Тёмная сторона

Овраг

— Ну, а она что? — спросил Родион.

— А что… стояла рядышком да хихикала, — Сказав это, Петя уставился в щербину на асфальте, похожую на озеро Байкал.

Родион вдумчиво затянулся, и, обнаружив, что дососал сигарету до фильтра, отправил её в урну.

Оба замолчали. Мимо скамейки, на которой сидели двое парней, пробежала стайка девушек в разноцветных спортивных костюмах, и тогда Родион заговорил:

— Ну и кого ты хочешь наказать? Его, её или обоих?

— Наказать?

— Ну да. А для чего ж ты мне эту волнительную историю рассказал? Не просто же так, в жилетку поплакаться…

История, которой Петя поделился с другом, была стара, как мир. Не нужно быть Пифагором, чтобы предсказать события в любовном треугольнике, вершину которого занимает яркая красавица, а в углах при основании — скромный юноша умеренного телосложения и, напротив, нахальный агрессивный бычара, магистр кулачного права.

Преодолевший шок первого в жизни университетского семестра, выживший в горниле сессии, первокурсник Петя набрался храбрости влюбиться в Каролину, первую красавицу потока. Тонкое породистое личико, серо-голубые глазищи, которым позавидовала бы героиня японского мультика, роскошные пепельные кудри, ниспадающие до середины спины, скульптурные пропорции пловчихи — тут было отчего потерять голову даже искушённому донжуану. А Петя — мальчик из интеллигентной семьи, в свои восемнадцать видевший голых женщин только в порнофильмах — был просто нокаутирован. Когда Каролина не отвергла его робкие ухаживания, ему показалось, что его живым взяли в рай. Увы, для Каролины всё было гораздо прозаичнее. Она, в отличии от своего кавалера, с блаженными иллюзиями рассталась раньше, чем с девственностью, которую утратила ещё в одиннадцатом классе. Отношение к противоположному полу у неё было чисто потребительское. Всех мужчин, с которыми имела связь, она мысленно раскладывала по полочкам: этот — для карьеры, этот и этот — спонсоры, вот этот — для удовольствия, а этот… Хмм… Ну просто так: что за королева без свиты спермотоксикозных пажей? Каролина милостиво позволяла выводить себя в рестораны и на концерты, принимала не самые дешёвенькие подарки, разрешала оплачивать свой мобильный и три раза допустила верного пажа до своего тела. …Впрочем, самый первый раз не считается, поскольку она лишь позволила Пете ублажить её языком.

Но после того, как Петя стал её любовником по-настоящему, он обратил внимание на некоторые нехорошие странности в поведении своей королевы. Она могла, например, отменить уже намеченную встречу, или внезапно унестись с половины свидания по каким-то невероятно важным делам. Как-то раз он сказал ей, что отгонять его на пять метров, когда ей кто-то позвонил — по меньшей мере невежливо. Ответом было презрительное фырканье и испепеляющий взгляд серо-голубых льдинок. Ценой униженных извинений он смог вернуть себе расположение Каролины, но стало ясно: что-то в их отношениях разладилось.

А как-то раз, проходя по Чистопрудному бульвару (аппетиты Каролины росли, да и самому Пете дополнительные деньги не мешали, и он подрабатывал курьером), он увидел свою ненаглядную: она сидела на скамейке с каким-то типом, и они только что не трахались. Сперва он не поверил своим глазам, потом — «чуть не убил обоих». Так он рассказывал Родиону, глядя перед собой в щербину на асфальте, похожую на озеро Байкал. В действительности соперник, которого он неосмотрительно толкнул в плечо, подорвался со скамейки и коротким страшным ударом в солнечное сплетение нокаутировал его. А потом в сочных выражениях высказал всё, что думает о Петиной родне, и посулил ему все «радости» однополого секса в случае, если увидит его ещё раз.

— Его, — не задумываясь, ответил Петя. — Чёрт с ней. Она для меня и так умерла.

— Молоток! — кивнул Родион. — Сучек на нашу жизнь хватит. Хватило бы нормальных девок. Верно я говорю? — Петя кивнул. — У тебя на того урода какие-какие-тозацепки есть или как?

— Есть, — сказал Петя. — Нас там сразу менты арестовали. — Родион фыркнул при неуместном слове «арестовали»: наивность его приятеля в теневой стороне жизни искренне забавляла его. Но вслух ничего не сказал и продолжал слушать. — Каролинка стала орать, что я напал на её молодого человека, что я псих… Нас всех троих отвезли в отделение. Там всех переписали и выгнали. А я тайком списал данные этого… Вот, посмотри…

— Ты просто гений, Петруха. Ты Штирлиц, — бормотал под нос Родион, читая бумажку, которую дал ему Петя. — Руслан… чебурек, что ли? Руслан Александрович Онуприенков. Так, нашенский, москаль — значит, живёт, скорее всего, по месту прописки… То есть регистрации. Ага, ага, магазин «Лотос», старший менеджер торгового зала. Круто, Петро! Почти готовое досье! Он наш! — Родион нехорошо улыбнулся.

— Я не хочу его убивать, — серьёзно сказал Петя.

— И правильно, — кивнул Родион. — Всех подряд глушить — жить будет некому. Можно и не бить особо. Но шугануть так, чтобы потом до смерти в постель ссался и просыпался с криком. Есть одна идейка. Нетривиальная. Киношная немного, в смысле слишком красивая, но в этом свой смак, понимаешь…

— Родик, — выдавил Петя, — если ты поможешь с ним разобраться, я… я всё для тебя сделаю! Клянусь!

Родион хлопнул его по плечу:

— Брось, Пьеро, какие между нами счёты? Я ведь тоже тебе кое-чем обязан…

Это была правда. Парни познакомились в начале первого семестра, когда вдвоём выполняли одну лабораторную работу. Разговорившись тогда, они обнаружили много общего. Хотя на первый взгляд трудно вообразить более непохожих друг на друга людей. Петя был типичный «домашний ребёнок» из небогатой интеллигентной семьи: неуклюжий, тощий и рыхловатый одновременно, притом пребывающий в заблуждении, что нет ничего привлекательнее стиля эмо. Но чёрные одеяния невыгодно подчёркивали его неспортивное сложение, а чёлка цвета воронова крыла, кончиком достигающая подбородка, не столько украшала, сколько мешала. Рослый и мускулистый Родион на фоне аксолотля-Пети казался былинным витязем. Он носил мартенсы, оливковые штаны с накладными карманами и такого же цвета свитер с погончиками, который в тёплое время сменяла футболка-безрукавка — и отнюдь не производил впечатления чахлого подростка, вырядившегося «в военное». Петя часами рубился в компьютерные стрелялки, превосходно разбирался во всех направлениях великого искусства аниме и посещал косплейные вечеринки. Родион ходил в качалку, куда он протоптал дорожку ещё в предвыпускном классе, занимался кикбоксингом и практической стрельбой, а после того, как однажды снялся в рекламном ролике, втайне лелеял мечту играть в боевиках. Причём непременно в ролях «плохих парней».

После первого знакомства они, конечно, не стали друзьями-не-разлей-вода. Просто общались друг с другом чуть больше, чем с теми сокурсниками, кого знали только по имени. Так продолжалось до того дня, когда наши орлы, отправившись погулять по Арбату, оказались замешаны в массовую драку и попали в милицию. Кто с кем дрался, осталось покрыто мраком неизвестности, но один труп и несколько серьёзно покалеченных бойцов не сулили оставшимся невредимыми драчунам ничего доброго. Даже тем, кто, подобно нашим героям, оказался случайно втянут в водоворот бестолкового побоища. Родион уже прикидывал в уме, долгими ли будут нежданные «каникулы», но приключение закончилось быстро и благополучно. Петя позвонил отцу, а тот, поразительно быстро для интеллигентного человека оценив ситуацию, связался со своим двоюродным братом. А поскольку двоюродный Петин дядя был членом Общественной палаты, его приезд в ОВД произвёл на личный состав такое же действие, какое неожиданно включённый свет оказывает на привольно гуляющих по тёмной кухне тараканов. Через час Петя и Родион были на свободе и, съёжившись на заднем сидении скромного «ситроена» дяди-общественника, выслушивали подобающую нотацию. Впрочем, все понимали, что худшее позади, и дядин спич, в патетических местах приправленный перцем, нельзя назвать даже ритуальной поркой.

После этого случая их дружба разительно окрепла. Родион по-новому взглянул на сокурсника: хлипкий компьютерный гик, прежде ни разу не бывший задержанным, справился с паникой и спас обоих. Это дорогого стоило. Петя, в свою очередь, сделал вывод, что непобедимому эльфу восьмидесятого уровня следует улучшить форму в реале, и по совету товарища купил абонемент в тренажёрный зал. Два месяца упорных занятий не превратили его в живое подобие Аполлона, однако детский жирок стал сходить, освобождая тело не слишком мощного, но нормально сложенного парня. Перемены, происходящие с физическим телом, отразились и на духовной сущности: его манера выражаться стала чётче, взгляд — резче, поступки — решительнее.

Если бы решимости было достаточно для победы, он бы, наверное, всыпал от души сопернику и гордо удалился бы, оставив изменщицу Каролинку тормошить его бесчувственное тело. Но в жизни не всегда торжествует справедливость.

* * *

— А что, крутой гитлербункер! Как думаешь, Петруха?

Подготовка к адскому возмездию заняла две полных недели. За это время друзья пропасли объект, выявили его график и маршруты перемещения. Объект работал в магазине на окраине с понедельника по пятницу, в рабочие дни возвращался домой около полуночи. Родион больше всего боялся, что будущая жертва заметит Петю и заподозрит неладное, но объект был то ли туп, то ли беспечен, и во время слежки они ни разу не спалились. Одновременно с этим они проделали куда более трудоёмкую и важную работу: оборудовали то, что Родион обозвал «гитлербункером». Притащить в глухой овраг в подмосковном лесу бочку с крышкой и обрезком водопроводной трубы, врыть эту бочку в откос под углом в сорок пять градусов, так чтобы скрылась с краями и осталось бы ещё сантиметров тридцать — это был тринадцатый подвиг Геракла. Особенно, если заниматься этим вдвоём, причём один из участников предприятия по объективным причинам может оказывать скорее моральную, чем физическую помощь…

Но вот самая нудная часть работы осталась позади. Впереди — самый ответственный этап.

— От я лосятина! — воскликнул Родион. — Груз нужен. Хороший. Сотку, не меньше, чтоб с гарантией. Есть идеи?

— Можно гири купить, — предложил Петя.

— Можно-то можно, а как их сюда переть? — вздохнул Родион. — Они же тяжёлые, суки.

* * *

День у Руслана не задался. Сперва эти долбозавры, «менеджеры зала», потеряли дорогой пылесос, который уже был оплачен. Самое интересное, что пылесос числился по базе, но вот беда — клиенту нужны была техника, а не буковки и циферки из эксельной таблицы. Руслан орал на этих тупорылых, мало глотку не сорвал, заставил ползать по всем подсобкам, так что через полчаса их белые рубашечки были в говнище, но толку ноль: пылесос как корова языком слизнула. Потом он позвонил той ссыкухе из университета, хотел пригласить в субботу на хату на пару палок, а она его обломала: типа с друзьями собралась за город. Он хотел было её послать, но сдержался. Пусть ещё разок поработает ротешником, а потом можно и пинок под сраку выписать. Потом уже по дороге домой у него два раза глохла тачка. Короче, домой приехал злой, как пёс. «И фонарь, сука, не горит», — отметил он, идя к подъезду.

Он увидел, что от подъезда к нему шагнули два каких-то штриха, и напрягся. Ну, а кто бы на его месте не напрягся!..

— Онуприенков? Рустам Алексеевич? — спросил один из этих.

— Руслан Александрович, — машинально поправил Руслан. — Чё на…

— Да мне хоть Магомет Иосифович! — хохотнул тот кекс… и тут Руслану в голову слева прилетело что-то тяжёлое.

* * *

— Подхватывай его, ты!.. — яростно шипел Родион. Пока Петя держал на весу нелёгонькое тело недруга, Родион завёл его руки за спину. — Сейчас браслеты наденем… и будешь ты у нас, дядя, арестованный!

Петя только завистливо вздохнул. Как же легко у Родьки это получается!

— Всё, готово, понесли!

Бесчувственное тело отнесли в «бычок». Как выяснилось на заключительном этапе подготовки к спецоперации «Аццкая мстя», достать грузовоз без водителя потруднее, чем с наличием такового. Но они справились. А значит, справятся и со всем остальным. Подтащив «клиента» к машине, Родион нахлобучил ему на голову мешок из-под картошки, обмотал ноги скотчем и в таком виде зашвырнул в грузовой отсек.

— Как сказал Гагарин, «Поехали»!

Петя молчал. («Пока этот козёл при нас — молчи, не говори ничего! — строго-настрого велел ему Родион. — Если что, я буду говорить. Я для него чужой дядя, а тебя он может по голосу опознать. Тогда проблемы будут.») Ему было страшно, по-настоящему страшно. Он понимал: то, что они уже сделали, описывается несколькими статьями уголовного кодекса. Если что-то пойдёт не так — тут никакой дядя из Общественной палаты не поможет. Может, отступиться, пока не поздно? Завернуть во дворик потемнее, вытряхнуть этого придурка из машины, надавать пинков и уехать, а? Он уже своё получил… Нет. Нельзя позволять себя обижать. Нельзя позволять себе прощать неотомщённые обиды. Нельзя быть малодушным. Тебе больно и страшно — а ты сожми зубы и терпи. Ты мужчина. Оставайся им. Если ты не являешься женщиной, но ведёшь себя не так, как подобает мужчине — значит, ты слякоть.

Вот осталась позади Москва, вот они свернули с шоссе на просёлок, вот поворот на лесную дорогу, похожую на возомнившую о себе просеку. Им везло: машина ни разу не пыталась заглохнуть, их не тормознули ни на одном из постов ДПС, они не сбились с пути. Такое везение бывает редко. Обычно судьба так балует тех, кому готовится нанести сокрушительный удар. Клиент ворочался и мычал под бутафорскими мешками, набитыми стружками. Живой. Скоро он пожалеет, что у его папы встал на его маму, а не на соседскую козу…

Родион остановил машину возле приметного дерева с тремя засечками. Вздохнул, ухмыльнулся, достал из кармана две резиновые маски-черепа. Надел свою и протянул другую Пете, весело зыркнув на него из глазниц.

— Пошли, брат мой замогильный. Мне что-то отлить захотелось.

* * *

Сознание постепенно возвращалось к Руслану, хотя лучше бы не возвращалось. Потому что окончательно вернула его в мир живых тёплая струя, ударившая в лицо. Он чихнул и закашлялся. Ему ссали в рот. Нет, не может быть… да как же не может! Он лежит на земле, руки скованы за спиной браслетами, и ему ссут в рот, в две струи!

— Эт чё за прикол, э!

Сверху хохотнули, потом включили фонарик… и тут Руслан сам намочил штаны. На него смотрел череп.

— А-а-а… — простонал он.

— У-у-у!.. — передразнил его мертвяк. — Оклемался, чудило?

— Д-да…

— Тогда вставай! Stand up and fight!.. — заорал мертвяк, добавив кое-что по поводу своеобразия сексуальной ориентации Руслана. Тот счёл за лучшее не спорить и поднялся. Со скованными руками, с гудящей от сотряса башкой это было не самой простой задачей, но он справился.

Не бывает безвыходных ситуаций. Из любого дерьма можно вылезти. Если знать, как ты в него вляпался. Кому он перешёл дорогу? С братвой никаких непоняток нет. Он вообще с братвой никак не пересекался. То есть он иногда намекал, мол, если чё, за него братва подымется — но это чтобы какого-то лоха тёплого пугануть. Из всех его корешей только Федька Длинный тянет на братву. Но к нему Руслан всегда с уважухой относился, несколько раз лавандос на общак отдавал — ну, он-то понимал, что ни на какой не на общак, а Федьке на карман, но помалкивал. Ещё Борька, Боряба Соловей, герычем барыжит на районе и с братвой общается. Но его услугами Руслан пользовался раза два или три и платил по чесноку, тут чисто. Может, хозяин решил наказать за воровство? Теплее: за последний месяц Руслан с помощью разных мутных схем облегчил хозяйскую кассу в свою пользу на десять тыр, но это ж семечки! Да и на кой хозяину такой голимый цирк мутить? Ему проще из зарплаты вычесть. Подчинённые, что ли? Рабы восстали и решили отомстить зверюге-надсмотрщику? Тоже мимо — не те они животные…

Пока он думал, кто-то за спиной обмотал его запястья цепью. Что-то глухо брякнуло. Это второй «мертвяк» — Петя, бывший тут «без речей», как помечали в старинных пьесах — взгромоздил на волокушу из стального листа четыре гири. Её-то и должен был тянуть на цепи главный участник странного представления.

Первый «мертвяк» (Руслан понял, что это не мертвяки, это какие-то черти натянули маски с черепушками, но всё равно было жутко) надел на шею пленника ошейник с пристёгнутой цепью.

— Шагай за мной, — сказал он и дёрнул цепь.

Руслан шагнул и чуть не клюнул носом в лесную подстилку. Он собрал все силы и сделал шаг. Казалось, он тянет за собой скалу.

Таких шагов ему предстояло сделать тысячу четыреста девятнадцать. Эту цифру он запомнил. Тысячу. Четыреста. Девятнадцать.

* * *

…—Падай, дохлятина, — равнодушно проговорил «мертвяк», и Руслан исполнил его слова в точности. Он ничего не видел, не слышал и не соображал. Перед глазами крутились багрово-чёрные колёса, сердце выпрыгивало из груди, в ушах стоял гул.

— На, попей, — донёсся голос издалека, и чьи-то руки сунули ему ко рту флягу. Не задумываясь, он выхлебал её большими глотками. Холодная вода. Говорят, для сердца вредно, если перенапряг был. Туфта. Зато сразу полегчало. Какой же кайф — просто лежать на земле, ничего не делать, ни о чём не думать…

Но по мере прояснения сознания мысли снова лезли в голову. Зачем это всё? Если он кому-то реально должен — почему до сих пор не предъявили?

— Алё, пацаны… — кажется, голос звучал слабо, но нормально. Должны понять, что он не борзота, но и не ссыкун последний. — В чём проблема, эу? Или вы так прикалываетесь?.. Я прикол оценил, если чо… давайте теперь по-взрослому, что ли, пообщаемся…

— И то верно, — сказал «мертвяк», рывком поднимая пленника. — Вон видишь норку? — луч фонарика, которым он освещал дорогу, упёрся в жутковатую чёрную дыру в земле. — Полезай туда живенько. Это — твоя могила, чувак.

— ЧТО? НЕЕТ! НЕ ХАЧУУУ! НЕ НААДААА! — заорал что было мочи Руслан. Он дёрнулся бежать, но «мертвяк» ловкой подсечкой уронил его на землю. Он выл, брыкался, но двое полных сил палачей легко преодолели сопротивление скованного пленника. Уже не бьющимся животным, а тварью дрожащей запихали его в чёрное чрево «гитлербункера».

Над ним склонился «мертвяк».

— Слушай внимательно, тварь! — Его слова ударяли, точно молот, и вколачивались в истерзанный страхом мозг Руслана, точно гвозди. — Это — твоя могила. Ты будешь сидеть здесь, пока не сдохнешь. Но и потом ты будешь здесь торчать. Пройдут годы, пройдут века, а твой труп будет тут. Ты сгниёшь тут, и никто тебя никогда не найдёт. Никто никогда о тебе не вспомнит. Тебя уже нет.

— Нет… нет… не надо… — лепетал пленник, скорчившийся в бочке.

— Я тебя не слышу. Тебя нет, — сказал «мертвяк». Он с лязгом приладил крышку. Что-то поставил на неё. Потом Руслан услышал самый страшный звук на свете: шорох земли, бросаемой на его могилу. Потом наступила тишина.

— Выпустите меня, — тихо попросил Руслан. Слова рассыпались на шорохи. Внезапно его скрутил приступ суеверного ужаса. Ему мерещилось, что мерзкие гнилые твари тянут к нему свои склизкие лапы. Он понял, что готов претерпеть любой позор, любую муку — только бы не этот кромешный мрак… — ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! ВЫПУСТИТЕ! ГАДЫ, СВОЛОЧИ! ПОЖАЛУЙСТА! ТВАРИ! ВЫПУСТИТЕ! МИЛЕНЬКИЕ, ХОРОШЕНЬКИЕ! ПОЖАЛУЙСТА, ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! А-А-А!!!

Это — твоя могила.

— НЕТ!

Ты будешь сидеть здесь, пока не сдохнешь.

— НЕТ!

Пройдёт годы, века.

— НЕТ!

Тебя уже нет.

— НЕТ! НЕТ! Нет…

— Меня нет, — выговорил он. И от осознания безысходности он завыл, потом захохотал, потом снова завыл — дико и обречённо.

* * *

— Он не задохнётся? — спросил Петя, когда друзья усаживались в машину.

— Да нет, — ответил Родион. — Я же крышку пробил и сквозь неё трубку провёл. Трубка параллельно земле. Кое-какой воздух поступает. Лишь бы пердеть со страху не начал! — он хохотнул и закрутил баранку, выводя машину на обратный курс.

— Вечерком подъедем, раскопаем могилку, выпустим болезного, — продолжал Родион. — Ни хрена с ним не случится. Хотя страху нахватается на всю оставшуюся жизнь.

— Слушай… а если его до нас раскопают? — повернулся к нему Петя.

— Ты… это, друг Пьеро, во-первых, черепушку сними, а то увидит кто — со страху ласты склеит, — серьёзно заметил Родион. — Никто его не раскопает. Вот сам подумай: идёт кто-то по лесу и слышит вой откуда-то из-под земли: «Выыыпустите меняаа! У-у-у! А-а-а!» Да девять из десяти бежать будут без оглядки, если замертво там же не лягут!

— Да уж, — согласился Петя. — Мне тоже было жутковато всё это слышать, когда уходили. А если кто не знает, в чём дело, то… как в анекдоте будет: «Мужик пошёл в лес пописать… заодно и покакал!»

— Ага! — кивнул Родион, и они расхохотались. Утирая набежавшие слёзы, Петя думал, как всё-таки хорошо быть крутым, сильным и смелым. Ты всегда знаешь, что делать, мир принадлежит тебе, и никто не смеет встать на твоём пути. Нет, он, конечно, ещё не настолько крут, как хотелось бы… но он станет таким! Непременно станет!

* * *

— Петька, ты меня лучше слушайся. Я тебя в этом деле хоть раз подвёл? Нет. Ну вот. Надо надеяться на лучшее, но ожидать худшего. Худшее — это если его до нас раскопали, и сейчас там вместо синичек менты сидят на ветках, злодеев поджидают. Если ты там засветишься — всё, конец. Тебе не отвертеться. У тебя же мотив прямой! А у меня легенда такая: шарился по лесу, услышал вопли, решил спасти человека…

— А может, его лучше тогда… не откапывать? — несмело предложил Петя.

— Ну ты комик, Пьер Ришар! Тогда на хрена мы столько мучились? Проще было ему у подъезда по башке тюкнуть посильнее — и привет! Нет уж, пусть живёт… хе-хе, плохо, но недолго! Короче, Петруччо, будь на связи, как тока — так сразу, и если чё — ну ты понял!

Дав другу эти ценные указания, Родион отправился по ставшему привычным маршруту «Москва — Гитлербункер». Дорога общественным транспортом заняла больше времени, нежели поездка на авто по ночному шоссе, и чем ближе была цель, тем сильнее он мандражировал. Лес показался ему не по-весеннему молчаливым и мрачным. Ему чудилось, что кто-то злорадно следит за каждым его шагом. Что греха таить — не раз бесстрашный Родион был близок к тому, чтобы повернуть назад. И каждый раз, обругав себя, Петьку, Руслана, Каролину, лес и всех лесных тварей техническими терминами, продолжал путь.

Вот и овраг. Прежде чем спускаться в него, Родион обошёл его по периметру. Нельзя превращаться в параноика, но фантазийная засада, которую он расписал Петьке, всё-таки может быть. Теоретически. Ничего подозрительного он не заметил и спустился к «могиле». Вот набросана белёсая лесная земля, прикрытая листьями. Вот, еле заметный, торчит кусок воздуховодной трубы. Оттуда, разумеется, не доносилось ни звука. Ну не будет же он орать сутки напролёт! Родион вздохнул, заковыристо помянул чью-то мать и принялся вскрывать могильник.

Вот отброшена в сторону прошлогодняя листва, вот Родион отрыл из-под рыхлой земли и отставил в сторону гири. Вот и крышка с кажущейся нелепой трубой. Родион крякнул, ухватился за трубу и решительно откатил крышку в сторону.

* * *

— Всё в порядке, Петро. Поверь мне, пожалуйста — всё в полном порядке.

— Да как же я тебе поверю, что «всё в порядке» если на тебе лица нет? Что там было на самом деле?

— Что было — то было. Забудь эту историю, и дело с концом. Я тоже забуду. Да, и ещё. Держись подальше от этого оврага.

Никогда — ни прежде, ни после — Петя не видел друга таким. Так мог выглядеть человек, спустившийся за картошкой в подвал и ненароком заглянувший в ад.

Он понял, что расспрашивать Родиона бесполезно, и не стал упорствовать, а тот сам так ничего и не рассказал.

Впрочем, долго ломать голову над этой загадкой ему не пришлось. Через полмесяца началась сессия, во время которой Петя сдружился со смешливой толстушкой из параллельной группы, а летняя практика стала для них обоих форменным медовым месяцем. Неудавшийся роман с Каролиной и все связанные с нею треволнения стали забываться.

Наверное, Родион и сам когда-нибудь забудет то, что ему довелось увидеть: полурассыпавшийся скелет в истлевшем деловом костюме, со скованными за спиной руками, с черепом, челюсти которого распахнуты в безмолвном крике.

Скелет человека, которого он закрыл там — живого и здорового, пусть перепуганного до полусмерти — меньше суток назад.

«Это — твоя могила. Ты будешь сидеть здесь, пока не сдохнешь. Но и потом ты будешь здесь торчать. Пройдут годы, а твой труп будет тут. Ты сгниёшь тут…» Так и случилось. За двадцать часов Руслан истлел как за двадцать лет.

Родион постарается это забыть.

Главное — держаться подальше от лесного оврага, лежащего над разломом земной коры, по которому из центра Земли струится смертоносное излучение. От оврага, который нет-нет да назовут по старинке Марьянкин Лог. Где в незапамятные времена там ворожили угрюмые служители Мораны, Богини Смерти. Где копится мрачная Сила, послушная словам проклятий, ждущая того, кто вольно или невольно призовёт её к действию.

_______

Продолжение приключений героев рассказа — в романе Золото колдуна https://author.today/reader/17966/116104/

Превращение

Циклон, который вот уже неделю заклинали шаманы Гидрометцентра, наконец пришёл в наши края. Я понял это, глянув поутру в окно: привычную бледную лазурь сменила низкая, плотная серая пелена.

Манечка еле слышно посапывала, лёжа зубами к стеночке. Ну, она и в лучшие времена любила поплющить мордашку, так что утренний кофе стабильно варил я. А сейчас, когда на неё накатила эта странная сонная одурь, раньше полудня её из постели не вытащить. Последние три дня она и позавтракать норовит не вставая с кровати, а поздний завтрак плавно перетекает в обед. Хорошо, хоть в туалет вставать не ленится. И ещё: последнюю неделю у неё постоянно текут слюни, как у бульдога. Засыхая, они становятся похожи на паутину — полупрозрачные, лёгкие и прочные волоконца, чешуйки и пластинки. Они повсюду: на полу, на стульях, на подоконниках. Я выметаю их и жгу в печке. Днём она ещё следит за собой, зато ночью — просто караул. Подушка заскорузла от её слюны, а ведь мы только вчера натянули новую наволочку.

