями, до коих нам ни дела, ни нужды нет; заслышав шаги, он поднял голову и воззрился на Рамона-Алонсо.

– Господин, – воскликнул юноша, с трудом переводя дух, – тут у меня письмо… повстречался в лесу какой-то чужестранец… Странные буквы… Будь так добр, прочти…

Магистр одарил ученика таким взглядом, что тот понял – все пропало. Однако ж Рамон-Алонсо попытался еще раз.

– Прошу тебя, господин… – горячо взмолился он.

Ответом ему был тот же самый взгляд. Затем чародей медленно покачал головой, и Рамон-Алонсо осознал, что надежды нет.

– Отдай мне мою тень, – без

– Не отдам, – отвечал маг.

– Почему нет? – закричал Рамон-Алонсо.

– Такова моя плата.

– Но я за эту плату ничему не научился!

– Я научил тебя составлять любовный эликсир, – напомнил чародей.

– Ну приготовил я его, – буркнул Рамон-Алонсо, – и один человек его выпил.

– Этот человек полюбит, и полюбит страстно, – отметил маг.

– Его стошнило, – возразил Рамон-Алонсо.

– Надо же, – обронил маг.

– Верни мне тень, – настаивал Рамон-Алонсо.

– За полученную плату я научил тебя и другим таинствам – сокровенным таинствам, пришедшим из глубокой древности.

– Ты не научил меня делать золото, – возразил юноша.

– Я передал тебе мудрость еще более сакральную, единственную в своем роде.

– Это какую еще? – не отступался Рамон-Алонсо.

Маг выдержал паузу и торжественно произнес:

– Я поведал тебе о единстве материи.

– Мне эта мудрость ни к чему, – отозвался юноша.

– Сие есть редчайшее знание, – объяснил маг. – Немногим ведомо, что существует лишь один первоэлемент в сотнях своих проявлений. Немногие знали о том встарь. Немногие пронесли это редкое знание сквозь века и передали потомкам. Оно стоит несравненно больше, нежели я получил в уплату за него.

– Мне оно ни к чему, – повторил Рамон-Алонсо. – Верни мне мою тень.

– Нет, – возразил маг, – ибо ты не в силах вернуть мне это редчайшее, это несравненное знание. Вот и я оплату не верну.

– Твоя тень оказалась никудышной: она не растет. А теперь и вовсе сбежала.

– А, – обронил маг.

Рамон-Алонсо в отчаянии попытался в последний раз:

– Отдавай мне обратно мою тень!

Но маг стоял на своем:

– Я оплату не возвращаю.

И Рамон-Алонсо смирился с неизбежностью адских мук, однако ж помнил он о своем рыцарском обете.

– Тогда отдай мне хотя бы тень поломойки, – попросил он.

– За свою тень она получила бессчетные годы жизни, – возразил маг.

– Тоже мне, годы! – воскликнул Рамон-Алонсо.

– Зато много, – отозвался маг.

– Верни ей ее тень, – угрожающе потребовал Рамон-Алонсо.

– Нет, – отрезал маг.

При слове «нет» шпага юноши вылетела из ножен, и острие сверкнуло перед самым лицом чародея. Тот, не отрывая взгляда от Рамона-Алонсо и от блестящего острия и чуть наклонив голову, завел правую руку за спину и пошарил внизу, на полу. Пальцы чародея легли на крышку ящичка, нащупали ее край, открыли ящичек, покопались внутри и проворно схватили то, что там лежало.

Перед глазами Рамона-Алонсо полыхнула вспышка молнии, закрепленная на рукояти из загустевшей смолы: рукоять эту, темную и округлую, крепко стиснули пальцы чародея. Молния, чуть длиннее клинка Рамона-Алонсо, была изогнутой и иззубренной и скорее красноватой, нежели желтой, как если бы со временем остыла в своем ящике.

Учитель и ученик ринулись друг на друга: сперва они скрестили оружие над пюпитром, но мало-помалу отступали от него все дальше. Молодой Рамон-Алонсо владел шпагой мастерски – залюбуешься! – а в умении его противника ничего магического не было, ведь годы своей жизни тот посвящал иным наукам, нежели выпады и отбивы; однако ж оружие у него было магическое и, едва соприкоснувшись со сталью, заставляло ее вибрировать, пронзая болью руку юноши до самого плеча, отзываясь в локте и едва не выкручивая запястье. И всякий раз, как кто-то из поединщиков отражал атаку, юноша ощущал резкую, мучительную отдачу в правой руке. Удар такой силы, будь он нанесен земным оружием, всенепременно выбил бы шпагу из его пальцев, но вспышка молнии, которой сражался маг, производила странный эффект – всякий раз, как по предплечью юноши волной снизу вверх прокатывалась дрожь, Рамон-Алонсо все крепче стискивал пальцы. Если бы не это, он бы, верно, погиб. Но даже при том, что рука его твердо сжимала шпагу, отбивать удары становилось все труднее, ведь маг стремительно делал выпад за выпадом. Очень скоро предплечье юноши онемело, и он яростно атаковал неприятеля, чтобы завершить поединок в свою пользу, пока у него еще остались силы; однако ж чародей с легкостью отразил его натиск и в какой-то момент перешел из обороны в наступление, так что молния полыхнула у самого лица Рамона-Алонсо, опалив ему волосы. После того маг принялся теснить своего смертного противника назад: у юноши цепенела рука, вспышка молнии слепила глаза, но сдаваться он не собирался. Стало ясно, что, если бы маг посвятил свои дни фехтованию и изучил все таинства рапиры, он бы добился немалых успехов. Ни один из ударов Рамона-Алонсо не попал в цель. И тут вдруг маг рванулся вперед, юноша с трудом отбил его выпад, но молния уже скользнула по рукояти земного оружия и вдоль смертной руки, обожгла плоть и воспламенила ткань, так что Рамон-Алонсо какое-то время размахивал шпагой, одновременно пытаясь затушить горящий рукав; но вот наконец ему удалось сбить огонь ладонью левой руки – и юноша продолжил бой. Он уже отступил к самой двери, а маг все наседал – гибкая и проворная темная фигура, подсвеченная отблеском глаз, в полутемной комнате, исчерканной и перечеркнутой яркой молнией. Рамон-Алонсо внезапно рванулся вперед от дверного косяка, но был отброшен вспять; ему снова опалило руку, и он, спотыкаясь и пошатываясь, не то чтобы отступил, но, сказать по правде, оказался вытолкнут за дверь.

– Даже не пытайся одолеть магию сталью, – предостерегающе промолвил маг, стоя в дверном проеме вместе со своим нездешним оружием. Но порога он не переступил; Рамон-Алонсо остался наедине со своим отчаянием, а Магистр Магии вернулся в полутьму рабочего кабинета, к занятиям за пределами наших познаний.

Рамон-Алонсо, держа в ноющей руке шпагу, помешкал немного у двери магического кабинета, что так и осталась открытой, и, лишь убедившись, что противник не счел нужным его преследовать, медленно зашагал прочь. Но как только схлынули острые ощущения от столкновения со смертью, юношу захлестнули новые тревоги и даже ужасы. На Земле он проиграл поединок и потерял тень, а в загробной жизни – надежду на вечное блаженство. В этом зловещем доме Рамон-Алонсо был беззащитен, ибо клинок его оказался бессилен противу магии; и юноша сам в запальчивости отринул свои продуманные, требующие терпения планы. Он не верил, что кто-то сможет дать ему добрый совет; ему мнилось, как зачастую мнится людям в минуту отчаяния, что вечное проклятие неотвратимо и неизбежно. Он даже не пытался прибегнуть к молитве, ибо уже причислил себя к прóклятым душам, молиться за коих запрещено. Он слышал, как в коридоре служанка все намывает пол, несмотря на поздний час, но прошел мимо, не будучи расположен к разговорам. А вот она увидела юношу и поспешила следом за ним: она сразу поняла, что Рамон-Алонсо нуждается в утешении, хоть от него и открещивается, так что ей пришлось утешать юношу незаметно для него самого.

Он

– Все пропало.

И повторял эти слова снова и снова всякий раз, как ему казалось, что Анемона пытается его ободрить.

– Но у тебя же есть первый слог заклинания, – напомнила она.

Это мало утешило ее саму, когда юноша впервые похвастался ей своим успехом, но теперь, когда в утешении нуждался Рамон-Алонсо, Анемона говорила с такой убежденностью, как если бы длинный и узкий ларец возможно было открыть с помощью одного только этого слога.

– Все пропало, – повторил юноша.

– Первый слог – «тин», – напомнила служанка.

– Все пропало, – упрямо твердил Рамон-Алонсо.

– А второй слог, может статься, «тон» или «тан», – предположила старуха.

Праздное замечание, скорее всего далекое от истины, пустые слова, на которых не построишь надежду ускользнуть от ада; Рамон-Алонсо даже отвечать на них не стал. Но слова эти подали юноше мысль, которая позже подсказала план, породивший надежду, такую же хрупкую, как последний мост, по которому проходит мусульманин, однако ж надежда эта с вероятностью вела к спасению.

Глава XXIII

План Рамона-Алонсо

Убедившись, что она не в силах утишить бурное, безысходное отчаяние юноши, служанка возвратилась в свой унылый закуток, где хранились метлы и ведра, а Рамон-Алонсо затаился в коридоре, дожидаясь появления мага и думая лишь о том, как бы добраться до ларца с тенями: при этом он ведать не ведал и знать не знал, как вызволить оттуда тени. Тут Рамон-Алонсо осознал, что рука его все еще сжимает шпагу, и, приглядевшись, даже в столь мерклом свете заметил: клинок потускнел и блестящая сталь посерела, соприкоснувшись с магией. Долго прождал юноша. В окружении стольких теней, сам тени не имея, он снова позавидовал самым обычным неодушевленным предметам с их незатейливыми тенями, которые ни у кого удивления не вызывают. Маг засиделся в своем полутемном логове допоздна, и Рамон-Алонсо уже неуютно гадал про себя, что за кошмарные замыслы тот строит противу мятежного ученика, посмевшего обнажить клинок в кабинете, посвященном магии. А хозяин давным-давно позабыл про Рамона-Алонсо и размышлял о вопросах, о которых юноша даже и не догадывался. О том, что ему пришлось защищать свои тени с оружием в руках, Магистр Магии задумывался не больше, чем гроссмейстер, отправляясь в одиночестве поизучать премудрости испанской партии[8], беспокоится насчет того, запер ли он дверь своей комнаты. Чародей уже выбросил из головы и поединок, и противника и в воображении своем, наедине с самим собою, отслеживал прихотливые орбиты неведомых лун.

От этих своих занятий он отвлекся очень поздно: Рамон-Алонсо увидел, как темный силуэт мага обозначился в дверном проеме, только когда вечерний свет в коридорах давно догорел. К радости юноши, дверь так и осталась широко распахнутой; не успели шаги чародея окончательно стихнуть вдали, как юноша уже вбежал в кабинет, посвященный магии, и схватил ларец с тенями. Для начала он попытался поддеть крышку острием шпаги, затем рубанул по ларцу клинком. Но спасти душу от вечных мук не так-то просто! Незакрытая дверь подсказала бы любому, кто, в отличие от нашего героя, рассуждал бы более спокойно и здраво, что ларец этот непростой и его невозможно открыть первым попавшимся земным орудием. Щель между крышкой и стенками ларца была еще у´же, нежели зазор между гранитными плитами храма, рядом с которым дремлет Сфинкс; тоньше, чем граница между ночью и днем; рядом с нею острая кромка лезвия казалась грубой и неуклюжей. А сам ларец сделан был не из древесины, которую можно надеяться прорубить, но из некоего элемента, для которого стальное острие не страшней, чем для самой стали – край или кончик невесомого перышка. Тогда Рамон-Алонсо попытался взломать запор; но блестящий замок оказался таким прочным, что юноша подуспокоился и осознал: хотя душа его и в опасности, однако ж безрассудная спешка здесь поможет ему не больше, чем в любых обыденных и пустячных делах.

Он с сожалением поставил ларец на место и убрал в ножны шпагу, которая словно бы разом утратила и блеск, и закалку, и звонкость, и задумчиво ушел оттуда, и вернулся к каменной лестнице, и поднялся по ступеням, и улегся в свою кишащую пауками постель. Ночь ему предстояла неспокойная – как и любому, кто понимает: погибель близка. Ведь даже когда грозящая погибель – всего-навсего земного свойства, люди строят все новые планы и мешают эти планы с надеждами, а затем и с отчаянием, пока в полотне здравомыслия, из которого планы сотканы, не проступят прихотливые узоры отчаяния и надежд; и самый последний из ткачей умеет отличить одно от другого. Звезды неспешно проплывают мимо, равно как и последовательная череда земных событий; а вот планы стремглав несутся все вперед и вперед. И ежели погибель грозит только телу, то ближе к рассвету планы накрывает усталость и люди засыпают до тех пор, пока не запоют птицы. Но Рамон-Алонсо не мог позволить себе отдохнуть и отрешиться от круговерти планов и глаз не смыкал, покуда в его надеждах и отчаянии не забрезжил здравый смысл, – а к тому времени уже совсем рассвело.

Луч здравомыслия, озаривший наконец его планы, родился от того замечания служанки, что она обронила в тщетной попытке утешить юношу: «Второй слог, может статься, „тон“ или „тан“». Между полуночью и восходом эти слова снова и снова вспоминались Рамону-Алонсо – при всей их абсурдности. Возможно ли с такой легкостью подобрать правильное сочетание из мириад звуков, образующих слог в совершенно незнакомом языке? «„Тон“ или „тан“» – что за нелепое предположение! В любом случае это никак не «тон» и не «тан», ведь второй слог заклинания слишком не похож на первый, чтобы отличаться от него одним только гласным звуком. Тогда каков же он? В распоряжении юноши была почитай что вся ночь, по бескрайним просторам которой блуждали страхи и несбывшиеся надежды: у него было полным-полно свободного времени, чтобы гадать, каков второй слог. Но не раньше, чем в лесу забрезжил свет, он выстроил свои размышления и догадки в некое подобие плана.

План его состоял в следующем: число возможных слогов ограничено, и первый слог он знает. Предположим, что последний слог – «аб»: он станет произносить заклинание снова и снова перед ларцом с тенями, варьируя только второй слог. Когда же он перепробует все мыслимые сочетания звуков, он заменит последний слог на «баб» и попытается снова. Затем

Рамон-Алонсо не сомневался, что продержится до конца, скорчившись во тьме на полу и нашептывая замку трехсложные сочетания. Если бы в ларце хранились сокровища обеих Индий, рано или поздно человек мог бы и бросить эту затею, сказав себе: «Да стоит ли оно того?» – но ведь Рамон-Алонсо станет трудиться во имя спасения души! И ни на минуту не забывал он о рыцарском обете, исполнить который поручился своей честью. Над лесом ярко засияло утро – и только тогда юноша уснул.

Когда Рамон-Алонсо проснулся, план был ему ясен во всех подробностях – как если бы юноша обдумывал его даже во сне. Дело шло к полудню. Он отыскал служанку, идя на позвякиванье ведра, и, отмахнувшись от всех попыток старухи утешить его, дотошно выспросил у нее, в какие часы маг обычно отлучается из кабинета, – кому о том было и знать, как не поломойке! Прежде Рамон-Алонсо часто обсуждал с ней свои надежды и планы, но сейчас промолчал, ведь на этот план он возлагал единственную свою надежду во времени и в вечности и не хотел обсуждать его с кем бы то ни было. Затем юноша пошел прямиком в кабинет, посвященный магии, и вручил чародею свою шпагу рукоятью вперед. Но чародей велел ему оставить клинок при себе, ведь какие бы ужасы из-за пределов пути кометы ни тревожили высокоученого старца, земного оружия он не боялся. Ни Рамон-Алонсо, ни чародей не хотели длить ссору: ведь юноша видел, что безрассудство уже привело его душу к самым вратам ада, и теперь сожалел о своей опрометчивости, а маг нуждался в ученике, с которым мог бы поделиться мудростью, пронесенной сквозь века, и о том, сколь велика эта нужда, Рамон-Алонсо даже не догадывался. Так что напряженность между ними схлынула, и маг вспомнил об обязательстве, кое возложено на всех магов, – передать ученику познания, унаследованные от Повелителей Ужаса, ибо под таким именем известны маги древности всем тем, кто посвятил себя Великому Искусству; вот так магия и дошла до наших дней. А Рамон-Алонсо между тем лишь строил про себя замыслы да выжидал возможности ограбить ларец, внутри которого маг держал в кабале чужие тени. Юноша ведать не ведал, близок или далек тот день, когда ему удастся исполнить свое намерение; может, ждать ему предстоит долгие годы; может, он к тому времени поседеет, но весь его пыл и все его терпение сосредоточились на одной-единственной цели. Его затея, возможно, показалась бы немногим лучше Черной Магии, но Рамона-Алонсо с детства учили: там, где речь идет о вечном спасении, все средства хороши; кроме того, он не считал, что маг честно заработал свою плату. Юноша с головой ушел в раздумья – он выстраивал в бессчетные формулы несметное множество возможных слогов и едва не пропустил мимо ушей вкрадчивый голос мага, взывающий к нему из полутьмы:

– Чему бы ты хотел от меня научиться?

