ТегКак - Навсегда

Глава 1, Назад в прошлое

Астрал сидела на подоконнике и смотрела на закат. Это был её ритуал — каждый вечер, если не было дождя, она забиралась с ногами на широкий деревянный подоконник старой хрущёвки, прижималась плечом к оконной раме и смотрела, как солнце уходит за крыши. За те три месяца в сером мире она до боли, до физической ломки скучала по цветам. Теперь она пыталась наверстать упущенное — вглядывалась в каждый оттенок, запоминала, как розовый переходит в оранжевый, а оранжевый — в лиловый. Как облака наливаются золотом, а потом гаснут. Как загораются первые звёзды — бледные, едва заметные в городской засветке, но всё равно живые.

Мама не спрашивала, почему дочь часами сидит у окна. Она вообще мало спрашивала после возвращения. Боялась спугнуть. Первые недели она просто заходила в комнату по пять раз за ночь — проверить, дышит ли. Астрал просыпалась от скрипа двери, от осторожных шагов, от тёплой ладони, которая касалась её лба. Она не злилась. Она понимала.

Прошло полгода. Шесть месяцев с того дня, как они вывалились из портала в туалете «Золотого Яблока». Жизнь постепенно вошла в колею. Сначала были бесконечные допросы: полиция, родители, журналисты. Пятерка сговорилась держаться одной версии: заблудились в пещере во время турпохода, долго выбирались, связь не ловила. История была шита белыми нитками, но кому нужна правда о подземном мире, стражах и бортой? Кто в такое поверит? Поэтому власти списали всё на чудесное спасение, журналисты сняли пару сюжетов и потеряли интерес, а родители были так счастливы, что не задавали лишних вопросов.

Потом началась учёба. Астрал восстановилась в университете, сдала хвосты, которые накопились за время отсутствия. Это было странно — сидеть на лекциях, слушать про макроэкономику и помнить, как она держала купол над Войдом, пока кровь текла из носа. Как она выжгла себя досуха, чтобы он успел ударить. Как древний страж смотрел на неё четырьмя красными глазами. Преподаватели не знали об этом. Одногруппники не знали. Никто не знал.

Только Пятерка. Они встречались раз в неделю — в том же «Золотом Яблоке», у того же фонтана. Это стало традицией. Сидели на фудкорте, ели бургеры, говорили о чём угодно, кроме того, что было. Но каждый из них носил на предплечье шрам. И каждый знал: борта всё ещё здесь. Не на руке — в сумке, в ящике стола, под подушкой. Они не могли снять её — только носить с собой. Слишком живая, слишком тёплая, слишком родная.

Астрал поднесла руку к лицу и посмотрела на тонкий серебристый шрам на левом предплечье. Борта лежала в ящике стола, завёрнутая в старую футболку. Она не доставала её уже месяц. Боялась, что если достанет — снова захочет туда. В серый мир. В Гавань. К Элире, Эннике, детям. К сражениям и адреналину. К тому ощущению, когда ты точно знаешь, зачем живёшь.

Она тряхнула головой, отгоняя мысли. Закат догорал. Пора было ложиться.

И тут зазвонил телефон.

Номер был незнакомым, но что-то внутри ёкнуло. Она ответила.

— Астрал, — голос Войда звучал глухо, напряжённо. — Ты дома?

— Да. А что случилось?

— Борта. Она нагрелась.

Астрал почувствовала, как сердце пропустило удар.

— Что?

— Нагрелась и пульсирует, — Войд говорил быстро, сбивчиво, как будто сам ещё не до конца верил. — Я сидел, кино смотрел, а она лежала в ящике. И вдруг чувствую — тепло. Достал — она светится. Не так, как раньше. По-другому. Знаешь, как маяк?

Астрал уже вскочила с подоконника, выдвинула ящик стола, развернула футболку. Борта лежала там — тусклая, холодная. Ничего. Она взяла её в руки, и в этот момент пластина дрогнула. По поверхности побежали тонкие, едва заметные линии света — голубоватые, с золотистым отливом. И она стала тёплой. Не горячей, как в бою. Тёплой, как ладонь друга.

— Вижу, — прошептала она в трубку. — У меня тоже.

— Я обзвонил остальных, — продолжал Войд. — У всех то же самое. У Вогонь нагрелась, пока она спала, и разбудила её. У Фиолетыча пульсирует в такт чему-то. Мондей замерил интервалы — это не случайность. Это сигнал.

— Сигнал? Откуда?

— Оттуда, — голос Войда дрогнул. — Из Серой Гавани. Я помню этот ритм. Элира говорила: если борта пульсирует так, значит, где-то рядом опасность. Маяк бедствия. Его использовали, чтобы позвать на помощь, когда всё было совсем плохо.

Повисла пауза. Астрал смотрела на пульсирующую пластину в своей руке и пыталась осмыслить услышанное. Сигнал из Серой Гавани. Маяк бедствия. Прошло полгода, а их всё ещё зовут. Или — снова зовут.

— Когда? — спросила она.

— Завтра. У фонтана. В десять утра. Я уже всем сказал.

— Я буду.

Она положила трубку, села на кровать и уставилась на борту. Пластина мерцала в полумраке комнаты — тепло, ритмично, настойчиво. Где-то там, в сером мире, что-то случилось. Что-то, что заставило тех, кто выжил, послать сигнал. Что-то, что требовало их возвращения.

Она легла, но не спала почти всю ночь. Смотрела в потолок, слушала тихое мерцание борты и думала. О Серой Гавани. О детях — Лин, Таре, Ние, Руне, Мике. О том, как они учили Пятерку держать купол, бить иглой, лечить под крики. Об Элире, которая стояла у восточных ворот и прощалась с ними. Об Эннике, которая подарила Вогонь амулет. Они были там. И они звали на помощь.

Астрал сжала борту в кулаке. Она решилась. Она вернётся.

Утро было холодным — ноябрь в Краснодаре выдался промозглым, с ледяным ветром и моросящим дождём, который, казалось, проникал под любую одежду. Астрал натянула свитер, куртку, обмоталась шарфом. Борту положила во внутренний карман — ближе к сердцу. Она пульсировала всю дорогу, пока трамвай тащился через пробки, пока она бежала от остановки до торгового центра, пока поднималась на эскалаторе на второй этаж.

У фонтана уже стояли Войд и Вогонь. Войд был в расстёгнутой куртке, несмотря на холод, и нервно мерил шагами плитку. Вогонь сидела на бортике фонтана, закутавшись в шарф до самого носа, и смотрела на воду — настоящую, прозрачную, чуть подкрашенную подсветкой. Они держались за руки, и Астрал заметила, как побелели костяшки Вогонь — она сжимала пальцы Войда слишком сильно, как будто боялась, что он исчезнет.