Она явно нездорова, хотя ни на что не жалуется. Это само по себе странно. В прежние времена натёртая в туфельке пяточка означала трёхчасовое нытьё. Что-то происходит с Манечкой, и что-то очень нехорошее…

Я тряхнул головой, прогоняя тяжёлые мысли, и отправился колоть дрова.

На дворе разительно потеплело. Всю предыдущую неделю столбик термометра не поднимался выше пятнадцати градусов мороза, сегодня же скакнул до пяти. С неба сеялся реденький снежок, и это было не то чтобы замечательно: если он пойдёт погуще, мы окажемся отрезанными от цивилизации. Что, в свою очередь, не смертельно — еды и дров хватит до весны, скважинный насос бодро качает воду, а ветровой генератор позволяет не бояться обрывов проводов — однако нежелательно.

Особенно — учитывая состояние Манечки…

Через десять минут я вернулся с охапкой наколотых чурок, затопил печь, ещё хранившую остатки тепла после вечерней топки, сварил кофе и сделал пару бутербродов с козьим сыром. За завтраком я просматривал новости с мобильника. Депутат нашей Госдумы предложил запретить рекламу на асфальте (конечно — это же какие бабки пролетают мимо карманов державников!). А вот его киргизский коллега предложил выгонять из страны тех, кто не знает национальный эпос «Манас». Ну да, близость к Чуйской долине даёт о себе знать! Кортеж французского министра в Палестине забросали ботинками. Боснийского мусульманина, офицера времён югославских войн, приговорили к десяти годам за пытки и убийства сербов в 1995 году. РЖД просит дополнительные бюджетные субсидии (хм, а лицо не треснет?). Словом, жизнь кипит.

Окончив завтрак, я включил ноутбук, вошёл в почту и принялся сортировать заказы, присланные с сайта фрилансеров. Отбросив несколько беспонтовых предложений, я выбрал три: пару флеш-баннеров и интернет-магазин, в котором требовалось подправить витрину и движок. Баннеры были простенькие, с магазином предстояло потрахаться по настоящему, но доведение этого унылого говна до состояния конфетки оценивалось в десять тысяч.

Я отрисовал оба баннера в какие-то полчаса и выслал заказчику. Вскоре я получил уведомление, что работа принята и оплачена. Мы стали богаче на тысячу рублей. Это меня здорово воодушевило, и я с удвоенной энергией набросился на интернет-магазин. Работа спорилась, я отрывался только затем, чтобы подкинуть дров в печку или сварить кофе. Я был бы не против, чтобы Манечка проспала хоть до следующего утра, но ничто хорошее не длится вечно. Уже в половине третьего, отчаянно зевая, она пришла ко мне.

— Ста-а-си-ик! Кара-а-си-ик! Что у нас можно заточить? — Голос, да ещё это идиотское «Стасик-карасик» — вот и всё, что осталось от прежней Манечки (и ещё татуировка на пояснице — дерущиеся драконы). За полтора месяца стройная красавица превратилась в оплывшее нечто, в человекообразную медузу. Она жрёт постоянно, помногу и неряшливо. У неё дрожат жиры на боках и на бёдрах, а пузо выпирает дальше сисек, хотя я голову прозакладываю, что она не беременна. У неё отяжелели веки, впору вилами подымать, и изо рта капает слюна. Вдобавок она завела привычку шляться по дому в одной ночнушке или голышом, и это, поверьте, ни капельки не соблазнительно. Хотя днём она и не пытается меня соблазнить. По обоюдному молчаливому решению, мы занимаемся сексом только ночью, погасив свет. Днём у неё другие интересы.

— Есть чё пожрать, говорю?

— Залезь в холодильник. Вчера было, наверное и сейчас есть. Если ты ночью во сне не стрямкала.

Манечка фыркнула (это изображало смех) и пошлёпала на кухню.

Через полтора часа, чувствуя песок в глазах и туман в голове, я понял, что пора сделать кофе-брейк, и тоже вышел на кухню. Манечка сидела, облокотившись на стол с остатками обильной трапезы. В руке у неё был мобильник. Она смотрела на него так, будто несчастный кусок пластика с микросхемами задолжал ей сто рублей с прошлого лета.

— Вот сука! — приветствовала она меня.

— Что-то случилось?

— Маманя звонила, братишка обурел совсем, — пожаловалась Манечка. — Ни хрена не работает, целыми днями на компе гамает, а на той неделе какую-то деваху притащил. Где он её только нашёл, он же по три дня из дома не вылазит…

— Так и не обязательно вылазить. В интернете сейчас познакомиться проще, чем в реале, — заметил я.

— Наверное. Девка — такая же овца бестолковая. Тоже не работает, не учится. Теперь у них медовый месяц: жрут и сношаются, и в игрушки режутся на пару. Маманя их содержит, двух обалдуев. А они даже посуду за собой помыть не могут.

От злости она даже немножко проснулась.

Я был в курсе этой семейной драмы. Младший братишка Манечки в четырнадцать лет запал на «Quake II» и за последние три года превратился в законченного геймера. Хуже всего было то, что, в отличие от обычного раздолбая, сжигающего глаза ради собственного удовольствия, он мечтал победить в «World Cyber Games» и сорвать банк в казино жизни. Его не останавливало, что подобные мечты лелеют тысячи задротов, считающих себя «киберспортсменами», и лишь единицы выигрывают что-то по-настоящему ценное. Остальные получают в качестве поощрительного приза посаженное зрение, ожирение (и ещё кое-какие сопутствующие расстройства), потерянные годы и отсутствие элементарных жизненных навыков. Упёртые блоггеры и геймеры чаще других соответствуют своему стереотипному образу. Дети тепличной цивилизации, позволяющей оставаться невзрослыми неограниченно долгое время, аксолотли несчастные…

— Аксолотли несчастные, — вслух сказал я.

— Кто? — Манечка подняла бровки.

— Аксолотли. Представляешь, что такое головастик? — Манечка фыркнула. — Личинка лягушки, так скажем. Вот в Америке есть амфибия, которая всю жизнь остаётся головастиком. Живёт, размножается, подыхает, и так до конца и не взрослеет. А если аксолотля вытащить из тёплой воды да пересадить в сухой холодный климат, он разовьётся в нормальную амфибию.

— Во-во. Точь-в-точь мой братец. Кто бы его пинком под зад на мороз выгнал… — проворчала Манечка и снова погрузилась в полузабытье.

Я взял с тарелки ломтик сала, кусок ветчины, положил их на хлеб и съел, закусывая маринованным огурцом. Снег за окном пошёл погуще. После кофе-брейка надо будет сходить расчистить двор. Заодно и разомнусь.

— Тебе сварить кофе? — спросил я.

— Угу, — пробормотала Манечка.

Когда я вернулся «к станку», меня ожидал удар. Потому что станка не было. Нет, ноутбук стоял там же, где я его оставил. Вот только он был мёртв.

Потратив некоторое время на бесплодные попытки реанимировать машинку, я понял, что, хочешь не хочешь, а придётся ехать за новым аккумулятором. Что проблема в нём, я был уверен на все сто — он давно уже начал дурить. И он накрылся в самый неподходящий момент. Как будто когда-то аварии случались по расписанию!

— Манечка, придётся тебе часика четыре одной покуковать. Мне надо отъехать. Не забоишься одна?

— А зачем, что случилось? Вроде продуктов пока хватает.

Тьфу ты, кто о чём!..

— Аккум сдох.

— КТО-О?

— Аккумулятор у ноутбука накрылся, а у меня вся работа на этой машинке. Надо ехать новый покупать.

— Ну, езжай, — пробормотала моя любимая, ковыряясь в банке со шпротами. — Купи салатов развесных, ну, ты знаешь, где. Винегрету хочу, а самой делать в лом.

Разве я мог вообразить, что это последние слова, которые я услышал от неё…

Я выехал налегке, загрузив в машину ноутбук, чтобы сразу проверить его с новым аккумулятором, да ещё лопату — на случай, если по возвращении придётся расчищать дорогу. В том, что лопата очень даже может потребоваться, я убедился, как только выехал на шоссе. С каждой минутой снег шёл всё гуще. Машины еле ползли — отчасти из-за нулевой видимости, отчасти из-за снегоуборщиков, перекрывавших то одну, то другую полосу. Быстро темнело.

Я вспоминал другой вечер. Это было больше месяца назад, когда снег только-только выпал. Я сидел с Артёмом за столом молодёжной пивнушки. Там было шумно, темно и накурено, и лучше было бы встретиться в заведении классом повыше, но мы выбрали это.

— Чёрт знает, что с Манькой происходит, — рассказывал я. — Ничего не хочет, спит на ходу, только лопать стала в три горла.

— Может, залетела? — резонно предположил Артём.

— Вот уж вряд ли, — ответил я. Причину своей уверенности я раскрывать не стал. Незачем всем и каждому рассказывать, что у твоей жены функциональное бесплодие, особенно если ты в этом отчасти виноват. — Врачи ничего толком не говорят. Говорят, ложитесь на обследование. А у самих в глазах тоска и безнадёга, потому что понятия не имеют, что искать.

Артём задумчиво хмыкнул.

— Слушай, может, вам просто развеяться надо? Ни в какую Турцию-Будурцию не мотаться, а уехать на месяцок куда-нибудь, где чистый снег и белки по деревьям скачут.

— …А до ближайшего телеграфа триста вёрст, а воду нужно из проруби носить, а самогон на куричьих говнах настаивают, шоб пробирал, а за слово «фэйсбук» можно от порядочного пацана в рыло выхватить, — продолжил я.

— Ну, не так сурово, — засмеялся Артём. — Вода там, положим, из-под крана, имеется ванна и тёплый клозет, электричество есть, телефон ловит, а людишек вокруг почти что никого. Ну, а если забредут плохие парни, ты уж с ними разберёшься. Но вообще-то охрана нормальная.

— Это где же такой земной рай?

— В нашем дачном посёлке. В моём домике вполне можно зимой жить, я бы и жил, только на работу далеко ездить. Решайся, Стас! Воздухом подышите, на лыжах походите, в баньке попаритесь и через месяц-другой вернётесь.

Какие к дьяволу лыжи, какая в топку банька, подумал я, но через три дня мы с Манечкой переехали в дачный посёлок. Артём не соврал — в его доме можно было зимовать с полным удовольствием. Вот только состояние моей супруги не имело ничего общего с полным удовольствием. С каждым днём она становилась всё более медлительной и сонной. И это было ещё полбеды. Время от времени она замирала без движения, глядя прямо перед собой немигающими глазами, и её лицо, неуловимо изменяясь, складывалось в страшноватую маску. Стоило мне её окликнуть или тронуть за плечо, как она, вся обмякнув, возвращалась в своё обычное состояние полудрёмы.

А как-то раз она меня всерьёз напугала. Я проснулся ночью и увидел, что она не спит. Она лежала, повернувшись ко мне, и смотрела на меня немигающими глазами.

— Скоро. Уже скоро, — ясным голосом произнесла она, и чёрт меня возьми, если её зрачки не вытянулись, как у змеи, и глаза не загорелись тусклым жёлтым светом! Утром я встал с головной болью и за весь день не выполнил ни одного заказа. Я не мог прогнать образ тусклых жёлтых глаз, глядящих в упор.

Жёлтые глаза!

Я увидел их прямо перед собой. В следующее мгновение я увидел тёмную тушу, громоздящуюся позади них, и понял, что какой-то дурак вылетел на своей фуре на встречную полосу. Я лихорадочно выкрутил руль, машину закрутило, потом наступило прекрасное и страшное мгновение свободного полёта, а потом сильный удар погасил для меня вселенную.

И только жёлтые глаза, парящие в первозданном мраке, продолжали смотреть на меня.

* * *

— Ну вот, мы и очнулись, — пробухтел низкий, но бесспорно женский голос. — Открой глазки-то, не бойся, теперь можно.

Я открыл глаза. Передо глазами плясал белый потолок, чуть ближе вились какие-то шланги. Обладательница голоса была поблизости, но вне зоны видимости, а вертеть головой не хотелось.

— Я давно в больнице? — Я решил не размениваться на банальности вроде «Где я?» и «Что со мной?».

— Сегодня перевели из реанимации, — ответила медсестра. Я повернул голову и увидел её. Это была пышечка лет тридцати с небольшим, с простым, но довольно приятным лицом.

— А в реанимации?

— Сутки продержали, для очистки совести. У тебя ничего серьёзного. Вообще везунчик — машина всмятку, а у самого — небольшое сотрясение, пара ссадин, ни ран, ни переломов. На той неделе уже домой пойдёшь. Тебе утку подать?

— С яблоками, — сострил я. Бабенция хихикнула, кто-то за пределами зримой области поддержал её хриплым смехом, похожим на кашель.

Когда «сестричка» вышла, я употребил «утку» и закрыл глаза. А что мне ещё оставалось делать? Конечно, мне было тревожно за Манечку, оставленную одну в пустом доме, мне было жаль упущенного хорошего заказа, а уж от мысли о пропавших автомобиле и ноуте просто становилось плохо. Но я понимал, что, если стану вопить «выпишите меня немедленно!», соседи по палате расскажут мне много интересного о моей половой жизни и прошлом моих родственников — только и всего. И будут правы. Прежде, чем что-либо предпринимать, надо оклематься. Хотя бы немного.

Прошло несколько дней, прежде чем лечащий врач согласился выписать меня. За это время я вытребовал из кладовки мобильник и по двадцать раз на дню пытался дозвониться до Манечки, но с тем же успехом я мог звонить Ленину в мавзолей. С каждым неотвеченным звонком моя тревога нарастала. Конечно, можно было позвонить кому-нибудь из знакомых, тому же Артёму, объяснить ситуацию и попросить съездить проведать Манечку в нашей берлоге. Я так и сделал. И узнал, что те немногие, кому можно доверить такую деликатную миссию, страшно далеки от меня. В прямом смысле. Артёма занесло аж в противоположное полушарие.

Я утешал себя мыслью, что Манечка просто отключила телефон, чтобы никто не мешал ей кушать и дремать, дремать и кушать. Последнее время это были её основные занятия.

Но насколько же нужно уйти в свои туманные грёзы, чтобы не заметить, как человек, обещавший вернуться через четыре часа, пропал на несколько дней! За всё время моего пребывания в больнице она ни разу мне не позвонила!

…На автовокзале меня ждал неприятный сюрприз: по случаю окончания дачного сезона ни один автобус до посёлка не шёл. Ближайшая к посёлку остановка отстояла от нашего дома на пятнадцать километров. Так себе дистанция, если её приходится преодолевать в снегу по колено, если тебя тошнит от голода и последствий сотрясения, а плечо оттягивает сумка с новым ноутбуком!

Выбирая, на что потратить последние деньги на карточке, я предпочёл завтраку — орудие производства. Будет «станок» — будет и еда.

Однако неудачи преследовали меня в тот день. Сойдя с автобуса, я некстати решил срезать угол, пройдя через заросшую бурьяном и кустарником пустошь, но из-за поднявшейся метели перепутал тропинки и упёрся в болото. Пытаясь обойти его, я два раза провалился по колено в ледяную воду. Ветер задувал всё сильнее, и снег валил всё гуще. Страх пробежал липкими лапками по спине. Окрестности дачного посёлка я знал плохо, а потому мог заплутать в метель среди пустошей и перелесков. И замёрзнуть в лучшем виде. Промокшие ботинки к тому располагали.

Я погладил «осу» в подмышечной кобуре, и прикосновение к испытанному девайсу меня немного подбодрило. Посёлок где-то рядом. Значит, главное — дойти до него, а там залезу в чью-нибудь халупу и переночую в ней, а утром найду наш дом (за это время я привык считать его «нашим»). Не до весны же будет пуржить!

Ведьма-вьюга бросила мне в лицо заряд мокрого снега. Я остановился и поделился своими соображениями по поводу её пристрастия к необычным формам любви.

Ветер на минуту притих, и сквозь негустые ветки берёзового перелеска тускло блеснули железные крыши посёлка.

* * *

Увидев машину возле нашего дома, я сразу всё понял. И дело даже не в том, что это была обшарпанная «буханка», на которой Артём или кто-то из его друзей не стал бы ездить и под угрозой расстрела. И не в том, что она стояла мордой к выезду на улицу — так, чтобы в случае чего быстро улизнуть. Просто в экстремальных ситуациях у некоторых людей включаются мощнейшие защитные механизмы. Просыпается дар предвидения, телепатия и прочие малоизученные способности, которые позволили нашим предкам выжить в бесконечной войне с окружающим хищным миром.

У других же ничего подобного не просыпается — они пополняют собой невесёлую статистику пропавших без вести и неопознанных трупов.

Я закинул сумку с ноутбуком за первый попавшийся забор — заберу потом, когда разберусь с этой проблемой. Если только она не разберётся со мной. К дому я подобрался окольными путями, и вьюга, которую я недавно разругал, изрядно мне помогла: незваные гости меня не заметили. Я подкрался из-за угла к крыльцу. Снег на нём был истоптан несколькими парами сапог, дверь была полуоткрыта. Изнутри дома доносились приглушённый говор. Слов было не разобрать, но голоса звучали спокойно. Добрый знак. После убийства или группового изнасилования даже самые тупые гоблины бывают несколько взволнованы.

Надо было действовать быстро и чётко. Я скинул перчатки, взял в левую руку «осу», в правую — нож. Рывком распахнул дверь. Тому, который торчал прямо перед входом, я всадил нож в брюхо. Прикрываясь его тушей и не обращая внимания на рёв, я сделал два выстрела. Урод в синем пуховике, который тащил туго набитый чужим добром мешок, получил резинкой в лоб и отлетел к стене. Его дружок с перекошенным рылом кинулся на меня с топором, но я подставил ему свой живой щит, и щит стал неживым, а я воспользовался драгоценной секундой, чтобы выстрелить грабителю в физиономию. Пулька скользнула и вырвала у него кусок щеки. Этого было достаточно, потому что он выпустил из рук топор, которым немедленно завладел я.

И без колебаний развалил ему череп.

Не ты — так тебя. Закон древний, как сама жизнь.

— Чё там, э? — послышалось из комнаты.

— Сеня! Братуха! Вали этого гада! — орал «синий пуховик». Он поднялся на ноги, но лезть в драку опасался. Я на секунду переложил топор в левую руку и запустил в этого крикуна табуреткой. «Пуховик» взвизгнул и закатился под стол. Кажется, он достаточно деморализован, чтобы оставить его в тылу. Я бросился в комнату…

…и едва успел отшатнуться от выстрела в упор.

Четвёртый (сколько же их всего?) грабитель встретил меня с обрезом в руках. Я видел его считанные мгновения, но запомнил хорошо. Он был не очень высокий, но крепкий. И он меня нисколько не боялся, в отличие от того шакала в синем пуховике. Несомненно, он был главным в этой шайке. Я кинулся на лестницу, ведущую на чердак. Подняться по ней, толкнуть люк, вывалиться на пыльную тростниковую циновку и прихлопнуть люк снова — всё это заняло у меня секунд пять. Я растянулся на циновке, наслаждаясь короткой передышкой.

— Э, а этот где?

— Слы, тут лестница, он наверх щеманулся!

— Э, мужик! Слышь, хорош ночевать, эу! Давай сюда, э! Поговорить надо!

Разговорчивый какой, подумал я. Следователи таких любят. И скоро ты с ними пообщаешься… Я хотел достать телефон — и чуть не заорал от боли в правом плече. Чёртов главарь гоблинов всё-таки зацепил меня, а я в горячке и не заметил раны! Тэк-с… положение меняется… к худшему. У меня остался один заряд, а потом придётся отмахиваться одной левой. Надежда только на то, что любители лёгкой поживы не станут устраивать тут штурм Измаила, а поспешат убраться. Они уже достаточно нашумели, чтобы привлечь внимание охранников. Если только охранники не в доле… да и вообще живы. И если грабители не ошалели от жажды мести настолько, что позабыли про осторожность…

Эти мысли стремительно пронеслись в моей голове, как вдруг я услышал над головой странный шорох. Явно его производило некое живое существо. Немаленькое, судя по всему. Я посмотрел наверх и увидел продолговатый серый кокон, прилепившийся под самым коньком крыши. Судя по размером кокона, бабочка, вышедшая из него, была бы не меньше телёнка.

Шорох повторился. Кокон шевельнулся, и на меня упало несколько прозрачно-серых продолговатых чешуек. Секунды две я смотрел на них, соображая, что же они мне напоминают. Потом понял, и мне стало не по себе. Я даже ненадолго забыл про грабителей, покрикивающих снизу.

Слюни. Засохшие слюни Манечки, которые я собирал по всему дому. Мысли наскакивали друг на друга, и я уже не пытался ухватить их за хвосты, чтобы выстроить более-менее внятное объяснение. Слюни… кокон… лопала всё это время как на убой… жёлтые глаза… скоро… Неожиданно пришёл на память аксолотль, который всю жизнь может прожить головастиком, но при смене условий превращается в полноценную амфибию. Во что же ты превратишься, Манечка?

Раздался негромкий треск, и на меня посыпалась полупрозрачная шелуха. Я понял, что сейчас ЭТО свалится на меня, и настолько проворно, насколько позволяла раненая рука, подхватился с пола и спрятался за печную трубу. Я понимал, что поступаю глупо, но ничего не мог поделать. Ублюдки внизу представляли серьёзную опасность — тем более серьёзную, что я их изрядно потрепал и тем самым разозлил до крайности. Но это всё же были обычные люди, такие же, как я… А вот существо, готовящееся покинуть исполинский кокон, вселяло в меня запредельный ужас.

Раздался треск, как будто сломалась огромная пенопластовая коробка, и на циновку, устилающую пол чердака, со скрежещущим визгом шлёпнулась тварь, которая с тех пор навсегда поселилась в моих кошмарах. Некоторое время тварь лежала на полу, затем поднялась на задние лапы. Чердак был для неё явно низковат. Под коньком крыши свободно мог стоять человек моего роста, но это существо было выше двух метров. Оно треснулось башкой о стропила и издало недовольный писк, затем согнулось так, чтобы не задевать крышу. Задние лапы у твари были длиной в полтора метра, передние, прижатые к груди, были немного короче, но очень мускулистые, а короткие пальцы заканчивались крепкими когтями. Тело было покрыто чешуйками, игравшими всеми цветами радуги в скудном свете, льющемся из окна. Вдоль тела чудовища, от основания тонкого стреловидного хвоста до кончика носа, щетинился жёсткий гребень из скруглённых шипов разной высоты. Коротенькие внизу, они постепенно увеличивались при продвижении кверху. На макушке существа они достигали длины ладони, затем резко уменьшались и цепочкой бугорков сбегали к носу, над которым торчал полуметровый изогнутый рог. Такие же шипы, только поменьше, окружали пасть, ноздри и жёлтые глаза с вертикальным чёрным зрачком.

Это была законченная машина убийства. Всё в ней было приспособлено для борьбы, для нанесения ран и увечий. Только горб на спине выбивался из общей картины — но лишь до того времени, пока я не узнал его истинное назначение.

— Слыш, крутой! Пообщаемся?! Давай слезай, эу!

Голос звучал совсем близко. Очевидно, говоривший поднялся по лестнице и стоял под самым люком.

Кошмарная тварь, заставившая меня забыть все сегодняшние перипетии, мяукнула и уставилась на люк.

— Слыш, короче, я иду! Молись, сука!

Крышку люка отбросило сильным ударом. Чудище пискнуло и отскочило в противоположный от меня конец чердака. Главарь высунулся из люка, готовый в любую минуту кинуться вниз. Первое, что он увидел, были топор и «оса», которые я бросил, спасаясь от чудовища, готового упасть мне на голову.

— О! И пукалку свою бросил! И топор! Так-та-ак! — Он проворно вылез из люка и стоял, поводя обрезом из стороны в сторону. — Ну чо, ныкаться будем? Раз-два-три-четыре-пять — иду фраера искать! Палыч, давай сюда, чо ты, в натуре, как этот!

На зов откликнулся «синий пуховик». Лезть на чердак ему явно не хотелось, но ослушаться главаря он не смел. Кряхтя и сопя, он вскарабкался на чердак, но так и не посмел распрямиться во весь рост. Так и стоял, согнувшись, как орангутан, и всматривался в полумрак чердака.

— Слыш, Сень, походу фигня нездоровая, — сказал он, наконец.

— Да ты чо! — хохотнул главарь.

Это были их последние слова.

Чудовище, стоявшее у них за спиной, нетерпеливо пискнуло. Оба налётчика синхронно развернулись. Сдвоенный вопль ужаса потонул в боевом визге атакующего дракона. Когтистая лапа накрыла лицо главаря. Другая снизу кверху располосовала его живот и грудь. Я услышал треск ткани и чавкающий звук разрываемой плоти. Чудовище с наслаждением погрузило морду в трепещущее мясо. Сверлящий визг взметнулся и погас.

«Синий пуховик» остолбенело наблюдал расправу над главарём. Но стоило ему сделать шаг, как чудовище оставило свою трапезу и ударило его рогом. «Синий пуховик» истошно закричал, пронзённый насквозь. Чудовище тряхнуло мордой и сбросило его на пол. Он пытался уползти, но силы скоро оставили его. И всё же он оставался жив, когда кошмарная тварь пожрала тело его товарища и подковыляла к нему. Я помню вопль, который он издал, когда дракон перекусил его ногу пополам и принялся заглатывать тёплое мясо.

Наверное, нужно было что-то делать. Не ради этих несчастных ублюдков, которые, сложись всё немного иначе, не оставили бы меня в живых — ради спасения своей шкуры. Но я не смог. Мой запас мужества оказался исчерпанным. От душераздирающих криков, от запаха людской крови и содержимого вскрытых животов мне стало так дурно, как никогда не было ни прежде, ни потом. Меня начало мучительно рвать, хотя со вчерашнего вечера у меня во рту не было ни крошки. Колени подогнулись, и я рухнул на пол лицом вниз. Мохнатые бордовые колёса завертелись передо мной, увлекая в бездну, и я провалился туда, где во мраке светились безжалостные жёлтые глаза с чёрными вертикальными зрачками.

* * *

Жёлтые глаза!

Ну и привидится же такое! Наверное, я всё ещё в больнице. Кто-то настойчиво тормошит меня. Туман забытья неспешно расступился, но безжалостные жёлтые глаза никуда не исчезли. Я нетерпеливо сморгнул. Из полумрака выплыла морда существа, похожего на помесь крокодила и хамелеона. Жёсткие роговые пластины были выпачканы кровью, а на скруглённых шипах, окаймлявших ноздри и глаза, висели волокна мяса.

Тут я очнулся окончательно. Я вспомнил всё, начиная от разговора с Артёмом в молодёжной пивнушке и заканчивая кошмарным преображением Манечки.

— Манечка, — еле слышно произнёс я. — Вот ты какая теперь… Тебе идёт! Ну, здравствуй, что ли!

Манечка смотрела на меня, поворачивая голову, как собака. Чужая душа — потёмки, особенно, если это душа дракона. Но мне кажется, что в те минуты последние отблески человеческого сознания удержали её от того, чтобы поддеть меня на рог, располосовать когтями, вонзить зубы…

Я осторожно поднялся, не отрывая глаз от дракона. Хищная тварь смотрела на меня. Внезапно она издала пронзительный визг, от которого у меня кровь застыла в жилах, и раскинула огромные кожистые крылья. Сперва правое, потом левое — точно попугай, который потягивается в клетке. Каждое крыло было не меньше двух с половиной метров в длину.

Оказывается, я крылья принимал за горб. Лишь бы теперь эта тварь не приняла меня за ходячий бифштекс!