Мысли Рамона-Алонсо вернулись из далекого воображаемого будущего, в котором он с помощью внезапно сложившегося заклинания наконец-то избавит свою тень от той страшной участи, что бесхозные тени делят с душами своих бывших хозяев; причем вернулись его мысли такими живыми и пытливыми, как если бы не отлетали от нынешнего утра даже на час.

– Мне бы хотелось научиться создавать нечто более долговечное, нежели золото, – промолвил Рамон-Алонсо.

При этих словах Магистр Магии не сдержал улыбки – как Рамон-Алонсо и рассчитывал.

– Посему станем мы изучать составление персидских заклинаний, – решил Магистр Магии, – ведь они лучше любых других магических письмен способны зачаровывать духов, пути которых пролегают вне земной сферы; потому и сохранятся они в памяти, когда Земли не станет.

И встал чародей, и возложил на пюпитр фолиант, переплетенный в кожу, грубую и черную, как седло, позабытое на древнем поле битвы, – фолиант, написанный одним из волхвов в старости, еще до падения Сидона[9].

– Если бы жители Земли пожелали поговорить с обитателями нездешних пределов и возникла бы нужда в заклинании, которое принудило бы тех ответить, так оно вот тут, в этой книге, – промолвил Магистр Магии.

И начались обучение языческим буквицам с их точками и прихотливыми росчерками и странным интонациям, и произношение чуждых гласных, и все те труды, кои претерпевает мысль, дабы овладеть мудростью прошлого века, – а труды эти ничем не легче работы горняков, которые раскапывают прошлое Земли, добывая останки былых лесов. На протяжении всего урока Рамон-Алонсо думал только о наступлении того часа, когда чародей покинет кабинет, посвященный магии, и темная его фигура величаво удалится по коридору, и ему, Рамону-Алонсо, представится наконец возможность заняться спасением своей души. А час этот приближался так медленно, что в один из таких затянувшихся моментов Рамона-Алонсо вдруг захлестнул страх, что время, чего доброго, закончилось, и началась вечность, и он обречен до бесконечности изучать во мраке языческие заклинания, пока блаженные души нежатся в солнечном свете и поют серенады на испанском языке. Но этот страх минул, сменившись другим, еще более леденящим: юноша представил, что его ждет участь еще более ужасная, если он не спасет свою тень от погибели, которую она неизбежно разделит с его душой.

И вот наконец настал час, когда, настоятельно напомнив ученику о свойствах очередного языческого гласного, маг поднялся и подобно нетопырю выпорхнул из кабинета. Рамон-Алонсо долго сидел не двигаясь и прислушивался к угасающему эху шагов повелителя теней, а затем опустился на пол рядом с ларцом и нетерпеливо проговорил заклинание. Замок даже не дрогнул. Он поспешно пробормотал новое сочетание звуков, и еще одно, и еще: так нараспев произносил он одно заклинание за другим во мраке на пыльном полу, склонившись над ларцом с тенями. И первым слогом всегда было «тин» – Рамон-Алонсо знал, что этот слог правильный; а третьим – неизменно «аб», это было только допущение, которое предполагалось менять – увы, не так часто, как хотелось бы! – с ходом изнурительных лет; а второй слог он варьировал всякий раз. Мысль о годах, которые ему суждено провести в этой комнате, нашептывая заклинания ларцу с тенями, не страшила юношу, ведь он знал: все это время в сравнении с вечностью –

Ближе к вечеру чародей вернулся; и Рамон-Алонсо прекратил свои изнурительные попытки подобрать нужное сочетание слогов и вскоре уже снова корпел над изучением древней персидской мудрости, ведь престарелый колдун все больше укреплялся в мысли сделать из юноши мага. Если бы Рамон-Алонсо и впрямь учился под началом такого наставника, терпеливо овладевая древней мудростью, блистательное великолепие которой заставляет многих позабыть о спасении, его имя, уж верно, прогремело бы в чародейском сообществе, а в загробном мире он пользовался бы превеликим уважением среди прóклятых душ. О такой чести чародей упомянул однажды, когда Рамон-Алонсо полюбопытствовал о нынешнем местопребывании достославного профессора, заведовавшего некогда кафедрой магии в Сарагосе.

– Он шествует по аду в столпе пламени, – рассказал Магистр, – и взирают на него с благоговейным почтением: завидев его, все простираются ниц, утыкаясь лицом в золу и пепел. Он – само воплощение величия, как слыхал я от многих, и по праву занимает одно из первых мест среди адской знати.

Вот от какой славы добровольно отказывался ныне Рамон-Алонсо! Что ж, судьба нередко ставит людей перед подобным выбором.

Всякий раз, как Магистр упрекал юношу за невнимание, тот учтиво извинялся и изображал усердие, но сердцем был далек от Персии, и ни одного заклинания не выучил он, что приманило бы пролетающих мимо духов и позволило бы ему узнать непредвзятые новости, чуждые узким представлениям о Земле. Так Рамон-Алонсо утратил то, что утратил, и обрел то, что обрел.

Наконец вечерний урок закончился и чародей удалился; юноша поднялся на ноги, словно бы тоже собираясь идти к себе, но задержался в кабинете – радостно предвкушая долгую рабочую ночь в полном одиночестве. Темноту разгонял разве что бледный отблеск месяца; зажечь свечу чародея Рамон-Алонсо не смел, ведь по оплывшему огарку хозяин кабинета непременно догадался бы, что его ученик засиделся за занятиями допоздна; да и молодой месяц вскорости закатился. Юноша позабыл про голод и жажду и в сне необходимости не видел: более того, был уверен, что глаз не сможет сомкнуть. В освещении он не нуждался – кроме как для того, чтобы наблюдать за замком; ну да он прижал к замку палец и не убирал его всю ночь, проверяя на ощупь, не отзовется ли замок на какое-нибудь сочетание слогов и звуков. Совы, вылетая на ночную охоту, видели, как Рамон-Алонсо склоняется над ларцом; возвращаясь по холодку, они видели юношу на том же месте и в той же позе; стайки огненноглазых мотыльков, для которых ночь осияна светом, видели его силуэт в углу, а в другие часы ночи вылетели мотыльки совсем другого роду-племени – и увидели все тот же силуэт; мыши, которые поначалу испугались звуков человеческого голоса, со временем привыкли к его монотонному речитативу и забегали вокруг неподвижно скорчившейся фигуры; неведомые юноше звезды видели, как стоит он там на коленях.

И вот, когда ночная тьма посерела и все надежды вдруг показались бесплодными, а долгие труды нелепыми и никчемными, замок внезапно дрогнул при звуках заклинания: Рамон-Алонсо почувствовал, как он вибрирует под подушечками пальцев. В ту ночь юноша опробовал тысячи звукосочетаний, и замок так ни разу и не ожил; а теперь вот задрожал, но не открылся. В мыслях у него стрелой пронеслась надежда, распевая ему о спасении, и пала, – как подстреленная птица. Юноша проговорил то же самое заклинание снова; и снова замок задрожал мелкой дрожью. Но все-таки не открылся. Рамон-Алонсо откинулся назад на пятки и задумался. Затем прочел заклинание еще раз, и еще раз, и еще; и всегда повторялось одно и то же. Теперь, в смутных серых сумерках, он мог видеть замок – никакого движения взгляд не замечал, но под подушечкой пальца он ощущал вибрацию всякий раз, как произносил три заветных слога. Отчего-то отчаяние его только усилилось: Рамон-Алонсо решил, что заклинание правильное, но в его устах по какой-то неведомой ему причине не срабатывает – вызывает только слабую дрожь, и не более. Снова и снова твердил он заклинание – «тин-юн-аб» – и происходило все то же самое.

Рамону-Алонсо ужасно не хотелось от него отказываться и продолжать подбирать формулу, ведь ни на одну из прежних комбинаций замок так и не отозвался, и юноша продолжал обреченно твердить все те же три слога. Рассвет разгорался ярче, в воздухе ощутимо похолодало, все новые предметы выступали из мрака вместе со своими тенями, и очертания их словно бы напоминали Рамону-Алонсо о его утрате: все эти материальные вещи одна за одной словно бы похвалялись своим триумфом, точно армия победителей, проходящая победным маршем мимо беспомощного пленника. Во власти этих неутешительных фантазий юноша заметил наконец, что замок начинает подрагивать, когда звучит первая часть заклинания, но не в самом его конце. Тогда Рамон-Алонсо произнес заклинание медленно, чтобы в этом убедиться, ведь до сих пор он проговаривал слоги очень быстро.

И вправду, стоило ему произнести «юн», как замок неизменно вибрировал – и опять замирал, как только юноша доходил до «аб». В груди Рамона-Алонсо воскресла надежда, блистательная и внезапная, словно заря, но, отягощенный отчаянием, в тот знобкий час юноша упорно отказывался признать ее; и однако ж он задумал изменить формулу – и на том пошел спать. Когда же он пробудился, на дворе стоял белый день; и давешняя надежда не угасла, но с восходом солнца даже и окрепла.

Глава XXIV

Рамон-Алонсо танцует со своей тенью

Рамон-Алонсо сошел вниз, с жадностью позавтракал и поспешил обратно в кабинет, посвященный магии, где и нашел чародея на привычном месте. Во взгляде Магистра читался упрек, ведь юноша припозднился, но мудрый старик не стал тратить слов впустую, оставив их для обучения языческим заклинаниям, и тотчас же приступил к уроку. С каждым днем намерения Магистра становились все яснее, и теперь юноша догадался, к чему дело идет: этоегоимя когда-нибудь станет внушать не меньшее почтение и ужас, нежели имя того, кто некогда заведовал кафедрой магии в Сарагосе; этоонбудет так же мудр, и одинок,

– Господин, а может ли человек, применяющий такое заклинание, рассчитывать на спасение души?

– Спасение души! Спасение души, скажешь тоже! – фыркнул Магистр. – Это же удел бессчетных миллионов! Самое что ни на есть обыкновенное посмертие для половины рода человеческого! Или ты поставишь спасение души на одну доску с чужестранными языками, рунами и чарами, со знанием древних хроник и видением грядущих войн? То ли дело – предугадать час возвращения кометы и беседовать из здешних убогих полей с духами, которые странствуют от мира к миру, то ли дело – обладать властью менять пути звезды? Скорее предпочел бы я пылать ярым пламенем рядом с графом Горы, который заведовал кафедрой магии в Сарагосе, гореть в этом слепящем великолепии, которое мучает его, но не усмиряет, нежели разделил бы с невежественными простецами вечное блаженство – удел пошлой праведности! О да; а что до серы, по которой ступает он, пусть и проклят, но всеми почитаем, так даже короли не колеблясь падали ниц лицом в эту самую серу пред его славой, что гремит сквозь время и разносится далеко за земные пределы.

Рамон-Алонсо не посмел ничего к тому прибавить: как если бы школяр, сидящий за книгами в душной классной комнате, вдруг заявил, что какая-то там мальчишеская игра, о которой мечтает его сердце, важнее, нежели высокочтимое учение, кое преподают ему с кафедры. Маг уже начинал злиться; Рамон-Алонсо склонился над персидскими заклинаниями, но мысли его были далеко – вместе с его надеждой и его формулой. Молча корпел он над книгой, пока маг претворял в жизнь свой замысел сделать его своим учеником, достойным грозной мудрости, которая передавалась сквозь века трудами Повелителей Ужаса. Но вот наконец черная фигура Магистра удалилась из полутемного кабинета, и Рамон-Алонсо остался наедине со своей надеждой.

А надеялся он на то, что первые два слога правильны и замок вибрирует, уже готовясь открыться, пока заклинание проходит сквозь медь, – но всякий раз последний слог «аб» обманывает его ожидания. Так что теперь ему нужно всего-то опробовать тысячи возможных звуков, которые могли бы составить последний слог, вместо того чтобы умножить их еще на многие тысячи и трудиться до глубокой старости. Чародея не будет несколько часов, он вернется после полудня для очередного постылого урока. Все, что окружало Рамона-Алонсо в кабинете, посвященном магии, в отсутствие хозяина берегли и хранили заклятия: юноша ведать не ведал, обнажая шпагу против магии, что заклятия эти могли бы оживить одного из крокодилов и крокодил сожрал бы его с потрохами, если бы Магистр не нуждался в ученике. Но Рамона-Алонсо занимало лишь одно-единственное заклинание. Он поспешно опустился на пол рядом с ларцом, и на сей раз все его варианты начинались с «тин-юн», и только последний слог он всякий раз менял. И снова, прикасаясь к замку, Рамон-Алонсо ощущал, как замок подрагивает, когда он произносит второй слог, и замирает неподвижно, услышав окончание. Юноша все больше уверялся в том, что разгадал секрет на две трети и что освободит свою тень уже через несколько часов, а не лет. И тогда он вернет тень несчастной старухе, и бежит из этого зловещего дома, и заработает на приданое Мирандоле каким-нибудь более простым способом, среди неученого люда, и не станет больше иметь дела с теми, которые презирают вечное блаженство. В течение этих нескольких часов юноша трудился терпеливее многих ученых, изучающих математику, или шахматистов, анализирующих позиции и дебюты. Однако ж к тому времени, как вернулся Магистр, Рамон-Алонсо успел перепробовать только слоги, начинающиеся на «б», и замок на ларце с тенями даже не шелохнулся.

Немало утомительных часов прошло за изучением языческих искусств Персии; и все это время Рамон-Алонсо думал о рае, как мальчишка в школе мечтает о зеленых полях. Я не стану и пытаться передать всю безотрадную скуку этих часов. Они текли ровно с той же скоростью, с какой идут обычно часы, если измерять их ход движением Земли, посредством которого отсчитывается время; но если измерения умозрительны и если часы отмечены нетерпением, тоской и усталостью – как в случае Рамона-Алонсо, – то по таким меркам текли они медленно. Но нетерпение людей имеет свой конец, равно как и каждый из оборотов Земли вокруг своей оси, и вот настала ночь, и маг удалился. Куда он отправился, Рамон-Алонсо знать не знал – может, спать, а может, подумалось юноше, общаться через бездны пространств с прóклятыми душами. Рамон-Алонсо слишком много работал и слишком мало спал, но усталости не ощущал, – напротив, в крови у него разлился лихорадочный жар и подтолкнул его к бурной деятельности: он опустился на пол у ларца с тенями и быстро-быстро затараторил варианты заклинания. Темнота полнилась сквозняками, и тихими звуками, и мотыльками, и совами, и звездами, и повсюду вокруг шныряли мыши. Настала полночь, и одинокая фигура, скорчившаяся над ларцом, уже нашептала замку все слоги, начинающиеся с «в» и «г». Вдохновение не снисходило на него, дабы облегчить ему труд, но юноша упрямо держался за свою формулу – бесконечно однообразную и монотонную: тысячи комбинаций, все из которых начинались с «тин-юн». Рамон-Алонсо не следил за неспешными переменами в ночи, он почти не смотрел в окно, и однако ж черные ветви, наискось перечеркнувшие звезды, запомнились ему на всю жизнь, и впоследствии всякий раз при виде ветвей и звезд он не мог избавиться от тягостных мыслей. Разум его был заполонен надеждами и разочарованиями, как лес – мелкими хищниками, что выходят на охоту во тьме; а вот отчаяние в ту ночь не приходило, ведь юноша твердо решился не поддаваться отчаянию, пока не испробует последний из звуков для третьего слога. Звезды побледнели, словно им занедужилось; рассвет тащился над

Рассвет разгорался. Юношу снова захлестнула безысходность, по мере того как из тьмы выступали мириады материальных форм, и у всех у них было то, чего ему так вопиюще недоставало, и каждый предмет мог похвастаться тенью – тени не было у одного только Рамона-Алонсо. И вот встало солнце – хотя до поры до времени еще пряталось за деревьями. И внезапно дужка замка откинулась. «Тин-юн-хань» – вот каким оказалось заклинание.