Подошёл Фиолетыч — в дурацкой шапке с помпоном, которую ему, видимо, связала бабушка, и с термосом в руках.

— Кому чай? — спросил он вместо приветствия. — С облепихой. Мать заставила взять. Говорит, ноябрь, холодно, заболеешь.

— Ты скажешь ей, куда мы идём? — спросила Астрал.

— Нет, конечно. Она думает, мы в кино.

Последним пришёл Мондей. Он был в своём обычном пальто, с новыми очками и неизменным блокнотом в руке. За полгода он сменил три блокнота — исписал их заметками о стражей, о слоях, о природе бортой. Теперь он носил с собой четвёртый, и Астрал подозревала, что в нём уже есть записи о сегодняшнем сигнале.

— Я проанализировал пульсацию, — сказал он, даже не поздоровавшись. — Ритм неравномерный, но с определённым паттерном. Три коротких, один длинный, три коротких. Это не просто сигнал тревоги. Это просьба о помощи. Срочной.

— Мы поняли, — кивнул Войд. — Все борты при вас?

Все кивнули. Борты были с ними — у кого в кармане, у кого в сумке, у кого в рюкзаке. Тёплые, пульсирующие, живые.

— Тогда идём.

Они подошли к туалету. Это была та же дверь, что и полгода назад: стеклянная, с наклейкой «М» и «Ж», чуть потёртая, с царапиной в нижнем углу. Та самая дверь, через которую они вошли в другой мир. И через которую вернулись.

Астрал взялась за ручку, и на секунду ей показалось, что металл теплее обычного. Или это просто её воображение, разгорячённое бессонной ночью и пульсацией борты.

— Вы готовы? — спросила она, оборачиваясь.

— Готовы, — хором ответили остальные.

Она открыла дверь, и они вошли.

Туалет был точно таким же, как всегда. Белая плитка на полу, чуть потёртая, с серой затиркой. Раковины с зеркалами, в которых отражались лампы дневного света. Кабинки с табличками «свободно». Запах ванили и хлорки — тот самый, который преследовал их в кошмарах и снах. Всё было до жути обыденно, до жути нормально. Никакого свечения, никакого портала. Только туалет.

Только туалет, в который они зашли полгода назад и из которого вышли совершенно другими людьми.

— Ну, — сказал Фиолетыч, оглядываясь. — И что теперь? Просто стоять?

— Ждать, — ответил Войд. — Элира говорила: портал открывается по циклу. Может, мы пришли слишком рано. Или слишком поздно.

— Или сигнал — это просто ложная тревога, — тихо добавила Вогонь. — Может, ничего не случилось.

— Случилось, — сказала Астрал, прижимая ладонь к карману, где пульсировала борта. — Я чувствую. Там что-то произошло. Что-то плохое.

Они ждали час. Два. Три.

За это время в туалет заходили люди — обычные посетители торгового центра, которые с недоумением косились на пятерых подростков, стоящих у стены. Какая-то женщина с ребёнком даже спросила, всё ли в порядке. Войд кивнул: «Да, спасибо, просто ждём друга». Женщина пожала плечами и ушла.

Фиолетыч допил чай из термоса. Мондей исписал три страницы в блокноте, анализируя возможные причины задержки портала. Вогонь присела на корточки, прислонившись спиной к стене, и закрыла глаза — кажется, задремала. Войд стоял, скрестив руки, и смотрел на пол — на ту самую плитку, с которой они поднялись полгода назад.

Астрал мерила шагами пространство между раковинами и кабинками. Борта в кармане пульсировала ровно, монотонно — сигнал не усиливался и не затихал. Просто шёл. Как сердцебиение. Как напоминание.

В девять часов в туалет заглянул охранник.

— Ребята, торговый центр через пятнадцать минут закрывается. Вам пора.

— Мы сейчас, — сказал Войд. — Уже уходим.

Охранник кивнул и вышел.

Пятерка переглянулась.

— Ничего, — сказал Фиолетыч. — Вообще ничего.

— Может, завтра? — предложила Вогонь. — Может, портал открывается в определённое время, и мы просто не угадали?

— Может, — согласился Войд. — Завтра в то же время. Здесь.

Они вышли из туалета. Торговый центр действительно закрывался — гасли витрины, продавцы снимали кассы, уборщики выкатывали свои тележки. Пятерка спустилась на первый этаж, вышла на улицу. Дождь усилился, и холодный ветер хлестнул по лицам.

— До завтра, — сказал Войд.

— До завтра, — эхом отозвались остальные.

Они разошлись по домам — подавленные, растерянные. Никто не знал, что произошло. Почему сигнал есть, а портала нет. Может, они действительно пришли не в то время. Может, портал открывается по какому-то своему, непонятному расписанию. Может, борта ошибается. Но она не ошибалась. Она пульсировала всю ночь — и у каждого из них.

Астрал не спала. Она лежала в кровати, смотрела в потолок и прижимала борту к груди. Та была тёплой, живой, настойчивой. «Помогите», — говорил сигнал. «Помогите, помогите, помогите». Три коротких, один длинный, три коротких. Просьба о помощи, которую они не могли игнорировать.

Утром она встала с твёрдым решением: сегодня. Сегодня они попадут туда, чего бы это ни стоило.

На следующий день они снова стояли у фонтана. Те же лица, та же одежда — никто не спал нормально, никто не завтракал. Фиолетыч принёс новый термос, на этот раз с кофе, и молча разлил по крышкам. Вогонь грела руки о картонный стаканчик и смотрела на воду в фонтане — монетки на дне, отражение стеклянного купола, размытые силуэты прохожих. Обычный торговый центр жил своей обычной жизнью, и только пятеро человек в его центре знали, что где-то там, за гранью реальности, мир рушится.

Войд стоял, прислонившись к колонне, и крутил в пальцах борту. Пластина всё ещё пульсировала — так же ровно, так же настойчиво. За ночь ритм не изменился, и это беспокоило его больше всего. Если бы сигнал усилился, это означало бы, что они приближаются к разгадке. Если бы ослаб — что опасность миновала. Но сигнал шёл ровно, как биение сердца, и это означало только одно: там, в сером мире, кто-то держит маяк. Кто-то, кто не может ждать вечно.

Мондей, как всегда, анализировал. Он сравнивал вчерашние показания с сегодняшними, выискивал закономерности, чертил графики на полях блокнота. По его расчётам выходило, что портал должен открыться сегодня — но он не говорил этого вслух. Не хотел давать ложную надежду.

— Пошли, — сказала Астрал, допивая кофе. — Чего тянуть.

Они двинулись к туалету. Тот же коридор, та же стеклянная дверь, та же царапина в нижнем углу. Всё было точно так же, как вчера. И месяц назад. И полгода назад. И в тот самый первый день, когда они, ещё не зная друг друга в реальной жизни, зашли в этот туалет и изменили свою судьбу.