Несколько шагов, отделявших меня от люка, стоили мне нескольких седых волос. Каждую секунду я ожидал нападения дракона. Но дракон сидел смирно и только неотрывно смотрел на меня. Спуститься по лестнице мне удалось почти без потерь. Ну, подумаешь, споткнулся и слетел кубарем, набил шишку да сломал пару пальцев на левой руке! Мне повезло больше, чем кому-либо из людей в этом доме. По кухне и комнатам были разбросаны огрызки бедолаг, которых я завалил при входе: восковая кисть руки с синими разводами татуировок, обглоданная голова, кишки, болтающиеся на люстре, окровавленное тряпьё. Кровь заливала пол, как на бойне. Всё это не вызывало у меня никаких сильных чувств. Я тоже мог бы оказаться на их месте. Просто мне повезло, а им — нет.

Я вышел на крыльцо. Смеркалось. Ветер улёгся, но снег валил пуще прежнего. «Буханка» злополучных грабителей, изрядно припорошенная, стояла на прежнем месте. Хорошо. Конечно, вряд ли они оставили ключи в замке зажигания, но это не беда — заведёмся по методу голливудских угонщиков, двумя проводками.

Ночевать в этом доме мне почему-то не хотелось.

Я открыл дверцу, и в это время со стороны дома послышался визг: пронзительный скрежет на грани ультразвука. Огромная крылатая тень метнулась от крыльца ко мне, заложила вираж над моей головой и, хлопая кожистыми крыльями, с победным воплем унеслась в небо.

Возвращение Ильзы

Наверное, Соноко не следовало без спроса лезть в платяной шкаф, но её ужасно хотелось посмотреть, как сидит на ней подаренная Пашей комбинация. Зеркало в прихожей было маленькое, а в том, что в шкафу, она увидела бы себя во весь рост. Она одёрнула полупрозрачное кружевное чудо и распахнула дверцы.

И заорала.

Паша бросился к ней, отнёс на кровать, обнял и гладил по голове, пока Соноко не успокоилась немного.

— Ну, Сонюшка, ну что ты, маленькая, ну чего ты испугалась, ведь не кусается же! — говорил Паша и целовал солёные от слёз скулы девушки.

— Пошли, посмотришь ещё раз и поймёшь, какая ты дурочка..

Соноко отчаянно замотала головой.

— Сони-тян, не психуй, — с меньшей нежностью (потому что жёсткие волосы Соноко больно хлестнули его по глазам) сказал Паша. — Ты испугалась, потому что не ожидала это увидеть. Но тут ничего страшного. Надо посмотреть ещё раз, уже спокойно. Иначе ты с ума сойдёшь от страха.

Он подтащил Соноко к шкафу и заставил отнять ладони от глаз. И Соноко увидела то, отчего только что едва не грохнулась в обмок. Сахарно-белые оскаленные зубы. Чёрные провалы глазниц. Клетку рёбер. В шкафу стоял и бессмысленно скалился скелет.

Паша был, конечно, прав. Ничего страшного в скелете не было. Соноко уже с любопытством рассматривала его. Скелет был чуть выше или одного с ней роста. Она заметила коричневые каёмочки зубного камня на дальних зубах (куда не доставала зубная щётка, подумала Соноко), утолщение на ключице, где кость была когда-то сломана и срослась. Глядя на скелет, Соноко вдруг подумала о своей смерти, которая неминуемо ждёт её, как и этого человека, который когда-то сломал ключицу, чистил зубы, не доставая до дальних, и едва не заплакала от тоски.

— Паша… зачем это? — спросила она.

Паша был видимо смущён.

— Ну… знаешь… Ты слышала про «скелет в шкафу»? Есть такая английская поговорка. Она означает какую-то грязную семейную тайну. Ну вот, а у меня настоящий скелет в шкафу, прикольно? — начав неуверенно, под конец он отважился улыбнуться.

— Вовсе нет, — сказала Соноко. — Я пойду, Паша.

— Так быстро? Я-то думал, мы ночку вместе проведём… Да куда ты спешишь, Сонюшка, ведь завтра воскресенье!

— Мне… надо. Ты прости, мне надо кур-со-вую писать, — говорила Соноко, без спешки, но целеустремлённо собираясь.

— Ты что… из-за ЭТОГО? — Паша мотнул головой в сторону шкафа.

— Да. И из-за этого тоже, — сказала, подумав, Соноко.

— Сонюшка! Глупышка косенькая, я понимаю, что суеверия неистребимы, но уж мне-то поверь — она не кусается!

— Она?

— Да, она. А ты посмотри, — он снова подвёл Соноко к шкафу, — плечи узкие, таз широкий. Это женщина. Была, — добавил он.

— А-а! — Соноко впервые с той минуты, как сунулась в шкаф, улыбнулась. — Ты Синий Борода, Паша? Это скелет твоя жена, да? Ты опасный, Паша. Я буду бояться к тебе ходить.

— Тебе нечего бояться, Сонюшка, — Паша тоже улыбался. — Ты умница, хорошая девочка, и я тебя люблю. …И борода у меня не синяя!

— А-а… ты её красил, да, боль-шой бородатый Паша? — Соноко запустила пальцы в Пашину бороду и слегка подёргала.

— Может, останешься всё же?

— Не-т… извини, милый… Чере-з не-де-ря, то есть через неделю, да, Паша? Сайанара!

— Сайанара, малышка!

* * *

Через неделю они встретились на смотровой площадке на Воробьёвых горах. Он ждал её с большой чайной розой. Соноко, радостно смеясь, бросилась в объятия своему «большому бородатому Паше». Он целовал её губы, нос, глаза, щекотал розой нежную шейку, отчего Соноко охватывала сладкая дрожь. Он повёз её домой и по пути, одной рукой держа руль, другой обнимая Соноко, читал ей рубаи Омара Хайяма о девушках, вине, розах и соловьях, рассказывал забавные, но по большей части непристойные истории. Соноко хихикала и предвкушала упоительный секс-марафон.

…Она первая шагнула в прихожую, взвизгнула от неожиданности и шарахнулась назад.

В прихожей, упираясь руками в стены, стоял скелет. Череп как-то ехидно ухмылялся, будто он был рад какой-то удачной шутке.

— Паша… это не смешно! Зачем? Ты же знаешь, я боюсь немного… — чуть не плача выговаривала Соноко. Паша неуверенно оправдывался.

— Это… Это против грабителей, Сони-тян.

— Против…

— Против грабителей. Воров. Работает не хуже кодового замка.

Соноко недоверчиво посмотрела на Пашу, потом на скелет.

Череп ехидно ухмылялся и смотрел чёрными дырами прямо ей в глаза.

— Паша, убери его… её! По-жа-ру-с-та! — от волнения она заговорила хуже, чем обычно.

Паша подхватил скелет на руки («Как девушку», — подумала Соноко) и отнёс в комнату, где водворил в шкаф. Соноко слышала, как брякнули кости, потом щёлкнул замок, и немного успокоилась.

* * *

Уикэнд, подбитый на взлёте, постепенно набрал обороты. Ночь они провели вместе и заснули, когда небо за окном уже стало сереть.

Соноко спала, умостив головку на Пашином плече, но несколько раз просыпалась в холодном поту. Ей снилось, что щёлкнул замок, дверца шкафа отворилась, скелет вылез оттуда и идёт к ней, побрякивая. Но всё было спокойно. И на следующую ночь Соноко осталась у Паши, а поутру он отвёз её в университет. Вечером он встретил её и повёз к себе — вместе со спортивной сумкой, которую Соноко нагрузила самыми необходимыми предметами обихода.

Несколько дней пролетели как в сказке… но всё портил проклятый скелет.

Он завёл привычку появляться в самых неподходящих для скелета местах. Дважды он встретил их при входе, точно его не касались клятвенные заверения Паши впредь применять что-нибудь менее экстремальное для борьбы с ворами. Случалось Соноко обнаружить скелет на кухне… за чашкой кофе, с сигаретой в зубах или между костяшками пальцев. Или в кресле перед включённым телевизором — с пультом в костяной руке. А как-то раз Соноко увидела скелет «нежащимся» в ванне, налитой горячей водой.

— Паша, зачем это? — допытывалась Соноко. — Пускай стоит в шикафу, никто не трогает. Зачем так шутишь? Не надо, Паша, хороший мой! Это не смешно! Вовсе не смешно!

Паша отвечал невпопад, а то и вовсе не отвечал, только курил сигарету за сигаретой, хотя прежде курил мало, и смотрел в окно. Но чаще Соноко перехватывала его украдкой брошенный взгляд на шкаф, в котором прятался её мучитель.

— Я не могу, Паша. Выброси эту дрянь! Или я хуже скелета?

Дверца шкафа шевельнулась. Соноко закричала.

* * *

Эта была их первая ночь без секса. Не то чтобы они действительно крупно поссорились (хотя, запирая некстати приоткрывшуюся дверцу шкафа, Паша сломал ключ и обозвал Соноко узкоглазой истеричкой, да и похуже того). Просто не хотелось и всё.

Оба, впрочем, догадывались, что с этого и начинается распад любовного союза.

Среди ночи Соноко вдруг проснулась от сильного толчка собственного сердца — за полсекунды до того, как щёлкнул замок на дверце шкафа.

Дверца плыла в воздухе, всё больше открывая то, что таилось внутри.

Соноко, в первый момент оцепеневшая от ужаса, юркнула под одеяло и зажмурилась. Она подумала, что не взглянет ни за что. Ни за какие сокровища мира, ни за спасение души — ни за что она не посмотрит на то, что брякает всё ближе и ближе.

Паша издевательски-спокойно всхрапывал во сне. Он ничего не слышал.

…ИЛИ ДЕЛАЛ ВИД, ЧТО НЕ СЛЫШАЛ…

Бряк-бряк.

Что-то коснулось одеяла и заскребло по нему. Соноко тихо провалилась в беспамятство.

* * *

Она пришла в себя, когда Паша, отчаявшись разбудить безжизненную, с посеревшей кожей подругу, собирался уже вызывать «скорую». Не сказав почти ни слова, Соноко оделась, сжевала булку, запила соком; принялась было запихивать одежду в спортивную сумку, но бросила это занятие, схватила лишь дамскую сумочку с косметикой и кошельком и выбежала из квартиры.

— Тебя подбросить? — успел спросить Паша.

— Нет! — крикнула она, хлопая дверью.

* * *

Соноко вскочила с кровати. Нет! Здесь, в бывшей её комнате, ещё хуже, здесь отовсюду веет пустотой и заброшенностью! Кажется, что ты осталась в мире одна; выгляни в окно — увидишь ковыляющие туда-сюда скелеты, жалких и жутких обитателей мира вечного ужаса и тоскливого одиночества. Но куда податься? На занятия идти нет ни малейшего желания. Хорошо бы Ирочка Воронина, соседка по блоку, была дома — но чудес не бывает. Она если не на занятиях (что маловероятно) то шляется по магазинам, либо отправилась «по делам».

Соноко улыбнулась. Вспомнила, как пару лет назад, увидев Ирочку, собирающуюся куда-то в семь часов вечера, поинтересовалась — куда направляется соседка. «Так… по делам», — уклончиво ответила соседка (она ехала на вокзал встречать младшую сестру из провинции). Соноко просияла. «О, у русских это называется ”по делам”! А я послезавтра тоже пойду “по делам”!» Недоразумение скоро разрешилось, но с того раза «пойти по делам» на жаргоне двух соседок означало «отправиться на свидание».

«Куда же мне пойти?» — спрашивала себя Соноко. Так и не придумав ничего, она решила идти куда глаза глядят, и открыла дверь в коридор.

И попятилась от надвинувшейся оттуда тёмной фигуры.

Незнакомец был похож на «человека-невидимку» из фильма. В сапогах и джинсах, в наглухо застёгнутой куртке, без шляпы, правда, но зато с капюшоном. Лицо закрывали бинты и зеркальные чёрные очки, руки были в перчатках.

Соноко от страха не пыталась сопротивляться — лишь пятилась.

Захлопнулась дверь. Знакомо щёлкнул замок. Прежде, чем незнакомец снял перчатки, Соноко уже поняла, кто ворвался к ней в комнату.

Но не хотела об этом думать.

До последнего.

Брякнули на пол очки. Разлетелись по углам перчатки. Серпантином слетели бинты. Осели на пол куртка и джинсы. Таяла и рассыпалась личина «человека-невидимки», высвобождая скелет.

Похабно покачивая тазом, скелет шагнул к Соноко. Он не щёлкал зубами. Не тянул к ней руки. Просто шагнул. Раз. Другой. Это было жутко.

Пятясь к окну, Соноко больно ударилось коленом обо что-то. Это был железный стул, наподобие тех, на которых сидят перед инструментом пианисты. Короткая боль выдернула девушку из панического ступора. Соноко схватила стул и пошла с ним на скелет. Скелет замялся и попятился. Соноко, задохнувшись от прилива адреналина, метнула в него стул.

С грохотом, будто высыпали из мешка тысячу бильярдных шаров, повалился на пол скелет. Стул рухнул с глухим звоном, угасшим в несколько секунд. Соноко лихорадочно высматривала какой-нибудь подходящий предмет, чтобы надёжно оглушить худышку, если он (ОНА!) надумает вдруг встать… Скелет не ворочался. Он так и лежал — неестественно вывернув обе ноги, разбросав руки, с отпавшей и непонятно как держащейся челюстью. Глазницы смотрели в потолок бессмысленно и жалко.

ЖАЛОСТЬ, которую Соноко неожиданно ощутила, именно ЖАЛОСТЬ к этому кошмарному созданию, изумила её. Но это чувство, возникшее внезапно, оказалось столь же сильным и властным, как недавний парализующий ужас и спасительный боевой азарт. Соноко медленно приблизилась к беспомощно раскинувшемуся скелету — такому жалкому, особенно жалкому по контрасту с ужасом, который он только что внушал ей. Она опустилась на колени рядом с ним, и тёплые слёзы закапали на их грязно-жёлтую поверхность.

Внезапно голые кости покрылись плёнкой сухожилий, обросли мышцами и гладкой розовой кожей, в чёрных провалах засияли синие осмысленные глаза...

* * *

Мир стал на дыбы и небо перемешалось с землёй. Соноко мучительно пыталась склеить осколки взорвавшейся действительности. Слишком много потрясений испытала она в один только последний час.

— Кто ты? Как это... может быть? — пролепетала она.

Демонски красивая белокурая бестия усмехнулась.

— Я забыла представиться? Ильза фон Крафтберг. А то, что ты видела — это действие старого-престарого проклятия. Она села рядом с Соноко. Слушай, что я тебе расскажу. Я и Паша — мы любили друг друга. Так сильно, что, когда он заподозрил меня в измене — убил. Нет, не убил, конечно. Он не знал, что меня нельзя убить.

— Нельзя убить? — Соноко вытаращила глаза.

— Да. Старинное семейное проклятие. Я — урождённая баронесса фон Крафтберг из старинного курляндского рода. Моя семья сумела сохранить чистоту благородной крови даже после большевистского переворота. И всё-таки во мне есть чуждая примесь. Мою пра-пра-прабабку изнасиловал Ночной князь. Высокородный вампир, чтобы тебе было понятнее. Он влюбился в неё и похитил с брачного ложа. Мой приёмный пра-пра-прадед убил его, но его жена уже приняла в себя семя Ночного народа. А мой настоящий пра-пра-прадед, Ночной князь, перед смертью изрёк проклятие, которое должно было проявиться в седьмом поколении.

— Откуда ты это знаешь?

— Люди не верят в генетическую память… но я-то не человек! — усмехнулась Ильза.

Она закусила губу. Снова и снова она переживала это воспоминание, преследующее её с отрочества. Луна, ухмыляющаяся сквозь редкие облака и чёрные ветки. Невыразимо страшное и прекрасное бледное лицо — близко-близко, и горящие глаза, и блестящие в лунном свете зубы. Сырой холод от земли и собственная девственная кровь, стекающая горячими ручейками по безжалостно раздвинутым бёдрам. И сладкая боль внизу живота. Потом — конский топот, крики, выстрелы, и многодневное беспамятство, и известие о беременности, повергшее её в ужас…

— Паша, сам того не желая, сделал меня немёртвой. Я оставалась живой для него, но для всех остальных я была мерзким мертвяком.

Это было страшно. В тот проклятый вечер, когда он ударил её в висок, а она через пять минут открыла глаза и пожаловалась на головную боль, он рыдал у её ног, вымаливая прощение. Да и её глаза были на мокром месте. И в ту ночь у них был умопомрачительный секс… А на следующий день он, ничего не подозревающий, привёл в гости свою сестру, и та упала в обморок, увидев сидящий в кресле скелет в шортах и майке. Чудо, настоящее чудо, что Ильза в тот момент не ворохнулась — жутко представить, что бы случилось, если бы она пошевелилась или, хуже того, заговорила. Это уже потом они узнали, ЧТО все, кроме Паши, видят на месте Ильзы.

— Да, он любил меня, — говорила Ильза. — А потом, когда появилась ты… я понимаю, наверное, он устал жить с таким чудовищем, но я-то ни в чём не виновата! Зачем он это сделал? Я боялась, что он бросит меня, и я, никому не нужная, окончательно превращусь в мертвяка!

Соноко наморщила лобик:.

— Ты… ты живая то-ри-ко для того, кто тебя любит? — робко спросила она. — Осата-ри-ные видят си-ке-ре-та? А... а как же я?

— Да! — выкрикнула Ильза. — Чёртов пра-пра-прадедушка и чёртова сука пра-пра-прабабушка, будь они прокляты со своими шашнями! Чёртово проклятие, из-за которого все видят вместо меня — чёртов суповой набор!

Урождённая баронесса фон Крафтберг и Ночная княжна уткнулась в грудь Соноко и по-девчоночьи разревелась.

Соноко обняла её и стала гладить по голове — и вот тут в замке заскрежетал ключ. Девушки замерли в ужасе. Соноко вообразила реакцию Ирочки Ворониной, которая увидит её, обнимающуюся со скелетом — и ей сильно поплохело. Сходные чувства испытывала и Ильза.

— Конишуа, Сони-тян! — прочирикала Ирочка. — Ты дома?

Соноко что-то придушенно пискнула.

— Всё в порядке?

Дверь в общую прихожую была приоткрыта, и Ирочка, движимая смутным беспокойством, решила заглянуть в комнату соседки.

«Цок, цок, цок», — простучали каблучки.

Ильза и Соноко замерли.

Дверь открылась.

— Сони, что у тебя слу… — На пороге стояла Ирочка, хлопая глазами в крайнем изумлении.

«Сейчас заорёт», — обречённо подумала Соноко.

— У тебя гости? — совершенно спокойно спросила Ирочка. — Окей, не буду мешать.

— Что ты видишь? — спросила Ильза.

Ирочка фыркнула.

— Тебя и...

— Ильза фон Крафтберг, — спокойно представилась жертва фамильного проклятия и наследница вампирского рода. — Мы с Сони-тян давние подруги. Я здесь проездом, и решила навестить.

— Ну лан... — Ирочка пожала плечами и поцькала к себе.

— И-йййесс! — закричала Ильза. Она подхватила Соноко на руки и закружилась с ней по комнате.

— Сони, ты что, не понимаешь, что случилось? Ты сняла проклятие! Не знаю, как у тебя это получилось, но ты это сделала!

* * *

Погожим вечером неделю спустя они стояли перед подъездом, который был им обеим очень хорошо знаком.

— И-ли-за, зачем нам… воз-в-р-ащаться… к Паше вместе? — недоумевала Соноко.

Ильза заговорщически улыбнулась.

— Затем, что там будет лучше. Всем нам. Паше, одной воскресшей мертвячке и её кавайной подружке… м-м-м, моя спасительница! — она прижала к себе Соноко и расцеловала, невзирая на робкие протесты

—Тьфу ты, сучки бесстыжие! — прошипела ковыляющая мимо сухонькая старушонка.

— Вали отсюда! — прикрикнула Ильза. — Тебя-то я трахать не стану, не навязывайся!

— Ты как со мной разговариваешь, а, лесбиянь вонючая?!. — Старушонка замахнулась на Ильзу клюкой.

— Прфщщ! — по-кошачьи фыркнула Ильза, и старушонка, бормоча «Нечистая сила!», поспешила прочь. Она явственно увидела у белобрысой сучки клыки подлиннее волчьих и багровое пламя в глазах.

Всё-таки Ильза была достойной пра-пра-правнучкой своего пра-пра-прадедушки!

— По-жди, И-ли-за, а как же Паша? Как мы его… делим?

— Мы его порррвём! — страстно проворковала Ильза на ухо подруге. — И с-с-ъедим!

Запах справедливости

We must secure

the existence of our people

and a future for white children

Когда это случилось — точно не помню. Во всяком случае, вскоре после того, как Джимми Картер въехал в Белый Дом, а Джек Финнеган заступил во владение кабачком, доставшимся ему в наследство от дядюшки, тоже Джека Финнегана. Того хватил удар, когда двое его сыновей связались с хиппи и, и он, уже стоя одной ногой в могиле, успел проклясть своих высерков и завещать дело племяннику — сыну старшего брата. О том, правда, все в городе говорили, что он до сих пор не в тюрьме только потому, что у него в голове не навоз, как у большинства гопников, а мозги. Но старый Джек Финнеган рассудил: парень не дурак — а это в бизнесе главное. Значит, не пропьёт дело и не подастся на Средний Запад с компанией волосатых говнюков и немытых шлюх, как некоторые. А что до его бандитских замашек — так это не беда, он всё-таки ирландец и Финнеган, а у всех Финнеганов были напряги с Дядей Сэмом. Отец Джека-старшего и дед Джека-младшего во времена сухого закона возил из Канады такую газировку, после которой добрые христиане начинают валить на землю фонарные столбы, принимая их за гулящих девок.

Джек и вправду был умный малый и бизнес не пропил, хотя дела у него как-то сразу пошли хреновато. Но в то время, когда случилась эта история, у него была ещё довольно симпотная забегаловка с ещё более симпотными девицами-официантками, и он ещё не оставил надежду купить бар «Бухой леприкон» на Оак-стрит…

В тот вечер заведение «У Джека Финнегана» было заполнено народом меньше чем наполовину. Полдюжины работяг с ближайшей лесопилки (тогда ещё она не закрылась), трое дальнобойщиков (в тот год федеральную трассу, проходящую через наш город, ещё не перенесли на тридцать миль к северо-западу), стайка школьников, шифровавшаяся в самом дальнем и тёмном углу зала (через пару лет Джеку суждено было крупно вляпаться, когда шестнадцатилетняя Сюзи Гроув, племянница мэра, впишется на папочкиной машине в столб, за полчаса до того выпив в заведении «У Джека» скотч стрэйт). У стойки примостились на высоких стульях пара смазливых девчонок — из тех, которые расцарапают вам рожу, если вы назовёте их шлюхами, а за кружку-другую пива подарят свою любовь и триппер в придачу. Ещё с десяток разного народу — вот и всё.

Я потягивал пиво из кружки, которую поставила на столик передо мной блондяшка Вики (Его Величество Джек Финнеган никогда не выходил из-за стойки, а посетителей в зале обихаживали официантки) и посматривал на окружающую меня публику. Через пару столов от меня сидел Билл Лебурже, туча-тучей, и сосредоточенно пил бурбон. Случайно встретившись взглядом со мной, он поспешно отвёл глаза. Франк Хайд и Джереми Мак-Кормик тоже были здесь. Они тоже сосредоточенно пили и дымили, зажигая новую сигарету о бычок только что докуренной, и делали это с таким холодным видом, точно их минуту назад достали из рефрижератора — однако я знал, что они чувствуют себя так же, как револьвер со взведённым курком. Потому что я сам чувствовал себя так же. Отчасти потому, что я с ночи не видел Тэда Нортона, и это обстоятельство заставляло мои нервы скрипеть и визжать.

Но вот дверь открылась, и вслед за двумя парнями вошёл старина Тэд. Если Билл Лебурже напоминал собой тучу, то выражение лица Тэда напоминало о ядерной зиме.

Шагая неестественно-чётко, он прошёл от двери к стойке, отодвинул локтем пьянчужку в «варёной» джинсовой куртке и потребовал выпивку. Ну и голосок у него был, доложу я вам! Говорят, что в самой середине торнадо всегда тихо и спокойно. Так вот, в голосе Тэда было то самое жуткое спокойствие. Но Джек подал ему стакан, не поведя и бровью, а потом второй. С третьим Тэд, поискав в зале свободное место и не найдя, приземлился ко мне.

Мы сидели друг напротив друга и чувствовали себя ни много ни мало как перед дуэлью. Несколько раз я пытался заговорить с Тэдом и каждый раз чувствовал, что не могу раскрыть рта.

Помню, меня передёрнуло, когда в заведение завалился одноногий Джеффри Сакс, потерявший конечность во время железнодорожной катастрофы. Он славился тем, что всегда первым узнавал самые душещипательные новости. Никто не знал, откуда он всё узнаёт — должно быть, у него в подчинении была целая банда сорок, таскавших ему информацию на хвостах… И сейчас в его глазах был горячечный блеск. Он подковылял к стойке, скрипя протезом, опрокинул стакан и обратился к публике:

— Слышали новость? Какие-то отморозки убили чёрного Тома Буллфайтера и его семью!

Публика оживилась.

— Давно? — откликнулся Дик Кэмпбэлл. У него на ферме однажды появился двуглавый цыплёнок: все думали, что он сдохнет, но он выжил и вырос в здоровенного петуха, кукарекавшего дуэтом.

— Этого не знает даже шериф Лепен, — сказал Джеффри. Он устроился на высоком стуле со стаканом бурбона в одной руке и сандвичем в другой и вещал, балдея оттого, что снова оказался в центре всеобщего внимания. — Он случайно завернул на ферму к мистеру Черномазому и нашёл там трупы хозяина и хозяйки. Честно говоря, я не удивлён, что чёрного Тома наконец-то хлопнули. Я удивляюсь другому — почему этого наглого засранца не пришили раньше. И смотрите, что получается: всем известно, что Джонни, наш дорогой шериф — расист, что твой генерал Натан Форрест, а ведь будет рвать задницу от усердия, чтобы раскопать эту делюгу — очень уж хочет стать губернатором штата, он говорил, это его голубая мечта…

Джеффри ораторствовал и не заметил, что в заведение вошёл шериф Джон Лепен собственной персоной.

— Всё-то ты знаешь, Джеффри, — усмехнулся Джон, проходя к стойке, где Джек уже сбивал его любимый коктейль «Кровь из носа» — водка, томатный сок и яичный белок, и всё это сдобрено солью, перцем и жгучим перцем. — Может, ты даже знаешь, кто грохнул чёрного Тома, а? Если узнаешь, шепни на ушко, а я уж, когда стану губернатором, сделаю тебя своим пресс-секретарём или чем-нибудь в этом роде.

— Эй, мистер шериф, это правда, что пришили всю семью Буллфайтеров? — спросил один парень из рабочих… вечно забываю его фамилию. Белобрысый, коротко стриженный — он, кажется, вскоре свалил из города.

— Хотите устроить пресс-конференцию, господа? — Джон потянул соломинкой «Кровь из носа», усосав разом половину стакана. — Разве мистер Сакс рассказал вам не всё? Эти парни работали с выдумкой. Они застрелили жену Тома и старшую дочь, а самого Тома сожгли, посадив в «стакан» из покрышек. Том так скорчился перед смертью, что был похож на огромную корягу, а запах палёной резины смешался с запахом пригоревшего жаркого, и…

Две девицы, которые торчали тут же у стойки, точно сговорившись, позеленели и блеванули на пол.

— Мой помощник поступил так же, — невозмутимо заметил Джон. Он вовремя успел отодвинуться, чтобы на него не попало, а тот пьянчужка в джинсовой куртке оказался облёван с ног до головы. Он сбивчиво выругался, но затевать драку в присутствии шерифа не посмел и предпочёл убраться. — Не знаю, зачем этот слабонервный пацан пошёл на такую работу. Мне, кстати, интересно, эти выдумщики стояли и смотрели или бросили спичку и сбежали?