Рамон-Алонсо торопливо снял замок и с опаской открыл крышку. В нем было полным-полно теней. Тени затрепетали, и Рамон-Алонсо поспешно захлопнул ларец, подошел к окну, заткнул трещину в оконном стекле носовым платком, чтобы тени не разлетелись, и только тогда вернулся к ларцу. Он чуть приподнял крышку и вытащил одну из теней, взяв ее двумя пальцами за пятки – так же, как на его глазах чародей держал некогда его собственную тень. Рамон-Алонсо положил тень на пол и поставил сверху склянку, снятую с полки: он не сомневался, что любой материальный предмет способен удержать нечто настолько эфемерное. Затем он извлек из ларца еще одну тень и обошелся с нею так же. А затем и третью, и четвертую. Тени были разные – мужские и женские, юные и старые. Алое солнце заглянуло в окно и увидело человека, лишенного тени, который раскладывал на полу эту странную подборку и придавливал тени одну за другой небольшими утяжелителями. Под взглядом алого солнца эти тени не росли, они ведь были бесхозными и давным-давно потерялись. Они лежали на полу серыми силуэтами, слабо трепыхаясь. И тогда – и тогда Рамон-Алонсо отыскал свою собственную тень! Он тотчас же ее узнал. И приложил к пяткам. Тень скользнула к ним и сразу же прикрепилась намертво, и Рамон-Алонсо поклялся про себя, что никогда больше с нею не расстанется – ни за какую цену и ни за какую мзду, – а тень между тем разом выросла и удлинилась в утреннем свете. В тот миг Рамон-Алонсо и его тень танцевали вместе, словно были равны пред материей, оба – весомые и осязаемые, оба – обладающие реально ощутимой плотностью. Действительно, поначалу Рамон-Алонсо совсем не испытывал того чувства превосходства, что материя ощущает по отношению к теням; он знал лишь, что ему вернули то почетное место, которое занимает человек среди твердых тел, и что в загробной жизни он спасется; они танцевали не как хозяин и его тень, но на равных. Рамон-Алонсо самозабвенно кружился по кабинету, а тень, весело подскакивая, металась по стенам следом за ним. Юноша, ликуя, проносился мимо предметов обстановки, зная, что, насколько материя вообще способна чувствовать, все эти предметы еще недавно презирали его как существо низшего порядка, ведь он и сам посчитал себя ничтожеством в сравнении с ними, ибо завидовал всем и вся, обладающим тенью. Ночная усталость и ужас схлынули, и танцевал юноша в упоении радостью, и буйство и причудливые пируэты его прыгучей тени словно бы свидетельствовали, что и она радуется вместе с ним. Наблюдая, как тень беззвучными подскоками поспешает за его беспечными шагами, он начинал понимать, как душа может последовать за тенью, ведь здесь, на твердой Земле, тень следует по пятам за хозяином. Рамон-Алонсо все танцевал и танцевал, пока новая усталость – усталость приятная, не та, что была порождена ужасом и однообразием, – не растеклась по мышцам, затрудняя поступь. Тогда юноша и его тень присели отдохнуть. Снова подошел Рамон-Алонсо к ларцу, и следующая же тень, которую извлек он на свет, оказалась гибкой и грациозной тенью стройной девушки, чьи кудри словно бы мгновение назад разлетелись при резком повороте головы. Тонкий профиль, чуть приоткрытые юные губы… эта молодая тень была исполнена изящества, словно сама Весна внезапно явилась к той, что с замирающим сердцем ждала на рассвете, пока старшие спали. Дева на пороге Весны… Долго смотрел Рамон-Алонсо на нежный девичий профиль, в воображении своем слыша пение птиц, и далекий перезвон овечьих колокольчиков, и все отрадные звуки минувших лет, что угадывались в этом удивленном взгляде. Кто она такая, эта немыслимая красавица? – гадал юноша. Где она живет? Какие поля одаряют такой прелестью? Что ж, он теперь человек в полном смысле этого слова, у него снова есть тень. Ему не нужно больше таиться и прятаться от мира. Он больше не завидует материальным предметам. Он обойдет всю Испанию в поисках этой девушки с кудрявой тенью. И мысли его устремились в воображаемые золотые дни.

Спустя какое-то время Рамон-Алонсо очнулся от этих мыслей и вспомнил про свой обет и про свое обещание служанке. Он вернулся к ларцу; но не стал придавливать к полу тень с разлетающимися кудрями, и она легко парила в воздухе, пока юноша доставал из ларца все новые тени. Солнце еще не показалось над верхушками деревьев, но проблескивало между стволами, когда Рамон-Алонсо достал последнюю тень. Были там тени двух дородных старух, была милая кудрявая тень; все остальные оказались мужскими. А вот тени, которая могла бы принадлежать старой поломойке, в ларце не обнаружилось.

Прежде чем снова запереть тени в ларце, юноша удостоверился, что сможет освободить их снова. Он захлопнул ларец, навесил замок и произнес заклинание; и замок снова открылся. Он проделал это дважды или трижды. А затем снова стал брать тени двумя пальцами, большим и указательным, и одну за одной убирать внутрь. В последнюю очередь он подошел к той стройной и грациозной кудрявой тени, которая свободно порхала по кабинету: тень пустилась от него бежать, а он за ней, и быстро поймал ее, ведь бегала она не быстрее, чем в те времена, когда спешила по пятам за юной девушкой, гуляющей по весенним полям. Эту тень Рамон-Алонсо тоже убрал обратно в ларец, хотя и не сдержал слез. Оставил он при себе только свою собственную. Затем он закрыл замок и поспешил прочь из кабинета – ему еще предстояло много чего сделать. Сперва нужно было повидать служанку и сказать ей, что

Рамон-Алонсо кинулся к служанке. С каждым его шагом утреннее солнце поднималось все выше и приближалcя тот час, когда юноше предстояло встретиться с магом. Запыхавшись, он вбежал в укромный закуток, где жила поломойка в окружении своих ведер.

– Анемона, – воскликнул он, – я открыл ларец! – (У старухи разом перехватило дыхание.) – Но ее там нет.

– Что за ларец? Неужто ларец с тенями? – прошептала служанка.

– Он самый, – кивнул юноша. – Смотри, я отыскал свою тень! Но вот твоей тени там не было.

Она опустила взгляд – и при виде спасенной тени лицо служанки просияло такой радостью, что преобразилось до неузнаваемости. Рамон-Алонсо рассказал ей, как избавился от фальшивой тени и как нашел настоящую. Рассказал о других тенях, которые обнаружил в ларце, описал две дебелые старушечьи тени, которые никак не могли принадлежать Анемоне, и не без смущения описал стройную юную тень – поначалу в двух-трех словах. Но старуха, притом что сама она все больше помалкивала, каким-то непостижимым образом заставила его разговориться, и вскоре стало ясно, что юноша без памяти влюбился в тень с разлетевшимися кудрями и чуть приоткрытыми губками.

– Но твоей тени там не было, – промолвил он, – и теперь мне ее уже не найти; но, если ты согласна немедленно бежать из этого дома, моя шпага станет тебе защитой вместо твоей тени, куда бы ты ни направилась.

Старуха сгребла в кучу немного соломы.

– Сядь, – велела она.

Глава XXV

Тень освобождена

– Давным-давно, – повела рассказ служанка, – много воды с тех пор утекло! – я жила в доме своего отца в Арагоне. В те солнечные дни не было у меня иных дел, кроме как приглядывать за отцовским садом да распевать песни; вот разве что зимой я иногда хаживала с ведрами на реку за водой для матушки, если колодец в нашем саду покрывался льдом. Сдается мне, в тогдашние времена летом солнце светило ярче, нежели сейчас, а внезапная весна щедрее одаривала радостью; я помню пышную роскошь лесов по осени, о да, и великолепие зимних вечеров, какого я, увы мне, вот уже много лет как не видела. А поскольку никаких иных дел у меня не было, я подрастала себе, покуда дивные месяцы года сменяли друг друга, и дышала красотой, и любовалась ею, и не собственными своими заслугами, но лишь Господними щедротами за столько праздных и мешкотных лет выросла я красавицей. Да-да, молодой человек, – (по-видимому, Рамон-Алонсо изменился в лице), – даже поломойки были когда-то хороши собой.

Я не знала любви, потому что среди тех, которые порою наведывались с гитарами поиграть в сумерках подле нашего сада, никто так и не сумел затмить великолепием мои грезы, а грезила я об Арагоне.

Но вот, когда мне было семнадцать, однажды ввечеру явился в нашу деревню одинокий путник – чуднее свет не видывал! – а пришел он из лесу, спустившись по склону. Помню как наяву его алый плащ, и затейливую шляпу, и весьма почтенный вид. Дело было летом, на исходе дня, когда запорхали нетопыри. На границе нашего сада он остановился – я все видела из окна – и вытащил из-под плаща флейту, а не то свирель, и сыграл одну-единственную ноту. На странный звук выбежал мой отец, увидел незнакомца и снял перед ним шляпу, ибо тот умел произвести впечатление, и спросил, в чем его нужда. И заявил Магистр – да-да, кто ж это и был, как не он! – заявил лукавый чародей, что ему нужна поломойка, работящая девица, которая станет прибираться в его лесном доме. Отцу бы сказать, что под его кровом подходящей девушки нет. Но тот вступил с гостем в беседу, и вышла моя мать, и они долго толковали о чем-то втроем. Не знаю, как чародею удалось убедить моих родителей, но произвести впечатление он мог, что правда, то правда. Мало кто умел себя подать так, как он. Родители мои были небогаты и подыскивали для меня работу, а он раздавал золото горстями, не считая; и все равно не понимаю, как он их уговорил.

Матушка позвала меня и велела мне пойти с сеньором: я-де буду вести хозяйство в его роскошном доме под сенью леса, а он заплатит мне столько, сколько мне и не снилось, и вскоре я вернусь в Арагону с богатым приданым. О да, он заплатил мне столько, сколько мне и не снилось; но назад я так и не вернулась, я больше не вернулась домой. Однажды я попыталась, да только меня уж не пустили.

Чародей не желал ждать: мне приказали сейчас же собираться в дорогу. Я поступила как велено, и попрощалась с родителями, и ушла за незнакомцем в вечерние сумерки. Выйдя из сада, я обернулась и увидела, что мать с тревогой смотрит мне вслед, но она не позвала меня назад. И я печально побрела за странным чужаком, думая об Арагоне, – как же тяжко было у меня на сердце! И тогда, даже не оглянувшись на меня, он вытащил из-под плаща дудочку и сыграл на ней еще одну ноту, и весь мир словно бы преобразился до неузнаваемости, и вечер стал средоточием дивных чар, и я позабыла Арагону. Я шла за незнакомцем, завороженная

Эх, в ту пору глаза мои были не то что сейчас, не как две тусклые дождевые лужицы; они сверкали огнем, они были того же оттенка, что озера под солнцем в летний день. У меня были мелкие белые зубки – да-да, у меня! И веселые золотые кудряшки – не то что эти лохмы, Господь мне свидетель! Ой, до чего ж я любила свои кудри! И фигура у меня была стройнее, прямая и гибкая как тростинка! А лицо… Эх, молодой человек, уж всяко не эти глубокие морщины да складки!

Рамон-Алонсо неуютно заерзал. Кто поверит в красоту, которую нельзя увидеть своими глазами? Иссохшая немощь заслуживает жалости, и юноша от всей души пожалел старуху. Но красота требует любви. А разве может он полюбить легенду о красоте, пустые россказни старухи? Рамону-Алонсо казалось, что лучше промолчать. Эти жалкие притязания не будили в нем сочувствия к злополучной служанке – напротив! Словам ведь не возродить ушедшую красоту. Юноша неловко потрепал дряхлую поломойку по морщинистой, с выступающими венами, руке, что безвольно покоилась на соломе.

– Да-да, конечно, – утешающе промолвил он. – Все течет, все меняется. Не сомневаюсь, ты когда-то была очень хороша собой.

Старуха вздохнула: он так ничего и не понял.

–Тогда-товсе и случилось, – с нажимом произнесла она, и старые глаза ее внезапно вспыхнули, –тогда-томаг и забрал мою тень.

По этому взгляду и по этому голосу Рамон-Алонсо догадался, что ему сказали нечто очень важное, прежде чем осознал что бы то ни было еще. Он во все глаза воззрился на поломойку, она ему кивнула – но он по-прежнему ничего не понимал. И вдруг громко воскликнул:

– Тень красавицы!

И старуха закивала.

Минуты текли. В любой момент мог появиться тот, кого оба они так страшились. Рамон-Алонсо вскочил, побежал в кабинет, посвященный магии. И снова склонился над ларцом с тенями. И снова произнес заклинание. Замок открылся, и юноша отыскал тень служанки. Все остальные тени он запер в ларце, а прелестную юную тень бережно понес старухе-поломойке.

Несмотря на необходимость поторопиться, нес он тень медленно, ведь дружба и рыцарский обет требовали отдать тень старухе, а как только это произойдет, его любви придет конец. Ибо Рамон-Алонсо хорошо знал, что тень и сущность должны быть сходны и что старуха-поломойка никак не может отбрасывать тень стройной, прелестной девушки. По пути Рамон-Алонсо не сводил глаз с этого безмятежного профиля и разлетевшихся кудрей и шепотом с ними прощался. Ибо он полюбил эту тень с первого взгляда – как не любил доселе ни одну смертную девушку. Это была та самая первая любовь, над которой порою посмеиваются старцы, предрекая, что она пройдет. Но теперь, думал Рамон-Алонсо, она пройдет навсегда и заберет всю радость из его жизни, и останется лишь серое уныние. Юноша не задумывался ни о том, что любви этой всего-то час от роду; ни о том, что любовь его отдана всего-то навсего тени; он вообще ни о чем не задумывался. Его захлестнуло горе – глубокое, как доводы мудрейших старцев; и никакие доводы не могли облегчить эту тяжесть.

Еще совсем недавно он наметил себе будущее, в котором обойдет всю Испанию, неустанно разыскивая девушку, потерявшую тень; но теперь, когда девушки больше не было, будущее казалось пустым и беспросветным.

Рамон-Алонсо вошел в грязный закуток с метлами и тазами, где на охапке соломы сидела поломойка, и застыл на месте, не сводя глаз с тени.

Как долго он простоял там, юноша не знал и сам. Есть любовь, которая дается единожды и на всю жизнь. Такая любовь озаряет воспоминания ясным светом и расцвечивает все будущие годы. Она пронзает время, как молния – воздух. Ее длительность в часах не измеришь. Как долго он простоял там, юноша не знал.

Наконец он подошел к служанке.

– Вот твоя тень, – сказал он.

Если бы утешение было для него возможно, то при виде радости, озарившей старческое лицо, он непременно бы утешился.

– Да, – подтвердила она, – это моя тень.

Произнесла она это шепотом, как порою говорят люди при виде редкостного заката или над могилой юного героя, погибшего слишком давно, чтобы стоило о нем горевать.

Старуху так и тянуло приголубить свою тень и пригладить ей кудри, но она вовремя отдернула руку, ведь тень сразу прилепилась бы к ней, а служанке хотелось воссоединиться с тенью не под этим зловещим кровом. Рамон-Алонсо и Анемона постояли так какое-то время, глядя на тень, что лежала на руке юноши; а мгновения, от которых зависела их жизнь, утекали прочь, ведь в дальнем коридоре уже раздавались шаги чародея – он уже встал, а служанка и ученик его не услышали.

– Ты некогда была чудо как хороша собой, – промолвил Рамон-Алонсо.

– О да, – улыбнулась старуха, не сводя глаз с тени.

Юноша вздохнул.

– Забирай свою тень, – отрывисто бросил он.

И в этот миг служанка уловила-таки поступь чародея, который со всей очевидностью направлялся к ним.

– Он идет сюда! – воскликнула старуха.

Рамон-Алонсо прислушался. Да, верно; служанка не ошиблась. И тут он вспомнил, что позабыл свой платок в трещине оконного стекла в кабинете, посвященном магии. Теперь эти двое переговаривались не иначе как шепотом. Все ближе и ближе звучали шаги в коридоре: маг находился между ними и входной дверью, открывающейся в лес. Рамон-Алонсо порывисто шагнул к старухе, и тень потянулась к ней.

– Нет-нет, – зашептала Анемона, – он не должен нас увидеть.

– Здесь, в углу, совсем темно, – указал он.

– Нет-нет, – замотала головой старуха, – надо бежать.

Они бросились бежать по коридору, удаляясь от входной двери; маг неспешно шел за ними. Они пытались догадаться по его шагам, подозревает ли чародей что-либо. Не укрепился ли чародей в своих подозрениях, обнаружив их бегство? А какое при нем оружие, земное или иномирное, клинок, рассекающий смертную плоть, или лезвие, пагубное для теней? Они страшились как раны, которая оборвет все их земные надежды, так и удара, который навсегда отсечет их тени от вечного спасения, так, что их беспомощные души разделят судьбу своих теней. Дом полнился страхами.

Служанка и ученик бежали все дальше, Рамон-Алонсо по-прежнему держал в руках кудрявую тень и слышал, как маг неотвратимо идет за ними. Он что-то подозревает или знает? Неужто в столь

Шаги чародея уже раздавались у них за спиною, все ближе и ближе, и тут старуха вдруг резко потянула Рамона-Алонсо куда-то в сторону: там, где от стены отошли две доски, беглецы протиснулись в зазор и забились в укромный закуток за панельной обшивкой. Вот уже много лет служанка знала про это потайное укрытие. Крысы, сырость, древоточцы и прочие слуги времени постепенно его расширили. Теперь там как раз хватало места для двоих. Они затаились за обшивкой, слыша, как шаги неуклонно приближаются; все это время Рамон-Алонсо крепко сжимал тень в руках, хотя она трепыхалась и рвалась к служанке. Старуха, несмотря на одышку, затаила дух; шаги раздались совсем рядом – и начали удаляться. Было понятно, что маг разыскивает беглецов, но, когда он прошел так близко, им подумалось, он еще не знает о том, что ларец был открыт. Ибо на ходу чародей вопрошающе бормотал себе под нос:

– Рамон-Алонсо? Рамон-Алонсо?