Внутри было пусто — только белая плитка, зеркала, лампы. Запах ванили и хлорки всё тот же. Войд занял свой обычный пост у стены, Вогонь присела на бортик раковины, Фиолетыч устроился на подоконнике (узком, неудобном, но другого не было), Мондей остался стоять у двери, а Астрал принялась мерить шагами пространство между кабинками.

Ждали.

Час прошёл незаметно. Люди заходили, мыли руки, косились на странную компанию и уходили. Охранник заглянул раз, но, увидев знакомые лица, только вздохнул и прикрыл дверь. Второй час тянулся дольше. Кофе кончился, разговоры иссякли. Каждый ушёл в свои мысли.

Астрал думала о том, что скажет маме, если они исчезнут снова. В прошлый раз у них не было выбора — они просто провалились. Сейчас они шли на это сознательно. Оставить записку? «Мам, я вернусь, не волнуйся»? Это не сработает. Ничего не сработает. Мама снова поседеет, снова будет обзванивать больницы, снова поставит свечку в церкви. Но Астрал не могла остаться. Не тогда, когда там, в сером мире, кто-то звал на помощь.

Вогонь думала о том же. Она смотрела на Войда — на его напряжённые плечи, на сжатые челюсти, на пальцы, которые всё ещё крутили борту, — и знала: он пойдёт. Даже если портал не откроется, он найдёт способ. И она пойдёт за ним. Не потому что не может без него — может. Потому что Пятерка своих не бросает.

Фиолетыч пытался шутить, но шутки выходили плоскими. «Может, портал открывается по праздникам? Типа, раз в год, на Хэллоуин?» Никто не засмеялся. Он замолчал и уставился в стену.

Мондей проверял расчёты. Выходило, что сегодня. Но он уже не верил цифрам.

К третьему часу напряжение стало невыносимым. Вогонь начала нервно покусывать губу. Войд то и дело поглядывал на часы — стрелки ползли издевательски медленно. Солнце за окном (крошечным, под потолком) сместилось, и свет стал золотистым, предзакатным.

— Может, не сегодня, — сказал Фиолетыч глухо.

Никто не ответил.

Астрал остановилась. Она стояла напротив кабинки — той самой, где полгода назад они очнулись на каменном полу. Дверца была приоткрыта. Обычная кабинка туалета: белые пластиковые стенки, крючок для сумки, держатель для туалетной бумаги. Идеально обыденная. Идеально нормальная.

Она потянула дверцу на себя. Та открылась с лёгким скрипом.

— Что ты делаешь? — спросила Вогонь.

— Не знаю, — ответила Астрал. — Просто… чувствую.

Она шагнула внутрь. Плитка под ногами была твёрдой. Никакого свечения, никакой вибрации. Только тишина и запах ванили.

И тут пол ушёл у неё из-под ног.

Это было мгновенно. Она не успела вскрикнуть — только взмахнула руками и провалилась в черноту, которая распахнулась под ней, как бездна. Плитка, стены, потолок — всё исчезло. Остался только холод, ветер и ощущение бесконечного падения.

Остальные видели это. Видели, как Астрал шагнула в кабинку, как под её ногами расплылось тёмное пятно, как она исчезла — просто перестала быть. И как портал начал закрываться, стягиваться к центру, словно вода в слив.

— Прыгаем! — заорал Войд.

Он схватил Вогонь за руку и рванулся к кабинке. Вдвоём они нырнули в сужающееся пятно тьмы. Фиолетыч, матерясь сквозь зубы, прыгнул следом, даже не успев закрыть термос. Мондей — последним, прижимая к груди блокнот.

Портал схлопнулся за их спинами с тихим, почти неслышным хлопком. В туалете снова стало тихо. Только на полу, у входа в кабинку, валялся забытый термос с недопитым кофе.

Падение было долгим. Или коротким — в этом месте, между мирами, время не имело смысла. Астрал неслась сквозь темноту, и ледяной ветер хлестал по лицу. Она пыталась закричать, но голос пропадал, унесённый потоком. Вокруг мелькали обрывки света — серого, золотистого, голубого, — как будто она падала сквозь слои реальности, пробивая их своим телом.

А потом — удар.

Она приземлилась на что-то твёрдое, неровное. Воздух вышибло из лёгких. Перед глазами поплыли круги — не цветные, как наверху, а серые, всех оттенков серого, от почти белого до почти чёрного. Она лежала на камне и пыталась вдохнуть.

Получилось не сразу. Грудная клетка болела, как будто по ней проехал грузовик. Но воздух — холодный, колючий, пахнущий пылью и чем-то ещё, знакомым, — наконец вошёл в лёгкие. Она закашлялась и перевернулась на бок.

Серый мир. Она была в сером мире.

Рядом что-то грохнуло — это Войд приземлился, умудрившись сгруппироваться и прижать Вогонь к себе так, чтобы она не ударилась. Он лежал на спине, тяжело дыша, но живой. Живой. Вогонь рядом с ним уже пыталась сесть, ошарашенно оглядываясь по сторонам.

Снова грохот — Фиолетыч. Он приземлился менее удачно, врезавшись плечом в обломок какого-то шипа, и теперь ругался в полный голос, перемежая мат с благодарностями небесам за то, что жив.

Последним упал Мондей. Он приземлился на что-то мягкое — как позже выяснилось, на груду сухого мха, — и сразу начал шарить руками по земле в поисках очков. Они слетели при падении и лежали в метре от него, каким-то чудом не разбившись.

Астрал наконец смогла сесть и осмотреться.

Это был не тот каменный пол, на который они упали в первый раз. Тогда была гладкая плита, немного пыльная, но целая. Сейчас под ними были обломки — раскрошенный камень, осколки кристаллов, обрывки серого мха. Вокруг высились шипы — те самые километровые иглы, которые пронзали свод пещеры, — но теперь многие из них были сломаны. Огромные куски камня валялись на земле, некоторые расколоты вдоль, как будто по ним ударили гигантским молотом. Другие шипы были покрыты тёмными подтёками, похожими на засохшую кровь.

И запах. Раньше здесь пахло пылью и старым воском. Теперь к этим запахам примешалось что-то ещё — кислое, резкое, как запах гниющей плоти. Запах тварей, который они так хорошо помнили.

— Где мы? — прошептала Вогонь, поднимаясь на ноги и прижимаясь к Войду.

— Там же, где и в прошлый раз, — ответил Войд, оглядываясь. — У эмблемы. Но…

— Всё изменилось, — закончила за него Астрал.