— Я бы посмотрел, — подал голос Мартин Солейль — здоровенный парняга с копной иссиня-чёрных кудрей. Он привольно облокотился на стойку и прихлёбывал пиво. — Прикольно. Жаль, меня там не было.

— Ты уверен, что тебя там действительно не было? — спросил шериф.

Парень выдержал его взгляд.

— Эту ночь мы с Фредди провели в обществе трёх сучек, и если бы ты видел хоть одну из них, мистер шериф, у тебя бы ширинка треснула.

— Ну-ну, Мартин, — спокойно сказал шериф, — может, я и поверю тебе на слово. А может, и нет. Все знают, что ты не любишь чёрных.

— Нет, а какие проблемы? — голос Мартина звенел от возбуждения — и от страха. Шериф мог тут же взять его за шкирку и свезти в офис по «обоснованному подозрению» — кажется, так это у них, у лягавых, называется. — У нас свободная страна, каждый может любить или не любить что пожелает…

— А откуда они вообще взялись в Америке, эти ниггеры? — вступил в разговор один из шоферюг. — Понимаете, у меня кузина замужем за одним парнем в Новом Орлеане, и там этих чёрных — как грязи, больше чем белых, в натуре! Почему индейцев вырезали, а чёрных оставили?

Многие странно посмотрели на этого парня, но острить не стали — он совсем не казался безобидным агнцем, со своими почти семью футами росту, ручищами-брёвнами, длинными патлами и щетинистой физиономией.

— Парень, а ты вообще учил в школе историю? — как бы между прочим спросил шериф.

— Какого хрена? — хмыкнул парень. — Я старший сын в семье, а когда моя мамаша родила шестого ребёнка, папаша понял, что перестарался, и сделал ноги, а ваши друзья лягавые его так и не нашли, и я с четырнадцати лет вкалывал, как проклятый, чтобы кормить семью, а не занимался всякой хреновиной, так-то, мистер Макаронник.

— Очень жаль, мистер Волосатый, — спокойно сказал Лепен. — Очень жаль, что вы не ходили в школу, так что не можете отличить лягушатника от макаронника и не знаете, откуда в Соединённых Штатах взялись негры. Их привезли сюда полтысячи лет назад, чтобы они работали на плантациях. Они были здесь рабами, просекаешь, парень? Сотни лет. Много поколений. А это вредно для генофонда.

— Для чего? — вытаращился парень.

— Ох, прошу прощения, сэр — я и запамятовал, что имею честь беседовать с высокообразованным джентльменом! Это вредно для потомства, понятно? Если из человека долго и упорно выбивать всё человеческое и делать из него рабочую скотинку — ему это не пойдёт на пользу. А если это делали с его папой и мамой, бабушками и дедушками и так далее…

— Вы расист, шериф? — вклинился в разглагольствования шерифа Тимоти Гулдиман — чернявый нервный типчик, который преподавал в средней школе (уж не знаю что, наверное, онанизм).

Шериф смерил его странным взглядом.

— Не тряситесь так, мистер Гулдиман, — бросил он, — а то ваши очочки не удержатся на шнобеле. Я не расист. Я тут излагаю в доступной форме прогрессивное учение Дарвина. Знаете, с некоторых пор в Америке можно изучать происхождение животных и человека не по Ветхому Завету, а в соответствии с теорией эволюции. У вас в школе об этом не слышали, а, мистер Гулдиман?

— Я слышал, что ваш троюродный брат — член нацистской партии, — дрожащим от злости голосом проговорил Гулдиман. — А ещё я слышу, что вы сейчас покрываете убийц, линчевателей, и в открытую подговариваете этих людей поддержать ваши грязные намерения…

— А я слышу, что вы сейчас занимаетесь клеветой в адрес представителя власти, то есть меня, и подстрекательством к неповиновению, — внушительно заметил Лепен. — И потому из всех присутствующих вы — наиболее вероятный кандидат на то, чтобы покинуть это заведение вместе со мной. Эти парни, которые застрелили жену и дочь Буллфайтера и сожгли самого Тома — убийцы, и они должны быть наказаны. А ещё у Тома Буллфайтера остались двое маленьких сыновей, которых теперь нужно будет кормить из средств нашего национального бюджета. Они вырастут в сознании, что их родителей и старшую сестру убили за то, что они чёрные, и такие как вы, мистер Гулдиман, постараются настроить их против всех белых людей. Они вырастут за наш счёт и станут врагами нашей страны, расистами. Правда, не белыми, а чёрными… если для вас это критично.

Шериф допил «Кровь из носа» и на некоторое время замолчал. Молчали и остальные.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он. — Нация требует подвигов.

— Нация ждёт героев, щель рожает ковбоев, — отозвался, судя по голосу, совсем молодой паренёк.

— Таких, как ты, — сказал, не оборачиваясь, Лепен.

Дверь за ним захлопнулась.

* * *

Знаете, всё это было до ужаса просто. Никаких жутких клятв, белых балахонов, горящих крестов… Просто Тэд Нортон пришёл ко мне, когда я чинил ворота, и думал над тем, что скажу при встрече своему сыночку, от которого получил телеграмму, что его выперли из колледжа, и он собирается завербоваться в морскую пехоту — и спросил:

— Знаешь, Тимоти, Тома Буллфайтера?

— Этого парня цвета ваксы, который купил ферму у наследников старого Франка Миттерана?

— Его, — сказал Тэд. — Этот сукин сын приставал к моей жене.

— Говнюк! — сказал я. — Его надо проучить!

— Он пытался её изнасиловать, Тимоти. Слушай, как это было. В этот уикэнд она ездила к тёще. Одна. У меня были дела, не терпящие отлагательства. Она возвращалась и решила проехать просёлком, хотя это, как я знаю, не короче, но она уверена, что срезает несколько миль. Недалеко от Соколиного леса у неё заглох мотор. Ничего серьёзного, но моя Кристи не отличает карбюратор от аккумулятора. Она открыла капот, как будто что-то понимает в технике, и любовалась на мотор пятнадцать минут, и тут подъехал этот ублюдок Том на своей беспородной таратайке. Она попросила его помочь, а он сказал, что сейчас поможет, только нужно кое-что прочистить. Она спросила — что, а он говорит: вашу дырочку, мэм, у меня как раз есть поршень нужного размера — и снимает штаны. Она сбежала от него. Через лес. Она ведь в детстве облазила все окрестные леса и болота, точно пацан какой-нибудь. Она даже вырвала у этого пидора из рук штаны и бежала с ними, как со знаменем.

Я вообразил Крис Нортон, бегущую через лес, поддёрнув для скорости юбку и размахивая штанами, и гонящегося за ней чёрного Тома, которого больше волнует судьба его порток, чем потребность спустить лишнюю жидкость из яиц, и едва удержался, чтобы не засмеяться. Картинка была забавная, но, боюсь, Тэд бы меня не понял.

— Он отстал от неё где-то после линии электропередач, — продолжал Тэд. — С нашей машиной всё в порядке, он только вытащил из неё свечи и порвал проводку в нескольких местах. Можно сказать, защитил от угонщиков. — Он на некоторое время замолчал, и мы вместе выкурили по «кэмэлу».

— Я уже говорил об этом Франку Хайду и Джереми Мак-Кормику, — продолжил он. — Они готовы мне помочь.

Ты, надеюсь, понимаешь, что это за помощь, говорил его взгляд.

— У меня за сараем валяются старые покрышки, — сказал я.

— Это то, что надо, — кивнул Тэд.

В пол-одиннадцатого вечера Тэд заехал ко мне. Мы погрузили покрышки в его «додж» и двинули по шоссе на север. У перекрёстка, где отходит дорога на Вендиго-Виллидж, нас встретил Франк Хайд. Он присоединился к нам без лишних слов. Дальше через милю мы погрузили Джереми Мак-Кормика, потом — Билла Лебурже. У всех участников экспедиции были при себе какие-то длинные предметы в брезентовых чехлах.

Тэд вёл машину по каким-то полузаброшенным просёлкам. Машина прыгала по кочкам, и мы подпрыгивали на задницах, и, сколь я помню, ни словом не перемолвились о том, что собираемся сделать. Точно мы уже всё давно обговорили. Наверное, в тот вечер нами овладел коллективный разум, указывавший каждому, что ему делать.

Полчаса спустя после выезда мы были у ворот фермы старого Франка Миттерана. Дом смутно темнел в полусотне ярдов от въезда. Тэд отогнал «додж» в ивовые кусты и заглушил мотор.

— Приехали, джентльмены, — сказал он, будто мы и так не понимали.

Мы вылезли из машины и расчехлили ружья.

— Всякое может случиться, — сказал Тэд. — Не в наших интересах устраивать здесь канонаду, как в битве при Шило. Надо предохраниться.

— И как же? — поинтересовался Билл Лебурже.

— Так же, как предохраняешься, когда хочешь присунуть какой-нибудь прошмандовке. — Было темно, но, я думаю, Тэд ухмыльнулся. Он сунул руку в карман брюк и извлёк оттуда продолговатую коробочку. — «Голубая луна». Для анального секса. Должны быть крепкие. Прыщавая Ханна в аптеке смотрела на меня вытараща глазёнки, когда я покупал это чудо. Нет, мы не будем трахать дядю Тома в задницу. Слегка надуйте их, как воздушные шарики, и прикрепите к дулам винтовок. Вот скотч. Одноразовый глушитель — лучше, чем никакого.

Мы украсили стволы гандонами, и, будь я проклят, если кто-то хоть раз хихикнул, или одна из резинок — «оружие превентивного геноцида» — порвалась. Мы проделали эту операцию совершенно серьёзно и спокойно. Потом мы открыли ворота, вошли во двор и окружили дом. Билл, Франк и Джереми взяли под контроль каждый по стене — как сейчас помню, они разобрались так ловко и чётко, что лягавым остаётся только плакать в подушку. Каждый занял позицию так, чтобы у него на виду была вся стена, чтобы не подстрелить соседа и самому не нарваться на его огонь, и чтобы его не засекли из дома. И где только мужики так насобачились! Биллу досталась длинная стена, на которую выходило не одно, а три окна. Мы с Тэдом пошли в лобовую атаку на входную дверь. Помню, пока мы стучались, я лихорадочно думал, что мы будем делать, если он не откроет. Или вызовет копов. Или попытается бежать — тогда у каждого из нас есть право сделать только один выстрел, на большее наших «глушителей» не хватит, а устраивать тут канонаду, как в битве при Шило, действительно было бы неразумно…

Тэд властно постучал в дверь.

— Кто там? — донеслось из-за двери.

— Полиция штата, сэр, лейтенант Тадеуш Хасимото, — ответил Тэд изменённым — ровно настолько, чтобы не казался ненатуральным — голосом. И продолжал, поняв, что дядя Том уже трухнул, и теперь его надо по-быстрому додавить, пока он не начнёт соображать, что к чему. — Несколько часов назад из тюрьмы штата сбежала большая группа заключённых. Многие вооружены. По нашим сведениям, они укрылись где-то неподалёку отсюда. Вы можете не впускать нас, сэр, но в целях вашей безопасности рекомендую открыть нам дверь.

Том щёлкнул замком и приоткрыл дверь; я отступил в сторону, и Тэд ударил. Я слышал, как приклад врезался в тело, и оно рухнуло на пол; услышал визг и понял, что вместе с Томом встречать гостей вышла его жена. Тэд лягнул дверь, чтобы она открылась пошире, и ворвался внутрь. В прихожей горел свет. Чёрная дама в пёстром халате пятилась, продолжая орать, потом глухо гавкнул винчестер Тэда, и вопль сменился слабым стоном, который моментально сошёл на нет.

Ушибленный Том хотел приподняться с пола, и мы в два приклада успокоили его.

— Отлично, — сказал Тэд, подбирая с полу «глок». Том был дьявольски предусмотрительным малым и встречал нежданных гостей со стволом.

Томова жена валялась на полу неряшливой кучей в сбившемся пёстром халате, под которым она была голой. Подле неё растянулся, как на пляже, хозяин дома в одних трусах. Из-под женщины растекалась лужа крови, и она не двигалась, так что если и была ещё жива, то уже стояла на пороге рая. У Тома были сломаны рёбра и нос, но он дышал и, наверное, даже был в сознании.

— Приклады придётся заменить, — сказал я, глянув на приклад своего и Тэдова винчестера. — Они в крови, как бабские тампоны.

Тэд тоже посмотрел, нахмурился и кивнул.

— Что ж, полдела сделано, — сказал он. — Позови наших.

— А если в доме кто-то ещё? — спросил я.

— А это мы спросим у нашего друга. Эй, ты, — сказал он, ткнув Тома промеж ног стволом винчестера, на котором тряпочкой болтался обрывок презерватива. — Отвечай, кто есть в доме кроме тебя и твоей суки?

— Дети… — прохрипел Том. — Не убивайте их… Пожалуйста… Что с Молли? Вы её уб…

— Не разговаривай много, — сказал Тэд, усиливая нажим на промежность Тома. — Говори только то, о чём тебя спрашивают. Где телефон?

— В га-а-а… га-астиной… Крайняя комната спра… ва…

— Свистни нашим, — теперь Тэд обращался ко мне, — а я пойду погляжу, какова изнутри хижина дяди Тома. — Он достал из кармана «Голубую луну» и сноровисто примотал к стволу новый глушитель.

…Тэд вернулся, кода мы четверо стояли над Томом, как почётный караул. Я заметил, что от гандона на его пушке остались одни клочки, а сам Тэд что-то бледноват.

— Плохо, джентльмены, — сказал он. — Я зашёл в комнату, которую указал этот членосос, и включил свет. Не знаю, почему он назвал чулан гостиной — видно, такие уж к нему ходят гости, что их следует принимать в чулане — но телефон там был. Я перерезал шнур и тут заметил чью-то тень в дверном проёме. Я не успел подумать. Я понял только, что это не один из вас. Я повернулся и выстрелил. И в последний момент, когда уже давил на курок, увидел. Девочку. Лет двенадцати. Голую, худущую, с копной волос, что твой торшер. Я хотел ей крикнуть — ложись!.. — Тэд закашлялся, — но крик застрял у меня в горле. Если бы пуля так же застряла в стволе!..

— Нет, — прошептал Том.

— Пуля попала ей в шейку, тонкую детскую шейку, и снесла голову, как кеглю.

— Нет, — снова прошептал Том.

— Голова упала с глухим стуком, а тельце корчилось, точно танцевало джаз, и медленно оседало на пол. Из шеи хлестала кровь, и мне пришлось прыгать через кровавую лужу, чтобы не запачкать сапоги. Я видел это, джентльмены. Плохо.

— Плохо, — сказали мы.

— Плохо, но надо закончить дело, ради которого мы собрались. Не правда ли, мистер Буллфайтер? — Тэд говорил спокойно, но я знал, чего ему стоило это спокойствие.

— А-а-а! Грязные расисты! Свиньи! — заорал Том.

— Заткнись, ублюдок, — сказал Франк. — Если ты разбудишь всех своих спиногрызов, нам придётся прикончить их, а нам этого совсем не хочется.

— Нет, вы их не убьёте, — прошептал Том.

— Если ты нас к тому не вынудишь, — сказал Тэд. — Пожалей детишек, Том, не вопи, даже если тебе очень страшно. Докажи, что ты мужчина, а не хрен с ножками.

Мы вышли во двор. Я и Тэд волокли Тома, Билл нёс метлу на длинной деревянной ручке. Франк и Джереми пошли к машине, где мы оставили покрышки.

— Здесь, — сказал Тэд. Билл воткнул в землю палку — мела торчала кверху, и всё это было похоже на какой-то кощунственный ритуал, точно мы намекали Господу, что неплохо бы прибраться на этой земле. Пришли Франк и Джереми, навьюченные покрышками и канистрой бензина; мы привязали чёрного Тома к метле и стали надевать на него покрышки, одну за другой — ни дать ни взять, как детишки, собирающие пирамидку из колечек. Том молчал, только вздыхал со всхлипом. Скоро покрышки кончились, и из «пирамидки» торчали только плечи и голова Тома.

— Слушай, Том Буллфайтер, — заговорил Тэд. — Ты хорошо вёл себя, сынок, во всяком случае, последние несколько минут — не вопил, не плакал — а потому я не буду от тебя ничего скрывать. Мы собираемся убить тебя, Томми, сжечь, как полено. Надеюсь, ты знаешь, за что? Можешь открыть рот и сказать что-нибудь, только тихонько.

— Н-нет… Не… знаю… — выдавил из себя Том.

— У тебя плохая память, Томми, — продолжал Тэд. — У тебя вся жизненная сила ушла из головы в яйца, и ты пристаёшь к жёнам порядочных людей, совершенно не думая о последствиях. А если бы моя Кристи была беременна, и у неё случился бы выкидыш, оттого что ты, ублюдок, её перепугал? Тогда ты был бы виноват не только в покушении на изнасилование, но и в убийстве. Том, только не говори, что не помнишь, как ты пытался нахлобучить мою мадам, когда у неё сломалась машина и она осталась одна-одинёшенька на пустом шоссе.

— Я… Она… Ничего не было, мистер, клянусь! — проверещал придушенным голосом пленник.

— Но ведь ты же пытался, так, Томми? Ты ведь пытался её нахлобучить, да?

Том прерывисто вздохнул.

— Вот, ты не пытаешься отнекиваться. Молодец. Кроме шуток — с каждой минутой я думаю о тебе всё лучше и лучше. А вот теперь скажи: ты, наверное, думаешь, что мы так с тобой обращаемся потому, что ты чёрный?

— Да, — отрывисто бросил Том.

— Попал пальцем в небо. Даже если бы твоя кожа была белой, как у меня, или жёлтой, как у почтальона мистера Вонга, это не имело бы никакого значения. Для нас все подонки одной расы — грязной. И мы, свободные люди, будем их судить и наказывать без оглядки на мнение придурков из правительства. Они хотят, чтобы мы не мстили обидчикам наших жён, а поставляли им рабов на их плантации, огороженные колючей проволокой. А я думаю — хрен им, не так ли, джентльмены?…Ты хочешь что-нибудь ещё сказать, Томми? — Том молчал. — Отлично, — и Тэд залепил Тому рот клейкой лентой, да так ловко, словно всю жизнь этим занимался.

— Надо кончать с этим, джентльмены, — сказал он, поплёскивая из канистры на покрышки.

Мы ехали обратно другой дорогой и едва не заблудились, закладывая петли по просёлкам. Но, куда бы мы ни сворачивали, позади, или позади справа, или позади слева, светился трепетным светом разожжённый нами костёр. Казалось, он преследует нас. Зовёт. Куда же вы, джентльмены? Сюда, ко мне! У меня готово чудное барбекю из человечины, поджаренной на резине! А откусите-ка кусочек — вкуснятина, не правда ли? Ох, этот запах преследовал нас, хотя мы и отъехали от того места на несколько миль, и преследовал нас до конца дороги. И мы, сразу как вернулись, толкнулись к Джеку, который уже закрыл свою лавочку, и взяли каждый по бутылке бурбона. Но этот проклятый запах преследовал нас и назавтра, и до конца следующей недели, и даже сейчас, кажется, я чувствую запах — нет, дух — палёной резины, прошитый тонким ароматом горящего человеческого мяса. Наверное, этот мерзкий коктейль и есть запах справедливости. И коли так, то понятно, почему её в мире так мало.

У каждого случалось в жизни что-нибудь такое, что не даёт потом покоя до самой смерти. И, кажется, что без этого можно было бы обойтись…

Но если после смерти Господь Бог спросит меня: мистер Макбей, вот я дам тебе ещё одну жизнь, как в этих хреновых компьютерных играх — поступишь ли ты в ту ночь по-другому? — я скажу ему:

— Нет, сэр, я сделаю всё то же самое.

И пусть Он меня засунет хоть дьяволу в задницу, если Он со мной не согласен.

Мы должны защищать…

Мы должны…

Мы…

Явление псиглавцев

А через неделю после дня св. Иоганна случился в землях бывшего баронства Циллергут миракль, многих в смущение повергший. Утром, едва взошло солнце, на пастбищный луг деревни Гросс-Танненбаумсдорф опустился с небес преогромный шар, четверти мили в поперечнике, серебристого цвета и сияющий столь ярко, что не было никакой возможности смотреть на него, не подвергая себя опасности лишиться зрения. Однако ж, как только шар коснулся земли, сияние его померкло. Тому свидетелем был пастух Дитрих, который, обуянный страхом, покинул стадо и побежал в деревню, где поведал поселянам о случившемся. Тогда иные в ужасе схоронились в домах своих, но многие, напротив, устремились к пастбищному лугу, дабы убедиться в правдивости слов пастуха. И, увидев чудовищный шар и замертво лежащих коров, пали на колени и обратились ко Господу со слёзной мольбой об избавлении от дьявольских козней. И тотчас же хотели поселяне бежать куда глаза глядят, не заботясь о спасении имущества, но едино лишь о жизни своей и своих родных, однако почувствовали столь сильную слабость, что никто не возмог двинуть ни единым членом. А многие — они рассказывали потом и присягнули на Распятии, что так и было — невзирая на крайний испуг, не чувствовали желания бежать и спасаться. Из тех поселян, кто вышел к пастбищному лугу и видел на нём шар, многие так и остались парализованными и безумными, а иные умерли в мучениях, о чём я, смиренный Антоний Циллергутский, подробнее напишу в дальнейшем. Однако благочестивый и храбрый юноша Зигфрид, сын кузнеца Готтлиба, сумел превозмочь дьявольское наваждение. Он вернулся в село и сказал всем, кто был там, чтобы они, не мешкая, бежали прочь и не оглядывались. Сам же оседлал лучшего коня, но не бегства ради, а затем, чтобы оповестить господина императорского наместника, и во весь дух поскакал к наместнической резиденции.

Услышав от Зигфрида, сына Готтлиба, повествование о случившемся, господин наместник, барон Карл-Густав фон Готтхильф, поднял по боевой тревоге кнехтов и обратился к отцу епископу Иеронимусу с мольбой благословить его на поход против исчадий преисподней. И сказал ему отец епископ:

— Сын мой, нам, грешным людям, нелегко отличить божеские чудеса от дьявольских. Не могу я благословить тебя сейчас, но дозволь мне, служителю распятого Бога, последовать с тобой и твоим воинством. Вооружусь я не мечом, но крестом, закрою себя не щитом и латами, но Божьим словом, и, ежели чудо сие от Врага, то я скажу тебе: Твой меч есть крест, коего бегут враги — рази без пощады! Но если откроется нам, что чудо это от Всевышнего — падём на колени и смиренно восславим посланников Его.

И господин наместник барон фон Готтхильф, во главе полусотенного конного отряда, и с ними же — отец епископ Иеронимус и храбрый поселянин Зигфрид, отправились в селение Гросс-Танненбаумсдорф. Их провожала толпа христиан разного звания, потому что все они были наслышаны о миракле и страшились неведомого.

Но на половине пути от резиденции наместника до села перед воинами опустился на дорогу шар, который был совершенно подобен тому, что сел на гросс-танненбаумсдорфском лугу, но был вдвадцатеро меньше. Из шара вышли три существа с телами людей и пёсьими головами, каждый семи футов роста. Они были облачены в ниспадающие хламиды, и сами они, и их одежды были бирюзового цвета и светились, глаза же и открытые пасти испускали рубиновое сияние, а клыки — золотое. И так ужасно было это явление, что привычные к битвам кони рыцарей взбесились и стали сбрасывать седоков наземь, а больше половины отряда, забыв рыцарскую честь и данную сюзерену клятву, бросились прочь, кто конный, кто пеший, кто при оружии, кто бросив его, дабы не отягощать себя в бегстве.

Но отец епископ Иеронимус, хотя и не был военным человеком, сохранил присутствие духа. Сойдя с помощью двух кнехтов с коня, он приблизился к трём чудовищам, вытянул в их сторону руки, в которых сжимал крест, и спросил:

— Во имя Господа нашего, и Пречистой Девы, скажи мне — от Бога или от Врага сей миракль?

Тогда один из псиглавцев засмеялся, и смех его был как прекрасен, так и страшен. И сказало чудовище.

— Те, кого ты назвал, колдун — высокие существа, сильнее вас, но я сильнее любого из них, и сильнее, чем все они, вместе взятые. И если ты мне не веришь, то смотри, какое чудо я сотворю сейчас тебе на потеху.

И в тот же миг распятие в руках отца епископа Иеронимуса страшно преобразилось. Вместо Сына Божьего на кресте повис козлоногий и козлорогий гермафродит, скорчивший омерзительную гримасу. И отец епископ Иеронимус от ужаса выронил распятие, а псиглавец сказал:

— Ты веришь, что твой бог сотворил тебя по образу и подобию своему. Смотри же на образ своего бога. Нравится ли он тебе? Хочешь ли быть подобным такому богу или отречёшься от него?

— Никогда не отрекусь от Спасителя, и будь проклят ты, дьявольское отродье! — вскричал отец епископ Иеронимус, и снова засмеялся псиглавец и сказал, что ему нравится такой ответ, и потому он сейчас сотворит ещё одно чудо. И облачение отца епископа Иеронимуса истаяло, и стал он гол. А затем он обратился в отвратительного козлорогого и козлоногого гермафродита, который стал приплясывать и хихикать. Кнехты замерли, поражённые дьявольским наваждением, а гермафродит, которого назвать отцом епископом Иеронимусом уже было нельзя, в гнусных выражениях предлагал воинам совокупиться с ним, как с женщиной. И тогда псиглавец сказал, обращаясь к воинам: забавляет ли их чудо, которое он только что сотворил, и может ли кто-то из святых — он кощунственно называл их высокими существами — сделать нечто подобное. И барон фон Готтхильф, воздев к небесам меч, выкрикнул девиз своего рода: “С Божьей помощью!” — и ринулся на дьявольское отродье. Несколько кнехтов последовали за ним. Вот их имена: Христофор фон Готтхильф, старший сын господина наместника, Аксель Гольдауген, Карл Несокрушимый, и Карл Пасынок Судьбы (так его прозвали в насмешку, потому что он был несказанно удачлив в битвах). Но псиглавцы согласно хлопнули в ладоши — и кони рыцарей пали мёртвыми. Христофор фон Готтхильф поднялся первым и помог встать на ноги отцу, и оба они, воздев клинки, пешими бросились в атаку. Тогда один из псиглавцев направил на рыцарей небольшую трубку — гладкую, блестящую, аспидного цвета. Из неё ударил луч изумрудного цвета, и случилось страшное чудо. Латы рыцарей мгновенно раскалились добела, будто в кузнечном горне, изо всех щелей повалили густой жирный дым и запахло горелым мясом, и раздались крики нестерпимой боли и ужаса, тотчас же прекратившиеся. Оба Готтхильфа повалились наземь. Раскалённые доспехи от удара об землю распались, и все увидели, что внутри них пусто, а тела рыцарей сгорели без остатка. Аксель Гольдауген, воскликнув, “Божья Матерь, не покинь меня!” — подошёл к своему павшему коню, взял притороченный к седлу арбалет и выстрелил в псиглавца. Стрела, могущая пролететь пятьдесят шагов и поразить рыцаря в тяжёлой броне, отскочила от посланца преисподней, не причинив ему ни малейшего вреда, обратилась змеёю и поползла по дороге. А из щелей доспехов Гольдаугена потекла отвратительная цветом и гнусная запахом жижа, и опустевшие доспехи рухнули на землю и раскатились. Но Карл Несокрушимый и Карл Пасынок Судьбы, не убоявшись сатанинских козней, согласно устремились на врагов, достигли их и ударили: один — боевым топором, второй — тяжёлым цепом. И оружие рыцарей рассыпалось в прах, в мгновение ока проржавев насквозь, лишь только коснулось тел дьявольских отродий. Псиглавцы же вырвали у обоих щиты и разорвали, как кленовые листья. А затем они оторвали голову Карлу Пасынку Судьбы и приставили её к плечам его товарища так, что она смотрела назад, а его ноги — к заду Карла Несокрушимого, а руки — к его туловищу, ниже плеч, а четвертованный остаток тела Карла Пасынка Судьбы испепелили, направив на него свою смертоносную трубку, так что остался от него лишь жирный дым и сплавившиеся в бесформенный комок доспехи.