Служанка крепко стиснула запястье юноши и прислушалась: шаги чародея затихали вдали.

– Вот теперь пора, – внезапно объявила она.

Они опасливо встали – одна из досок все-таки скрипнула! – выбрались из своего закутка за трухлявой обшивкой и на цыпочках поспешили прочь; они услышали, как чародей повернул и зашагал по коридору назад – и вот тогда они со всех ног кинулись к входной двери.

Чародей ускорил шаг, но служанка и ученик успели добежать до порога и выскочить наружу еще до того, как его увидели, хотя то и дело оглядывались через плечо. Они поспешили прочь через чащу – не только того ради, чтобы скрыться от преследования, но и чтобы оказаться как можно дальше, прежде чем маг пустит в ход свои чары, ведь оба опасались: как только хозяин дома обнаружит, что они скрылись, он поднимется в свой зловещий кабинет, достанет из заговоренного сундука какое-нибудь могущественное колдовское оружие и обрушит его смертоносную силу на лес. И правы они были, что мчались, не чуя под собою ног, хотя они-то не знали, в отличие от тех, кто изучает науку магии, что сила любого заклятия и любых чар убывает пропорционально расстоянию.

Маг так и не поймал их ни с помощью оружия, ни с помощью заклинаний: они живыми и невредимыми пробежали через лес, и уже на опушке, в благодетельном солнечном свете, который больше чем все прочее, науке доныне известное, препятствует распространению чар, старуха обессиленно рухнула в траву.

Глава XXVI

Чудесное преображение

Беглецам казалось, что под животворящим солнцем они в безопасности. Рамон-Алонсо, сидя рядом со старой каргой, пока та пыталась отдышаться, с тоской смотрел на юную, нежную тень, которая, паче чаяния, оставалась в его руках до сих пор. Но пришло время с нею расстаться, ибо его престарелая спутница тени не имела, а молодой идальго поручился ей своим словом. Он отдаст прелестную тень, и она сморщится и усохнет, ибо тень и сущность должны быть сходны, как всему свету известно. Он отдаст тень – и на этом его любовная история, которой еще и трех часов нет, закончится навсегда. На его глазах этот профиль изменится и кудри поредеют до жидких лохм; он отведет старуху обратно в ее Арагону, а потом отправится в одиночестве куда глаза глядят и примкнет к горестному сообществу – наверняка такое где-то есть! – тех несчастных, кому довелось влюбиться в тень. А старуха между тем отдыхала – Рамон-Алонсо волен был еще немного полюбоваться ненаглядной тенью, средоточием всех своих юношеских мечтаний – мечтаний, которые, как он хорошо понимал, хотя юность обычно этого не сознает, вскоре все развеются в дым.

Ненадолго отрешившись от мрачных мыслей о своем собственном будущем, он задумался о будущем Анемоны. А что старуха станет делать, вернувшись в мир, который так далеко ушел вперед без нее? Ее родители, конечно же, умерли Бог весть когда. В Арагоне бедняжку никто не узнает. Ну и как ей там жить? Юноша обернулся к старой служанке и повторил то же самое предложение, с каким уже обращался к ней прежде.

– Если тебе прискучит Арагона… – начал он.

– Ах, Арагона, – перебила она, – как она может прискучить?

– Если тебе захочется местечка у теплого очага, и необременительной работы, и мелких удобств, мой отец охотно возьмет тебя к себе, – промолвил Рамон-Алонсо.

И снова улыбнулась она той странной улыбкой, что проглянула некогда среди старческих морщин, когда юноша в первый раз предложил служанке кров. Рамон-Алонсо собирался столько всего порассказать ей о своем родном доме: о том, как там уютно и сколько там чудесных укромных уголков и приветных комнат, и до чего там покойно и отрадно, и как служанка сможет прохаживаться там невозбранно, и никто ей слова дурного не скажет, и станет она неспешно обметать пыль со старых гобеленов, и отдыхать, когда вздумается, и трудиться в охотку, лишь ненамного опережая паука, что плетет себе свои сети, пока сквозь западные окна не хлынут алые закатные лучи; а тогда присядет она и станет наблюдать за лицами древних героев – как алеют и оживают они в закатном свете, и все гобелены пробуждаются в этот миг, ибо такова магия солнца. Нет, этого слова лучше не произносить; она ведь так устала от магии. Надо бы сказать «таково благословение солнца», ведь лучи его и впрямь благословляли бы ее старческое лицо ввечеру, в утешной тишине его отчего дома. Но все слова его смолкали перед этой загадочной улыбкой, и Рамон-Алонсо больше ничего к тому не прибавил.

– Тогда я провожу тебя в Арагону, – сказал он, помолчав.

– Как скажешь, – отозвалась она.

Юноша взять не мог в толк, почему Анемона так равнодушно говорит о своей обожаемой Арагоне, и улыбки ее тоже не понимал. А старуха между тем уже отдохнула; конец был близок; придется отдать ей тень. Юноша снова устремил взгляд на кудрявую девичью головку, на радостно приоткрытые губы и тонкий силуэт милой тени; затем поднял взгляд и понял, что конец не просто близок – он уже и настал. Ибо какой-то человек шел в их сторону

Юноша вздохнул в последний раз.

– Встань, пожалуйста, – попросил он. И в свою очередь вскочил на ноги.

Старуха поднялась, не говоря ни слова, и послушно осталась стоять как велено: ее смятение сменилось безмятежным спокойствием – вот так же спокойна заледеневшая гладь горного озера в разгар зимних бурь. Рамон-Алонсо поднес к Анемоне тень и опустился на колени в траву у ее ног. Расстилая тень на земле, он повернулся к служанке спиной, чтобы в последний раз полюбоваться на силуэт, который так полюбил, прежде чем он превратится в тень, отбрасываемую одряхлевшей плотью, жертвой неумолимого времени. Юноша знал: эти последние мгновения не сулят ничего, кроме боли, и лучше было бы повернуться лицом к служанке и посмотреть, так сказать, времени в лицо. Однако ж он не сводил взгляда с тени. Вот тень прилепилась к самым пяткам старухи. Сдвинулась немного левее, выровнявшись по солнцу; очертания складок одежды чуть дрогнули. Но Рамон-Алонсо неотрывно смотрел только на очаровательную головку, чтобы напоследок налюбоваться кудрями. А кудри – вот они, никуда не делись, они все так же задорно вились; и все так же удивленно приоткрывались губы. Юноша стоял на коленях, молча, недвижно – так пророк коленопреклоненно внемлет откровению, слова которого затихают вдали. А тень до сих пор не приняла форму той старческой плоти, которая ее отбрасывала.

И тут у Рамона-Алонсо за спиной раздался нежный смех, и переливы его – если, конечно, в переливах есть какой-то смысл, а беззаботная веселость обладает даром речи – были сродни перезвону ручьев, к которым внезапно нагрянула весна, вприпрыжку сбежав вниз по альпийским долинам, пока еще неведомо для фиалок, и освободила шумливые потоки от многомесячных льдов. И отозвалась тень, юная тень с удивленно приоткрытыми губами. Тень той, что смеялась, весело встряхивая кудрями.

Рамон-Алонсо завороженно глядел прямо перед собою, как глядят заплутавшие мореходы на паруса; он видел, как задорные кудряшки взлетают вверх-вниз, как сомкнулись полуоткрытые губы. Юноша все еще ждал и страшился перемены; а никакой перемены так и не наступало. И захлестнуло юношу изумление еще более великое, нежели даже его неизбывное горе. Как такое может быть? Как иссохшая, одряхлевшая плоть может отбрасывать такую тень? И снова послышался тихий смех.

Только тогда юноша оглянулся и увидел ее – увидел сущность, отбрасывающую такую тень; увидел юную девушку, которую полюбил; тень оказалась сильнее чародейского дара. Постылое бессмертие сгинуло; разрушительное действие годов, умноженных магией, тоже сошло на нет; морщины и жидкие, вислые пряди исчезли при соприкосновении с тенью, ибо хоть она и слабее всех материальных предметов, однако ж среди духовных субстанций и всех тех сущностей, что с ними воюют, тень, в силу того, что она имеет зримую форму, считается почти материей, и она оказалась сильнее магии. В обмен на свою тень Анемона получила магические годы, но теперь тень вернулась, и пагубная сделка оказалась расторгнута, и последствия всех этих темных лет развеялись при внезапном соприкосновении с реальностью; ибо тень была реальна и заняла свое законное место в повседневной действительности, а магия призывала себе на помощь не более чем иллюзорные силы.

Рамон-Алонсо немало подивился при виде того, как материя обрела форму тени, ведь он так привык к увядшим, одряхлевшим чертам служанки, которыми наделили ее магические годы, что полагал, будто это и есть ее истинное обличье. Но в истинном своем обличье синеглазая Анемона мягко смеялась его изумлению – смеялась в лучах солнца, и весело подпрыгивали ее золотые кудряшки. Один лишь грустный взгляд устремила она на свою прелестную юную тень, и смех девушки умолк, а затем синие глаза вновь обратились к Рамону-Алонсо, и Анемона опять заулыбалась.

– Ну что? – спросила она.

– Ты знала? – Таковы были первые слова юноши к ней.

– Знала, – кивнула она.

– Но как?

– Я долго прожила в окружении магии, – удрученно отозвалась она.

– Неужто магия может вот так проявляться и исчезать? – удивился Рамон-Алонсо.

– Уж такова ее суть, – подтвердила девушка.

А Рамон-Алонсо все еще не мог поверить глазам своим.

– Сделка расторгнута, – объясняла Анемона, – тень моя вернулась ко мне.

– Но выходит, не тело твое отбрасывает тень, а твоя тень как бы отображает тело, – потрясенно промолвил юноша.

– То, прежнее тело было просто-напросто иллюзией, – сказала она.

– Но ты? Где была ты? – недоумевал юноша.

– Оно не было моим истинным «я», – медленно произнесла Анемона.

Рамон-Алонсо принялся было расспрашивать ее об этаком диве, но Анемона отвечала все медленнее, устало путаясь в словах и сбиваясь с мыслей. Она уже начинала забывать.

Мрачный дом, чародей, пагубная сделка, длинные-предлинные коридоры и угроза для спасения души – все это погружалось в забвение следом за жидкими лохмами волос и глубокими длинными морщинами. Попытки вспомнить давались Анемоне все труднее, и вскоре вниманием ее завладели цветы, и блестящие травинки, и бабочки, и девичьи причуды, и понял Рамон-Алонсо, что больше ничего не сумеет у нее узнать о сути иллюзий и, вероятно, так никогда и не поймет, какой властью обладают тени среди бесформенных незримых сил, таких как магия. А пока ее воспоминания о магии меркли, затухал и его собственный интерес к иллюзорным сущностям, ведь юноша обрел одну-единственную истинную иллюзию; и в свете любви все прочие иллюзии для него тускнели и угасали – да и материальные сущности тоже выпадали из поля зрения, если на то пошло, ведь погонщик с осликом, нагруженным зеленью на продажу, как раз прошагали мимо, но ни Анемона, ни Рамон-Алонсо никого и ничего не заметили – ни прохожего, ни осла, ни поклажи, и хотя и ответили на приветствие погонщика, но сами не отдавали себе в том отчета. В мерцающей дымке, сотканной из золотого солнечного света и бессчетных грез, что двигалась вместе с ними и отгораживала их от того, что мы называем окружающим миром, эти двое неспешно уходили все дальше от опушки леса.

Глава XXVII

Ведьма из страны по ту сторону восходящей луны

Чем дальше Рамон-Алонсо с Анемоной уходили от лесной опушки, тем быстрее таяла память о ведрах, и старости, и чародейском жилище, а сама Анемона казалась словно бы моложе, чем даже ее личико в ореоле золотых кудряшек – личико семнадцатилетней девушки. Она то и дело оглядывалась на свою тень, проверяя, на месте ли та, с подсказки какого-то темного воспоминания,

А день сегодняшний, пока шли они рука об руку по склону холма поутру, озарял для них своим блеском далекое будущее, пока все грядущие годы не оделись мерцающим золотым маревом, словно лучи этого одного-единственного неповторимого дня обладали силой сиять сквозь время. Больше того: его блистательное великолепие, обратившись вспять, словно бы разгоняло туманы прошлого и золотило даже дальние дали минувших лет; но для Анемоны прошлое заключалось в Арагоне, а не в зловещем лесном доме. Через пропасть времени, глубину которой она не сумела бы измерить, сады и домики Арагоны ныне оделись для нее заревом еще более ясным благодаря этому лучезарному утру. Молодые люди беседовали о тамошних садах и домиках, и необузданная фантазия Рамона-Алонсо, чтобы о них послушать, устремилась назад сквозь годы от грез о далеком будущем, ведь все дороги, по которым когда-либо ступала Анемона, были для него зачарованными тропами, поскольку наконец вывели ее к нему. Она поведала юноше о своем раннем детстве, что, казалось, было только вчера, вот только магия проложила между нею и той счастливой порой унылую пустошь лет; и теперь воспоминания Анемоны перепархивали через все эти годы, не зная в точности, сколько их, как ласточки возвращаются к нам через бескрайние моря, прямо к своим родным застрехам. Она рассказала о памятном ей старом доме и о садике в арагонских сумерках – о том, как в небесах от края до края разливается некий неуловимый оттенок, слишком волшебный, чтобы задержаться подольше, пока мы не дадим ему имя, хотя ее память уловила его и сохранила; и как цветы переливчато мерцают своим внутренним мягким светом; и как звенят голоса детей за игрой – детей, которые, верно, давным-давно умерли; и как дрожит воздух в преддверии звездного света; и как плывет над землей бархатистое эхо колоколов – едва слышные ноты далекой сиротливой музыки. А пока рассказывала она, Рамон-Алонсо на миг оторвал взгляд от ее губ и, хоть и слепило его сияющее золото девичьих кудрей, увидел вдали Арагону.

То не была Арагона ее воспоминаний, где каждый цветок гостеприимно приглашал Рамона-Алонсо пройтись по саду Анемоны и каждая тихая песня звала гостя разделить стародавние радости ее детства; то была Арагона, в которой вооруженные мужчины денно и нощно высматривали пришлеца с нечистой тенью. А еще Рамон-Алонсо понял, что надо бы заглянуть в будущее и придирчиво рассмотреть тернистые тропы, которые вряд ли озарятся светом грез. Прямо перед ним лежала Арагона; а что потом? Примет ли его отец Анемону? Рамон-Алонсо подумал о ее прелестном девичьем личике, о ее мягких кудрях, об искрящихся смехом глазах, о тонкой, как у эльфа, фигурке, о том, с какой детской порывистостью радуется она своей юности, к которой вернулась после долгих блужданий: все это пустые фантазии, не более; его отец вряд ли посмотрит на девушку глазами Рамона-Алонсо. Тогда юноша принялся раздумывать о более серьезных вещах спокойно и здраво. Отец собирается выдать Мирандолу с ее глазами-молниями и локонами оттенка грозового неба за соседа, сеньора Гульвареса. Если спросят, откуда взялась Анемона, – так она ж тоже соседка! А если спросят, кто она такая, – в конце концов, а кто такой Гульварес? И пусть Анемону никто не знает, зато Гульварес по всей округе известен как грубый, вульгарный скупердяй, свиньи у него превосходные, а вот про него самого этого не скажешь! Так рассуждал сам с собою Рамон-Алонсо, и я привожу здесь тему его рассуждений, считая, что она достойна сохраниться в веках – нет, не благодаря блистательной внутренней логике, но в силу того примечательного факта, что он сумел-таки очнуться от лучезарной грезы, убаюкавшей и его, и Анемону и заставившей позабыть обо всех земных заботах, и вообще задумался хоть о чем-то.

В свой черед Рамон-Алонсо рассказал Анемоне об отчем доме, и о том, как они с нею там поженятся и будут жить долго и счастливо, и о том, как обрадуется ей его отец. В этом видении будущего долгие, томные дни лета, и роскошные весны, и октябрьские солнца, громадные, алые и загадочные в туманной дымке, и великолепные костры зимы, и туши кабанов, принесенные с охоты, – все складывалось в одну цельную картину грядущего счастья. Рассказал он девушке и о своих родителях, и о Мирандоле, и об отце Хосе, и о Педро-садовнике, и о своей любимой могучей гончей, которая, как юноша ни минуты не сомневался, способна в одиночку завалить кабана. Порассказал он немного и об охотничьих своих приключениях, однако о прошлом не слишком распространялся, ведь прошлое казалось ему таким унылым и безрадостным в сравнении с их общим будущим! А вот великолепное будущее он расписывал во всех подробностях, снова вернувшись к своим воздушным замкам. Один только раз Анемона переспросила своего спутника, в самом ли деле его отец приветит ее под своим кровом, но его вера в Гульвареса лишь укрепилась с тех пор, как Рамон-Алонсо впервые подумал

– Но в чьем же доме? – спросил Рамон-Алонсо.