Она посмотрела на эмблему. Каменная плита, вросшая в пол пещеры, была на месте. Семь углублений по кругу и одно в центре — всё как прежде. Но сама плита была покрыта трещинами, некоторые углубления осыпались, как будто кто-то пытался активировать портал без артефактов и повредил механизм. Вокруг эмблемы валялись обломки, пыль, осколки кристаллов.

А вдали, за кольцом сломанных шипов, виднелся город.

Серая Гавань.

Она была другой. В прошлый раз их встретили аккуратные каменные стены, ровные ряды шипов, служившие оградой, и мягкий свет кристаллов, льющийся из окон и бойниц. Теперь стены были повреждены — в некоторых местах зияли проломы, заделанные наспех, чем-то похожим на застывшую каменную крошку. Шипы, служившие оградой, были сломаны — некоторые вырваны с корнем, некоторые просто обрублены у основания. Кристаллы светили тусклее, их мерцание было неровным, с перебоями, как лампы в старом подъезде перед тем, как перегореть окончательно.

Но было и другое. Новые постройки. Более высокие, более сложные — не просто каменные коробки, а многоярусные здания с арками, с переходами, с чем-то похожим на башни. Город стал больше, развитее, цивилизованнее — но сейчас он выглядел как крепость после долгой осады. Израненная, но не сдавшаяся.

— Они отстроились, — тихо сказал Мондей, разглядывая город сквозь треснутые очки. — За полгода. Они построили башни, укрепили стены. Но…

— Но что-то прорвалось внутрь, — закончил Войд.

Из города доносились звуки. Не обычный шум жизни — не голоса, не стук инструментов, не скрип телег. Это были крики. Далеко, едва слышно, но крики. И глухой, ритмичный гул, как будто что-то огромное билось о каменные стены.

А с другой стороны, из темноты за их спинами, доносился другой звук. Скрип. Множество маленьких лапок, скребущих по камню. Приближающийся.

— Твари, — прошептал Фиолетыч. — Они уже здесь.

Астрал посмотрела туда, где в прошлый раз был проход в лабиринт шипов. Тогда это была узкая тропа, ведущая к месту, где они убили первого стража. Теперь проход был расширен — грубо, жестоко, как будто кто-то огромный пробил себе путь сквозь каменные иглы, не заботясь о сохранности. Обломки шипов валялись повсюду. Лабиринт был открыт. И оттуда, из темноты, доносился скрежет.

— Нам нужно в город, — сказал Войд, активируя борту. Голубые нити выстрелили из пластины, яркие, живые, готовые к бою. — Сейчас. Бегом.

— Дорога та же? — спросила Астрал, тоже активируя купол.

— Та же, — ответил Войд. — Вперёд!

Они побежали. Пятерка — снова в сером мире, снова в бою, снова вместе. За их спинами из темноты выползали первые твари — мелкие пожиратели, почуявшие добычу. Впереди был город — израненный, но живой. И где-то там, за проломленными стенами, их ждали Элира, Энника, дети и ответы на вопросы, которых у них накопилось слишком много.

Серая каменная крошка хрустела под ногами, дыхание вырывалось из лёгких облачками пара — здесь, в пещерах, было так же холодно, как и в ноябрьском Краснодаре, только холод был другим: не влажным, не ветреным, а глубинным, каменным, идущим из самих стен. Позади, из пролома в лабиринте шипов, доносился скрежет — множество маленьких лапок скребли по камню, и звук этот приближался.

Астрал на бегу активировала борту. Пластина на предплечье отозвалась мгновенно — серебристые линии побежали по коже, купол сжался в тугой шар, готовый развернуться в любой момент. Она чувствовала знакомое покалывание в пальцах, знакомую тяжесть в висках. За полгода она почти забыла это ощущение, но тело помнило. Тело не забывает, как дышать. Не забывает, как держать купол.

Войд бежал первым, прокладывая путь. Его игла уже сформировалась — длинная, тонкая, вибрирующая голубым. Он не оглядывался, но Астрал знала: он слушает. Считает шаги остальных, оценивает расстояние до тварей, прикидывает маршрут. Опыт, вбитый в него Кором и Элирой, никуда не делся за полгода мирной жизни. Он просто спал. А теперь проснулся.

Рядом с ним, не отставая, бежала Вогонь. Её борта светилась мягким зелёным — она была готова лечить, хотя пока лечить было некого. Она не смотрела под ноги, только вперёд, туда, где за кольцом сломанных шипов виднелись стены Гавани. Там были люди. Там были Элира, Энника, дети. И там, возможно, было объяснение.

Фиолетыч замыкал, и его борта пульсировала фиолетовым в такт сердцу. Он то и дело оглядывался, проверяя, не догоняют ли их твари. Отражения были готовы — несколько прозрачных копий его самого бежали по бокам, создавая иллюзию толпы. Если твари нападут, они сначала наткнутся на фантомов. Может быть, это выиграет им время.

Мондей был в центре. Его чёрная борта сканировала пространство, выхватывая из темноты контуры тварей, их слабые места, их траектории. Красные линии бежали по камням, по шипам, по тёмным провалам между ними. Он видел всё. И это «всё» ему не нравилось.

— Их около двадцати, — крикнул он на бегу. — Мелкие пожиратели, но быстрее обычных. Догонят через минуту.

— Успеем! — отозвался Войд, не сбавляя скорости.

Но дорога впереди резко обрывалась. Тот путь, которым они шли в прошлый раз — плавный спуск от эмблемы к городу, — был разрушен. Огромный обломок скалы, сорвавшийся откуда-то сверху, перегородил тропу, оставив только узкий карниз по левому краю. А за карнизом был обрыв. Не меньше двадцати метров вниз, на острые камни и обломки шипов.

— Стой! — крикнула Астрал, и все замерли у края.

Позади скрежет стал громче. Из-за поворота показались первые твари — мелкие пожиратели, размером с крупную собаку, с белёсыми панцирями и быстрыми, суетливыми движениями. Они бежали стаей, перебирая шестью конечностями, и их пасти уже истекали серой слюной в предвкушении добычи.

— Карниз! — Войд указал на узкий выступ. — Идём по одному. Быстро!

— Не успеем! — возразил Мондей. — Пока мы будем гуськом ползти, они нас догонят и скинут вниз.

— Тогда что?

Войд посмотрел вниз. Двадцать метров. Острые камни. И твари, которые уже подбирались сзади.

И тут он вспомнил.

Приём, который он придумал ещё во время тренировок с Кором. Техника, которую он так и не применил в бою — слишком специфическая, слишком рискованная. Использовать борту не как оружие, а как средство передвижения. Длинная игла, которая втыкается в землю и принимает на себя вес тела — как шест у паркурщиков, только тоньше, острее. Тогда он тренировался ночами, тайком, и никому не показывал. Элира бы не одобрила — слишком опасно, слишком много энергии уходит. Но другого выхода не было.