Да покарает меня Господь Бог, и пусть не будет мне царствия небесного, если я осквернил сии листы выдумкой! Одиннадцать кнехтов и крестьянин Зигфрид, сын Готтлиба, видели, как под руками демонов возник двуглавый, четверорукий, четвероногий уродец, горестно причитающий на два голоса, потому что он был жив и в сознании! Двенадцать человек присягнули на распятии, что ужасное существо, закованное в латы, сделать которые было бы под силу адскому оружейнику, спотыкаясь и стеная, поползло прочь. И вокруг него в сатанинском веселье прыгал и приплясывал козлоногий и козлорогий гермафродит, в которого псиглавцы превратили отца епископа Иеронимуса.

И тогда одиннадцать кнехтов и Зигфрид, не сговариваясь, развернули коней и помчались прочь. В миле от резиденции наместника они встретили своих товарищей, прежде покинувших поле боя, и с ними около сотни вилланов и бюргеров, вооружённых разным оружием. И, рассказав о злосчастном сражении со всемогущими и неуязвимыми псиглавцами, что не боятся ни креста, ни меча, они умножили общее смятение. Уныние и страх овладели христианами в земле Циллергут, и никто не помышлял ни о сражении, ни о бегстве, ни о спасении души. Иные тосковали и умирали, иные, прежде благонамеренные, чинили насилие над ближними, иные, всегда бывшие благочестивыми, хулили святую церковь, которая, как думали они, оказалась не в силах защитить паству свою от сил дьявольских.

Прости, Господи, этим людям их заблуждения, ибо слаб человек и силён враг!

Три дня протекли в ужасе и смятении, будто перед концом света, а на четвёртый случился новый миракль, свидетелями которому были тысячи жителей нашей земли и после коего псиглавцы покинули наши пределы. В тот день у резиденции наместника собралась огромная толпа — пришли и монахи, и благородные, и купцы, и бюргеры, и вилланы, и старики, и женщины, и дети — люди всех званий, всякого возраста, со всей округи. И каждый спрашивал соседа: по какому случаю они здесь собрались — и никто не знал ответа. Между тем иные провели в дороге более суток, но не знали, что заставило их пуститься в путь. И ровно в полдень в воздухе явился исполинский шар — тот, что сел на лугу близ Гросс-Танненбаумсдорфа. Люди пали ниц и возопили от ужаса, потому что приготовились принять лютую смерть, но шар осветил землю под собой невероятной яркости бирюзовым лучом и исчез. А в том месте, которое осветил дьявольский луч, стоял Паульхен Дырявая Голова, многим известный дурачок-юродивый из села Гросс-Танненбаумсдорф. Он поднял руки к небу и стал говорить. И речь его была чудом. Он не повышал голоса, но стоящие в задних рядах толпы слышали его столь же ясно, сколь и те, кого отделяли от него несколько футов. Вдобавок он всегда гугнил и заикался, а ныне речь его лилась гладко, и слова были разумны и понятны, говорил же он страшные вещи:

— Слушайте меня все. Моими устами глаголет Квирин, вождь высших людей, явившихся к вам в светящемся шаре. Квирин говорит вам: мы явились издалека. Вы, низкие и тёмные, считаете, что ваше обиталище суть вселенная — это не есть истина. Знайте же: больше, чем муравьёв в лесах вашей страны, есть во вселенной населённых миров, парящих в безграничной пустоте. Подобно малым камням вокруг великих, вращаются эти миры вокруг светил, дающих им свет, тепло и жизнь. Так же и ваш мир вращается вокруг светила, а не светило ходит вокруг вашей земли, как думаете вы. И множество миров разделены не пространством, но временем, и существуют в одном месте, но не мешают друг другу, потому что между ними тысячи тысяч лет. Квирин говорит вам: такова вселенная. Квирин говорит вам: мы явились, и вы испугались и попытались помешать нам в исполнении нашей миссии. Знайте же: вам, низким и тёмным, не постичь назначения нашей миссии в вашем мире, и не в ваших силах причинить нам какой-либо вред. Но если вы будете докучать нам, мы обратим против вас ничтожную толику нашей силы и сотворим такие страшные чудеса, которые не под силу тем, кого вы называете Богом и Дьяволом. Знайте, что новорождённое дитя в нашем мире могущественнее тысячи таких, как ваш Бог. Ныне заканчивается пребывание наше в вашем мире. Мы отбываем восвояси, но в будущем явимся сюда ещё не единожды. И помните всё, что я сказал вам, ибо устами моими говорил Квирин.

И тут случилось ещё одно страшное чудо. Закончив речь, дурак вспыхнул жарким пламенем изумрудно-зелёного цвета и в четверть часа сгорел. Всё это время он оставался жив и пребывал в сознании, и кричал страшным голосом от невыносимой муки, а когда потухло пламя, то не осталось от него даже пепла.

В тот день Зигфрид, сын Готтлиба, сговорился с односельчанами, успевшими бежать от страшных пришельцев, и с некоторыми храбрыми и любопытными людьми из других мест, и они вместе пошли в Гросс-Танненбаумсдорф. Когда пришли они туда, то увидели на пастбищном лугу аспидно-чёрный выжженный круг. Один из спутников Зигфрида, имени которого мы не знаем, подошёл к этому кругу и сказал, что земля там спеклась от великого жара и стала твёрдой, как стекло. На лугу лежали палые коровы, но, хотя прошло изрядно времени, разложение не коснулось их туш. Говорят, признаков гниения не было и спустя девять дней, когда господин наместник, которым назначили барона фон Тойфельберга, повелел сжечь дохлых животных. Для этого дела потребовалось большое количество угля, а дым был столь ядовит, что десять простолюдинов, нанятых для этого дела, исполнив его, через седмицу скончались от злокачественных опухолей. А туши животных не столько сгорели, сколько расплавились, подобно смоле, и просочились сквозь землю, подобно воде. И на том месте, где сжигали их, выросла злая трава, лилового цвета, похожая на осоку, но прикосновение к её листьям вызывало сильнейшие ожоги, будто от раскалённого железа, каковые превращались в гнойные язвы, от коих приключался антонов огонь и смерть. Лишь немногие, случайно задевшие это растение, выживали. С трудом удалось жителям окрестных селений истребить дьявольскую траву, да и посейчас, говорят, встречается она местами. Таковые зловещие чудеса явились людям.

Долго искали Зигфрид и его спутники жителей Гросс-Танненбаумсдорфа, но долго не могли найти ни живых, ни мёртвых. Наконец, в лощине за перелеском нашли они несколько десятков жителей злосчастного селенья. Они все были наги, стояли плотной толпой, неподвижно, точно статуи, и невозможно было отличить живых от мёртвых. Большинство и вправду были мертвы, а те, кто был жив, рассказали, как мучили их прихвостни Врага. Они загнали околдованных людей в свой шар и поместили там в преогромный зал, в котором находилось множество зловещего вида машин. Там псиглавцы испытывали людей на этих приспособлениях, приклеивали к их коже странные предметы и так заставляли их ходить, говорить, бегать и прыгать, есть и испражняться; заставляли мужчин предаваться блуду с женщинами, вынуждали совокупляться меж собой людей одного пола, а также насиловать детей и животных. Проклятые демоны силой наваждения заставляли людей испытывать то радость, то горе без причины, то пытали их болью, то рассекали тела на части, то изымали внутренности. Рассказывали, как демоны помещали в прозрачные клетки детей восьми и десяти лет, и у тех появлялись противоестественно-ранние признаки взросления: у мальчиков отрастали бороды, у девочек появлялись груди, притом что рост и сложение оставались детскими. И начинали они, по воле демонов, блудить меж собой, а потом с ужасающей быстротою дряхлели, умирали и разлагались.

И многие люди от великих мук умерли, а иные сошли с ума, а другие умерли впоследствии, и смерть их была страшна. Тела их покрывались пузырями, похожими на ожоги, затем обращались в зловонную слизь, стекающую с костей, и несчастные умирали в муках, всеми покинутые. Иные женщины были беременны или забеременели во время сатанинских пыток, и те, кому суждено было выносить плод, рожали страшных уродцев: двуглавых, со множеством рук и ног, с хвостами, покрытых шерстью либо чешуёю, или напоминающих скорее насекомых, нежели людей. В страхе убивали люди этих созданий и их несчастных матерей.

А Зигфрид и те, кто пришёл с ним, прожили дольше, нежели бывшие пленники демонов, но ненамного. Их кожу покрыли ужасные незаживающие язвы, они извергали кровавую слизь с поносом и рвотой, глаза их слепли, лопались и стекали по щекам. Так, в страданиях телесных и нравственных, влачили они своё существование, пока не умерли. Всех пережил Михель Брюква — он умер спустя пять лет после того, как случился миракль, и, умирая в полном сознании, проклял Божий свет. Он сказал ещё, что нет ни ада, ни рая, что блаженство и страдания человек полной мерою приемлет на земле, а со смертью кончаются ощущения и мысли. Он сказал, что это — истина, и узнал он её на лугу, где сел дьявольский шар.

Прости его, Господи, ибо он уже наказан на этом свете мукой неверия в жизнь вечную! Суди его, малодушного, по милосердию Твоему!

А на том лугу трава стала расти высокой, подобно лесу. Из той травы выходили жуки, огромные, как слоны, и пауки больше Левиафана, и муравьи больше быков, и стрекозы, огромные, как дракон. Насекомые, по воле Врага увеличившие свои природные размеры в сотни раз, в поисках пищи охотились на людей и зверей и пожирали их. И жители окрестных мест в ужасе бежали прочь, бросая жилища и имущество, готовые скорее терпеть нищету, нежели принять смерть от дьявольских порождений. И многие храбрые рыцари отправились биться с чудовищами, и иные вилланы, коих Бог благословил силой и смелостью, помогали им. Многим бойцам удалось снискать славу, но большинство пало ужасною смертью. И запустел бы христианский мир, но по милосердию Божьему страшные существа теряли силу, если шёл дождь, и тогда не составляло никакого труда убить их, а в наступившую зиму почти все они помёрзли. Говорят, что нескольких пауков рыцари захватили живьём, и их купил у наместника за большие деньги король Галиции. Он держал чудовищ в подземелье своего замка на потеху благородным гостям и на страх пленённым дикарям сарматских степей — многие из них нашли смерть в пасти дьявольских отродий.

А по ночам над зачарованным лугом до сих пор клубится светящийся оранжевый туман. Он то покрывает весь луг, подобно обычному туману, то сбирается в лощинах и выходит оттуда в виде столба высотою в два человеческих роста и шириною в четыре фута, и передвигается по ветру и против ветра. Известно, что некоторые удальцы входили в него, и многие пропадали без следа, а другие возвращались вполне здоровыми и не повредившимися в уме, но несравненно пугали всех способности, которые даровал им Враг. Они выходили из тумана, умея сочинять благозвучные стихи и прелестную музыку, каковую исполняли на различных музыкальных инструментах. Они приобретали дар прорицания и нелюдскую силу, позволяющей безоружному человеку в одиночку победить десятерых тяжеловооружённых рыцарей. Эти люди могли также летать по воздуху, и пребывать под водою сколь угодно долго, и проходить сквозь стены, и исцелять наложением рук, и творить иные чудеса. Спрошенные о том, что случилось с ними в оранжевом тумане и каким образом они приобрели свои изумления достойные качества, они не могли ничего ответить. Всё больше и больше является таких людей, превосходящих христиан хитроумием и силой, неуязвимых для меча и креста, разбредаются они по земле, внушая страх людям богобоязненным и соблазняя тех, кто некрепок в вере. Не есть ли они в самом деле предтечи Антихриста, не близится ли конец света? Господи! На всё воля Твоя!

* * *

Исписав тринадцатый лист пергамента, Ульрих Кёрхер перечитал написанное от начала до конца, остался им доволен, и лишь после этого позволил себе отложить перо и протереть утомлённые глаза. Было далеко за полночь, но спать не хотелось.

Ульрих подошёл к распахнутому настежь окну. Внизу шумел ночной Гамбург. За пару кварталов к западу что-то горело и ведьмами завывали полицейские сирены — турки и курды делили между собой немецкую землю. С другой стороны, приглушённая расстоянием, громыхала гала-дискотека. Слышался равномерный гул десятков тысяч автомобилей, прорезаемый звуковыми сигналами, голосами людей и другими звуками. Человеческий муравейник не засыпал ни на секунду…

Ульрих был доволен собой. Работа была проделана колоссальная, и в ближайшее время он должен был пожать плоды. А началось всё пару месяцев назад, когда он купил у какого-то наркомана потрёпанный древний фолиант. Поскольку в книге не хватало половины страниц, торчок продал её за бесценок — в блаженном неведении, что сбыл манускрипт Антония Циллергутского, известного среди историков средневекового хрониста. Причём именно этот манускрипт считался безвозвратно утраченным во время второй мировой войны. Ульрих Кёрхер — разносторонний юноша, увлекающийся историей, археологией, уфологией, Моникой Краузе, Снежаной Велчевой, веб-дизайном, хакингом и виндсерфингом — понял, что ему в руки досталось сокровище.

До того знаменательного дня он по много часов проводил в архивах, перебирая древние рукописи, где искал исторические свидетельства о визитах гостей из иных миров на нашу планету, искал и не находил. Более того — исторические свидетельства, на которые ссылались его более удачливые коллеги-соперники, оказывались плодом больного воображения. В указанных ими хрониках, в отмеченных местах ничего подобного не сообщалось. На смену первоначальному энтузиазму пришло неверие и разочарование. Всё чаще посещали его мысли, что уфология — учение, которому он посвятил немало времени и сил и даже написал несколько добротных аналитических статей — на самом деле лженаука, которая держится на дураках и жуликах. Внутренний кризис разрешился гениальным силлогизмом. Ульрих решил не бросать уфологию — занятие, сулящее сенсации, а вместе с ними деньги и славу — но заниматься ею по-другому. А именно — дать волю воображению, что при хорошей подборке «подтверждающих» фактов может принести успех. В это время он и приобрёл упомянутый манускрипт.

Для его целей (которые он поначалу осознавал весьма смутно) сия инкунабула подходила как нельзя лучше. В подлинности самой книги никто не усомнится — благо существуют хроники, ссылающиеся на неё. С другой стороны, содержание её никому доподлинно не известно. Наконец, в книге не хватает половины страниц, и потому отсутствие связи между отдельными её фрагментами никого не заставит подозревать подлог.

Решение пришло из ниоткуда, и Ульрих удивился, как он не додумался до этого раньше. «Раньше ты был глупый энтузиаст, милейший», — сказал он себе, но не обиделся (нужно быть конченным шизофреником, чтобы обижаться на себя самого!), а взялся за дело. Тем более что дел было много. Нужно было найти в книге подходящие листы, отскоблить с них остатки исходного текста и в целом подготовить для ревизии истории. А внесению на освободившееся место описания событий, о которых Антоний слыхом не слыхивал, предшествовал долгий период подготовки, во время которого Ульрих разводил тушь и учился писать по пергаменту. А каких усилий стоил ему финальный рывок, когда он за несколько часов на одном дыхании начертал повесть о псиглавцах! Чёрт возьми, у него даже несколько волос побелели от переживаний!

Зато теперь можно вздохнуть спокойно. «Исторический документ» готов. Вряд ли самая придирчивая экспертиза заподозрит подлог — даже чернила изготовлены из тех, который Ульрих отскоблил от листов, на которых писал Антоний Циллергутский. Готовы и статьи, которые произведут в научном мире фурор. А ведь из этого материала можно высидеть книжку, и неплохую, чёрт бы вас драл во все дыры!..

Мысленное упоминание сексуальных эскапад чёрта развернуло течение мыслей Ульриха в совершенно определённом направлении. Подумав пару секунд, которую из пассий осчастливить своим вниманием, он остановился на Монике и позвонил ей. Моника не имела ничего против того, чтобы через час встретиться в известном обоим клубе. Обрадованный, что всё в жизни складывается так чудесно, Ульрих помчался бриться. Модная трёхдневная щетина не была его стилем, а последние несколько суток он вёл жизнь учёного отшельника и не имел возможности следить за внешним обликом…

— Красавчик! Я думаю, Моника будет рада!

Полувыбритый, облепленный пеной Ульрих подскочил от изумления. За спиной стояла Снежана. Чёрт возьми, как она оказалась в квартире, он же не давал ей ключей!..

— Ульхен, как же ты наивен! Неужели ты думаешь, что мы пронизаем пространство и время, но запертая дверь для нас — неодолимая преграда?

— Как-кого чёрта, Снежок? — прохрипел ничего не понимающий уфолог.

— Сядь в кресло, поговорим.

Ульрих и не замерил, что они уже стоят в гостиной, хотя не сделали ни шагу из ванной. Он плюхнулся в кресло, которое оказалось у него за спиной. Снежана села ему на колени и обвила его шею рукой.

— Милый мой, я очень рада за тебя. Впрочем, мы в тебе никогда не сомневались.

— Мы — это…

— Ну да, да, «мы — это». Именно «это». В твоём дурацком подложном манускрипте — демоны-псиглавцы. В твоей статье — пришельцы, инопланетяне. Ещё лет через пятьсот придумаете нам другое название, которое будет так же далеко от истины, как ты — от возможности получить Нобелевскую премию мира. А что тебя удивляет сейчас? Тебя не удивило в своё время, что эта история о псиглавцах, от первого до последнего слова, пришла тебе в голову, когда я… — Снежана хихикнула, — сосала тебе под столиком в клубе? Помнишь? — Она облизнула губы, и Ульрих почувствовал совершенно неуместное в этот момент желание. Это не осталось незамеченным. — О-о, какие мы горячие! Может, пригласим сюда Монику и порезвимся втроём? Ладно, малыш, не возбуждайся, всему своё время. Я только хочу сказать, что с тех пор вы значительно поумнели. Не пытаетесь нам мешать. И правильно. Имей в виду: вы для нас — всё равно что обезьянки в вольере — в полной нашей власти. Делай, что от тебя требуется — получишь банан. Начнёшь дёргаться — тряхнём током так, что обделаешься. Ты молодец, делаешь всё правильно и не дёргаешься, а значит, банан тебе обеспечен. Книжку хочешь издать? Так хочешь или нет? — В болтовне Снежаны прорезался металл. Ульрих, совершенно очумелый от происходящего, издал слабое мычание. — Хочешь. Значит, издадим тебя. И на телевидении помелькаешь. И на конгрессах будешь выступать. Только однажды твой сегодняшний подлог раскроют. Знаешь, в каком дерьме тебя искупают? Как над тобой будут издеваться те, кто тебе задницу лизал? Какие же вы всё-таки сволочи, «низкие и тёмные», как же вы беситесь от зависти, когда кому-то из вас повезёт. И почему вы такие? Жизнь у вас короткая и трудная, и ту норовите сами себе изгадить. Так что будь уверен: тебя так вздрючат, что ты от позора сам в петлю полезешь. Только так просто ты не вывернешься…

— Слушай… ты… — выговорил Ульрих, — Я не позволю, чтобы какие-то инопланетные уроды прикидывались болгарскими шлюхами и управляли мной. Я сожгу это дерьмо, которое ты мне надиктовала! Ясно тебе? И передай своим хозяевам, что Кёрхеры никогда не позволяли никому играть с собой!

— Ой-ой-ой, как сурово! — надула губки Снежана. — И тебе, потомку тевтонов, не стыдно говорить такое слабой девушке?

Ульрих ничего не успел сделать. Он почувствовал, как руки Снежаны с неожиданной силой вцепились ему в затылок и подбородок, как захрустели шейные позвонки. В глазах потемнело, но сознания он не потерял. Он увидел, как комната пронеслась мимо него… а затем увидел то, что было за спиной.

Он пытался вернуть голову в исходное положение, но не тут-то было. Казалось, его голова от рождения была повёрнута назад. Охваченный ужасом, он вскочил — Снежана проворно спрыгнула с его колен и звонко рассмеялась — ноги сделали два неловких шага — противоположная стена удалилась, уступила место потолку — Ульрих упал, сломав выставленную вперёд руку и больно ушибив затылок об пол.

Над ним склонилась Снежана.

— Теперь никто не усомнится в том, что твоя писанина — правда от первого до последнего слова, — сказала она. — Вот только придётся тебе обзавестись зеркалом заднего вида или научиться ходить спиной вперёд. Ну ладно, я вижу, ты всё понял. Незачем тебя мучить. — Она рывком подняла его с полу, потянув за сломанную руку. Ульрих заорал от боли. Снежана легко и непринуждённо развернула его голову в нормальное положение.

— Почему ты кричал? Что случилось?

— Я сломал руку, — сказал Ульрих.

— Правда? Извини, это не входило в мои планы. — Снежана потянула руку, вправляя кости (Ульрих скрипел зубами, но молчал), затем подула на место перелома, и сатанинская боль чудесным образом исчезла. Ульрих заметил, что уже перестал удивляться чудесам. Для Снежаны сотворить такое «чудо», как он уже убедился — проще, чем почесаться.

Ульрих опасливо сел в кресло, Снежана как ни в чём не бывало поместилась у него на коленях.

— Пойми, — сказала она, — я ничего против тебя не имею. Чтобы ненавидеть кого-то, нужно быть с ним на равных. Ты же не станешь всерьёз сердиться на свои ботинки, или на компьютер, или на подопытную обезьяну? Если ты их повредишь или уничтожишь, то сделаешь это либо по необходимости, либо по неосторожности, либо затем, чтобы банально сорвать зло. Но никак не из ненависти к ним: разве можно ненавидеть вещь? Вещь берегут, пока она нужна, а как только срок её службы выйдет, её выбрасывают. Без жалости и злости. Понятно?

— Примерно, — проговорил сквозь сжатые зубы Ульрих. — Слушай, Снежана… или как тебя…

— Зови как привык.

— Угу. — Ульрих никак не мог собраться с мыслями. Он понял сокровенный смысл выражения «голова идёт кругом» лучше, чем кто-либо из людей. — То, что я… ты мне… эта история про псиглавцев — это правда? — Снежана молчала. — Чёрт возьми, Снежана! Кто «вы» такие, что вам от нас надо?

Снежана ничего не ответила. Вместо ответа она провела ладонью по его щеке, откуда неведомо как исчезли пена и щетина, и прикоснулась губами к его губам. Он был слишком потрясён происходящим, чтобы отвечать. Но Снежана, кажется, и не ждала от него ответных действий.

— Ты всё равно не поймёшь, — прошептала она.

Невесомая, она снялась с его колен, решительно направилась к распахнутому окну и легко вспрыгнула на подоконник.

— Время ещё не пришло, — сказала она и шагнула в ночь.

* * *

— Кажется, я увлёкся. Крыша едет, — сказал себе Ульрих. После ухода Снежаны он на неуловимо-краткий миг потерял сознание, после чего обнаружил себя в ванной. Он понял, что доработался до умопомешательства, а значит, нуждается в активном отдыхе. Клуб, пара коктейлей, бодрящая таблетка от голландца Эрика ван Блоома и, естественно, Моника. А потом, для разнообразия, Снежана. А ещё лучше — обе разом. Конечно, предлагать им групповушку — изрядный риск, они ведь не знают о существовании друг друга… А-а-а, тысяча чертей! Прочь сомнения! Он возьмёт обеих разом! Пусть ещё радуются, сучки, что ублажали Великого Ульриха Кёрхера, потомка тевтонов, основателя исторической уфологии!..

Звонок телефона заставил Ульриха подпрыгнуть. Последнее время нервы потомка тевтонов стали серьёзно пошаливать…

— Хэлло, Ульрих, это мы! — завопила трубка.

— Кто «мы»? — проворчал Ульрих. Шум на заднем плане здорово мешал, и он плохо разбирал слова, а уж о том, чтобы определить личность говорившего, и думать было нельзя. Он даже не понял, мужчина или женщина говорит с ним.

— Мы — Моника и Снежана. Говорит Снежана. Мы уже в клубе и ждём тебя!

— Правда, к нам тут клеятся двое симпатичных чернявых парней, и мы рискуем не устоять перед их натиском, так что поспеши! — выкрикнула Моника. — А то тебе придётся драться за нас с толпой черномазых! Не испугаешься?

— Моника, как тебе не стыдно? — трубкой снова завладела Снежана. — Что такое для Великого Ульриха Кёрхера какие-то мавры? Он размажет неарийскую сволочь, не хуже, чем это делали его крестоносные предки. Верно, Ульрих?

Это просто совпадение, сказал себе Ульрих. Просто совпадение. Просто.

— Совершенно верно, — немного охрипшим голосом выговорил он. — Девчонки, ждите меня через десять минут. А потом ко мне, окей?

— Ва-ау! Класс! Тогда закажи что-нибудь пожрать и выпить, а то у тебя в холодильнике всегда пусто, учёный ты отшельник! Мони, детка, ты готова отдаться Ульриху? Не бойся, я буду рядом!

— Ой, Ульрих, это, наверное, больно и страшно? — Моника отобрала трубку у Снежаны и теперь кривлялась вовсю. — Знаешь, мне мама не разрешает с мальчиками дружить, и к тому же я верующая, я не могу так… сразу. И вообще, я лесбиянка. Так что я только посмотрю. Ну, может, в ротик возьму…

— Будь спокойна, Мони — это не страшно, — принуждённо хохотнул Ульрих. — И не больно.

Нет. Это просто совпадение.

Хозяин дома

Сухроб подавил желание спрятать озябшие руки в рукава и оглянуться. Он знал: если не хочешь, чтобы к тебе докопался мент или кто похуже — не веди себя как перепуганная мышь. Спокойствие и уверенность — это поважнее чистых документов, пачки денег и оружия. Особенно, когда нет ни того, ни другого, ни третьего. Не считать же за оружие трёхсотрублёвый китайский ножик! Он купил его год назад, сразу, как только приехал в Россию. На случай, если придётся отмахиваться от разных придурков. Пару раз ножик бывал в деле. Благодаря нему Сухроб обзавёлся телефоном — а вчера загнал трубку по дешёвке, иначе сегодня жрать было бы нечего. Наверное, скоро опять придётся пустить нож в дело. Но не здесь, нет, где-нибудь подальше. В этом городке он уже достаточно нахреновертил.

— Не положено, — буркнул хрен знает который уже по счёту водитель автобуса в ответ на робкую просьбу Сухроба. — Купи билет и едь нормально.

— Уважаемый… — прошелестел Сухроб.

— Ты чё, не понял? Не положено! Ко мне три раза ревизор залазит. Нас знаешь как за зайцев дерут? Да у тебя и денег нет, — добавил он менее официальным голосом. — Давай, давай, топай отсюда.

В своих мечтах Сухроб три раза привязал этого ублюдка к стулу и на его глазах истрахал в задницу его жену и дочь, а потом всем выколол глаза и выпустил кишки. Жаль, сейчас нельзя сделать и десятой доли того, что хочется. Ничего. Он сделает. Не с этим красномордым — так с каким-нибудь другим. С одним из этих уродов, которые смотрят на таких, как Сухроб, как на животных.