Анемона не знала.

– Но у кого же в гостях?

Ей было все равно.

Арагона, Арагона – воспоминание о ней звенело в мыслях девушки подобно колоколам; она умоляла задержаться в деревне на несколько дней.

Тогда Рамон-Алонсо рассказал ей, что тамошние жители зорко высматривают пришлеца с нечистой тенью – после того, что случилось однажды вечером на холме. Поэтому, подходя к Арагоне, Рамон-Алонсо обнажил шпагу. Но Анемона коснулась его руки, сжимавшей клинок, и заставила убрать его в ножны.

– Не сейчас, – посоветовала она. – Давай войдем в деревню поздно вечером, когда удлинятся тени. Тогда все жители увидят, что тень твоя растет и ничем не хуже тени любого христианина. Даже лучше, не в пример лучше! Погляди, как ложится она на цветы! У кого еще есть такая тень? А ввечеру она станет такой красивой, темной и длинной – и кто посмеет отозваться о ней иначе, нежели с завистью?

Рамон-Алонсо посчитал такое решение весьма благоразумным: ему казалось, люди перестанут питать предубеждение к пришлецу из-за его короткой тени, как только своими глазами увидят, что на самом-то деле тень выросла. Он похвалил план Анемоны и сказал: подождем. Но предубеждения – штука стойкая, как им обоим суждено было убедиться не далее как тем же вечером.

Они расположились на солнечном склоне холма, коротая лучезарные часы за отрадной беседой. У них не было ни воды, ни снеди; ведь они сбежали из лесного дома второпях, ничего с собою не захватив. Но неподалеку обнаружилась гранатовая рощица; гранаты как раз созрели и замечательно утоляли и голод, и жажду. Рамон-Алонсо и Анемона, устроившись среди цветов, толковали о том и о сем до самого вечера. Но о чем именно вели они речь, никаких воспоминаний не сохранилось. Краем уха они слышали гудение пчел в высокой липе: стремительные насекомые проносились в золотом мареве туда и сюда внезапными серебряными росчерками; рядом отдыхали бабочки, замерев неподвижно во всем своем великолепии; ветерок со вздохом прилетал из Африки пошевелить древесную листву; где-то вдалеке дети перекликались друг с дружкой через зеленые поля; блескучие цветы упивались солнечным светом; Земля радостно приветствовала солнце, и разговоры были частью этой радости.

Но вот лучи стали падать наискось, и в поля прокрались тени – все больше появлялось их там, где до сих пор сиял только солнечный свет, и вот уже целые сонмы их собрались на холме и заполонили пейзаж больше, чем деревья и камни, так что стало казаться, будто Земля заселена главным образом тенями и изначально назначена им в удел. Тогда-то Рамон-Алонсо и Анемона, за которыми тянулись две длинные темные тени, рука об руку смело вошли в Арагону.

Их тотчас же заметили те, кто караулил и ждал. Затрезвонили колокола, из домов высыпали люди, поднялся крик, собралась толпа, и над встревоженным гулом снова и снова громко раздавалась одна-единственная фраза:

– Во имя Веры! Во имя Веры!

Рамон-Алонсо подошел ближе вместе с Анемоной, полагая, что при виде его длинной тени люди успокоятся, но те завопили громче:

– Это магия, магия! – Ибо, выбежав из домов своих в поисках фальшивой тени, они упрямо отказывались узнавать тень настоящую, пусть она и вытянулась там на земле у всех на виду.

И снова Рамон-Алонсо обнажил шпагу. Лезвие, не звякнув, покинуло ножны – тяжеловесное и потускнелое, не то что светлые клинки, блиставшие в толпе тут и там, ведь шпага эта затупилась и померкла, соприкоснувшись с молнией в руках Магистра. Но тут вперед выступила Анемона, и заслонила собою Рамона-Алонсо, и возвысила голос, заглушая колокольный перезвон и крики толпы «Во имя Веры!» – пока все не умолкли и не прислушались, оробев перед ее страстной запальчивостью.

– Никакая не магия, – воскликнула она, – никакой тут магии нет, это тень христианского юноши. Последите за ней, и вы увидите, как она растет – как росла с самого полудня. Смотрите, какая она красивая и соразмерная! Разве магия на такое способна? Найдется ли у кого-то из вас тень длиннее? Найдется ли такая же стройная и статная? Поглядите, как ласково укрыла она маргаритки! Я-то знаю, на что способна магия, – так вот, не на такое!

Воздев руку, выговаривала она толпе, и все смущенно молчали. Но вот в тишине раздался чей-то голос:

– Что это за чужачка?

И все, кто внимал девушке, поглядели на нее как-то странно и отметили про себя, сколько раз она произнесла слово «магия». Кто она такая? Наверное, тоже магии не чужда. И всех объял страх.

– Вот именно, – подхватил еще кто-то, и голос его прозвучал решительнее, чем у первого, – это что еще за чужачка?

Все уже подумали было, что этот голос, и вопросы, и взгляды утихомирили незнакомку. Но она сверкнула на них глазами и властно заговорила снова, не давая себя перебить:

– Чужачка? Это я-то – чужачка? Да я родом из Арагоны!

Один из стариков испытующе всмотрелся в нее – и медленно произнес:

– Ты не знаешь Арагоны.

– А вот и знаю, – возразила она, – знаю каждую улочку.

– Ну, разве что проезжую дорогу, – предположил старец, – и нашу знаменитую колокольню, но уж никак не мелкие улочки.

– Я знаю каждую улочку, – заявила Анемона.

– Говорить-то легко, – воскликнули в толпе.

– А давайте-ка послушаем ее побасенки, – предложил кто-то. – Пусть расскажет нам об этой своей Арагоне, которую якобы так хорошо знает.

Рамон-Алонсо, что все еще стоял за ее спиною со шпагой в руке, хотел было остановить их: он боялся, что Арагона, так хорошо знакомая девушке, осталась в далеком прошлом и что, рассказывая этим людям о самом дорогом и заветном, Анемона навлечет на себя лишь насмешки. Так что Рамон-Алонсо попытался унять поселян, но никто его не слушал: все, притворяясь, что Арагона – это какой-то

– Говоришь, ты бывала в Арагоне? Так расскажи, расскажи нам, что ты там видела!

Тогда Анемона взмахнула рукой, заставив всех умолкнуть, и тихо заговорила, и принялась рассказывать об Арагоне. Не о том, что уходит со смертью стариков или когда дети вырастают и покидают сады; нет, она рассказывала о том, что пребывает незыблемым или меняется медленно, даже сейчас, когда время обращается с деревнями куда суровее. Она рассказывала о тисах, и о старых могилах, и о петляющих проулках, прихотливые извивы которых никакой цели не преследуют, но и менять их никакой причины нет; рассказывала о том, где на окрестных полях отводится место под скирды сена; вспоминала старинные легенды об очертаниях холмов и вековые приметы, направляющие руку сеятеля. Тихо и проникновенно рассказывала она, и любовь к здешним полям звучала в каждой ее фразе – к полям, что все это время сияли перед ее внутренним взором сквозь серое уныние незапамятных лет. Она перечисляла поселянам их праотцев и называла затейливые имена, записанные выцветшими чернилами в древних свитках, сберегаемых в каждом доме, она знала, с кем их деды ходили рвать цветущий боярышник в первый день мая. Она рассказывала, а люди поневоле слушали, завороженные ее любовью к здешним полям. А когда отзвучало ее последнее слово, повествующее о некоем старом камне на холме, и стих последний отголосок ее рассказа, как мягко угасающая песня, над толпой поднялся изумленный гул. Молча стояла она, а приглушенный гул волнами прокатывался туда и сюда, то нарастая, то затихая. И тут раздался четкий и ясный голос:

– Да это ж ведьма, ее никто здесь не знает, она, верно, рассмотрела нашу деревню сверху, звездными ночами пролетая на метле из Страны По Ту Сторону Восходящей Луны.

– Да, точно, – подхватили остальные в благоговейном страхе, – она не иначе как из тамошних краев.

Поселяне, вытаращив глаза, в ужасе воззрились на Анемону, ведь тамошняя страна лежит не только за пределами вечного спасения, но даже приговоры Судного дня в ее границах не действуют, так что те, что имеют дело с волшбой и практикуют Черную Магию, безнаказанно расхаживают там на свободе – что за жуткое зрелище! Вот только надо успеть туда добраться, прежде чем помрешь; иначе будет слишком поздно.

– Нет, – покачала головой девушка, – я не из Страны По Ту Сторону Восходящей Луны.

– Тогда откуда ты? – не унимались люди.

– Из Арагоны, – повторила она.

– Из какого же дома? – встрял кто-то.

Она указала на дом, единственное оконце которого пламенело и вспыхивало в лучах заката; но сейчас его накрыла тень холма и кто-то зажег свечу и поставил ее на окно.

– Вот оттуда, – промолвила она. И ничего больше к тому не прибавила.

– Но дом пуст, – закричали люди.

– Он пустует вот уже многие годы, – добавил кто-то.

– А как же свеча? – переспросила она.

– Это такой древний обычай, – отвечали ей. – Тебе о нем знать неоткуда.

– В стародавние времена там жила одна девушка, – объяснил кто-то, – она ушла из дома и так и не вернулась.

– Но свеча? – не отступалась Анемона.

– Те, кто там жил, до самой своей смерти ставили свечу на окно, на случай, если она вернется, – докончил рассказчик.

– А потом? – спросила Анемона.

– Хозяева завещали все свои деньги на то, чтобы с закатом всегда зажигали свечу. Вся Арагона об этом знает! Деньги давно закончились, но обычай мы соблюдаем.

Да, когда-то ее здесь ждали. Анемона пригляделась к дому: кровля просела, дверей и окон нет – кроме одного-единственного окна… Всё так, как говорят люди: дом пуст – и пустует уже давно.

Люди примолкли, выжидая, что она станет делать. Рамон-Алонсо застыл рядом со шпагой в руке, готовый защитить девушку: но никто не шелохнулся.

Все просто стояли и смотрели, что будет. Но могла ли Анемона заявить во всеуслышание, что она – та самая девушка из легенды и она все-таки вернулась? Это же просто сказка, которую рассказывают зимним вечером: пока в очаге потрескивают поленья, усомниться в ней никто и не подумает. Но под открытым небом, когда край солнца еще виден над горизонтом, кто ей поверит? И как рассказать о бесконечно долгих беспросветных годах – ни словом не упомянув магию?

Долго, очень долго смотрела она на покосившийся домишко, а затем отвернулась и тронула Рамона-Алонсо за руку.

– Пойдем, – промолвила она.

И побрели они обратно к холму, и никто не стал их преследовать. Но на границе Арагоны выставили стражу, на случай если он или она захотят вернуться, дабы сбивать местных жителей с пути истинного при помощи магии.

Какое-то время Рамон-Алонсо молчал из сочувствия к ее горю. Но по мере того, как гул голосов затихал далеко позади, а негодующие обличения поселян на расстоянии звучали все невнятнее и безобиднее, и убедился юноша, что погони нет, он обернулся к Анемоне.

– Куда теперь? – спросил он.

– Не знаю, – вздохнула Анемона.

– Значит, ко мне, – порешил он.

При этих словах девушка улыбнулась: ибо они были что свечи, внесенные в темные покои. Прошлое сгинуло – но оставалось еще будущее. Она согласилась идти за Рамоном-Алонсо куда он захочет; так что он обогнул Арагону по широкой дуге и зашагал в сторону дома. Закат погас; вышла первая звезда и поглядела на них с высоты; на небо прокрадывались все новые ее товарки и наблюдали сверху за двумя путниками, пока те быстрым шагом спешили сквозь ночь.

Анемона по большей части молчала; она тревожилась о будущем. Что, если и оно рухнет так же, как прошлое? Что, если родители этого блестящего юноши откажутся признать ту, чей дом родной – трухлявые стены под просевшей крышей, а в кровле больше мха, чем соломы, и колосится овсюг?

Один лишь раз сказала она вслух о своих сомнениях, шагая по темной дороге. Рамон-Алонсо, все еще думая о Гульваресе, с уверенностью подтвердил, что его отец всенепременно ей обрадуется, и Анемоне зябко подумалось: такая несокрушимая убежденность граничит с безрассудством. Она-то ведь ничего не знала о мужиковатом скряге, которого сеньор Башни собирался взять в зятья.

Звезды, вышедшие на небо раньше прочих, едва завидев эту пару, потихоньку подманивали остальных, и вот уже все они сбежались на зов, и всю ночь напролет их сверкающие сонмы следили, как идут Рамон-Алонсо с Анемоной, пока ночной дозор не порастерял весь свой блеск и звезды не угасли.

В бледных утренних сумерках юноша заприметил наконец конек крыши над темной полосой леса. Он не стал говорить Анемоне, что это: юноше хотелось, чтобы Башня впервые открылась ее глазам с

– Я вышел с первым светом, – сообщил Педро.

Рамон-Алонсо взял письмо. Педро глядел и все никак не мог наглядеться на своего молодого господина; а потом он посмотрел на Анемону и понял, как обстоят дела, но смолчал.

– Вот моя госпожа, – сказал Рамон-Алонсо Педро-садовнику, оторвавшись от письма.

И Педро опустился на одно колено в дорожную пыль и поцеловал Анемоне руку. Этот первый привет из Башни показался счастливым предзнаменованием, и Анемона на краткий миг приободрилась. Но вот оглянулась она на Рамона-Алонсо: тот с превеликим изумлением вчитывался в письмо. Сперва Анемоне померещилось, что вести пусть и удивительные, но добрые; это она ясно прочла в лице юноши, хоть буквы читать и не умела. Однако затем содержание письма изменилось, и, дойдя до последних строк, Рамон-Алонсо заметно встревожился.

Глава XXVIII

Гонсальво поет провансальскую песенку, некогда новомодную

Вот как вышло, что сеньор Башни снова послал за отцом Хосе и велел ему написать письмо под свою диктовку; а письмо было сложено, и запечатано, и вручено Педро-садовнику, дабы тот отнес его Рамону-Алонсо в чародейский лесной дом.

В тот самый день, когда отец Хосе ушел из Башни и вернулся к себе, герцог до самого вечера пролежал в постели и весь извелся. Его загадочный недуг длился уже третьи сутки. Всякий раз, как в коридоре раздавались шаги, он пепелил дверь негодующим взглядом, и угасал его гнев только при виде Мирандолы. Герцог редко с нею заговаривал, но проклинать ее не мог; он принимал еду из ее рук, и никто больше не смел к нему приблизиться. Вот так прошел тот день, и настал вечер, и Гульварес взял в руки старую хозяйскую гитару, на которой Гонсальво играл невесть сколько лет назад, и забренчал на ней, и запел – в той самой комнате, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов. Песенка эта звенела в долинах андалусийских холмов так давно, что никто уже и не помнил, кто спел ее первым и откуда она взялась. То был любовный романс, весьма популярный на Юге. В разных деревнях его пели по-разному, переиначивая слова, и влюбленный мог выбирать из множества вариантов. Гульварес пел с надрывом, то и дело поглядывая на Мирандолу и выпевая самые нежные строки особенно громогласно. Когда романс отзвучал, хозяйка поблагодарила певца, а Гонсальво принялся было рассказывать, какие старые песни знавал некогда сам, но жена его одернула: мол, дай сказать Мирандоле; и оба умолкли, выжидая, чтобы дочка поблагодарила Гульвареса.

– Песенка недурна, – промолвила девушка. – Не дай Боже и святые угодники, ее герцог услышит!

И столько благоговейного страха прозвучало в ее голосе, что тревога девушки передалась и Гульваресу.

– Г-герцог? – пролепетал он.

– Ох, не дай Боже, услышит герцог! – повторила она. – Ибо им владеет необъяснимая ярость, и вспыхивает она от малейшего звука. Боюсь, как бы не восстал он со своего ложа и не зарубил тебя.

С этими словами девушка прислушалась, не пробудился ли герцог. Гульварес побагровел, пробормотал: «Ну что вы!» и «Это вряд ли!»; сеньора Башни воскликнула: «Мирандола!» – а сеньор Башни не знал, что и сказать.

Воцарилось молчание, Гульварес все еще заливался багровым румянцем, словно подернутое дымкой осеннее солнце недвижным вечером. И лишь Мирандола оставалась спокойна и невозмутима.