— Все за мной! — крикнул он и, прежде чем кто-то успел возразить, схватил Вогонь за талию.

— Что ты делаешь?! — вскрикнула она, но Войд уже активировал борту на полную мощность.

Нити выстрелили из пластины — не короткая игла для боя, а длинная, очень длинная, метров пятнадцать. Тонкая, как леска, но прочная, как стальной трос. Он выбросил руку вперёд и вниз, целясь в каменную площадку под обрывом. Игла вошла в землю, закрепилась.

— Держись за меня!

Он спрыгнул.

Вогонь зажмурилась и вцепилась в его плечи. Земля ушла из-под ног, живот подскочил к горлу, ветер засвистел в ушах. Но вместо жёсткого удара о камни они плавно заскользили вниз — игла пружинила, сгибалась под их весом, но не ломалась. Войд управлял ею, как шестом, контролируя скорость спуска, и через несколько секунд они мягко приземлились на дно обрыва.

— Охренеть, — выдохнула Вогонь, открывая глаза. — Ты это… где ты этому научился?

— Потом, — ответил Войд, уже глядя наверх. — Остальные! Давайте! Я страхую!

Астрал не стала раздумывать. Она видела, как Войд сделал это, и примерно поняла механику. Её купол работал иначе, чем игла, но принцип тот же. Она вытянула руку, сжала купол в тонкую серебристую нить и метнула её вниз. Нить закрепилась на камне, и Астрал прыгнула. Купол пружинил, гасил скорость, и она спланировала вниз — не так изящно, как Войд, но достаточно мягко, чтобы ничего не сломать.

— Работает! — крикнула она с земли. — Давайте, быстрее!

Фиолетыч прыгнул третьим. Его отражения, которые он призвал для отвлечения, прыгнули вместе с ним — и разбились о камни, рассыпавшись фиолетовыми искрами. Сам он приземлился тяжело, подвернув ногу, но тут же вскочил, хромая, и отбежал в сторону.

— Живой! — крикнул он. — Мондей, давай, твоя очередь!

Мондей остался один наверху. Пожиратели были уже в двадцати метрах. Он видел их красными линиями своей борты — двадцать целей, двадцать траекторий, двадцать слабых мест. Он мог бы замедлить их, мог бы указать, куда бить. Но снизу его никто не прикрывал.

Он выбросил руку. Красная линия сорвалась с его борты и метнулась вниз, закрепляясь на камне. Мондей прыгнул. И в этот момент один из пожирателей догнал его.

Когти полоснули по плечу, разрывая пальто. Мондей вскрикнул, потерял контроль над нитью и кубарем покатился вниз. Астрал успела поставить купол — серебристая полусфера накрыла его в последний момент, смягчая падение. Мондей ударился о камень, но купол спас его от переломов. Он лежал на земле, тяжело дыша, из раны на плече текла кровь — тёмная, почти чёрная в сером свете кристаллов.

Вогонь уже бежала к нему. Она упала на колени, прижала ладони к ране, и зелёные нити рванулись в разорванную ткань. Через несколько секунд кровотечение остановилось, края раны стянулись, оставив только розовый шрам.

— Ты как? — спросила она, помогая ему сесть.

— Плечо болит, — честно ответил Мондей. — Но жить буду.

Сверху, с обрыва, доносилось верещание пожирателей. Они столпились у края, но не решались прыгать — то ли боялись высоты, то ли понимали, что внизу их ждёт не добыча, а пятеро вооружённых противников. Через минуту они развернулись и исчезли в темноте, растворившись среди сломанных шипов.

Пятерка стояла на дне обрыва, тяжело дыша. Все были целы — Мондей со свежим шрамом на плече, Фиолетыч хромал, но держался, Вогонь побледнела после лечения, но улыбалась. Войд оглядел свою команду и кивнул.

— Теперь в город. Осторожно.

Дорога до Гавани заняла около получаса. Они шли медленно, внимательно оглядываясь по сторонам: путь от эмблемы до восточных ворот всегда был относительно безопасным, но теперь всё изменилось. Раньше здесь было пусто — только шипы да мох. Теперь на камнях виднелись следы когтей, тёмные подтёки засохшей крови, обломки панцирей, сброшенных тварями при линьке. В воздухе висел тот самый кислый запах, который они почувствовали сразу после прибытия. Запах гниющей плоти. Запах опасности.

Город приближался. Восточные ворота, которые когда-то были просто проёмом в стене, теперь были укреплены. Каменная кладка вокруг них стала толще, в стене появились бойницы. Над воротами возвышалась небольшая башня — одна из тех, что Мондей заметил ещё сверху. В её окнах горел свет кристаллов, и там были люди.

У ворот стояли двое стражников. Не таких, как раньше — старые знакомые, которые просто кивали проходящим. Эти были в полном боевом снаряжении: пластины на обоих предплечьях, каменные ножи на поясе, грубые серые накидки, укреплённые вставками из панцирей тварей. Они держали борты активированными — голубые нити мерцали в полумраке, готовые к атаке.

Увидев приближающуюся Пятерку, один из них поднял руку в предупреждающем жесте.

— Стойте! Кто такие?

Войд вышел вперёд.

— Войд. Астрал. Вогонь. Фиолетыч. Мондей. Мы — Пятерка.

Стражник прищурился, вглядываясь в их лица. Потом перевёл взгляд на их борты, на шрамы, на изодранную, запылённую одежду. И вдруг его лицо изменилось — недоверие сменилось узнаванием, потом изумлением, а потом чем-то похожим на облегчение.

— Пятерка? — переспросил он. — Та самая? Которая убила древнего стража? Которая открыла портал?

— Та самая, — подтвердила Астрал. — Мы вернулись.

Стражник переглянулся со своим напарником. Тот кивнул и бросился в город — видимо, докладывать. А первый стражник отступил в сторону, пропуская их.

— Заходите. Быстрее. Сейчас небезопасно у ворот.

Они вошли. Город встретил их запахом пыли и старого воска, к которому теперь примешивался запах гари. Улицы, которые раньше были пустынными и тихими, теперь были заполнены людьми — но не такими, как прежде. Люди спешили, низко опустив головы, оглядываясь по сторонам. Многие были в боевом снаряжении. Многие несли мешки с едой, инструменты, строительный камень. Кто-то тащил раненого на носилках.

Астрал смотрела по сторонам и не узнавала Серую Гавань. За полгода город изменился до неузнаваемости. Новые здания поднимались над старыми — двух- и даже трёхэтажные, с арками и переходами, с балконами, на которых стояли кристаллы-прожекторы, направленные в темноту за стенами. Улицы стали шире, их вымостили гладким камнем. Появились фонари — не просто светляки в банках, а настоящие конструкции из металла и кристаллов, дающие ровный, яркий свет.