Как та белобрысая сучка, которую он всё-таки выследил, затащил в щель между гаражами и оттрахал. Полгода она, вихляя задницей в мини-юбке, шастала по двору, то одна, то с приятелями, то с такими же проститутками. Они сидели на скамейке, пили коктейль и смеялись над Сухробом, который подметал их двор. А он должен был ждать, пока они уберутся со скамейки, чтобы подмести окурки, которые они там набросали. Шлюхи и ублюдки. У него дома молодые люди себя так не ведут. Девушка и подумать не может, чтобы в короткой юбке сидеть на коленях у чужого парня и прилюдно лизаться с ним. Родной отец убьёт такую шлюху, и никто его не осудит. А эти — скоты. Он оттрахал её, выколол ей глаза и распорол брюхо. Это не грех перед Всевышним и Пророком его (мир ему!), ведь она — всего лишь блудливое животное…

Нет, на автовокзале долго отсвечивать не стоит. Всё равно не берёт никто. (А жрать хочется — просто смерть! Пойти купить ещё самсу и чай? Нет, последнюю сотню лучше поберечь. Когда ещё удастся разжиться деньгами…) Сухроб решил дойти до железнодорожной станции — это на пять километров дальше, но там можно залезть в поезд бесплатно. Главное — не попасться ментам. Ох, только бы не попасться! Может, всё-таки выбросить нож? Если с этим ножом схватят — конец!

— Эй, бача!

Он подпрыгнул от неожиданности. Оказалось, бояться было нечего. Позади него стоял дядька лет пятидесяти. Чисто выбрит, морда гладкая, без морщин, только по длинным волосам с проседью, рассыпанным по плечам, и заметно, что уже не молод. Одет дорого — кожаный плащ, кожаная шляпа, руки в тонких перчатках, блестящие ботинки мнут снег. Такого бы отловить попозже ночью, дать по башке да забрать всё, что нужно. А Сухробу сейчас всё сгодилось бы. Особенно плащ и шляпа. В старой олимпийке и вязаной шапочке он сейчас — лакомый кусок для любого мента. Сразу видно — бедный, а раз бедный, значит, документов нет, забрать можно. Тех, кто богато одет, менты не трогают.

— Работа нужна? — спросил кожаный. Сухроб молчал, но мужик понял, что он сейчас на всё согласится, и продолжал: — Есть работа. Трудная, но хорошая. Плачу хорошо, без обмана. Якши-ма?

— Якши, — улыбнулся Сухроб. Некоторые из этих уродов пытались вставлять в свою речь ломаные татарские, узбекские и азербайджанские словечки, думая, что делают Сухробу приятное, а он делал вид, что ему это нравится. На самом деле, ему на это было насрать. Работа. Что ж, можно и поработать.

— Сколко платиш, уважаемый? — спросил он

— Шесть тысяч — сутки работы. Подвал от хлама разгрузить, вымыть и вычистить. За сутки справишься. Не успеешь — ещё поработаешь, но за те же деньги. Ну что, по рукам?

— Па рукам, хазяин! — ещё шире улыбнулся Сухроб.

…Сухроб думал, что хозяин позовёт дворника, но он открыл железную дверь своим ключом, и они спустились в подвал. Ему сразу показалось странным, что никакого хлама в подвале нет. Окна были забиты наглухо и под потолком еле теплились несколько ртутных ламп, но в подвале было невероятно светло. Как будто светился сам воздух или стены.

«А что я теряюсь-то…» — подумал Сухроб. В подвале кроме них — никого. Так что же…

Он притормозил, пропустив хозяина на шаг вперёд, и тихонько достал нож. Он уже видел, как этот баран валится с перерезанным горлом… но вместо этого рука в перчатке с нечеловеческой силой стиснула его запястье. Другой рукой кожаный коротко и сильно ударил его по уху — точно гвоздь забил. Сухроб потерял сознание.

…Он очнулся в странной комнатке. В ней не было ни окон, ни дверей, но вся она была залита зеленоватым светом. Сухроб пошевелился и обнаружил, что лежит голый, привязанный к большому плоскому камню. Нет, не привязанный, а как будто приклеился. Как гвоздь к магниту.

— Очнулся, голубчик, — хехекнул знакомый голос.

Сухроб запрокинул голову — аж позвонки захрустели — и увидел своего коварного работодателя. Он понял, что это был давешний дядька в кожаном плаще, хотя сейчас на нём была чёрная накидка с капюшоном, скрывающим пол-лица.

— Жди, парень, сейчас за тобой Хозяин придёт.

Сухроб покрылся холодным потом.

— Атэц… Хазяин… Гаспадин… Ны убывай! Што хош дэлай, ныкто не видит, ны убывай… — Он и вправду был готов вытерпеть что угодно, он бы это пережил… только чтобы жить дальше.

— Цыц! Молчи, животинка, ряду не мешай! — прикрикнул похититель и, вытянув в направлении Сухроба левую руку, сделал кистью странный жест… как будто заклеивал что-то косым крестом… и Сухроб перестал владеть своим телом. Но, неподвижный и безъязыкий, он видел, слышал и чувствовал всё до конца.

Несколько секунд похититель смотрел в лицо Сухроба. Удостоверившись, что пленник нем и недвижим, неторопливо двинулся вокруг камня против часовой стрелки. При этом он негромко приговаривал слова, половину из которых Сухроб не понимал, но один только голос, напоминающий шипение гюрзы, пугал пленника до потери сознания… почти. Сознание он так и не смог потерять.

— Стану я, Викентий, не перекрестясь, пойду я, Викентий, не благословясь, на восток хребтом, на закат лицом, не путем, не дорогой, а подземным ходом, не в чисто поле, а в тёмное подземье, а в тёмном подземье — тёмная келейка, а во тёмной келейке — сего места суровый Хозяин, дому хранитель, духам повелитель, злыдням гонитель да лютый губитель, а поклонюсь я Хозяину жертвой доброй, небитой-некровавленной, и быть тебе, Хозяин, завсегда в силе, храни, Хозяин, дом сей и людей, в нём живущих, от всякого зла и порчи, а слова мои, какие недоговорены, какие переговорены, будут крепки да лепки!..

Он не спеша ходил вокруг камня и бормотал странные, шуршащие, колючие слова. Сухроб, одуревший от всего происходящего, не в силах вымолвить ни слова, бессмысленно пялился в угол. Пятно тени в нём внушало ему безотчётный ужас — и всё же он не мог отвести от него глаз. Через некоторое время он увидел, как это пятно задрожало — так колеблется воздух над костром. Странная, зыбкая фигура, похожая одновременно на высокого длиннорукого человека и на копну сена, двинулась оттуда в его сторону. Сухроб едва не обмочился от страха, когда увидел, что подземное чудище рассматривает его и улыбается — так, как улыбался бы он сам при виде свежепожаренного, истекающего соком шашлыка.

* * *

— Вот, Викентий Петрович. — Старший участковый уполномоченный, капитан Коротков, разложил на столе несколько фотографий. На фото была девушка… или девочка, хотя все эти снимки были сделаны в течение одного года. Да, на одних была девочка — милый ребёнок, которому невозможно отказать в ласке и защите. На других — девушка: то весёлая, то задумчивая, то дерзкая, то нежная — прекрасная повелительница мужчин.

— Таня Веснова. Её изнасиловали и убили, — продолжал капитан. — В больницу её привезли с выколотыми глазами и распоротым животом. Достали буквально с того света. А она потом, как пришла в себя после операции, на обеих руках вены перегрызла и… всё. Уже не откачали. Хоть и грех так говорить, а я её не осуждаю. Какая бы у неё теперь жизнь была…

Человек, сидящий напротив капитана, в котором Сухроб узнал бы своего нанимателя, взял со стола одну их фотографий и зачем-то внимательно всмотрелся в неё. Это был чёрно-белый снимок. Таня сидела возле окна, и солнечные лучи, казалось, переплетались с её волосами.

— А вот человек, которого подозревают в том, что именно он её убил. Сухроб Абдулло-оглы Нафигуллаев. Работал дворником при ДЭЗ в том самом доме, где проживала убитая. Веснову нашли двадцать седьмого февраля вечером, а двадцать восьмого Нафигуллаев не вышел на работу. И где он сейчас — неизвестно. Похоже, что скрылся.

На лице Викентия Петровича не дрогнул ни один лишний мускул. Человек, изображённый на фото, был ему хорошо знаком, но он рассматривал карточку так, как будто видел это лицо впервые.

— Так. И что?

— А то, что вас видели с этим человеком, — капитан добавил металла в голос.

Викентий Петрович усмехнулся и откинул за ухо длинную сивую прядь.

— Ох, Семён Георгич, труженик вы наш, а ваша служба и опасна и трудна! Вас, наверное, стукачи-то ваши совсем задёргали. Сейчас они везде его будут видеть. Что ж, был я днями на автовокзале… зачем был, надеюсь, не станете пытать? вот и правильно! значит, был на автовокзале, а какой-то парнишка приезжий попросил дорогу показать. Ну, а мне по пути было — отчего бы не проводить? Только тот ли это был, кого вы ищете — не знаю.

— До подвала, — дёрнул усом участковый.

— А?

— Мой, как вы изволите выражаться, стукач видел, как вы с этим «парнишкой приезжим», оч-чень похожим на Нафигуллаева, спустились в подвал дома номер девятнадцать по улице Двадцати шести Бакинских Комиссаров. Что на это скажете, гражданин Закомельский?

Викентий Петрович нахмурился — точь-в-точь дед, которому четырёхлетний внучек показал язык и крикнул «деда — жопа!», за что баловника надлежит отшлёпать по тому самому месту.

— Давайте-ка, товарищ капитан, поговорим, как взрослые люди. Для начала — определимся с моим статусом. Если я подозреваемый или обвиняемый — давайте позовём адвоката, без него я вам даже не скажу, какое сегодня число. Или я, может быть, пока свидетель? Вот только, по-моему, и в том, и в другом случае нам с вами не о чем говорить. Или вы заодно ещё и следователь? Может быть, вы, чтобы не мучиться, сами себе санкцию на обыск выпишите? Давайте, не стесняйтесь, сходим, осмотрим подвал. Может, я там прячу этого, как его… Нахеруллаева! Или его труп. Ах, да: я его убил и труп съел. С костями и с какашками. Гражданин начальник, мне какая скидка за чистуху выйдет?

Капитан страдальчески поморщился.

— Викентий Петрович, ну зачем этот цирк? Если бы мы вас подозревали, с вами бы другие люди беседовали, и в другом месте. Я вас, как гражданина, помочь прошу…

— …А я, как гражданин, говорю: не был, не состоял, не участвовал. Если что узнаю — вам первому сообщу, — сказал Викентий Петрович и поднялся, давая понять, что дольше задерживаться не намерен. Он надел шляпу и развернулся к двери, но вдруг остановился, как будто что-то вспомнил.

— Глаза выколол? — переспросил он.

— Да.

— А не этим ли ножиком? — и на стол перед остолбеневшим участковым с тихим стуком лёг пластиковый пакет, а в нём — трёхсотрублёвый китайский ножик.

— Понимаете, шёл к вам, пачку сигарет как раз докурил, хотел выкинуть, подхожу к мусорке, а он — тут как тут, голубчик, валяется. Нет-нет, возьмите так, без бюрократии, будто сами нашли. Может, к этому делу он и не относится, а всё же проверьте его. Может, пальчики какие-то интересные с него скатаете. Может, ещё чего. Сами понимаете — просто так нож не выкинут. Всё. Желаю здравствовать.

…Капитан сидел, барабаня пальцами по столу и рассматривая сквозь мутный полиэтилен нож. Ничего особенного. Китайская дешёвка из дрянной стали. Хотя в лаборатории этот ножик может рассказать много интересного — гораздо больше, чем господин Нафигуллаев, которого, даже если удастся найти, разговорить уже не получится. Если только не призвать на помощь колдуна, умеющего поднимать мертвяков. Участковый был на сто один процент уверен, что Нафигуллаев мёртв. И что давешний собеседник имеет к его умерщвлению самое прямое отношение.

Вот только свою уверенность он мог свернуть трубочкой и засунуть в задницу. Даже если принять за аксиому, что Нафигуллаев убит, причастность к этому событию гражданина Закомельского, Викентия Петровича, доказать невозможно. И он это отлично знает. Потому и смеётся в лицо.

Впрочем, не только смеётся. Вот, ножик подкинул. Кстати, надо будет наведаться в дворницкую Нафигуллаева и забрать мётлы-лопаты, побывавшие в его натруженных руках. В лаборатории всё сгодится.

Капитан поймал себя на том, что думает не о деле Нафигуллаева, обречённом стать геморроем для всей районной ментуры (а то и для все областной!), а вот об этом аккуратном господине из дома девятнадцать. И о самом этом доме, в подвале которого оборвался пунктирный след злополучного насильника.

Он включил компьютер и открыл папку, лаконично озаглавленную «Все». В ней он хранил досье на всех сколько-либо заметных жителей подведомственного сектора: ФИО, дата и место рождения, регистрация, место проживания, телефон, образование, военная служба, место работы, семейное положение, хобби, политические убеждения, религиозные воззрения, музыкальные предпочтения, судимости, приводы, обращения… словом всё, что удавалось узнать.

Сведения о недавнем визитёре были скудны.

Закомельский, Викентий Петрович, 1959 года рождения, уроженец города Кимры бывшей Калининской области. Проходил срочную службу в танковых войсках на территории ДРА… и даже сверхсрочную! силён мужик! Демобилизовался в звании старшины. После службы переехал сюда, пошёл работать на фарфоровый завод, где работает и по сей день: начал учеником — дошёл до главного инженера. Такую карьеру одним усердием не сделать — тут мозги нужны. Мозги у дядьки имеются, факт. Вдовец, вроде есть двое сыновей, но оба где-то далеко. Пару раз выступал перед школьниками на «уроке мужества»… что же так редко приглашали? хорошо сохранившийся ветеран — находка! Наверное, смущал его невоенный вид: бравый танкист, пусть и бывший, с гривой до плеч — это… странно. Да, вот, собственно, и всё его участие в общественной жизни. Политикой не интересуется — вообще, абсолютно. В криминале никак не замешан (может, по молодости была пара приводов, но это было слишком давно и несерьёзно), но и сам ни разу не был терпилой. Даже заявлений на соседей никогда не писал.

С точки зрения закона — абсолютный ноль. Вернее, нейтрально-положительная величина. Ничего плохого о нём не скажешь, но и интереса никакого не представляет.

Точнее, не представлял до сего дня.

А проживает с начала восьмидесятых в доме номер 19 по улице 26 бакинских комиссаров. Получил квартиру сразу, как только дом сдали… ах, ну да, это же заводской дом, а он как раз тогда, наверное, женился и получил повышение. Вот так и было при коммунистах: кто-то до седых подмышек по общагам мыкался, а кто-то на третьем десятке получал отдельную квартиру. Хмм, может, Петрович того… постукивал? Вот это уж вряд ли! Во-первых, квартиры в «девятнашке» получали все семейные работники фарфорового, имеющие хоть какие-то заслуги перед родным заводом: что ж, все барабанили? Во-вторых, рядовых сексотов (хоть ментовских, хоть конторских), как правило, довольно легко вычисляют окружающие. Про Закомельского участковый ничего подобного не слышал — а ведь он знал «соседских» агентов не хуже своих: и тех, кто сейчас работает, и тех, кто давно отошёл от дел.

В-третьих, у него не было никаких поводов для вербовки. У всевидящих органов нет и быть не могло никаких зацепок против него. Конечно, есть ещё такие деятели, которые сами всеми правдами и неправдами вербуются, чтобы иметь защиту от разных мелких неприятностей… вот только Викентию Петровичу конторская «крыша» была вовсе не нужна, как человеку с «калашниковым» без надобности перцовый баллончик. Потому что за его плечами колыхалась аура силы: незримой, едва осязаемой, но внушающей страх.

А вот «девятнашка»… Участковый только сейчас сообразил, почему он почувствовал себя неуютно, когда услышал этот номер.

В этом доме никогда ничего не случалось.

Он не поленился и перелопатил архивы за несколько лет. Жалобы, заявления, вызовы, анонимки… сгустки злобы, подозрительности, боли, отчаяния, страха, ненависти, глупости и подлости. Дом пятнадцать, семнадцать, двадцать один, двадцать один корпус один, двадцать один корпус два «а», двадцать три — этот домик ему хорошо знаком, там ещё давно поселились выселенцы за сто первый километр, когда сломали ихний барак, и потомство наплодили себе под стать. Мужики через одного с руками в наколках, в один год — четыре трупа по пьяной бытовухе, наркопритон, небольшой склад оружия… впору в доме отдельный опорный пункт открывать! А ещё лучше — обнести его колючей проволокой. Благо тамошним людишкам жить за колючкой привычно.

Да и в других домах жили не ангелы. Всё же не Новосибирский академгородок — нормальная среднерусская провинция.

А дом девятнадцать — форменная курская аномалия. Там не случалось драк в святые дни получек и авансов. Наркоманы и домушники обходили его стороной. Когда в широкой продаже появилась пневматика (в ту пору капитан был ещё младшим лейтенантом) и малолетние придурки стали пробовать её огневую мощь на бродячих собаках и соседских окнах, ни одно окно в «девятнашке» не пострадало. Там никогда не случалось пожаров, никогда не прорывало водопровод, ни разу не застревали лифты, тогда как в соседнем семнадцатом лифты пришлось отключить из-за регулярных поломок. Кажется, люди в «девятнашке» даже болеют и умирают реже, чем в соседних домах. Да и сам дом выглядит поразительно свежим: нигде ни щербинки, ни трещинки, ни пятнышка ржавчины, краска — как неделю назад положенная — а ведь соседний «двадцать один корпус один» не объявляют аварийным только потому, что людей расселять некуда. А этот — как новенький! Мистика!

«А ведь и вправду — мистика!» — подумал участковый. Странно, что на это никто не обратил внимание.

Как и на то, что в каждый високосный год в городе бесследно пропадает человек. Нет, люди пропадали и в обычные годы — но их потом находили, живых или мёртвых. А те злосчастные, которые пропадали накануне Касьянова дня, все как в воду канули. Предшественник рассказывал о двух безродных пьянчужках, пропавших в восемьдесят четвёртом и восемьдесят восьмом, о бомже, сгинувшем в девяносто втором — исчезновение этого бывшего человека никто бы не заметил, не будь он на контроле как наркокурьер. Уже на памяти участкового исчезли трое гастарбайтеров в девяносто шестом, в двухтысячном и в четвёртом. Они находились в России нелегально, их пропажа уж точно никого бы не взволновала, но он-то сам не мог её не заметить, потому что — ну, кто не без греха? — имел с них небольшой доход. Тем более что тот, который сгинул в четвёртом году, расплачивался не лавэшками своими нищебродскими, а интересными сведениями. Человек, которого все воспринимают как мебель, видит краем глаза и слышит краем уха много интересного.

Так неужто…

Он вспомнил Викентия Петровича — умного, корректного, немного насмешливого и в то же время излучающего загадочную, пугающую своей необъяснимостью силу. «А чо, реальный маньячина!» — сказал бы простой обыватель, просвещённый телевизором. Участковый был чуть более эрудирован в этой области, нежели простой обыватель. Он знал, что большинство «маньяков» — обычные лохи, жертвы рокового для них стечения обстоятельств, недобросовестных следователей и падких до жареных фактов журналистов. Немногие из них действительно совершили хотя бы одно убийство или изнасилование. Кровожадных психопатов, способных годами водить за нос неглупых дядек в погонах и класть трупешники штабелями — единицы. Для того, чтобы профессионально и в больших количествах истреблять гомо сапиенсов, нужны нетраченые мозги. Нужна воля и кое-какие практические навыки. А ещё должен быть какой-то внятный мотив, повод, причина — ведь железные профессионалы сходят с ума не так часто, как показывают в кино. Какой смысл Викентию Петровичу истреблять бомжей и мигрантов? Строго раз в четыре года? Бред какой-то.

— Вот именно. Не лез бы ты сюда. Не твоего ума это дело.

— А? — Участковый чуть не упал со стула. Он ясно услышал голос Викентия Петровича — да что там голос, он готов был поклясться, что увидел его! Он сидел напротив и смотрел капитану в глаза, и взгляд его светло-серых льдинок не сулил ничего хорошего.

Участковый протёр глаза, и наваждение пропало.

Он поёжился и снял телефонную трубку — сообщить о находке ножа.

Какое-никакое, а достижение.

Сторожевой кобель, даже если не рвёт штаны воришкам, должен хотя бы брехать. Иначе жрачку не получит.

* * *

Это началось ещё в армии. Ночью, на грани сна и яви, он слышал голоса. Голоса доносились откуда-то издалека и чаще всего бывали неразличимы, но со временем он начал разбирать их. Иногда говорили между собой несколько человек, иногда звучал монолог. Он улавливал отдельные слова и даже обрывки фраз, но, как только он начинал прислушиваться, слова распадались на бессвязные звуки, и голоса затихали.

Разумеется, он не сказал об этом ни единой живой душе. Человека, который слышит «голоса», окружающие считают не вполне нормальным. И даже если психиатры не найдут у него никаких отклонений, сам по себе факт общения с врачами-мозгоправами закроет перед ним очень многие двери. А Викентий был честолюбив. Тем более что «голоса», поманив его с полгода, пропали.

Они вернулись спустя несколько лет — сразу, как только они с женой и первенцем Гришкой въехали в квартиру в новенькой девятиэтажке от завода. Когда радость по поводу обретённого угла схлынула, явилось смутное беспокойство. И причин для него вроде не было — на работе и дома всё шло своим чередом. На здоровье он не жаловался: даже звездообразный шрам на скуле, след ожога, который на войне чуть лишил его глаза, теперь только способствовал успеху у девушек — они во все времена падки до воинственных мужчин. Тем не менее, у Викентия испортился сон. Он ни с того ни с сего стал просыпаться среди ночи, как от толчка, и подолгу не мог уснуть. Через неделю после первого беспричинного пробуждения он услышал шорох, похожий на тот, какой издаёт пустая магнитофонная плёнка. Ещё через несколько дней шорох сложился во вкрадчивый шёпот:

«…ставят дома на земле не своей, не опаханной да не огороженной, да у прежних Хозяев не выкупленной, да без жертвы, без молитвы… оттого в домах тех злыдням раздолье, навьям приволье… оттого хозяйству разруха, а людям недуги да хвори, а в семьях разлад да раздрай… А от века мир молитвой стоит, жертвой доброй, небитой да некровавленной…»

Шёпот не пропадал, как это бывало раньше, не растворялся в бессмыслице, когда Викентий пытался к нему прислушаться. Кто-то настойчиво поверял ему тайны незримого тонкого мира, загадочного и страшного, который сосуществует с миром явным, дневным, и способен влиять на него. События, происходящие с нами и вокруг нас, даже наши мысли и чувства — всё это имеет корни в тонком мире, чьи незримые и неосязаемые обитатели снуют среди нас, помогают, вредят, нашёптывают…

Для Викентия настали тяжёлые дни. Временами его бросало в холодный пот от мысли, что он сходит с ума, порой он крепко задумывался, и думы эти были не из приятных. Рушился мир, в котором он жил — мир сложный, полный неизвестного, но всё-таки логичный, объяснимый в категориях объективной науки. Антинаучное — значит ложное. Викентий был воспитан в просвещённой советской семье, в детстве с большим удовольствием читал «Юный натуралист» и «Юный техник», чем «Мурзилку» и тому подобные соплеслюни. Он даже крещён не был — во всей родне не нашлось ни одной сильно воцерковлённой бабушки или тётушки, которая тайком сволокла бы младенца покрестить. К верующим всех мастей он относился с незлой насмешкой и сочувствием, как к людям чудаковатым, но безобидным. На войне многие ударились в суеверия: носили при себе разные амулетики, соблюдали приметы. Их командир, например, не трогал с места танк, не щёлкнув пальцами и не пробормотав неприличную мантру «Понеслась… по кочкам, со святыми упокой!». Викентий тоже носил на шее забавный камешек с дыркой, который нашёл за день до вылета в Зареку. Этакий сентиментальный наёмник, который и на чужбине носит с собой частицу родной земли…

Но всё это было невсерьёз: то ли игра, то ли спасительное самовнушение, аутотренинг, позволяющий человеку в экстремальной ситуации укрыться от окружающего ужаса. Викентий был убеждённым атеистом и материалистом. Вопросы первичности материи и сознания, бессмертия души и т. п. он считал раз и навсегда решёнными.

И вдруг ясная и логичная вселенная полетела кверх тормашками.

Неизвестно, чем бы это кончилось. Может быть, Викентий и в самом деле повредился бы рассудком, но где-то через месяц после начала «сеансов связи» в шёпоте стало мелькать слово «подвал». Неведомый собеседник — если можно назвать беседой общение, когда один говорит, а другой его обалдело слушает — звал его туда.

«Скорее всего, подвал нашего дома», — решил Викентий. Да, несомненно. Если бы это был другой подвал, он (он привык думать о нашёптывателе не как о галлюцинации, а как о реальном существе), скорее всего, уточнил бы.

Добиться от дворника ключи от подвала было делом нетрудным. Михалыч, деревенский пьянчужка, Викентия прямо-таки боготворил — за основательность, за заслуженное высокое положение (всё-таки мастер цеха, не хухры-мухры!), а ещё — за то, что Викентий побывал на какой-никакой, а всё-таки войне. Сам-то он даже в армии не служил — ещё когда учился в школе, повредил правую руку топором.

Он долго бродил между огромных труб, по неровному бетонному полу, заваленному штабелями ящиков, полупустыми мешками, обрезками досок и прочим хламом, который скапливается в подвалах по необъяснимому закону природы. Воздух был волглый и тёплый и как будто светился сам по себе, отчего в подвале, в котором все окна были плотно забиты фанерой и под потолком умирали три сорокаваттные лампочки в сетке, было не темнее, чем на улице в пасмурную погоду. Это было странно… но не более того.

Подвал делился напополам стеной, в которой чернел пустой дверной проём. Викентий прошёл туда и попал в узкий коридорчик между двумя стенами. Он не спеша прошёл по нему, заглядывая во все закоулки, и не нашёл ничего, что хотя бы отдалённо напоминало о ночных голосах. И чем дольше он обследовал подвал, тем громче звучал в нём насмешливый и рассудительный скептик, втолковывающий, что всё это — чушь и блажь, и надо поскорее прекращать эту бодягу, иначе в самом деле спятишь. Дойдя до конца подвала, он уже в голос ругал себя за то, что поддался галлюцинациям и потащился сюда. Ещё и Михалычу надо будет что-то соврать, да убедить его, чтобы не болтал…

Внезапно он увидел тёмное пятно в углу. Нет, ему не показалось — в самом углу подвала была ещё одна дверь. Даже не дверь, а бесформенная дыра в стене, как будто крепкую кирпичную кладку проточила вода. Что же это значит — подземелье выходит за границы дома и продолжается под улицей? Похоже на то.

Он спустился по трём ступенькам и, пригибая голову, осторожно прошёл туда.

Подземелье его несколько разочаровало. Вместо уходящей в зловещую тьму пещеры он оказался в небольшой каморке без окон и без дверей, озарённой чудным голубоватым светом. Треть каморки занимала стоящая посерёдке усечённая пирамида высотой в метр. Глядя на неё, Викентий вспомнил рисунок из книги об индейцах доколумбовой Америки: на алтаре лежит голый пленник, и разряженный как попугай жрец вырывает у него сердце. Когда он читал об этом милом обычае, то подумал, что на месте автора не стал бы так пафосно обличать проклятых конкистадоров, уничтоживших индейскую цивилизацию. Конечно, испанцы были далеко не ангелы — но и эти горбоносые макаки были не лучше. Сгореть во славу Иисуса Сладчайшего и Пречистой Девы или быть выпотрошенным во славу Кецалькоатля — с точки зрения современного человека разницы никакой.

— Прими мою жертву, о солнечный Кецалькоатль! — завопил Викентий, воздевая руки к небу, которое в данных условиях заменял бугристый низкий потолок. — Низвергни громы и молнии на бородатых пришельцев!