Наконец, чтобы развеять гнетущую тишину, Гонсальво спел развеселую любовную песню, которая во времена его собственной юности только-только пришла из Прованса. В ту пору знали ее лишь те, кто не закрывал глаза на события большого мира за пределами Испании, кто отслеживал веяния времени и зорко подмечал все то новое, что несли они; вот таков был и Гонсальво, потому и перенял он эту песенку вскорости после ее появления в Испании (ее принес из-за Пиренеев странствующий менестрель, так же, как птицы порою приносят в клюве чужеземные семена); а вот среди трубадуров песня эта считалась очень старой. Распевая, Гонсальво думал о былых днях, когда знание этой песенки придавало человеку веса, свидетельствуя, что певец либо побывал в дальних странах, либо обладает острым, сметливым умом, открытым для всего нового; чем веселее звучали ноты, тем больше думал Гонсальво о тех днях. А чем больше думал он о тех днях, тем больше сожалел, что все они канули за холмы. В голосе Гонсальво зазвучала тоска. Каждая строка песни словно бы уносила его все дальше и дальше от того юноши, который давным-давно мог похвастаться знанием новомодной песенки из Прованса. Ну да что там! Все мы рано или поздно оказываемся в плену у подобных чувств. Но Гонсальво не был склонен к созерцательности; такие чувства просыпались в нем чрезвычайно редко и почти его не тревожили; а вот теперь вдруг всколыхнулись в его груди при звуках песни и при мысли о том, что она, чего доброго, уже далеко не новинка. Его тоска усиливалась. Память выуживала из далекого прошлого эти веселые строчки – и интонацию такую же грустную, как постанывания старика, который тащит из колодца ведро с кристально чистой водой, а все его немощные суставы скрипят и ноют.

Гульварес знал провансальский язык не лучше Гонсальво, и все-таки живая и бодрая мелодия должна была бы подсказать ему, что песенка эта веселая. Но он пристально наблюдал за хозяином и в его лице увидел то же, что расслышал в интонациях; и промокнул глаза платком, думая угодить Гонсальво. Тогда Гонсальво принялся ему втолковывать, что это очень веселая песенка и весьма ценилась как таковая в лучшие времена, даже если и не сейчас; а Гульварес все пытался вставить слово и оправдать свой платок. А почему же казалось, будто Мирандола улыбается про себя? Ведь у нее даже губы не двигались! Но вот сеньора Башни, видя, что хоть развеселая песенка Гонсальво давящую тишину и нарушила, но напряженность не развеялась, поднялась с места и поманила Мирандолу рукой; и, обратившись к Гульваресу с учтивыми словами, положила конец объяснениям мужчин и

Настал четвертый день; в тот самый день видели, как отец Хосе уехал куда-то верхом на своем муле. Когда отец Хосе ушел пешком в Башню и покинул деревушку на несколько дней, жители радостно принялись грешить кто во что горазд; но вот когда он уехал верхом на муле невесть куда и не вернулся к вечеру, встревоженную деревню объяло непривычное благочестие: мало того что ни одна живая душа не грешила – так селяне еще и петь почти не пели, ведь никто не отпускал грехи так, как отец Хосе.

А в Башне со вчерашнего дня ничего не изменилось; весь дом опасливо притих после того, как герцогу нанесли столь страшную обиду. Никто не смел потревожить эту тишину и предложить что-то новое; события сменяли друг друга немыслимо медленно. К герцогу постепенно возвращались силы, и его магическая ярость постепенно утихала – во всяком случае, так казалось. Всякий раз, входя в комнату с едой и питьем, Мирандола все еще подмечала всполохи гнева в его глазах, но при виде девушки герцог успокаивался. А Мирандола обмирала от восторга пред лицом его великолепной ярости: ей казалось, что, подобно молниям или блистательным рассветам, герцог никогда не пойдет на уступку, не даст преуспеть низости и не станет потворствовать вульгарности. За всю свою жизнь девушка насмотрелась на людей низких и вульгарных и очень боялась, что, сколько ни противься, в конце концов она окажется в окружении низости и вульгарности и пошлая обыденность в который раз одержит верх над незаурядностью и утонченностью.

Беседовали они мало; охваченный гневом герцог не желал ни с кем разговоры разговаривать под кровом дома, где претерпел такую обиду, хотя злиться на Мирандолу он не мог.

Внизу Гульварес пытался любезничать с девушкой; но, поскольку, как это за ним водилось, самые нежные слова он выговаривал особенно громко, Мирандола испуганно обрывала его взмахом руки: как бы посторонние звуки не потревожили герцога, как бы он не рассвирепел снова! Никто не знал, как чувствует себя герцог, кроме одной только Мирандолы; девушка все правдиво пересказывала остальным, однако ж в голосе ее неизменно звучала тревога, окрашивая будущее в пугающие тона и сдерживая удаль Гульвареса, как если бы тот внезапно оказался на краю земли, где клубится сырой белый туман. В такой неопределенности и этот день прошел подобно предыдущему.

Настал пятый день с тех пор, как герцог загадочным образом занедужил. В деревне царило опасливое благочестие, а отец Хосе все не возвращался – он ведь был с Рамоном-Алонсо в чародейском лесу. В Башне никто не ведал, идет ли болезнь гостя на спад, но теперь герцог привык к приходам Мирандолы, и узнавал ее поступь, и прикосновение ее руки к двери, и больше не пепелил дверь свирепым взглядом всякий раз, как она приоткрывалась. Но никто не знал, потерпит ли недужный рядом с собою кого-то еще, так что в тот день к двери не притрагивался никто, кроме Мирандолы.

И вот Гульварес спросил у девушки, как там дела у герцога.

– Боюсь, он никогда не простит нашему злополучному дому, – вздохнула она.

– Я поговорю с ним – но попозже, – пообещал Гульварес.

– Надеюсь, он сможет простить тебя за то, что ты привез его сюда, – промолвила девушка. – А ежели так, то, значит, простит и нас.

Так говорила Мирандола с Гульваресом. Поначалу в ее словах никто ничего дурного вроде бы и не усматривал, но легче от них не становилось. Скорее, они вызывали беспокойство, а по зрелом размышлении часто казалось, будто они, страшно подумать, звучат пренебрежительно по отношению к Гульваресу! Мать Мирандолы увещевала дочь, объясняя, как подобает и следует разговаривать с женихом, и Мирандола с готовностью слушала. Однако ж в доме царила настороженная тишина: мнилось, будто никакие события не дерзнут произойти до тех пор, пока герцог не поправится. Так минул пятый день. А на следующий день, ближе к вечеру, усталый отец Хосе верхом на муле воротился в свой деревенский домишко. То-то обрадовались и развеселились поселяне при виде священника: до самой ночи ликовали они и плясали и пели под звездами; и вышло из этого много всего такого, о чем в сей повести не говорится.

Но Башню по-прежнему окутывала гнетущая тишина. Так узник в неведении ждет суда. Он знать не знает, сколь тяжким сочтут его преступление. Он снова и снова гадает о его последствиях. А между тем судья спит и ест и об узнике до поры вообще не слыхивал. Подобная неопределенность нависала над всем домом – до тех пор, пока не выяснится, насколько серьезна обида, нанесенная герцогу, и в самом ли деле он поправится. К нему по-прежнему никто не смел приближаться, кроме Мирандолы. В тот день герцог сам заговорил с Мирандолой, причем не просто отвечал ей о том, чего бы ему хотелось из еды и питья; нет, он завел речь о всяких пустяках, не имеющих отношения к здешнему дому. За разговорами девушка просидела у изголовья больного так долго, что все домочадцы не на шутку забеспокоились; ведь только от Мирандолы узнавали они, как чувствует себя герцог. И все то время, пока Мирандола была с ним, росла их тревога; когда же она наконец вышла, девушку забросали взволнованными вопросами.

Герцогу не хуже, заверила она.

– Он все еще гневается? Сильно гневается? – боязливо спросили ее.

– Он не без причуд, – отвечала она. – Но больше не злится.

Мирандола вернулась в комнату, где сидели ее родители с Гульваресом. В их обращении с нею девушке вдруг почудилась некоторая принужденность, ведь всех троих внезапно посетила одна и та же странная мысль, и вот какая: все пребывают в мучительной растерянности уже шестой день и ни о чем другом думать не в состоянии, а ключ-то, выходит, в руках у Мирандолы! Она знает, как герцог себя чувствует, знает, что он поправится; более того, похоже, научилась умерять его ярость. Страшные угрозы вроде бы отступили: худшая из них заключалась в том, что герцог умрет; но его выздоровления хозяева боялись немногим меньше: ведь поди угадай, какие кары он обрушит на дом за оскорбление, ему нанесенное! Но теперь Гонсальво показалось, – да что там, не ему одному, но всем было очевидно! – что, если Мирандола так наловчилась утихомиривать герцога, так, может, его гнев отвратится и от всех прочих! И вот Гонсальво с Гульваресом вышли прогуляться в сад и принялись строить планы: когда герцог поправится, Мирандола выведет его на дорогу вместе

Глава XXIX

Дубовый сундучок, окованный серебром, переходит в руки сеньора Гульвареса

Герцогу недужилось вот уже седьмой день. Что там насчет гнева, никто не знал, ведь на Мирандолу он не гневался, а никто другой входить к нему не смел. Но болезнь стремительно отступала; было ясно, что очень скоро силы к гостю вернутся. Очень скоро он встанет с постели и уедет прочь. «И тогда, – думал про себя Гонсальво, – надо звать отца Хосе, и прости-прощай, мои славные лужки!»

Так что с утра спозаранку пошел он посмотреть на три своих ненаглядных лужка, пока их до половины накрывает тень леса и роса на траве еще не высохла. Пошел он, размышляя про себя, а в самом ли деле они так красивы, как запечатлелось на картине его памяти. Увы! Память не подвела. Гонсальво бы утешился, убедившись, что это самые что ни на есть заурядные, ничем не примечательные лужки. Но нет, они были волшебно прекрасны: не иначе как лесные феи крадучись вышли из-за деревьев и зачаровали луга; расстилались они там, одетые, как всегда, глубокой древней тайной и затянутые сизой дымкой рос и паутины. А еще – разливалось над ними то сокровенное чувство, которое нисходит на нас, когда мы говорим о доме. Да, это были самые обыкновенные луга, сбрызнутые утренней росой, и на глазах у Гонсальво выступили самые обыкновенные слезы – он был человеком простым, и корни тамошних трав каким-то непостижимым образом переплелись вокруг его сердечных струн.

Долго глядел он на свои лужки, пока не заметил, что он не один: какой-то человек шел в его сторону через травяные угодья и по пути придирчиво их рассматривал. Это был Гульварес. Он тоже вышел посмотреть, так ли луга хороши, как про них говорят.

Солнце уже поднялось над верхушками деревьев. Гонсальво запрокинул голову.

– Как распогодилось-то! – сказал он подошедшему Гульваресу.

– Да, денек отменный, – весело откликнулся Гульварес. И, разом посерьезнев, заявил: – Вон та приступка у изгороди совсем развалилась: починить бы надо.

Приступка и впрямь была совсем старая: когда-то ее смастерили из превосходных старых бревен, но с тех пор древесина отсырела и иструхлявилась, ступеньки затянуло мхом и какой-то диковинной порослью. Гонсальво помнил эту приступку столько же, сколько себя.

– Хорошая когда-то была приступка, – промолвил Гонсальво.

– Не сомневаюсь, – сказал Гульварес.

Гонсальво вздохнул.

– Славные лужки, верно? – промолвил он.

– Очень даже, – подтвердил Гульварес. Но, прежде чем ответить, он обвел луга дотошным взглядом, что несколько удручило хозяина.

– Пора завтракать, – напомнил Гонсальво.

– Да-да, – сказал Гульварес, снова развеселившись. – Я бы заморил червячка.

И пошли они прочь от этих великолепных лугов, и утро сияло ярким светом, по-видимому, для одного только Гульвареса.

Сеньора Башни ожидала их в пиршественной зале, но не Мирандола: девушка так и не появилась за завтраком. Гульварес, взбодренный утренней прогулкой и очарованный видом вожделенных лужков, преисполнился развеселой игривости, которой преохотно дал бы выход в галантных комплиментах прекрасной девушке. Но где же Мирандола?

– Она завтракает с герцогом, – сообщила сеньора Башни.

Гульварес ждал. Утро минуло, а девушка так и не пришла, и напряженное нетерпение сказалось на игривости Гульвареса так же, как мякоть плодов меняется при брожении.

Мирандола возвратилась вскоре после полудня: в лице ее невозможно было прочесть, хорошо герцогу или плохо, а сама она ничего о больном не сказала, пока отец не принялся ее расспрашивать.

– Он превосходно себя чувствует и намерен завтра пуститься в путь, – сообщила она.

– Так он уезжает? – переспросил Гонсальво.

– Да, завтра, – подтвердила Мирандола.

– Он все еще гневается на нас? – промолвил Гонсальво.

– Не знаю, – покачала головой девушка.

Что ж, значит, завтра все и выяснится. Гонсальво снова задумался о своем плане и вышел с Гульваресом в сад – обсудить, как бы Мирандоле вывести герцога на дорогу, в то время как он сам, его супруга и Гульварес будут ждать в другом месте. А в доме мать посмотрела на Мирандолу и уже собиралась было что-то сказать, да только всякий раз, как окидывала она взглядом дочь, она не видела никаких признаков того, о чем ей так хотелось поговорить, так что почтенная сеньора сжала губы и промолчала. Когда Гонсальво с Гульваресом вернулись из сада, Мирандола снова пошла отнести герцогу еды и питья.

А Гульварес сидел и хандрил и заговаривал, только если к нему обращались, после чего снова погружался в свои неприятные думы – на все одну и ту же, ведомую лишь ему тему, как мнилось Гонсальво. Гость, по-видимому, взвешивал какую-то мысль или ломал голову над какой-то проблемой, новой и неожиданной, понять которую затруднялся, но и отмахнуться от нее не получалось. Один раз Гульварес уже открыл было рот, но то, что он собирался сказать, показалось ему настолько невероятным, что в итоге он не сказал ничего. Так что сидел он там, погрузившись в раздумья – а напрягать мозг он был непривычен! – и тем более пребывал в растерянности, что думать-то приходилось самому, ведь эта его неожиданная мысль казалась слишком невероятной, чтобы поделиться ею с Гонсальво, и прямо-таки граничила с безумием. А пока Гульварес угрюмо судил и рядил про себя, среди всего того, что занимало его ум, три славных лужка отступили куда-то на задний план.

На следующее утро герцог встал с постели. Четверо старших лучников, которые всю неделю скользили по дому как статные безмолвные тени, почти ни с кем не заговаривая, теперь встрепенулись и насторожились, словно ласточки в преддверии сентября. Все было готово к отъезду.

Прежде чем спуститься, герцог изволил позавтракать. Можно было отправляться в путь хоть сейчас. Мирандоле осталось только встретить его у подножия лестницы и вместе с четырьмя лучниками проводить по тропе через выступающий участок леса до проезжего тракта, к тому месту, где Педро уже держал наготове заседланную лошадь, – так герцог, вопреки своим ожиданиям, не увидится ни с сеньором Башни, ни с Гульваресом и

– Все будет хорошо, – заверил Гульвареса сеньор Башни.

Но Гульварес по-прежнему угрюмо молчал – мрачные мысли одолевали его с недавних пор.

На лестнице послышались шаги герцога; за ним тяжело топали четверо лучников. Мирандола подняла взгляд.

– Ваш конь ждет на дороге в самом конце тропы, – промолвила девушка. – Я провожу вас.

– А разве не у дверей? – удивился герцог.

– Сдается мне, отец велел подать коня к концу тропинки, – ответила Мирандола.

Причину она не объяснила: причины-то никакой не было. Увы, план Гонсальво оказался не без изъяна. Девушка с тревогой вгляделась в лицо гостя. Но тот просиял радостной улыбкой.

– Так пойдемте прогуляемся по тропе, – согласился он.

Воистину великое зло причинили ему в этом доме, но герцогу было приятно думать – и он измышлял множество доводов, дабы убедить себя, – что Мирандола тут ни при чем. А от этой мысли он пришел к уверенности, что на самом-то деле она вообще чужда этому дому – она не иначе как сродни эльфам и является сюда из лесу или, может, фея, заглянувшая ненадолго, чтобы оживить здешние ненавистные комнаты, так же, как луч солнца на краткий миг проникает в темницу. В сущности, трудно сказать, о чем думал герцог, ибо в мыслях его царил хаос. Конечно же, во всех своих рассуждениях он был несправедлив, ибо Мирандола стала для него единственным лучом света во тьме негостеприимного дома. Между тем как… ну да неважно: все это дела минувшие.

Они пошли по тропе. Тропа пролегала через сад, затем уводила на пустошь, от вереска и камней сворачивала к лесу, ныряла под деревья и спустя какое-то время выходила на проезжий тракт. Этим путем ходили Педро и молочницы, ведь так они попадали в Башню через дверцу черного хода, а вот проезжий тракт пролегал мимо главных ворот.