Но на всём этом лежала печать войны. Стены домов были покрыты царапинами от когтей. Некоторые здания были разрушены — крыши провалились, стены обрушились. В одном месте Астрал увидела огромный след, впечатанный в каменную мостовую, как будто кто-то невообразимо тяжёлый прошёл прямо по улице. И повсюду были люди в бинтах, люди с повреждёнными бортой, люди с пустыми глазами, в которых читался страх.

— Что здесь произошло? — прошептала Вогонь, оглядываясь.

— Война, — коротко ответил стражник, провожавший их. — Вы ещё не знаете?

— Мы только вернулись, — сказал Войд. — Где Элира? Где Энника?

И тут из толпы вынырнула знакомая фигура. Лин — та самая девочка, которая учила Войда стойкам. Она выросла за полгода, стала выше, но глаза остались теми же — серьёзными, не по годам взрослыми. Увидев Пятерку, она замерла, не веря своим глазам. А потом бросилась к ним.

— Вы вернулись! — крикнула она, и в её голосе слышались слёзы. — Вы всё-таки вернулись!

Следом за ней бежали остальные дети — Тар, Ния, Рун, Мика. Они окружили Пятерку, что-то кричали, тянули руки, пытались обнять всех разом. Рун прыгал вокруг Фиолетыча, требуя показать новые отражения. Мика молча стояла рядом с Мондеем и смотрела на него с выражением, которое Астрал не могла расшифровать: то ли радость, то ли облегчение, то ли укор — почему вы так долго?

— Где Элира? — повторил Войд, обращаясь к Лин.

— В Доме Памяти, — ответила она, вытирая глаза. — Она и Энника. Они обе там. Идёмте, я провожу.

Они двинулись по улицам, и теперь вокруг них собиралась толпа. Люди выходили из домов, из мастерских, из лазаретов, чтобы посмотреть на вернувшуюся Пятерку. Шепоток бежал по толпе: «Они вернулись… Пятерка… Те, кто убил древнего стража… Они снова здесь…» Астрал чувствовала на себе десятки взглядов — удивлённых, надеющихся, благодарных. И это было тяжелее, чем бой. Тяжелее, чем падение сквозь портал. Потому что эти люди верили в них. Ждали их. Надеялись на них.

Дом Памяти стоял в центре города, и он почти не изменился — только стены стали чуть темнее от копоти, да у входа теперь стояли двое стражников. Лин кивнула им, и те пропустили Пятерку внутрь.

Внутри было тепло. Светляки под потолком горели ровно, кристаллы на стенах мерцали мягким светом. За большим каменным столом, над картой, испещрённой красными отметками, стояли двое.

Элира подняла голову. Она была такой же, как прежде — суровая, с серыми глазами, в которых читался многолетний опыт. Но Астрал заметила, что на её лице прибавилось шрамов, а руки были перебинтованы. Рядом с ней, опираясь на посох, стояла Энника. Старая хранительница постарела за эти полгода — морщины стали глубже, волосы — серее. Но когда она увидела Пятерку, в её глазах зажёгся огонь.

— Вы вернулись, — сказала она, и это был не вопрос.

— Вернулись, — ответил Войд. — Мы получили сигнал. Маяк бедствия. Что здесь произошло?

Элира и Энника переглянулись. Потом Энника тяжело вздохнула и указала на карту.

— Садитесь. Разговор будет долгим.

Пятерка села за стол. Карта, разложенная перед ними, была усеяна красными отметками. Они покрывали всю пещеру — от восточных ворот до мёртвых земель, от старой каменоломни до забытого места. Каждая отметка обозначала стража. И теперь, глядя на эту карту, Астрал поняла: то, что они видели раньше, было лишь началом. Настоящая война только начиналась.

Глава 2, Город в осаде

Энника опустилась на своё место во главе стола — медленно, тяжело, будто каждый шаг давался ей с трудом. Астрал заметила, что посох в её руке — тот самый, с которым она не расставалась, — теперь был не просто опорой, а необходимостью. Старуха постарела за эти полгода сильнее, чем за все предыдущие десятилетия. Морщины глубже, волосы серее, а в глазах, раньше острых и проницательных, теперь читалась усталость — глубокая, застарелая, как трещины в камне.

Элира стояла рядом, скрестив руки. Она не изменилась внешне — та же суровая воительница с тремя пластинами на поясе, те же серые глаза, тот же шрам через бровь. Но Астрал чувствовала: что-то в ней надломилось. Не сломалось — Элира была не из тех, кто ломается. Но надломилось. Она слишком многое видела за эти полгода. Слишком многих потеряла.

— Садитесь, — повторила Энника, и на этот раз в её голосе прозвучала не просьба, а приказ. Усталый, но приказ.

Пятерка расселась вокруг стола. Лин и остальные дети остались стоять у входа — они понимали, что этот разговор не для них. Войд сел напротив Энники, положив руки на стол так, чтобы борта была видна. Астрал — рядом с ним, готовая слушать. Вогонь пристроилась у края, всё ещё бледная после падения и лечения Мондея. Фиолетыч плюхнулся на скамью и тут же начал нервно постукивать пальцами по столу. Мондей, как всегда, достал блокнот и приготовился записывать.

Энника обвела их долгим взглядом. Потом перевела глаза на карту, разложенную на столе. Карту, усеянную красными отметками. Десятками красных отметок.

— Вы ушли полгода назад, — начала она. — Портал закрылся за вами, и мы думали, что вы вернулись домой. Так и было. Мы радовались за вас. Элира даже улыбнулась — впервые за много лет.

— Я не улыбалась, — буркнула Элира.

— Улыбалась, — не оборачиваясь, возразила Энника. — Я видела. Краем глаза, но видела.

Элира промолчала, и это было красноречивее любых слов.

— Первые два месяца всё было спокойно, — продолжила Энника. — Город восстанавливался. Вы убили древнего стража, и твари, лишённые своего повелителя, отступили. Пожиратели ушли глубже в пещеры, Костеголовы попрятались по норам, Ползуны затаились в старых каменоломнях. Мы думали, что победили. Что теперь начнётся новая эра — без страха, без постоянной угрозы. Мы начали строиться. — Она указала на карту. — Новые дома, новые стены, новая система защиты. Мы даже начали выращивать новые виды мха — более питательные. Дети, которых вы учили, стали наставниками для младших. Всё шло хорошо.

— А потом? — спросил Войд.

— А потом пришли они, — Энника взяла со стола один из красных маркеров — маленький кристалл, светящийся тревожным алым, — и положила его на северный край карты. — Первый страж появился здесь. В мёртвых землях. Мы думали, что это невозможно — древний страж был последним. Но он был не последним. Он был просто самым старым. Самым сильным. А когда он умер — проснулись остальные.