— Ты, мил человек, про Небесное Пламя помалкивай — накличешь. И чужими именами меня звать негоже. А коль пришёл ты с пустыми руками, так про жертву-ту не болтай. Слова — они силу имеют, нам неподвластную. Или сам решил жертвой лечь? Так рановато ещё.

У Викентия волосы встали дыбом. Этот голос он слышал множество ночей.

Он медленно повернулся на звук.

Возле стены, теряясь в тени, стояла тёмная фигура, похожая на человеческую. Кряжистая и корявая, точно исполинский выворотень, она казалась из-за этого приземистой, хотя была выше Викентия на голову… если только можно определить, где у этого монстра была голова. Викентий пытался всмотреться в страшного собеседника, но не мог: взгляд соскальзывал с тёмной фигуры, а воздух вокруг подземного жителя плыл и дрожал, точно над костром.

— А и нечего тебе смотреть, — сказало существо, прочитав или угадав мысли Викентия. — Достаточно знать, что я есть.

— Кто ты? — спросил Викентий, только что рукой не придерживая прыгающую челюсть.

— Хозяин, — просто сказал тёмный.

— То есть?

— Дому этому я хозяин. Хранитель и содержатель.

— Домовой? — спросил Викентий и понял, что вопрос прозвучал глупо, но «Хозяин» не рассердился. Ему даже показалось, что земляная глыба беззлобно усмехнулась. Разумеется, он этого не видел. Просто… почувствовал.

— Не совсем. Но близко. Однако ж я тебя, мил-человек, не лясы точить сюда позвал. — Он выдержал короткую паузу — словно вздохнул — и продолжал. — Вы-то живёте да не ведаете, сколь вокруг вас нежити навьей кружится. Вот на этом-то месте, где вы дом свой взгромоздили, сколько душенек беспокойных, обретается — срок не доживших, не своею смертью померших, а? Сколько бесовни алчной? Они-то и жрут вас заживо, боли да лихоманки, да тоску чёрную насылают, со свету сживают. А кто вас оборонит? Это ведь только бесы на добычу непрошены летят. Богов небесных и земных, Хозяев рачительных, надобно позвать честно, с поклоном. А сделать это некому. Древнее Ведание, что люди просвещённые, дваждырождённые, по крупицам собирали, вы напрочь позабыли. Нет среди вас Ведающих. Слышащих, вроде тебя, по пальцам перечесть. Да есть ещё те, кто, древнего Ведания не разумея, старые обряды блюдут. Когда эту храмину, — Хозяин усмехнулся, — громоздили, один из тех, которые строили, додумался-таки петушка замолить. Добрая жертва, но мала, мала. Ты сам посуди: дом ваш такой, что в давние времена столько народа в целом погосте жили. Небось, грамотный — посчитай, сколько нежити да на один-то дом слетается, а мне одному — со всеми с ними биться надобно… И нежить нынче злая да живучая — не та, что в давние времена.

— Так что же?.. — спросил Викентий.

— Молитвой мир стоит, укрепляется да обновляется. Великую жертву надобно принесть.

«Человека», — подумал Викентий.

— Верно, — промолвил подземный дух, и Викентий уже не удивился, что тот читает его мысли. — Нынче рано. Послезавтра — тот самый день, — в голосе существа прозвучало неподдельное уважение («двадцать девятое февраля. Касьянов день», — отстучало в голове Викентия). — Вот завтра — в самый раз. О согласии тебя не пытаю. Знаю, что всё сделаешь. Пособлять не буду, а как ряд править — узнаешь. А теперь — поди отселе.

Викентий не помнил, как оказался на улице. Светило по-весеннему яркое солнце, истошно орали воробьи, Михалыч с похвальным усердием обкалывал пласт слежавшегося снега, в сквере мальчишки среднего школьного возраста играли в снежки, на детской площадке мамаша урезонивала ревущего ребятёнка. Прошла мимо Люська из семьдесят второй, стрельнула масляными глазками… Это был привычный, понятный, дневной мир, оказавшийся не более весомым и прочным, чем радужная плёнка мыльного пузыря. Сегодня он прикоснулся к тому, что скрывала эта ничтожная оболочка. Его ощущения можно было сравнить с чувствами девятилетнего мальчишки из интеллигентной семьи, узнавшего тайну своего появления на свет, которую от него скрывали не в меру заботливые родителя. Теперь с этим знанием предстояло жить. Да не просто жить — в самое ближайшее время сделать такое, что от одной мысли волосы вставали дыбом.

…На следующий день с обеда Михалыч загулял. Он засел в дворницкой с двумя забулдыгами, которых подобрал у пункта приёма стеклотары. Из-за прикрытой двери доносился мелодичный звон той самой тары и немелодичное пение. Несколько раз компания выкатывалась во двор и потешала граждан своими выходками.

— Ды чё! Ды мы маленько! Ды мы ж вместях служили! — орал Михалыч, когда его и приятелей пытались призвать к порядку. Когда он выпивал чуть больше среднесуточной нормы, у него появлялась навязчивая идея — он считал себя ветераном погранвойск. — Витюха! Братан! Вставай, эй, чё разлёгся-то! — и тянул за рукав одного из «сослуживцев», который завалился в лужу, но нисколько не горевал по этому поводу. Не преуспев в этом, дворник сам падал на задницу и с матюгами неловко подымался. Второй приятель, деликатно отойдя на газон, «травил».

— Я вот сейчас хмелеуборочную вызову! — пригрозил Антон Иваныч из шестидесятой, суровый мужчина предпенсионного возраста, работающий на заводе в должности инженера по технике безопасности.

— К-командир! Не надо! Всё ровно! Застава, в ружьё! — отвечал Михалыч. — Мы уже уходим! — И компания убиралась с глаз подальше в дворницкую, откуда доносилось в три глотки:

Под жарким солнцем Гваделупы

Иван ласкал свою… ПОДРУГУ!!!

Он угощал её севрюгой

И отпускал ей ласки скупо!

Вчера зашёл по делу к дяде,

А у него в квартире…

— ГОСТИ!!! — ревели три мушкетёра, выдержав многозначительную паузу.

Мы целый день играли в кости,

И разошлися на закате!

И только один человек во всём доме смотрел на них не с насмешкой и не с осуждением. И даже не с завистью — а были и такие, кто сам был бы рад погрузиться в жизнерадостное свинство, если бы не бдительность жены и тёщи. Светло-серые льдинки, ещё недавно созерцавшие сквозь триплекс пыльные афганские горы, наблюдали за тремя весёлыми разгильдяями с хладнокровным вниманием. Так охотник следит за дичью, которая от него в любом случае не уйдёт.

…Поздно вечером единственный из оставшихся на ногах гуляк выполз из дворницкой и поковылял в неизвестном направлении. Прихотливая траектория его пути не оставляла надежды стороннему наблюдателю даже предположительно определить пункт назначения.

Гуляка остановился возле мусорных баков, решительно засунул себе два пальца в глотку и стравил. Едва он закончил, как на плечо ему легла тяжёлая рука.

— Ну-ка пошли, голубчик! — приказал незнакомец.

— Начальник! Эт самое… — Пьяница обернулся и, увидев человека в гражданском, немного успокоился. — Мужик, ты, если чё, не эт самое!.. ну, с кем не бывает! Ты, типа, эт самое…

— Ладно, пошли, «эт самое», — сказал Викентий (это был он).

— Э! Куда?!.

— Не бойся, недалеко.

…Утром в четверг мало кто заметил, что Викентий бледнее и мрачнее обыкновенного. «Да голова чего-то болит», — отвечал он, если кто-то обращал внимание на его состояние. Но работа оставляла мало времени для душевных терзаний, и к обеду он уже был в порядке.

Пропавшего пьянчужку начали искать только спустя месяц, когда его горемыка-жена решила, что «загул» супруга, не склонного ограничивать себя в развлечениях, всё же слишком затянулся. Искали его без фанатизма, но, даже если бы люди в погонах в прямом смысле слова рыли бы землю, результат был бы тот же, как если бы дело не заводили вовсе. Пропойца неопределённого возраста растворился без следа, и вряд ли хоть одна живая душа сильно сокрушалась по этому поводу.

Он стал первым, кто лёг на алтарь благополучия дома номер девятнадцать. Так Викентий Закомельский, которого через пять лет все без исключения заводчане звали Викентий Петрович, превратился в жреца загадочного подземного Божества. Он помнил, как, ободрав с пленника нечистое тряпьё, уложил его на жертвенник и впервые услышал — нет, ощутил в голове — слова, призывающие Хранителя. Он повторял их, испытывая ни с чем не сравнимое ощущение человека, поступающего правильно, как надо.

Это повторялось каждые четыре года, накануне Касьянова дня.

Он не знал, что делает подземный Бог со своими жертвами. Являясь на зов, тот отдавал безмолвный приказ — «Поди отселе!» — и Викентий оказывался в подвале, возле крепкой кирпичной стены, в которой не было ни единой трещины, не то что промоины, через которую конь пролезет. Не любопытствуя, что за страшные чудеса творятся ТАМ, он спешил из подвала прочь.

После первого обряда он заметил в своей шевелюре несколько седых волосков. После третьего раза его голова приобрела окраску «перец с солью». Он не роптал. Такова была плата за благополучие в целом доме.

Две встречи с Ночными

Там, где сейчас стоит дачный посёлок в миллион дворов (это километров пять от наших сёл — Липного и Заозёрного), когда-то давным-давно было огромное озеро. Озеро это заросло и превратилось в низовое болото. В двадцатых годах болото осушили, стали торф копать, а в Липном (не в самом Липном, а в полкилометре от него) построили торфобрикетный завод и провели к нему от разработок узкоколейку. Потом, когда торф вычерпали, бывшие разработки стали отдавать под дачные участки. По узкоколейке некоторое время мужики на дрезинах гоняли, возили дачникам кто стройматериалы, кто дрова, кто навоз, а когда без ухода полотно расшаталось и дрезины стали кувыркаться каждую неделю, ж/д местного значения загнулась. Постепенно её растаскали, только кое-где ещё лежат рельсы, да видны трухлявые деревянные шпалы и ржавые костыли. А от заводика остались только стены да крыша, дырявая, как решето.

В том разрушенном заводике мы и собирались. В основном ребята из Липного, но заходили гости и из Дурыкина, и с дач, и с нашего Заозёрного. Мы — то есть я и Геныч — за последние два-три года в липнинской тусовке за своих считались. Спросите, почему мы туда ходили — да потому, что у нас в селе была тусовочка, да развалилась. Толян прошлой весной в армию ушёл; я ещё говорил ему — нахрен тебе это, у меня дядька военком, меня отмазал и тебе поможет. А он в ответ: нормальный пацан обязательно должен отслужить. Если ты не воин, то и не мужик. Кретин. Обломают ему там рога… Две близняшки-проблядушки, которых мы звали Белка и Стрелка, одновременно замуж выскочили, нашли каких-то лохов. Вот уж кому я не завидую, так это их счастливым мужьям. Знали бы ребята, как эти «девочки» за вечер на семи хренах поёрзать успевали, ещё групповушки устраивали и по ходу дела менялись… Лысый и Наташка иеговистами заделались, Семён на иглу подсел — в общем, костяк развалился, «старая гвардия» скисла, а молодняк, дети демократии — это просто туши свет. Вроде разница в возрасте лет пять, ну шесть, а такое впечатление, что они вообще с другой планеты.

В Липном ещё более-менее приличные ребята собирались, но и там началось разложение. Я решил, что последнее лето туда хожу. Так и вышло.

В тот вечер получилась, как говорят, взрывоопасная ситуация. Она и рванула, как сарай Валерика-бухарика, который додумался баллоны с пропаном и с кислородом вместе держать. Дашка явилась с каким-то новым, а вокруг них Джек, это Дашкин бывший кавалер, круги нарезал, но подойти так и не решился. А к Гришке брат двоюродный приехал, с зоны недавно откинулся: сидел за хулиганку, а понтов выше крыши. Так и бывает: серьёзный человек без дела возникать не станет, а шавка мелкая хочет всем свою крутизну показать. Ну и показал… свой богатый внутренний мир, так сказать. А виновата во всём Настенька, панкушка наша недоделанная. Она притащила коробок наркогрибов, только кроме Гришкиного братца, Дашкиного парня, Джека и её самой никто их жрать не стал. Дашкин парень грибок зажевал и говорит: «Что ж, уподобимся берсеркам». А Гришкин брат — забыл сказать, его Миха зовут… точнее, звали — сразу на него попёр: «Чё сказал? Кто гандон?» Тот пацан стал было Михею втирать — мол, были такие воины в древней Скандинавии, мухоморов нажравшись, в боевое бешенство впадали. А Миха не слушает: «Нет, пацан, ты совсем, я гляжу, базар не фильтруешь, ты на кого в натуре быкуешь?..»

Слово за слово, всем ясно, что у них дело миром не кончится, все слегка поднапряглись, чтобы разнимать, если слишком увлекутся. Только разнимать их не пришлось. «Берсерк» из кармана ножик выхватил да Михею в пузо — раз, два, три. Как швейная машинка. Гришка кинулся братцу на помощь и тоже нож из кармана тянет, а Дашка, не будь дура, ему подножку поставила. «Берсерк» Михея бросил и на Гришку, как кот, сиганул. Чиркнул ножом — Гриня только ногами дрыгнул, а из-под шеи кровь потекла. Вскочил «берсерк», цап Дашку за руку и — наутёк. Крикнул только: «Кто дёрнется, суки — порежу, как свиней!» И — через канаву, через пустырь — к лесу. А никто и не дёрнулся. Все в шоке. Михей ревёт, кишки потерял, а Гриня лежит смирненько и, похоже, холодеет. Девки визжат, парни орут друг на друга — «Чё, давай за ним, чё стоим-то, он тут, сука, двух пацанов ни за хрен сложил!..» — только догонять «берсерка» с Дашкой никто не рвётся. Кое-кто, вижу, вообще слился по-тихому. Вижу, Настёна по мобиле ментам звонит. А мне что-то совершенно не хочется в участок ехать да потом по уголовке проходить, пусть даже свидетелем. Во-первых, на кой ляд мне лишняя морока, коли я не при делах, во-вторых — как знать, не надумают ли менты перевести некоторых свидетелей в обвиняемые. Я и говорю Генычу: давай-ка, брат, отписываться. А его упрашивать не пришлось: у него ещё судимость не закрыта, условняк за хулиганку — и мы испарились в темпе.

Геныч ещё сказал по дороге:

— Слышь, а нас там вроде и не было, а?

— Правильно мыслишь, — говорю.

Пошли мы через лес — есть там одна тропинка, еле заметная, но ведёт почти по прямо. Идём и слышим где-то впереди и справа слабый-слабый такой стон. Меня сразу мороз по коже дёрнул. Я так скажу: я не супергерой, но и не трус последний (был бы трусом, теперь бы солнца видеть не мог), только вот у нас в лесу всякое случается. Там неподалёку старое кладбище, на котором уже сто лет никого не хоронят. Кладбище всё лесом заросло, оградки-памятники повалились, холмики оплыли, так что, бывает, ночью идёшь домой поддавши, да забредёшь туда невзначай — приятного мало.

Было дело: иду я по лесу, не то чтобы сильно пьяный, да и не очень поздно — только смеркаться начало. Ну, и выхожу к старому кладбищу. А обходить его — лишние полчаса. Я подумал: что я, сопляк, что ли, мертвяков, что ли, боюсь — и решил через кладбище идти. А оно хоть и заросло всё, но граница чётко выделяется — кой-где остатки старой ограды торчат, ну, и холмики, понятно, каких в нормальном лесу не встретишь. Так вот, подхожу я к кладбищу, и только было перешагнул границу ту, как враз ветерок повеял, листья зашелестели, на кладбище что-то заскрипело. Только я назад — всё стихло. Глюки, думаю, шагнул снова — опять та же хреновина. И так несколько раз. Я подумал-подумал и не пошёл. Потратил на дорогу лишний час, но зато нервы сберёг.

А ещё был случай: Геныч с Глюком покойным (тогда он ещё живой был) и Джеком как-то раз шли по лесу, тоже недалече от кладбища, и видят — мужик на пне сидит. Сам в белом каком-то балахоне, и голову опустил. Пацаны его окликнули, а он медленно так голову поднял, а вместо лица — чёрная пустота… Пацаны от того места быстрее ланей по лесу неслись, и, хоть никому не говорили, я думаю, что все они тогда обоссались. Филипповна, которая самогон гонит и на станции продаёт под видом коньяка, тоже рассказывала, как ещё двадцать лет назад видела в том лесу мужика в белом балахоне и пустотой вместо лица. Многие в том лесу и вокруг призраков видели, чуть ли не раз в месяц, и слава у этого местечка нечистая…

Так что, когда мы с Генычем стон услышали, оба дёрнулись.

— Слышал? — спрашивает Геныч.

— Слышу, — говорю.

— Ну что?

— Пошли поглядим.

Ну да, шёл бы я или Геныч один — повернул бы в другую сторону… наверное. А тут — надо друг перед другом крутизну показать.

Идти недалеко пришлось. Вышли мы на махонькую полянку, что и полянкой даже нельзя назвать — так, деревья чуть реже растут — и видим: на земле какая-то девчонка распята, в ступни и ладони ей короткие колышки вбиты. Голая лежит, сама иссиня-белая, даже светится, а ноги до лодыжек и руки до локтей чёрные от крови.

— Ни хрена себе, — говорю, — У нас что, сатанисты завелись?

— А мне похрен — сатанисты, онанисты, — говорит Геныч, — а эта щель тут кстати, а то я уже неделю никому не задвигал… — и тут он штаны расстегнул и болт вытащил.

— Ты чё, Геныч, — говорю ему, — по гнилой статье загремим!

— Иди ты, — говорит, — отдерём и в болоте притопим, делов-то, всё равно ей не жить — и лёг на эту деваху. — Ох, сучоночка, какая же сладкая-а! Ох, как ты любишь, когда тебя пялят, тварь! А ну, не спи, зараза, жопой шевели, а то изувечу.

Только Геныч успел раз пять на ней дёрнуться, как девка извернулась и в шею ему зубами вцепилась. У Геныча стояк сразу прошёл, завопил, как резаный:

— А-а! Не кусайся, сучка! Пусти, тварь, зубы выбью!

Я Генычу с ноги под рёбра накатил, он с девки и слетел. Та и вправду его здорово цапанула — вся шея чёрная от крови. Ничего, будет жить, сучонок — плохо, но недолго. Нагнулся я к девке, а она, вижу, напряглась вся, так бы и бросилась на меня.

— Не бойся, — говорю, — я тебя освобожу.

— Ах ты сука! — Хорошо, Геныч сперва заорал, а потом мне врезал — так я хоть успел уклониться, а то бы всё, кранты. Всё равно я так в берёзу башкой врезался — только звон пошёл. Геныч ещё пару раз хорошо мне накатил, я уж думал — забьёт, он, сучонок, не очень здоровый, но когда озлится, так в пять раз сильнее становится. Вдруг Геныч заорал и свалился, будто его кто-то за ногу дёрнул. Я малость очухался, смотрю — так и есть, девка, к земле прибитая, одной рукой его за щиколотку схватила. Как же, думаю, она его держит, у неё же кости раздроблены… Ну, удивляться некогда, я схватил дрын какой-то и накатил пару раз другу детства по дурной головушке, а третий раз бить уже не потребовалось. Я всё же для верности ему по почкам врезал, чтобы кровью мочился.

— Брось его, — стонет девка, — помоги лучше мне.

— Что делать-то? — спрашиваю.

— Колья… Колья выдерни… Не бойся…

А мне-то что бояться — не меня же к земле кольями приткнули. Вообще, сейчас пацаны гнилые пошли, есть такие, что анализ крови боятся сделать, да только это не про меня. Было дело — Геныча ребята с дач отмудохали, так что у него рука была сломана в двух местах, кость торчала и кровища из артерии хлестала. Я ему и шину наложил, и жгут закрутил, так что врач в травмпункте потом меня похвалил, а ведь нам тогда всего по тринадцать лет было… В общем, вытянул я у неё колышек из правой ладони и из обеих ступней, и сделал это спокойно и уверенно, будто всю жизнь такими делами занимался. Тут-то и понял я, что дело нечисто. Стоило мне колышки вытянуть, как у девки кровь перестала сочиться, и раны прямо на глазах затянулись. Встала она и говорит.

— Спасибо тебе, ты меня от смерти спас, а я тебя. Тебе повезло, что вы в драке кол задели да из моей руки его выдернули, и я смогла твоего дружка попридержать, а то бы забил он тебя. Я это знаю. Когда я схватила его за ногу, то почувствовала, что он жаждет убийства. Мне это хорошо знакомо. Я — вампир, меня Мастер к смерти приговорил, меня заговорёнными кольями к земле приткнули и оставили утра ждать, чтобы солнце меня спалило, но ты меня освободил, а второй раз меня по закону казнить не могут…

Я слушаю эту девку чокнутую и думаю: опять в магазин палёную водку завезли? У нас это запросто. Прошлым летом Сивый с Совой и Глюком палева нажрались и кони двинули; сам сколько раз с палева кровью блевал. Да нет, вроде, всё нормально, в глазах даже не двоится. А ещё думаю: как интересно у этих вампиров, совсем как у людей — «расстреливать два раза уставы не велят».

— Нет, — говорит девка, — это у тебя не глюки. И я не чокнутая. — Я глаза вытаращил, а она мне: — Ну да, я мысли ваши читаю, тут ничего сложного. Слушай: приговор Мастера никто из Ночного племени не может отменить — даже он сам. Только случай может спасти. Ты меня спас, и я тебя никогда не трону — даже если буду умирать от голода. Но кто-то из Ночных может находиться поблизости, так что тебе лучше убраться отсюда. Только сперва дружка своего добей да в болоте притопи, куда он меня хотел отправить.

— Ты что, — говорю, — мы же вместе из Липного уходили. Мусора меня первого притянут.

— Глупый ты, — говорит, — ну притянут, ну даже если посадят, так ведь не на всю жизнь. А тут речь о жизни и смерти идёт. О ТВОЕЙ жизни и смерти. Он тебя не пожалеет.

Мне что-то совсем хреново стало, аж протрезвел. Думаю: она, наверное, знает, что говорит, и Геныча надо добить. А сам торможу. Понятно же: одно дело — искалечить, даже замочить сгоряча в драке, а вот просто так, спокойно, взять и убить — это не каждый может. И сразу это не сделаешь. Настрой нужен соответствующий.

— Слушай, — спрашиваю, — а ты его можешь убить?

— Не могу, — говорит. — Ночные не могут убивать Дневных.

— А как же… — как же вы, думаю, кровь высасываете — а она злобно так говорит:

— А то — другое. И не спрашивай много. За разглашение тайны Ночных Дневным полагается смерть.

— Это так, — и выходит из-за дерева мужик — весь в чёрном, длинные волосы цвета воронова крыла колышутся, хотя ветра нет, лицо и руки белые-белые и светятся. — Элвис, ты обладаешь поразительным умением, как говорят Дневные, дважды подряд наступать на одни и те же грабли. Поздравляю — ты заработала себе ещё один смертный приговор.

— Это Мастер! — завизжала девка. — Беги! Беги, дурак!

— Не спеши, Дневной, — говорит Мастер. — Ты слишком много знаешь, чтобы просто уйти…

Тут Элвис кинулась на него, как кошка, и они по земле покатились. Я прикинул, не сыграть ли мне рыцаря, Ланцелота верхом на Дон-Кихоте, не спасти ли даму… прикинул и кинулся наутёк. Слышу, Мастер где-то позади орёт:

— Держите её! И его держите! Стой! — это уже мне, а я, понятно, только ходу прибавляю. Слышу, позади ветки хрустят — догоняют. Думаю: только бы не споткнуться, догонят — живым не быть… Слышал я, у вампиров сила нечеловеческая, бежали бы мы не по лесу — давно бы уже схватили, а между деревьями не разгонишься. Один вампир обогнал-таки меня, а я так удачно в него вписался, что сам удержался и дальше побёг, а он кубарем покатился.

Добежал до шоссе, и тут мне повезло — выкатился я прямо под колёса КАМАЗу, шофёр еле затормозить успел. Высунулся из кабины, орёт — ты что, мол, мать-перемать, под колёса кидаешься! Я в два счёта на ступеньку взлетел, дверь открыл и в кабину ввалился. Спаси, говорю, гонятся, убить хотят, поможешь — век не забуду.

Водила в непонятках:

— Ты чо, пацан, а? Ты чо? Чо те надо? — видно, что от страха отупел и не повезёт меня ни за какие коврижки. Ну, а мне — семь бед, один ответ. Ткнул его пятернёй в глаз, аж под пальцем что-то чвякнуло, вытолкнул из кабины и сам за руль сел. И по газам, куда глаза глядят.

Сижу я, кручу баранку и думаю: отъеду километров на десять-двадцать и хватит, далее пешком. Потому что, во-первых, тачку я форменным образом угнал, и чем быстрее я с ней расстанусь, тем лучше. Во-вторых, КАМАЗ — не легковуха, и чтобы им грамотно рулить, особенно в темноте, моих липовых прав категории «В» маловато. На шоссе, кстати — ни души. Помню, разминулся только с одной иномаркой и значения тому не придал. Но вскоре заметил, что какая-то тачка мне на хвост села. Сперва подумал — мусора, водила окривевший настучал. Нет, мигалки вроде нет. Подтянулись поближе, глядь-поглядь — та самая иномарка. Я поглядываю в зеркало заднего вида (стремновато всё же, когда на хвост садятся!) и вижу: дверь у тачки на ходу открылась, и двое на крышу вылезли. Поравнялись с «моим» КАМАЗом, подошли впритирку, и те двое на кузов вспрыгнули. Легко так, как на ступеньку поднялись. Тут я понял, что господа упыри ту самую иномарку перехватили и за мной в погоню пустились. И догнали. Ну, мне терять нечего — знай себе газ в пол вдавливаю, на спидометр не смотрю, чтобы не пугаться. Хотел сделать разгрузку кузова, да слышу — поздно: те двое уже на крышу кабины спрыгнули.

Тут я, не будь дурак, дал по тормозам, а скорость была, наверное, далеко за сотню. Упыри те ласточками на шоссе слетели. Я сам чуть сквозь лобовуху не вышел. Тут вылазит из иномарки ещё один упырь и прыгает на подножку, как я давеча. Я снова газанул и тех двоих, что с крыши слетели, в асфальт впечатал. А третий, что на подножку влез — он уже и дверь в кабину открыл. Я вывернул руль раз и другой, упырь на дверце повис, болтается, но не падает. И иномарка снова с кабиной выравнивается.

Я немного руль довернул, железки заскрежетали, и иномарка с вампирами в кювет ушла. А тот, что на дверце повис, зубами щёлкнул, рванулся и меня за руку схватил.

Хватка у него — что твой гидравлический пресс, у меня рука враз омертвела. Хорошо ещё, он опору потерял, а то бы выдернул меня из кабины. Болтается у меня на руке, подошвами по дороге шоркает. А я даже испугаться толком не успел. Вывернул у него руку, да так ловко, что упырь ни за что ухватиться не успел. Правда, кожу мне с руки содрал, клочьями висела.

…Что потом было — не помню. Провал в памяти, типа алкогольной амнезии. Часов пятнадцать, если не больше, напрочь вылетели. Дальше помню с момента, как сижу в каком-то придорожном баре, набухиваюсь джином. Я, кстати, его терпеть не могу, из слабоалкогольных, кроме пива, я «отвёртку» предпочитаю, и джин в здравом уме пить не стал бы. Вот так: сидел-сидел, пил-пил и вдруг — бабах! — ВСПОМНИЛ! Сперва, ясен пень, от страха холодным потом покрылся, потом понял: вроде всё пучком, и от упырей ушёл, и «оборотни в погонах» не прихватили.