Герцог шел медленно, погрузившись в размышления, и молчал. Он так долго предвкушал этот день – когда окончательно поправится и сможет уехать, и окунется в солнечный свет, и вновь услышит птиц, и ускачет прочь, и никогда больше не переступит порога этого дома! Но вот вам, пожалуйста, и солнечный свет, и птицы, Башня осталась позади, конь ждет неподалеку – но ожидаемой радости он не испытывал. Наконец-то он вырвался из этих треклятых стен – и был глубоко несчастен от новообретенной свободы. Никогда не размышлял он так много и так сумбурно, ведь мысли его вступали в противоречие друг с другом; а глаза Мирандолы так и вовсе не давали ему сосредоточиться. Эти глаза сияли счастьем: им словно бы дела не было до его бед. А в чем беда-то? Что-то было глубоко не так с ясным утром, чего так просто не исправишь; а будущее представлялось унылым и безрадостным – все эти многие, многие, о, сколь многие годы. Воистину, в мыслях герцога царил хаос.

– Вы рады, что уезжаете от нас? – спросила Мирандола, пока шли они среди вереска.

– Да, – отвечал герцог, – мне так жаль.

Занятно, что ответ этот поверг в недоумение скорее самого же герцога, нежели Мирандолу. Девушка ничего более не сказала, а вот благородный идальго все раздумывал над своими собственными словами. Он сказал, что ему очень жаль. Да, чистая правда: так и есть. Проклятый дом, что и говорить, но каким-то непостижимым образом на него отзываются струны души. Вздыхая, герцог медленно брел дальше рядом с Мирандолой, а четверо лучников держались немного позади. Но вот уже и лес. В герцогской голове мыслей поубавилось – остались только те, что попроще.

– Сеньорита, – промолвил он, – вы рады, что я уезжаю?

– Да, – отвечала она, – мне так жаль.

Она повторила его же собственные сбивчивые слова! Что она имела в виду?

Герцог обернулся к своим четырем лучникам: те застыли в ожидании приказа.

– Идите постреляйте кроликов, – велел он.

И сей же миг старшие лучники исчезли в лесу; герцог остался с Мирандолой наедине. Оба молчали. Он не находил слов, чтобы объяснить этой ослепительно-прекрасной эльфийской деве, что у него на сердце. Герцог правил бескрайними дремучими чащами: в ведении его было множество важных дел, которые он рассматривал, и взвешивал, и решал, отдавая бессчетные распоряжения; мужчины и женщины восхищались мудростью его слов; но что до милых ему оленят, которые бесшумно проносятся через поляны, что до ширококрылых цапель, которые в вечернем воздухе наклонно летят к земле, что до лис, и орлов, и косуль – их языка герцог не знал. А сейчас он чувствовал себя примерно так же, как в те мгновения, когда порою в одиночестве наблюдал, затаившись у прогалины, за лесной живностью: дикие обитатели чащ скользили мимо в тишине, что словно бы принадлежала только им одним; герцог восхищался их изящными очертаниями и пугливыми повадками и сердцем тянулся к ним; но между ними пролегла пропасть, через которую не докричаться. Вот так же герцог ощущал себя сейчас, глядя на Мирандолу и опасаясь, что никакие речи не способны выразить того, о чем ему хотелось бы поведать. Он остановился и долго глядел на девушку, но слова не шли с языка. До тракта и до того места, где ожидал герцогский конь, было уже рукой подать, и молодой идальго испугался, что они с Мирандолой вот-вот расстанутся, так ничего и не сказав. Но его гордый взгляд уже сказал все, что нужно; задорные искорки в глазах Мирандолы погасли под его пристальным взором, лицо девушки посерьезнело, и беспечная веселость вернулась к ней не раньше, чем герцог заговорил, а она наконец-то услышала простые, старые как мир слова:

– Вы пойдете за меня, Мирандола?

И в глазах ее снова заплясали смешливые искорки.

– Я сговорена за сеньора Гульвареса, – промолвила девушка.

– За Гульвареса! – воскликнул герцог.

– Да, так распорядился мой отец, – объяснила Мирандола.

– Я прикажу повесить Гульвареса! – заявил герцог.

– А я думала, он вам друг, – молвила девушка.

– Друг, как же, – буркнул герцог. – Вздернуть негодяя, и вся недолга!

Одну, последнюю любезность оказала она Гульваресу, с которым до сих пор обходилась не слишком-то любезно; ибо, убедившись, что герцог в самом деле настроен повесить беднягу, и настроен серьезно, Мирандола упросила его отбросить эту мысль и отказывалась отвечать на его вопрос до тех пор, пока герцог не пообещал, что Гульварес останется неповешенным. Только тогда Мирандола сказала «да».

В уединенной части сада

– Он нас не заметил, – весело сказал Гонсальво.

– Угу, – откликнулся Гульварес.

Под их ногами похрустывали мелкие ракушки; Гонсальво ждал более развернутого ответа.

– Уехал наконец! – сказал Гонсальво.

На сей раз Гульварес ничего не ответил; только ракушки похрустывали в тишине.

Гонсальво казалось, что весь мир вокруг так же светел и прекрасен, как светло и прекрасно у него на душе, но, заметив, что Гульварес его радости не разделяет, он заговорил с ним о трех славных лужках, хоть и вздохнул при этом украдкой. Но даже это не развеяло мрачного настроя Гульвареса.

– Красивые они, правда? – не отступался Гонсальво.

– Да, да, – нетерпеливо бросил Гульварес и снова погрузился в необъяснимое молчание.

Гонсальво подивился про себя – и тут вдруг задумался: «А Педро-то где же?»

Педро держал наготове герцогского коня чуть дальше по дороге: почему он до сих пор не вернулся? Или он прохлаждается в лесочке, ворон считает, когда в конюшне работы невпроворот? Сеньор Башни досадливо заозирался, но бездельника так и не высмотрел.

Герцог, конечно же, давным-давно вышел на дорогу, сел на коня и уехал: Педро полагалось вернуться тотчас же, нигде не задерживаясь. «Кто не работает, тому не платят», – подумал сеньор. И в гневе своем долго честил про себя Педро-садовника на чем свет стоит.

А потом вдруг подумал: «А Мирандола-то куда запропастилась?»

– Странное дело, – сказал он Гульваресу, – вот и Мирандола что-то не возвращается.

Мрачный Гульварес смерил сеньора Башни взглядом, в котором явственно сквозило презрение.

– Угу, – буркнул он.

– Странное дело, – повторил Гонсальво.

В душе его медленно нарастало беспокойство; теперь молчали уже оба.

– Сюда, – позвал Гонсальво, выходя сквозь брешь в изгороди к пригорку посреди поля сразу за садом, откуда хорошо просматривалась дорога. Гульварес угрюмо последовал за ним.

Так вот же он – герцогский конь, а рядом ждет Педро, ничему ровным счетом не удивляясь, как видно по его позе, – просто держит коня под уздцы и ждет, как ждут цветы и овощи!

– Они все еще там, – сказал Гонсальво; Гульварес хмыкнул.

Рассматривать тут было нечего – эка невидаль, терпеливый слуга держал в поводу довольно-таки терпеливого коня! Вскоре Гонсальво отвернулся и вместе с Гульваресом медленно побрел обратно в сад. И снова ступили они на тропу, усыпанную мелкими ракушками.

И тут – в сверкающем ореоле чудесных надежд и фантазий, ведóмые тем вдохновением, что тревожит холмы по весне, – из лесу рука об руку вышли Мирандола и герцог Тенистой Долины. В их лицах полыхало лето.

– Да он возвращается! – воскликнул Гонсальво.

Гульварес кивнул.

– Он идет обратно! – недоумевал Гонсальво.

А Мирандола и герцог Тенистой Долины шли себе и шли, словно уже пересекли границу земли, над которой вставало утро, и уходили дальше и дальше в его золотое сияние, все ярче подсвечивающее их лица, – и оставляли позади холодные, сиротливые земли, чарами не затронутые.

Больше ничего не сказал Гонсальво, но только удивленно ахал и охал, а Гульварес так и вовсе молчал, как в рот воды набрав, ведь причиной его мрачного настроения именно эти события и послужили. Но сеньора Башни, проходя мимо высокого окна, выглянула наружу и сразу поняла все про Мирандолу. И вскорости эти пятеро, следуя тремя разными путями, сошлись у двери, что выводила в сад. А сеньора Башни, глядя на хмурого как туча Гульвареса и сияющую Мирандолу, пока супруг ее срывающимся от изумления голосом вопрошал и восклицал, вспоминала грозу, что некогда надвигалась с моря на рассвете, а маленькие белые птахи с криками бегали по песку.

И тут вдруг Гонсальво обомлел: у него наконец-то открылись глаза на истинное положение дел, ясное как божий день, – на то, что давно уже стало понятно Гульваресу. Все вошли в дом, Гонсальво шел последним и молчал. История моя близится к завершению.

В комнате, где по стенам висели рогатины для охоты на кабанов, все принялись строить планы на будущее – как это обычно происходит у людей, – ведь они слепо и доверчиво рассуждали про себя о темных путях судьбы, как если бы видели их своими глазами; и высказались бы вслух, да только герцог никому не давал и слова вставить – говорил только он, пылко, весело и поэтически. Нескоро удалось Гонсальво затронуть вопрос, давно уже наболевший, – вопрос о сундучке и о приданом Мирандолы.

– Что до приданого, – отмахнулся герцог, – дайте мне… – и начал городить какую-то чушь про локон ее волос, или ресницу, или веер.

– Тогда, Ваше Сиятельство, – промолвил Гонсальво, когда ему представилась наконец возможность подать голос, – примите хотя бы этот сундучок, который, будь фортуна благосклоннее к моему дому, давным-давно был бы доверху наполнен золотом, ибо он всегда предназначался для приданого моей дочери, хотя покамест, к несчастью, пуст, как вы можете убедиться своими глазами.

И взял он ключ, и открыл сундучок, который и в самом деле оказался пустым, в точности так, как и было сказано; и уже собирался обеими руками вручить сундук герцогу. Но Мирандола напомнила:

– Отец, этот сундучок обещан сеньору Гульваресу.

Гонсальво, уже склонившийся было в поклоне с сундучком в руках, резко выпрямился и удивленно воззрился на дочь. Но Мирандола ответила ему недрогнувшим взглядом из-под изогнутых черных ресниц, не произнеся больше ни слова. И спустя какое-то время, молча, дивясь самому себе, он вручил сундук Гульваресу, а тот взял его, даже не поблагодарив, – это в самый-то разгар куртуазного века! – засунул под мышку, вышел из комнаты и покинул дом. Сеньора Башни хотела было что-то сказать, но ее снова опередил герцог. Речи его скорее походили на слова тех песен, что в Золотом веке поют порою в юности, лунными ночами, под перезвон мандолины, нежели здравое и разумное ви`дение будущего. А пока говорил он, в голове Гонсальво роились мысли, да такие шустрые и беспорядочные, что ему срочно понадобился отец Хосе, который так хорошо умел утихомиривать сумбур в мыслях, и задумался сеньор Башни, под каким бы предлогом его призвать, ведь нужды в священнике пока еще не возникло. И тут Гонсальво вспомнил про сына, и про всю эту свою затею с золотом для приданого, и про то, что подобает и следует сообщить Рамону-Алонсо о помолвке сестры. Вот и он, достойный повод для письма! Гонсальво незаметно выскользнул из комнаты и велел Педро спешно

В надлежащий срок явился отец Хосе – кругленький, добродушный и безмятежный, и спокойствие его передалось и Гонсальво – так впитывают снег раскаленные пески. И поздоровались они, и потолковали немного, и отец Хосе утешил Гонсальво словами простыми и доходчивыми. И вот какое письмо было написано:

«Дражайший мой сын, произошло нечто настолько необыкновенное, что мне проще дивиться тому, нежели сообщить тебе правду и рассказать, как все вышло, если о таком вообще возможно рассказать, ну да это одно из тех чудес, пути коих неисповедимы и кои случаются нежданно-негаданно: отследить их первопричину не дано; искусству философии их не постичь; воистину, только и остается, что им дивиться. Герцог Тенистой Долины помолвлен с твоей сестрой и берет ее в жены. Что есть, то есть. Не спрашивай, как так случилось, я ведь не философ и не мне разгадывать причины событий; может статься, многие события даются нам только на удивление, и не иначе, и не имеют иной причины и иного смысла, кроме как нас изумить, как изумляюсь я этому событию от всей души. А поскольку дело обстоит так, как я сказал с помощью отца Хосе, чье перо сослужило мне ныне добрую службу, нет нам более нужды в том деле, которое обсуждали мы прежде. Посему возвращайся домой со всей поспешностью и не покидай нас более. Но из всех земных надобностей почитай наиглавнейшей вот какую: женись в должный срок (и да приблизят счастливый исход святые угодники, за него отвечающие) не иначе как на дочери какого-нибудь знатного дома; ибо герцог Тенистой Долины, как всему свету известно, задушевный друг самого короля: вместе охотятся они с соколами на соро`к и, пока весь город спит, выходят на поиски приключений, подобающих их юности. Потому не навлекай позора на столь достославное чело, породнившись через брак с домом, не столь взысканным честью во времена еще до прихода мавров. Твой любящий отец Гонсальво из Башни и Скалистого леса».

Продиктовав этакое длинное письмо и даже подписав его своей рукой, после стольких переживаний, сомнений и недоумений, Гонсальво рухнул на стул в такой растерянности, что уже не мог толком разобраться в своих собственных мыслях, и даже отец Хосе не сумел разъяснить их сеньору Башни. Но вот среди сумбура и хаоса вдруг явилась Гонсальво одна простая, ясная и понятная мысль – подумал он о трех своих славных лужках. Гонсальво встал и, хотя отец Хосе готов был помочь ему советом, молча вышел из дома, никого с собою не позвав. И вскорости он уже шагал по незабвенным травам, сбрызнутым вечерней росой.

Отец Хосе остался сидеть, сложив руки: он приводил в порядок собственные мысли. А на Гонсальво, что снова обходил дозором свои луга под косыми лучами солнца, снизошло спокойствие – и спокойствие это брало начало в почве под его ногами, и в вечерней прохладе, и в переливчатом мерцании травы – и в тишине догорающего дня; такое спокойствие изливается из воспоминаний о других вечерах, некогда озарявших здешние луга. Вдалеке виднелась фигура Гульвареса: наклонившись к шее коня, он скакал прочь, а за ним – двое оруженосцев. Сеньор Башни обернулся крикнуть ему что-нибудь на прощанье и уже набрал в грудь побольше воздуха – но в последний момент оборотился к цветам среди трав, обласканных заходящим солнцем.

Глава XXX

Конец золотого века

Рамон-Алонсо дочитал отцовское письмо до конца – и в грезы его ворвался страх. Долго стоял он так, размышляя про себя. Напротив него неуютно перетаптывался Педро, вглядываясь в его лицо; а рядом с юношей замерла Анемона и молча читала его мысли; оба распознали тревогу, что накатила черным облаком и внезапно омрачила грядущие годы. В смятенных мыслях Рамона-Алонсо беспомощно метались туда-сюда две фразы: «дочь какого-нибудь знатного дома» и «дом, взысканный честью во времена еще до прихода мавров». Что же ему делать? Неужто эти две фразы иссушат его счастье? Однако где же найти спасение? Даже сама надежда словно ослепла.

– Что случилось? – спросила Анемона, пока стоял он там недвижно и немо.

– Это от отца, – объяснил он.

И поняла девушка, что отец Рамона-Алонсо никогда ее не примет, однако промолчала.

– Педро, – промолвил юноша, немного подумав, – дальше я пойду один. Береги мою госпожу.

Рамон-Алонсо повернулся к Анемоне, чтобы извиниться и объяснить, почему он вынужден ненадолго оставить ее в лесу; но девушка все предоставила ему и в объяснениях не нуждалась.

Вместе прошли они еще немного, а Педро держался позади. И вот Анемона с Рамоном-Алонсо расстались словно бы на многие годы, хотя до Башни оставалось всего-то несколько сотен шагов, и Рамон-Алонсо клятвенно пообещал вернуться к Анемоне задолго до наступления вечера. И оставил он девушку, и дошел до опушки леса – там начиналась каменистая пустошь, которая тянулась до самого сада; а Педро заверил Анемону, что молодой господин вскорости возвратится и что он всегда безукоснительно держит слово. Но у нее тяжело было на душе из-за мрачных вестей, обеспокоивших Рамона-Алонсо: хотя она не знала, о чем именно говорилось в письме, но чувствовала недоброе, как в знойный летний день мы ощущаем приближение грозы еще до того, как увидим тучу.

Дойдя до лесной опушки, Рамон-Алонсо спрятался за стволом старого дуба, хорошо ему знакомого, а затем посмотрел в сторону сада.

Вскоре увидел он, как сестра с герцогом Тенистой Долины прогуливаются вдвоем по достопамятным садовым тропам. Они шли в его сторону; юноша ясно различал Мирандолу – она была разодета нарядно, как никогда прежде, а лицо ее преобразилось до неузнаваемости. Но вот молодые люди снова повернули обратно. Когда они приблизились в следующий раз, Рамон-Алонсо внимательно наблюдал за сестрой, чтобы улучить момент и, не привлекая внимания герцога, дать ей знать, что он тут, рядом. Долгое время видел он только этот новый ее облик, умножающий чары ее красоты; герцог редко оглядывался на лес, и, если бы она посмотрела в нужную сторону хоть на миг, Рамон-Алонсо подал бы ей знак; но нет, не поймал он ни одного ее взгляда из-под ресниц, и юная чета снова ушла в дальнюю часть сада.