— Сколько? — спросил Мондей, уже водя пером по бумаге.

— Десятки. Может, больше. Мы не знаем точно. Они выходят из глубин, из мест, о которых мы даже не подозревали. Из трещин в земной коре, из старых гнёзд, которые считались мёртвыми тысячи лет. И каждый из них — сильнее тех, с кем вы сражались раньше. Не все. Некоторые мельче. Но все опасны.

Элира шагнула к столу и ткнула пальцем в западный сектор карты.

— Первый удар пришёлся сюда. Сельхоз-угодья. Там, где мы выращивали мох и держали пожирателей для тренировок. Страж прорвался через внешнее кольцо шипов, смял патруль и уничтожил треть посевов за одну ночь. Мы потеряли десять человек. Десять. За одну ночь.

Она замолчала, и в тишине было слышно, как потрескивают кристаллы на стенах.

— Потом ещё один, — продолжила Энника. — На юге. У старой каменоломни. Потом ещё два — на востоке, у Глубоких Пещер. Они атаковали не вместе, а по очереди, как будто прощупывали нашу оборону. Мы отбивались. Мы убивали их. Но на место каждого убитого приходили два новых. Мы теряли людей, теряли территории, теряли запасы. Город держится, но с каждым днём всё труднее.

— Поэтому вы послали сигнал, — сказала Астрал. — Маяк бедствия.

Энника кивнула.

— Это была идея Элиры. Она сказала: «Если Пятерка жива, они услышат. Если они те, кем я их считаю, — они вернутся». Мы не знали, работает ли маяк за пределами нашего слоя. Мы просто надеялись.

— Он сработал, — сказал Войд. — Мы здесь.

Энника посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы — те самые, которые она сдерживала с момента их прибытия.

— Я знала, — прошептала она. — Знала, что вы вернётесь. Вы — Пятерка. Вы уже спасали этот мир. Спасёте снова.

Повисла пауза. Астрал смотрела на карту, на красные отметки, рассыпанные по ней, как капли крови. Десятки стражей. Разрушенные стены. Потерянные жизни. И город, который всё ещё держался — из последних сил, но держался.

— Что нам нужно делать? — спросила она.

Элира ответила не сразу. Она подошла к карте и начала указывать на сектора один за другим.

— Сейчас главное — оборона. Стражи бродят по всей пещере, и мы не можем предсказать, где они ударят в следующий раз. Патрули выходят каждый день, но этого мало. Нам нужны бойцы. Нам нужны вы.

— Мы готовы, — сказал Войд.

— Нет, — отрезала Элира. — Не готовы. Вы были готовы полгода назад, когда ушли. Сейчас вы слабее. Вы не тренировались, не сражались, не держали борту в руках. Ваши мышцы забыли, ваши рефлексы притупились. Вы не готовы.

Войд хотел возразить, но осёкся. Элира была права. Полгода мирной жизни — это не то же самое, что ежедневные тренировки с Кором и Элирой. Да, они помнили, как бить. Помнили, как держать купол. Но тело и разум — разные вещи. Тело нужно было будить.

— Поэтому, — продолжила Элира, — вы начнёте с тренировок. Не с охоты, не с патрулей. С тренировок. Завтра же. У нас есть новые наставники. Охотники, которые пришли в город после того, как вы ушли. Они сильнее меня, сильнее Энники, сильнее всех, кого вы видели раньше.

— Сильнее тебя? — недоверчиво переспросил Фиолетыч. — Это вообще возможно?

— Возможно, — спокойно ответила Элира. — Я была лучшим воином Гавани. Теперь я — одна из многих. Война меняет людей. Она заставляет их становиться сильнее или умирать. Те, кто выжил, стали сильнее. Вы будете учиться у них.

Она повернулась к детям, которые всё ещё стояли у двери.

— Лин, проводи их в новые апартаменты. Пятерка будет жить в западной башне. Там безопасно и есть всё необходимое. Завтра утром — на полигон.

Лин кивнула и жестом позвала остальных. Дети окружили Пятерку, и Рун тут же начал что-то рассказывать Фиолетычу про новые тренировочные манекены, которые двигаются сами. Тар молча взял Астрал за руку и повёл к выходу. Мика осталась рядом с Мондеем, и они обменялись парой тихих фраз — кажется, о том, как изменилась его борта за полгода бездействия.

Войд задержался у стола. Он смотрел на Элиру, и между ними повисло что-то невысказанное.

— Ты в порядке? — спросил он наконец.

— В порядке, — ответила она. — Просто устала.

— Ты не умеешь врать.

Элира чуть усмехнулась — едва заметно, уголками губ.

— Научилась. За полгода многому научилась. Иди, Войд. Отдыхай. Завтра будет тяжёлый день.

Он кивнул и вышел вслед за остальными.

Западная башня оказалась не просто «лучшим жильём». Это была одна из новых построек — трёхэтажная, с узкими окнами-бойницами, через которые лился мягкий свет кристаллов. Внутри было тепло — не от костра, а от особых нагревательных пластин, встроенных в стены. Энника называла их «тепловыми жилами» — кристаллы, которые отдавали тепло без огня и дыма.

Апартаменты Пятерки занимали весь верхний этаж. Пять отдельных комнат, общий зал с длинным столом и мягкими (по местным меркам) циновками, и даже небольшая ванная комната с горячей водой. Не серой, не ледяной — горячей. Настоящей.

— Это всё нам? — не поверил Фиолетыч, оглядываясь. — Не понял. А где подвох? Где циновки из колючего мха? Где сквозняки? Где «закаляйтесь, вам полезно»?

— Вы — герои, — просто ответила Лин. — Убийцы древнего стража. Вы заслужили это.

— Мы просто сделали то, что должны были, — тихо сказала Вогонь.

— Вот именно, — кивнула Лин. — Поэтому и заслужили.

Дети ушли, оставив Пятерку одних. Астрал прошла в свою комнату — небольшую, но уютную, с циновкой, которая действительно была мягкой, и окном, выходящим на восточную стену. Она села на край циновки и закрыла глаза. За один день они провалились в другой мир, чуть не погибли от стаи пожирателей, спустились по отвесной скале и узнали, что Гавань находится в осаде. А завтра их ждали новые наставники.

Она посмотрела на свою борту. Пластина всё ещё пульсировала — но теперь ритм изменился. Сигнал бедствия больше не шёл. Маяк был выключен. Они прибыли.

Завтра начнётся самое трудное.