А очнулся я вот почему: у меня на поясе мобильник замурлыкал, а на определителе Генычев номер высветился.

— Здорово, — говорит как ни в чём ни бывало, только голос какой-то глухой.

— Ну, здорово, — говорю, — коль не шутишь.

А он в ответ:

— Да какие тут шутки… Слуш, чё вчера было? Ни хрена не помню.

— Что, вообще ничего?

— Вообще. Пытаюсь вспомнить чё-нито — наплывает муть какая-то… кровища, упыри какие-то… И такое чувство, будто меня дубиналом лупешили. Мы вчера ничего не натворили в Липном, а?

Я хотел сказать — в Лимном натворили, но не мы, а мы натворили в другом месте — но удержался. Пытаюсь понять: помнит он что-то или действительно всю память отшибло…

— Да ничего страшного. А что, полицаи в селе, меня ищут?

— Да не, чё ты… Слуш, я чё звоню… Ты где вообще?

— Далеко. Отсюда не видно.

— Ну, ты как-нибудь возвращайся, что ли, а то тебя родичи твои спрашивали, ко мне заходили. А я и ска…

И тут хлоп — мобила возьми да сдохни! Я так-сяк, пробовал включить и выключить — нет, всё, глухо. Вышел на воздух, и сперва мне что-то так поплохело, что я подумал — готово, упырём становлюсь, уже солнечные лучи меня обжигают. Но потом проблевался — вроде немного ожил. Вернулся в бар, купил поллитра простой воды, прополоскал рот от тошнотины — совсем хорошо стало. Голова только тяжеловата, но это пройдёт. Вышел я снова на дорогу, сориентировался на местности — мать-перемать, я ж в двухстах кэмэ от дома, в другую область укатил! И в кармане какие-то рублишки с пятёрками перекатываются. КАМАЗ, на котором я от упырей удирал, я, ясен пень, где-то бросил, и возле него лучше не отсвечивать. Потому что возле него теперь не упыри, а «оборотни в погонах» крутились.

Стал тачки стопить, а пока остановишь того, кто готов тебя в нужно направлении за «спасибо» отвезти, сто лет пройдёт, проклянёшь всё. Я и проклял. Никаких мыслей не осталось, только одно — доехать бы кое-как.

А когда доехал до развилки, откуда до Заозёрного три километра по грунтовке, вылез… тут меня и торкнуло. Ну да, тормоз — тоже механизм. А тут вдруг дошло: ведь если бы мои родаки стали меня искать — они бы мне и позвонили, а не к Генычу бы пошли. И что-то мой друг детства по телефону глухо звучал. Будто лежал мордой в землю, а в затылок ему ствол упёрли, как-то так. Я было дёрнулся своим позвонить — ах ты ж сука, телефончик-то сдох! И одолжить не у кого.

Положеньице, доложу я вам! Друг детства меня в какой-то блудняк втравить норовит, связи нет, денег — тринадцать рублей мелочью, блинчики по воде запустить… А дело уже к вечеру, темнеет, дождик накрапывает. Подумал я, прикинул так, эдак и рзэдак… да и пошёл «до сяла раднова».

Вот на хрена я это сделал, спросите? Отвечу: а деваться было некуда. Только я решил поперва не к себе, а к Генычу завернуть, да как следует его расспросить, что к чему.

Дом, где жили Геныч и его мамашка, стоял почти на самом краю. От него по левую руку (это если спиной к улице стоять) — Ларискин плант, а ещё дальше влево — избушка-развалюшка, там жила старушка глухая. Плант — это так у нас незанятый участок между усадьбами называют. Да, так вот. Подхожу к калитке и вижу Генычеву мамашку, Лиду: кверху жопой в грядке ковыряется.

— Привет, — говорю, — Лида.

Мы все с Генычевой мамашей запросто общались. Потому что каждый третий из моих погодков с ней девственности лишился, а уж драл-то её точно каждый второй. Я в том числе. Говорили, что и сынку под настроение давала, только я в это не очень-то верю.

А ведь была когда-то нормальной бабой, не шлюхой и не пьяницей. Просто есть такие: пока всё окей, они нормальные люди, а как только везение кончается — враз опускаются ниже плинтуса. Семья у них была не из бедных. В девяносто втором её муж — Генычев папаша — в бизнес ударился, через год погорел, но не пропал, снова из нуля начал подниматься, вкалывал день-деньской без выходных и праздников, чтобы семья не в нищете жила. Да на горе своё связался с Мавроди, причём как раз накануне крушения пирамиды. Не так уж много он на этом потерял — в девяносто третьем вообще остался с голой задницей. Скорее всего, просто нервы сдали, он и сломался. Стал пить, допился до белочки и из дома куда-то сгинул. Тогда и Лида пустилась во все тяжкие. Пить стала, как слон, и давать кому попало: только ленивый её не трахал…

Лида нехотя распрямилась, глянула на меня: рожа у ней опухшая, красная. Видно, что месяц напролёт день гранёного стакана празднует. Интересно, на какие шиши — она же работу «бросила». Так она всем говорит, только верится слабо: работа у неё была не из тех, которые бросают за здорово живёшь. Ну сами подумайте: работала в пекарне, почти штука баксов в месяц, да ещё питание за счёт фирмы… Брешет, сука — выперли её, скорее всего, за пьянство, лень и раздолбайство. А деньги на «горючее», наверное, из кого-то высосала — она это хорошо умеет. Впрочем, я что-то опять отвлёкся.

— А-а, ты? — говорит.

Вот самый идиотский вопрос! Нет, блин, не я, аватара моя!

— Заходи. К Генке, небось?

— К нему.

— А я-то думала, — таким томным блядским голосочком, — ко мне… Проходи в дом, он у себя валяется. Как вчера пришёл, так завалился, укрылся с головой и не вставал. Что, опять вчера палевом набухались?

— Это, — говорю, — у него спрашивай, — и вошёл в сарай.

Вот вы спросите, почему в сарай, а не в дом? Дело в том, что сарай не отдельно от жилого дома стоит, как у всех, а под одной крышей. Как входишь, попадаешь сперва в сарай. Направо — небольшая лесенка и вход в жилое помещение. А в сарае, который у них за сени и за прихожую был, по стенам инструменты какие-то висят, другие валяются, половина поржавела. Надо сказать, у Геныча аллергия на работу, для него гвоздь вколотить — великий подвиг. Не то чтобы руки из жопы росли, а просто лентяй редкостный. Когда надо, он вкалывает как папа Карло. Дизель-генератор например, собственноручно сделал — у нас в селе без этого нельзя, каждую неделю электричество вырубается…

В конце сарая — сортир для самоубийц. Чтобы туда пойти, надо с головой не дружить. Система такая: скользкий пол, весь в какой-то пакостной слизи, в нём вырублена дыра. Никакого стульчака и в помине нет. К дыре подходишь, а пол всё сильнее прогибается, поскрипывает: мол, иди-иди, коли хочешь в говне утопиться. Я один раз там был, и мне этого хватило. А Геныч и его мамашка чокнутая — нормально ходят, облегчаются да похваливают…

В сортир я, конечно, не пошёл, а пошёл по лесенке направо и в Генычеву каморку. Тоже не для слабонервных. Как входишь, кажется, что в склеп попал. Окна занавешены, темно — день от ночи не отличишь — и какой-то дохлятиной пасёт.

…Только я вошёл и дверь закрыл, как мне сзади горло перехватили, так что в глазах почернело.

…Очнулся я почти сразу — и вижу прямо перед носом пол. Лежу на полу, а Геныч (ну некому больше, это я сразу понял и не ошибся) мне ноги чем-то связывает. Попробовал руками дёрнуть — хрен-то, он мне уже локти и запястья стянул.

— Геныч, ты что творишь, урод?.. Спятил, мать твою?

— Закройся, — пыхтит и продолжает что-то там наматывать. — Думаешь, ублюдок, я ничего не помню? Всё помню…

— Ага, — говорю, — и я помню, как мы тебя, шлюхин ты сын, хором в жопу драли.

Ничего подобного, конечно, не было, но надо же было как-то Геныча зацепить. Геныч мой юмор оценил — так по башке накатил, что я на пару секунд вырубился — и говорит:

— Закрой пасть, а то язык вырву и тебе в жопу засуну. Ты меня вчера убить хотел. Я это помню.

— Геныч, — говорю, — да та чё, кто об такое, как ты, говно мараться станет? Если б я тебя убить хотел, я бы это сделал. — Помолчал и добавил: — Надо было, наверное. Элвис вчера советовала, зря я не послушал.

Геныч аж зашипел.

— Эту тварь казнили. Она предала Ночное Братство и подняла руку на Мастера. Её распяли на земле, и утром её сожгла Небесная Смерть. А она вопила, чтобы её пощадили. Она клялась найти тебя, вырвать тебе кишки и тебя ими удавить. Только её всё равно казнили, потому что Братство не прощает предателей. — Ещё раз пинка вкатил и продолжает: — Я бы и сам с удовольствием убил тебя, но Мастер велел взять тебя живым. Он хочет предложить тебе Посвящение в Ночное Братство. Каждому Дневному, узнавшему тайну Братства, предлагается выбор: посвящение или смерть.

Я, хоть и звенели в башке колокола (стряс мне старый кореш мозги, жертва аборта!), услышал всё это и охренел: Геныч вампиром заделался. Это, кстати, после вчерашнего меня не больно-то удивило. Меня больше удивило, как этот придурок вещать начал — прямо как по писаному, да с дрожью в голосе. Видно, этот Мастер для него — всё и даже немного больше. Наверное, велит ему Мастер дерьмо жрать — сожрёт и ещё похвалит, что такой чести удостоился…

— А не пошёл бы, — говорю, — твой дерьмовый Мастер со своим Посвящением к такой-то матери?

Я уже говорил, что не я супергерой — просто, когда совсем край подошёл, плакать и просить бесполезно. Известно — ту собаку пинают, какая скулит. А если ты зубы скалишь, то пинать тебя, может, и не рискнут. Главное — чтобы твой страх не почуяли… Вот и Геныч пинать меня не стал, помолчал секунд пять и говорит деревянным голосом:

— Много базаришь, Дневной. Мастер тебе всё объяснит. — А сам объяснять ничего не стал, надел мне на голову мешок, который так вонял, будто его мамашка вместо тампонов использовала (неделями не вынимая), и волоком потащил куда-то. По пути я, правда, обо что-то неудачно приложился и опять в астрал ушёл.

Через некоторое время очнулся — понятно, связанный и с вонючим мешком на голове, да ещё заваленный каким-то хламом. Попробовал поворочаться — что-то тяжёлое на грудь давит, так что еле дышу. Но вообще воздух есть. Значит, он меня хоть не закопал заживо, и то хлеб.

Вот так лежу я, из астрала постепенно в реал выпадаю, и начинают в башку разные мысли лезть. О «посвящении». Интересно, как они это делают? По старым поверьям, вампиром становится каждый укушенный. Нет, вряд ли всё так просто: тогда бы на земле одни вампиры и остались. Значит, как-то иначе. Как? В фильме «Интервью с вампиром» при «посвящении» нужно было выпить крови вампира. А ещё в одном фильме, пиндосском, не помню, как называется — так там «посвящение» проходило при сексуальном контакте с вампиром. Причём без разницы, какого рода контакт: нормальный или не совсем. А меня почему-то совсем не тянет подставлять очко Мастеру, равно как и кому-либо другому. Или заставят натянуть какую-нибудь деваху с клыками? Да и не в том дело — как. Не хочу вампиром становиться. Почему? Да просто так: терпеть не могу, когда за меня кто-то что-то решает. Родаки меня, было дело, в универ пропихнули — я полтора курса отучился и сказал: на хрен надо. Нашёл нормальную работу и не жалею: и деньги водятся, и знаний нужных поболе, чем у разных «высокообразованных»…

Стал я ворочаться, вертелся час, не меньше, и из-под груды хлама кое-как выполз. Даже, пока лез, скотч на руках обо что-то порвал — это мне вроде как выпал от судьбы бонус за упрямство. Мешок снял, ноги распутал — пара секунд, и я свободен.

Встал — вокруг темно, как в жопе негра. Только Генычев сарай я по запаху всегда узнАю. И сориентируюсь запросто, потому как сортир для самоубийц вместо Полярной звезды. Куда как проще: выход налево от полюса вони…

Дверь, конечно, заперта. Ну да не беда: порылся в железках минуты две, нашарил топор… и тут меня кто-то холодной-холодной рукой за плечо придержал и спрашивает:

— Далёко собрался, Дневной?

Я чуть в штаны не напустил. Шарахнулся от ТОГО — да в стену врезался, аж искры из глаз брызнули. ТОТ тихонько хохотнул, щёлкнул пальцами, и сарай осветился. Очень странно — серебряным светом, похожим на лунный, но не совсем, и откуда он идёт — непонятно. Вроде бы сам воздух засветился.

Тут я увидел: стоят передо мной три упыря. Все трое в чёрном, рожи иссиня-бледные, а губы — ярко-красные, и глаза горят, как звёзды. Один — Геныч, один какой-то незнакомый, а между ними — Мастер.

Его я первым узнал, даже прежде Геныча. Я его ещё в лесу намертво запомнил, и сейчас, ЕСЛИ ЧТО ВДРУГ, узнаю. Да если бы и не запомнил, понял бы, что это — Мастер. Вроде бы и ростом был пониже, чем оба других, а кажется — выше. Слева на поясе шпага висит в ярких серебристых ножнах. И светится какими-то чёрными лучами: и не видишь их, а чувствуешь, что они есть. Причём от Мастера — особое свечение, от шпаги — особое. Видно, что они — Мастер и шпага, точнее, тварь, которая шпагой прикидываются — хоть и вместе, но каждый сам по себе. И кто из них важнее — ещё вопрос…

Мастер улыбнулся, шагнул чуть вперёд и говорит:

— Скоро ты будешь не хуже нас видеть в темноте. Клянусь светлым ликом Луны, что, соприкоснувшись с Миром Ночи, ты уже не захочешь возвращаться в жгучий безжизненный День, даже если тебе представится такая возможность. Ты услышишь, как поют навьи, купающиеся в волнах северного ветра. Услышишь музыку зыбких детей тумана и шёпот тьмы. Ты узнаешь, как пахнет кровь наших жертв — Дневных, и единожды попробовав, не захочешь более другой пищи.

Я и говорю ему:

— Думаешь, мне это надо?

А он отвечает:

— Может быть, тебе действительно не нужна вечная жизнь во всеблагом лоне Ночи. Что ж, выбор есть всегда и у всех. Даже у Дневного, вмешавшегося в дела Ночных и причастившегося их тайн. Выбор богат: вступление в Ночное Братство или смерть.

— Так с этого, — говорю, — и надо было начинать! — и без замаха рубанул Геныча по ногам — он с левого краю стоял, как раз там, где я решил прорываться. Друг детства завопил, но почему-то не упал сразу. Тогда я ему поперёк рожи рубанул, он и с копыт долой. Второй, что слева от Мастера стоял, на меня как рысь сиганул, только я присел, и он надо мной пролетел и об пол грянулся. Пока он после приземления чухался, я ему хребет перерубил.

…Милое дело, скажу вам, когда клинок в живую плоть врезается, и ты чуешь, как она подаётся, как кости хрупают, точно сахарные! И кажется, что в тебя вливается сила того, кого ты грохнул. В фильме «Горец» на сей счёт не так-то много и навыдумывали…

…Тот упырь тоже завопил и по полу распластался. Я топор из него выворотил, поднялся, хотел на Мастера кинуться, чтобы его сложить: кончил дело, оботри инструмент, ха-ха! Только почему-то не кинулся. Слишком уж он спокойно стоял, и видно, что боялся меня не больше, чем ёж — голую жопу…

Посмотрел, вздохнул и шпагу потянул из ножен. Вроде медленно потянул, только вот не успел я и глазом моргнуть, как она зашипела коротко по-гадючьи и в руке у него оказалась. И кончик в метре от моего носа сияет и не дрогнет.

— Всё в порядке, друзья, — говорит Мастер — и мне: — Ты сам решил свою судьбу, Дневной. Ты мог бы стать членом Братства, но не захотел. Что ж, каждому своё. Ты загладишь свою вину, исцелив благородных Братьев, раненых тобой.

— Ага, — говорю, — я твоих гомиков полечил, сейчас и тебя вылечу — топором.

А Мастер спокойно так отвечает:

— Нет, глупый Дневной. Своей кровью. Это главное лекарство Ночных. И не пытайся острить — у тебя это плохо получается. К тому же ты меня боишься.

А я и в самом деле пялюсь на его шпагу — прямую, гладкую, сияющую так, что под ложечкой сладко и тошно ноет — и торможу. Пока Мастер трепался, я бы двадцать раз его зарубить успел. Если б не боялся.

И думаю я, что вот сейчас приблизится он ко мне, прекрасный и сильный, вонзит в горло свой серебристый клинок, спустит кровь, которая всё равно во мне без толку киснет — и станет так хорошо, прохладно, спокойно, ведь больше ничего мне и не надо… Тут я глянул Мастеру в глаза и понял, что это он на меня одурь нагоняет. Зло меня взяло. Ах ты, думаю, педик с жестянкой, ещё мозги мне будешь компостировать? Да я тебя размажу!..

Мастер, видно, мысли мои прочитал, понял, что я с крючка сорвался — и кинулся на меня. Только я ждал этого, и шпагу его по внешней дуге топором отбил. Полетели искры: от шпаги — бледно-голубые, от топора — золотые. Хотел я Мастера тут же и зарубить, да он так шпагой отмахнул, что чуть меня не располовинил. Я еле успел увернуться и кувырком покатился. А тут ещё бывший Геныч меня за лодыжку схватил, как его вчера Элвис сцапала. Вот, думаю, неймётся уроду, даром что рожа на две половинки раскроена и ноги обе сломаны… Что ж, я его и без руки оставил. Он и завопить уже не смог, а рука его — обрубок — так и осталась на моей ноге висеть. Тут Мастер подскочил и хотел меня проткнуть, да я снова увернулся и успел даже левое колено ему подрубить.

Взвыл Мастер, но устоял.

— А ты, — говорит, — не так прост оказался, Дневной. Ну ладно. — Зашипел по-гадючьи, направил на меня шпагу, и не успел я глазом моргнуть, как шпага змеёй обернулась и из рук мастера на меня сиганула.

Я хотел отскочить, да не смог — Генычева отрубленная рука так мне левую лодыжку сдавила, что я ногу ниже щиколотки чуять перестал. Вместо того, чтобы сбежать, на четвереньки брякнулся. Змея у меня над головой просвистела и в стену вписалась. Звук был такой, точно в стену кочергу швырнули. Так эта сволочь не упала, а прямо от стены развернулась — уж не знаю, за что она там зацепилась — и снова на меня прыгнула.

Я топором отмахнулся, а змеища вокруг топора обвилась. Хочу я бросить топор, а не могу — гадина мои руки к топорищу хвостом прижала.

Как я не обоссался тогда — не знаю. Помню, что рассмотрел змею хорошо, умел бы нормально рисовать — по памяти бы до чёрточки нарисовал, хоть и видел всего несколько секунд. Сама она тонкая, в серебристой чешуе — каждая чешуйка радугой переливается; пасть — тёмно-вишнёвая, как железо раскаленное, четыре клыка — тоже как железо, только раскалённое добела, аж светятся. А глаза — ярко-ярко-красные: посмотрел я в них и понял, что главный тут — не Мастер, а вот эта гадина…

Вампиры от радости взвыли, а Мастер говорит:

— Ползи ко мне, Дневной. Хуже уже не будет. Ты меня рассердил, а теперь у меня в руках. Смотри, чтобы я не рассердился ещё больше…

— НЕТ!

У Мастера первый и последний раз пачка отвисла. У меня — тоже. А Элвис — это была она — прыгнула ко мне, оторвала от меня серебристую гадину и говорит:

— Руби Мастера!

Стоит она голая, как в прошлый раз, и светится, как гнилушка, а в руках Мастерову змею держит за шею у самой башки и за хвост. Вытянула её, как верёвку, а змея дёргается, вырваться хочет, у Элвис руки дрожат… Вижу я — долго она гадину не удержит. Поднялся, подковылял на полутора ногах к Мастеру и вижу, что гомик хренов трухнул.

— Не делай этого, Дневной, — говорит. — Хуже будет.

— ТЕБЕ хуже, — говорю — и рубанул его по руке, которой он дёрнулся меня за горло схватить. И ещё раз. И по башке. И ещё по башке. И ещё…

А Элвис говорит:

— Головы им отруби! Быстрее!

Ну, меня дважды просить не надо. Отчекрыжил я им бошки, всем троим.

— Всё? — спрашиваю.

— Наверное… — сипит она, и тут я сообразил, что она змеищу держит из последних сил.

— Давай, — говорю, — эту гадину сюда, я ей тоже башку оттяпаю.

А змеища тут дёрнулась, из рук Элвис вырвалась, брякнулась на землю, отползла метра на полтора и встала, как кобра. И туда-сюда покачивается. Выбирает, на кого броситься первым. Глаза алые сияют всё ярче и ярче.

Элвис то ли вздохнула, то ли простонала от ужаса. И тут я… не знаю, что на меня нашло — шагнул между нею и змеёй.

Так мы стояли без движения секунд двадцать, наверное. Змея так и не прыгнула. Всё смотрела мне своими угольками и вдруг УСМЕХНУЛАСЬ. Дескать, не боишься меня? Правда? Хвалю. Но вы оба всё равно слабее меня. Сильнее меня нет никого в мире. И я заберу ваши жизни — когда захочу.

…И нырнула в землю — только мы её и видели. Нет, конечно, тварь меня не испугалась. Просто решила оставить нас в живых. Пока.

Элвис воздух выдохнула и говорит мне:

— Иди сюда, я помогу тебе избавиться от лапы твоего дружка. Конечно, как взойдёт солнце, она растает, но до того времени у тебя начнётся гангрена.

А я и забыл, что Геныч меня за ногу пытался схватить. Хотел шагнуть, да в ногах запутался и шлёпнулся. Элвис ко мне подбежала, пятерню полумёртвую от моей ноги отодрала и в общую кучу кинула.

У меня в ноге сразу такие «иголочки» закололи, что я от боли чуть на стенку не полез.

— Ничего, терпи, — говорит Элвис. — Тем более что мы ещё не всё сделали. Найди носилки побольше и какое-нибудь горючее, только побыстрее.

— Зачем?

— Меньше спрашивай — дольше проживёшь.

Нашёл я и то и другое. Пока я искал, Элвис вампиров разделала, да так лихо, что не разобрать было, где Геныч, где Мастер. Потом мы эту кучу дохлятины в несколько приёмов на Ларискин плант вынесли. Помню, мясо на носилках всё время шевелилось, и когда Элвис куски тел на носилки нагружала, из рук её пыталось вырваться. Мы сложили дрова из Генычевой поленницы, керосином и солярой облили (я тогда подумал: хорошо, что у нас постоянно перебои с электричеством, а то пришлось бы у соседей бензин красть), сверху навалили куски вампирских трупов — и подожгли.

Ну и воняло же от этих тварей! И ещё они корчились в костре, как живые, только что не вопили. Но горели хорошо. Мы, правда, до конца не досмотрели — ушли, чтобы не объясняться с соседями, которые на свет костра да на запах шашлычка сбегутся. Перелезли мы через прясла, вышли на позада, а там перебрались через канаву и ушли в поле.

— Взойдёт солнце и испепелит ИХ, — говорит Элвис, — но так надёжнее.

— А уже скоро рассвет, — говорю.

— Знаю, — говорит, — и потому надо спешить.

Идём дальше. Впереди тёмное замаячило — заросли кустов вокруг Дурыкинского оврага. Он поле режет почти напополам, а через несколько лет, пожалуй, в село войдёт, как конница батьки Махно, хоть и пытаются его укреплять. Из оврага туман поднимается, по полю вверх ползёт, клочки его вихрями завиваются и пританцовывают. Тут Элвис остановилась и говорит:

— Слушай меня внимательно. Если послушаешься — может быть, останешься жив. Сейчас, когда Мастер мёртв, в Ночном Братстве начнётся горячее время. Многие захотят стать Мастером, и я тоже хочу попытать счастья. По закону Мастером может быть только мужчина, но я думаю, что у меня есть шанс.

— Почему?

— Это долго объяснять. Ты всё равно не поймёшь, да и ни к чему тебе это знать. Каким бы совершенным закон ни был, однажды случается то, что не было в нём предусмотрено. И тогда закон приходится менять. Или нарушить. Только это наши дела, которые тебя не касаются. Тебе повезло — ты остался жив, хотя тебя и приговорил Мастер, а я обещаю, что никогда не трону тебя. И если стану Мастером, то и другие тебя не тронут — я не велю. И это всё, что тебе нужно знать. А теперь исчезни отсюда. Чем дальше и быстрее — тем лучше. Прощай.

По делу о драке, в которой тот шальной «берсерк» Михея и Гришку замочил, многих дёргали. И меня в том числе. И так и эдак подкатывали, то обещали на службу принять, потому что я, типа, такой парень, которые им нужны (с чего это вдруг?), то грозились «перевести из свидетелей в пособники»… Бились, бились да и отступились. Я сказал им, что мы с Генычем пришли, посидели и ушли, а драка, наверное, после нашего ухода началась, потому что я о ней только слышал.

Ну да, слышал. Про Дашку и её «берсерка». В инете писали, что девчонка молодая с парнем отобрали у мужика тачку, умчались на ней, а потом ограбили магазин в дачном посёлке. По приметам — как раз они. Вот только потом про них ни хрена не слышно было. То ли подались куда подальше, то ли наскочили на каких-то ещё более крутых ребят, которые их на тот свет спровадили. А за драку менты приняли Джека и Настюху. За идиотизм, на самом деле. Джек — тот Гришкин ножик сдуру в карман припрятал, а на него Гришкина кровь попала. Кровь — есть, отпечатки — есть, что ещё надо? Правильно: признание! Этому дурачку сказали: мы тебя к чебурекам кинем, там тебе за твой «тоннель» в ухе такой тоннель в жопе пробьют, что не обрадуешься. Джек и поплыл. Прошлым летом он себе сдуру «тоннель» в ухо продел, ну, а как заехал, так до усрачки боялся, что злые зеки с него за это спросят. Ну, и приплыл на пятнаху. По слухам, сидит нормально — в смысле, могло быть хуже. А Настюха не допетрила скинуть коробок с грибами. Хотя сама же ментов вызванивала. Ей и приделали «хранение и распространение».

А с Генычем такая история получилась. Через месяц после этого приключения мамашка его заметила, что сынок куда-то запропастился. Ещё через неделю она догадалась заяву написать. Искали его, да не нашли. Меня и по этому делу тягали, и я мог бы мно-о-ого интересного рассказать, но, понятно, не рассказал. А Лида через некоторое время усадьбу продала и пропила. Недавно видел одного парня из Заозёрного: он говорил, что она уже где-то на вокзале побирушничает.

Мы тоже дом продали. В селе теперь многие дома продают. Только покупателей всё меньше и меньше. С этого лета в селе и вокруг стало что-то странное твориться. Что-то настолько странное, что безликих ребят в балахонах теперь с нежностью вспоминают.

А я всё вспоминаю, как Элвис, облитая лунным светом, шла по полю к Дурыкинскому оврагу, и не обернулась, когда я окликнул её; как я побежал за ней, но не мог догнать, хотя она и шла не спеша, как вошла она в туман и пропала… Я по всему оврагу шарил, пока не взошло солнце, но, конечно, Элвис и след простыл. Искал я её и на следующую ночь, и потом, и всё без толку. Только я всё равно её найду. Потому что серебристая змея ей жизни не даст. А, защитить её, кроме меня некому.

Я так решил: либо я буду с ней, либо не буду вообще.