Герцог беседовал с Мирандолой, наклонившись к ней совсем близко; и вдруг девушка вскинула голову и посмотрела куда-то вдаль, за пределы ограды, и взор ее устремился к лесу, где прятался Рамон-Алонсо. Он внезапно замахал ей платком из-за дуплистого старого ствола, подле которого они с сестрой играли встарь. Мирандола заметила сигнал и сей же миг поспешила к брату, но и герцог не отставал

– Мирандола, мне нужно сказать тебе кое-что наедине.

– У меня нет от него секретов, – отвечала девушка.

Рамон-Алонсо почувствовал, что его мнение ни во что не ставят; то, что Мирандола, его родная сестра, не верит, будто у него есть веские основания для подобной просьбы, больно задело юношу. Когда же она даже не подумала отойти с ним в сторону, Рамон-Алонсо в сердцах пересказал ей отцовское письмо дословно, не стесняясь присутствием герцога и разобиженно вознамерившись показать, как он был прав, прося выслушать его наедине. А затем сокрушенно поведал сестре, что помолвлен с девушкой, которую спас от чародея, и девушка эта милее первоцветов, что расцветают ясным мартовским утром в Испании.

Услышав это, герцог не сдержал улыбки.

– И она не знатного рода, так? – молвил он.

– В том-то и беда, – вздохнул Рамон-Алонсо.

– Где же она? – спросила Мирандола тихим, ласковым голосом, сами интонации которого словно бы знали братнее сердце так же хорошо, как эхо колокольного звона знает колокольню.

– Там, в лесу, – признался он.

Мирандола подняла глаза на герцога.

– Пойдемте же на нее посмотрим, – промолвил он.

Рамон-Алонсо развернулся и пошел вперед, указывая путь, а обрученные шли следом. Юноша шагал широким шагом, не оборачиваясь, как будто остался в лесу один на один со своими страданиями, глубоко разочарованный тем, что не смог поговорить с Мирандолой с глазу на глаз, ибо он возлагал большие надежды на сестрину мудрость, – ему бы только потолковать с ней наедине, как он частенько делал в детстве, улаживая неприятности более мелкие! Он шел, невесело понурившись; хотя в какой-то момент ему почудилось, что позади раздался тихий смех.

Рамон-Алонсо дошел до того места, где ждали Анемона и Педро, и по-прежнему молча указал на девушку рукою – туда, где стояла она, улыбаясь, прелестная, подобно цветку, что открывает лепестки поутру в росах ранней весны, – в точности такая, как юноша описывал. Герцог снял шляпу и поклонился, а Мирандола подошла к Анемоне и расцеловала ее.

– А я должен жениться на девушке знатного рода, – горько произнес Рамон-Алонсо.

В первое мгновение – одно из тех кратких мгновений, которые Судьба зачастую использует, чтобы довести до совершенства событие, которое определит весь ход последующих лет, – никто не произнес ни слова. А затем Анемона медленно повернулась в сторону Арагоны и своих односельчан, которые ее отвергли.

– Погодите, – воскликнул герцог. – Я напишу Всесправедливейшему государю. Благослови его Господь, он нам поможет!

Никто не знал до тех пор, пока письмо не было написано, о чем именно герцог собирается попросить и что именно Всесправедливейший и Достославный монарх содеет; однако ж неожиданным образом всё вроде бы разрешилось.

Так что Мирандола, и герцог, и Рамон-Алонсо отправились обратно в Башню. Но не Анемона; ведь Рамон-Алонсо пока еще не знал, что сказать про нее отцу, хотя герцог вновь зажег в нем надежду, и засияла она, высвечивая вереницу грядущих лет. И тут в голове юноши молнией сверкнула мысль – и ничего лучше не придумал бы он в ходе долгих раздумий! – он вспомнил об отце Хосе и велел Педро отвести девушку под кров достойного священника. Так Педро и поступил; и там до поры поселили девушку и обходились с нею как с почетной гостьей, и, если бы память ее сохранила больше, нежели смутные намеки о темных веках, проведенных в зловещем лесном доме, отец Хосе изрядно удивился бы, – впрочем, он и без того был близок к тому; а ведь он так хорошо знал природу человека и прискорбную его повесть, что удивляться разучился давным-давно, с тех пор, как был еще приходским викарием и весь мир казался ему внове. А в Башне, пока родители приветствовали Рамона-Алонсо и выслушивали невразумительные обрывки его истории, основное содержание которой ему до поры следовало скрывать, герцог Тенистой Долины своей собственной рукою – что далось ему непросто и стоило преизрядных усилий, – написал письмо Победоносному королю. В нем весело сообщил он своему задушевному другу радостные вести о своем новообретенном счастье, добавил смиренную просьбу касательно Анемоны и завершил письмо очередными заверениями в неизменной преданности своего дома достославному королевскому роду. А между тем вернулись лучники со своей жалкой добычей: ведь герцог отправил их пострелять кроликов. Одному из лучников герцог тотчас же вручил письмо и наказал безотлагательно доставить его блистательному адресату. Лучник поспешил в путь, как было велено, и шел, не отдыхая, весь остаток дня и почти всю ночь, так что на рассвете увидел, как золотятся в лучах солнца шпили дворца – гордости и радости Золотого века. Там высочайший король, сей Победоносный монарх, восседал на троне из дерева, золота и бархата; свет только что внесли, и двое прислужников застыли у трона с затейливыми факелами в руках, чтобы король видел, что делает, ежели затеет что-то новое; но королю нечего было делать, кроме как размышлять над прежними заботами, ибо владения его были весьма обширны. И тут в зал вошел наш лучник.

Его величество прочел письмо и немало возрадовался. И вскочил он с трона, и распорядился, чтобы тотчас же начались приготовления. Приготовления к чему, спросите вы? Представьте себе, к отъезду, ибо король вознамерился почтить свадьбу герцога и Мирандолы своим присутствием. Но и в разгар ликования, и торжественных приготовлений, и тяжких наследных забот король не позабыл о прошении своего друга и о смиренной Анемоне. Так что снова отдал он распоряжение, требуя принести перо. И принесли ему перо на ало-желтой подушечке, ибо таковы гербовые цвета Испании. Победоносный монарх взялся за перо и своей собственной рукою вывел на пергаменте безвестное имя Анемоны – от первой и до последней буквы. В великолепном зале, красе и гордости Золотого века, начертал он пространный указ, прощающий Анемоне ее низкое происхождение, и подписал прощение своим именем, и запечатал его большой государственной печатью Испании. Указ этот отнесли на ало-золотой подушке к архиепископу, что состоял при короле и неусыпно заботился о его духовных нуждах. И воздел архиепископ руки, и благословил указ.

Лучник доставил указ обратно к герцогу, а тот вручил его Рамону-Алонсо. Отныне и впредь упоминание о низком происхождении Анемоны считалось государственной

Что же остается рассказать о судьбах Рамона-Алонсо и родственного ему дома герцога Тенистой Долины? О свадьбе Мирандолы повествуется в добрых старых книгах – словами настолько ритмичными, что они словно бы танцуют сквозь века радостной поступью, с церемонной веселостью, кои достойны этой счастливейшей темы. Им я и предоставлю увековечить сие событие в хрониках. В одном только Лондоне везучий прохожий, шагая на север по Чаринг-Кросс-роуд и удачно свернув несколько раз, обнаружит в «Антиквариуме» в конце Олд-Зембла-стрит достаточно литературы на эту тему. Там, если только старичок-смотритель не слишком глубоко погрузился в сны о былом блеске очарованных дней, как оно случается порою долгими темными субботами, он найдет нужные посетителю книги. Ибо на тамошних полках дремлют в помягчевших кожаных переплетах и посмеиваются во сне, грезя о Золотом веке, такие фолианты, как «Благословенные празднества», «Пышное угасание Золотого века», «Закат рыцарства» и «Великие времена вежества». Во всех этих книгах рассказывается о свадьбе герцога и Мирандолы, и событие сие освещено с подобающей чинностью и в великолепных красках, кои наш век считает слишком претенциозными для дел человеческих. Я уж не упоминаю о тех книгах, что хранятся в Мадриде, а тако же и о тех, что разносчики, верно, по сей день продают по деревням и селам, затерянным в долинах Испании. Довольно и того, что нет такой повести о Золотом веке, в которой не воздавалось бы должное этому счастливому дню. О свадьбе Рамона-Алонсо и Анемоны мудрые старинные книги рассказывают куда короче, ибо священный обряд совершал не епископ, да и сам король уже вернулся к бремени государственных дел. Однако ж поженились они ничуть не хуже: добрый отец Хосе обвенчал их своими руками – и одарил благословением из своего богатого запаса, накопленного к старости лет. Теперь Анемона, отринув бессчетные годы магии, старела так же, как стареем мы все, медленно, на смертный лад. И все эти золотые книги сходятся в одном старомодном преувеличении и отмечают, иногда даже подкрепляя сей факт затейливой торжественной клятвой, что Анемона с Рамоном-Алонсо жили долго и счастливо до самой смерти.

А как же чародей? Тот, чьи причудливые нити так прочно вплелись в ткань нашего повествования? Никакого заклинания вдогонку Анемоне и ее возлюбленному он не послал, как беглецы какое-то время опасались; но один удалился в свой кабинет, посвященный магии, и достал с пыльной и темной верхней полки фолиант, в котором некогда записал все, что узнал об охоте на кабанов; и воистину, ни в какой иной земле не ведают об этом искусстве больше того, что увековечено на страницах старинного фолианта, ибо тот, кто учил чародея, в кабаньей травле не имел себе равных. Весь день и всю ночь читал он свои записки, будучи убежден, что в них сокрыт очевидный путь к счастью, который ищут все философы. Но где-то на третий день, когда никто к нему так и не возвратился и чародей по-прежнему был совсем один, он понял, что напрасно искать еще кого-то, достойного воспринять от него великие тайны древности, и оторвался он от книги и молвил: «Время истекает». И поднялся он в башню, и одним глотком осушил бутыль с той жидкостью, которая зовется эликсиром жизни, и отнес бутыль в тот коридор, где Анемона так долго намывала пол, и с силой разбил ее о камень. А затем достал из ларца тростниковую флейту, и завернулся в плащ, и вышел из магического дома.

Он углубился в лес на несколько шагов и поднес флейту к губам. Сыграл на ней одну короткую затейливую музыкальную фразу и подождал, нетерпеливо прислушиваясь. Зашуршала палая листва, послышался быстрый топоток мелких тварюшек, по-эльфийски шустрых и юрких. Чародей зашагал стремительным шагом на север, а за ним по пятам следовали всевозможные магические существа: фейри, бесенята и фавны – словом, все дети Пана.

Выйдя на открытое место, чародей снова поднес к губам флейту и выдул две странные ноты: они какое-то время словно бы дрожали в воздухе повсюду вокруг, а затем медленно уплыли прочь. На этот зов откликнулись жители пустошей – малый зачарованный народец из бессчетных эльфийских холмов и ведьминых кругов – и примкнули к разношерстной волшебной толпе, что выбежала из глубин леса и последовала за Магистром. Вместе с ним ушли старые тени: и те, что были отняты у земных жителей; и те, что, по-видимому, скользили по иным полям, нежели наши, под иными светочами, нежели наше Солнце. Чародей повел их дальше – через все красоты Испании. На высоких холмах он снова выдул две ноты; и все те, кто живет не иначе как в лунном свете и в речных туманах, или в сокровенной романтике, выплескивающейся из старинных преданий, которые рассказываются ввечеру в чарующей полутьме у домашних очагов, вышли из своих потаенных укрывищ на границе древних лет и смутных далей и по ту сторону серых холмов и последовали за чародеем через поля и долины Испании, пока однажды утром не показались вдали вершины Пиренеев. Вскоре Магистр уже переходил горы вместе со всей своей невиданной свитой и бабочками, что последовали за ним из Испании. Еще один раз выдул он те же странные ноты на горном пике: тем, кто работал в полях, его высокая задрапированная в плащ фигура казалась на таком расстоянии совсем крохотной, а его диковинные спутники – не более чем точками на снегу. Однако ж Испания его услышала; и по мере того, как эти ноты, такие приманчивые и настойчивые, зажурчали среди деревушек, напевая и обещая уж и не знаю что и самым неподобающим образом отзывая народ от спокойных упорядоченных путей, протестующе затрезвонили все соборы. Колокольный звон затопил все долины и выплеснулся за гряду холмов, и воздух Испании весь напитался мелодичными, сладкими звуками, и однако ж порождения романтики и тайны прыжками следовали за Магистром; и однако ж куда больше сердец, нежели рассказывалось о том впоследствии, в тот день обратились к пику и перевалу Пиренеев. По этому перевалу

Все дальше и дальше шел чародей, не устрашаясь ни ливней, ни ночной мглы, ни рек, ни гор; все вперед вели его восходы – всегда указуя точно на восток. И овладела им великая усталость, и все-таки шагал он вперед, бесприютным странником проходил мимо сонных деревушек в ночи и пробуждал неведомые мечтания одной лишь своей тихой поступью и дробным топотком копытцев, что неизменно следовал за ним по пути. Но вот наконец охватила его та смертная дрожь, что предвещает конец всех земных странствий. Чародей заторопился. И еще до того, как судьба человеческая постигла его, он увидел однажды утром со всей отчетливостью, там, где отгорел восход, светозарные каменные бастионы и мерцающие крепостные стены, отвесно вознесшиеся ввысь на границах Страны По Ту Сторону Восходящей Луны. Вот что увидел он, хотя взор его и потускнел от утомления и слишком долгого жительства на земле; но даже если зрение его и подводило, слух со всей определенностью уловил звонкое пение труб, что разносилось с бастионов, приветствуя его приход, и все, кто следовал за чародеем, тоже разразились в ответ приветственными криками, сродни тем, что некогда тревожили долины в определенные фазы луны. На светозарных бастионах и у приоткрытых врат столпились облаченные в мантии Магистры, что знались со временем, и жили какое-то время на Земле, и передавали древние таинства дальше, и обходили могилу стороной по ведомым им путям, и оставались недосягаемы для вечного проклятия. И воздели они руки, и благословили новоприбывшего.

И вот для него и для всех, кто за ним следовал, широко распахнулись ворота Страны По Ту Сторону Восходящей Луны – ворота в той стене, что выходила на Землю. И дохромал чародей до ворот вместе со всей своей магической свитой. И вошел он внутрь – и Золотой век закончился.

КОНЕЦ

Примечания

1

Золотой век(исп.Siglo de Oro) – период в истории Испании (XVI – первая половина XVII в.), ознаменовавшийся величайшим экономическим и культурным подъемом, расцветом живописи, поэзии и драматургии (в частности, именно в этот период написан «Дон Кихот» Сервантеса и пьесы Лопе де Веги). Здесь, конечно, имеется в виду не столько исторический, сколько мифологизированный Золотой век.

2

Матео, Маркос, Лукас, Хуан– испанские варианты имен четырех евангелистов: Матфея, Марка, Луки, Иоанна.

3

Отсылка к известным мыслителям Средневековья и Возрождения – каталонцу Раймунду Луллию (ок. 1235–1315) и флорентийцу Джованни Пико делла Мирандоле (1463–1494). –Примеч. ред.

4

В древнегреческой мифологии Тифон – прекрасный юноша, ставший супругом богини зари Эос. Богиня испросила для него у Зевса бессмертие, но забыла испросить вечную молодость, и Тифону суждено было жить вечно дряхлым, беспомощным старцем.

5

В испанском алфавите 27 букв; возможно, маг еще не привык учитывать букву Ñ, которая стала употребляться как самостоятельная только с XV века, или считает за одну букву I и J. Но скорее всего, автор, будучи англичанином, имел в виду английский алфавит – в нем действительно 26 букв.

6

Древнегреческое имя египетского фараона Рамзеса II, правил прим. в 1279–1213 гг. до н. э.

7

Пенаты –боги-покровители домашнего очага в древнеримской мифологии; их изображения обычно помещались у очага, где собиралась вся семья.

8

Испанская партия, она же «дебют Руй Лопеса» (по имени предполагаемого изобретателя Руй Лопеса де Сегуро, испанского шахматиста XVI в.), – один из самых популярных дебютов в партиях гроссмейстеров, отличается сложностью и разнообразием схем.

9

Сидон(совр. Сайда) – один из древнейших городов Финикии; как и другие финикийские города-государства, пострадал от череды завоевателей. Так, в XII в. до н. э. Сидон был разграблен филистимлянами; в 676 г. до н. э. был разрушен ассирийским царем Асархаддоном; в 351 г. до н. э. был завоеван царем Артаксерксом III, а в 333 г. до н. э. – Александром Македонским.