Она легла и закрыла глаза. Где-то за стеной слышался голос Фиолетыча — он, кажется, обнаружил, что в башне есть горячая вода, и теперь громко радовался. Войд и Вогонь разговаривали в общем зале — тихо, неразборчиво, но Астрал слышала их голоса и успокаивалась. Мондей шелестел страницами блокнота.

Они были вместе. Пятерка. И что бы ни ждало их завтра — они встретят это вместе.

Астрал проснулась от тишины. Не от шума — от его отсутствия. Полгода она просыпалась под звуки города: гул машин за окном, соседский перфоратор по выходным, мамино радио на кухне. Здесь, в Серой Гавани, не было ничего. Только далёкое, едва слышное гудение кристаллов в стенах башни да собственное дыхание. Она лежала на мягкой циновке (мягкой — по местным меркам, но после полугода на обычной кровати жёсткость всё равно чувствовалась) и смотрела в серый потолок, по которому пробегали тонкие прожилки света от нагревательных пластин.

Она была здесь. Снова. В это было трудно поверить, но шрам на предплечье — тонкая серебристая полоска, оставшаяся после того, как она держала купол в бою с древним стражем — напоминал: всё реально. Она дома. И одновременно — не дома.

Она села, спустила ноги на пол. Камень был тёплым — нагревательные жилы работали исправно. В углу комнаты стоял небольшой столик с кувшином воды и миской для умывания. Вода была чистой, без металлического привкуса, который она помнила по прошлому разу. Прогресс.

Она умылась, оделась в то, что оставили им заботливые руки — местные накидки, но более тонкие, лучше скроенные, почти как обычная одежда. Серая, разумеется. В этом мире всё было серым. Но к этому привыкаешь быстрее, чем кажется.

В общем зале уже сидел Мондей. Он был полностью одет, причёсан, и перед ним на столе лежал раскрытый блокнот. Новый — старый закончился ещё вчера, и он, видимо, выпросил у кого-то из местных новый. Астрал заметила, что он уже исписал три страницы мелким, убористым почерком.

— Ты вообще спал? — спросила она, садясь напротив.

— Два часа, — ответил Мондей, не поднимая головы. — Этого достаточно. Я анализировал карту, которую показывала Энника. Красные отметки — это не просто места появления стражей. Это паттерн. Они движутся по спирали, сужая кольцо вокруг города. Если экстраполировать trajectory, через месяц они будут у восточных ворот. Через два — внутри стен.

— Весёлое утро, — пробормотала Астрал.

— Я не для веселья это говорю. Я для планирования. Если мы знаем, куда они двинутся, мы можем подготовить засады, укрепить слабые участки, перераспределить патрули.

— Ты уже говорил об этом Элире?

— Нет. Сначала хочу проверить расчёты на местности. Сегодня, после тренировки.

В зал вошёл Войд. Он выглядел помятым — видимо, тоже не выспался, — но в глазах уже горел знакомый огонь. Тот самый, который появлялся у него перед боем или перед тренировкой. Жажда действия.

— Доброе утро, — сказал он, потягиваясь. — Кто-нибудь видел, где здесь еда? Я готов съесть целого пожирателя.

— Сырым? — уточнил Мондей, не отрываясь от блокнота.

— Сырым, жареным, варёным — без разницы. Я голоден как стая Костеголовов.

Следом появилась Вогонь. Она была уже одета и причёсана, и на её лице играл лёгкий румянец — то ли после сна, то ли от смущения, что она проспала дольше всех. Она села рядом с Войдом, и он тут же подвинул к ней миску с чем-то похожим на местную кашу. Видимо, пока Астрал умывалась, кто-то из детей уже принёс завтрак.

— Это съедобно? — спросила Вогонь, нюхая кашу.

— Более-менее, — ответил Войд с набитым ртом. — Лучше, чем лепёшки. Хуже, чем бургеры. Но жить можно.

Последним пришёл Фиолетыч. Он был в мятой накидке, с волосами, торчащими во все стороны, но с довольной улыбкой на лице.

— Вы знали, что здесь горячая вода? — спросил он, усаживаясь за стол. — Настоящая. В душе. Я простоял там полчаса. Если бы не голод, стоял бы до сих пор.

— Мы слышали, — сказала Астрал. — Ты пел.

— Я не пел. Это было… выражение радости через вокал.

— Ты пел «Группу крови». Громко.

— Ну, значит, пел, — не стал спорить Фиолетыч и потянулся за кашей.

Завтрак прошёл почти как в старые времена. Перешучивались, вспоминали что-то из прошлого визита, строили догадки о том, какие будут наставники. Напряжение вчерашнего дня отступило, оставив место для осторожного, но всё же оптимизма. Они вернулись. Они были вместе. И у них была цель.

После завтрака в башню заглянула Лин. Она была в лёгкой тренировочной накидке, с бортой на предплечье — той самой, знакомой, с голубыми прожилками.

— Элира ждёт вас на полигоне, — сказала она. — Наставники уже там. Идите за мной.

Полигон изменился. Раньше это была просто площадка за восточными воротами — круглое пространство, окружённое невысокими каменными столбиками, с манекенами из серой ткани. Теперь это был целый комплекс. Несколько уровней, соединённых лестницами и переходами. Зоны для разных типов тренировок — для атакующих, для защитников, для лекарей, для тактиков. Манекены теперь были не статичными, а двигались на каких-то хитрых механизмах, приводимых в действие кристаллами. В дальнем конце полигона виднелась даже небольшая арена для спаррингов.

И на этой арене стояли они.

Десять человек. Десять охотников. Они были выстроены в линию, как на параде — но без парадной выправки. Каждый стоял так, как ему удобно. Кто-то скрестив руки. Кто-то опираясь на посох. Кто-то просто засунув руки в карманы накидки. Но от каждого исходила сила. Та самая, которую Астрал чувствовала когда-то от Элиры — спокойная, уверенная, несокрушимая.

— Это они? — шёпотом спросил Фиолетыч. — Наставники?

— Они, — ответила Лин. — Лучшие из лучших. Те, кто выжил в первой волне. Те, кто убил больше всего стражей. Элира отбирала их лично. Каждый будет учить одного из вас. Вон тот, крайний слева — видите? — Кай. Он будет тренировать Войда.

Войд посмотрел на Кая. Это был высокий мужчина с коротко стриженными серыми волосами и шрамом через всю левую щёку. Его борта была не голубой, как у Войда, а насыщенно-синей, почти индиго, с золотистыми прожилками — признак огромного опыта и силы. Он стоял, скрестив руки, и смотрел на Войда с интересом — но без снисхождения. Как равный на равного.

— Рядом с ним — Ирма, — продолжила Лин. — Она — защитник. Лучший в Гавани. Говорят, её купол выдерживал удар сразу трёх стражей одновременно. Она будет учить Астрал.

Ирма была женщиной лет сорока, с короткими седыми волосами и серебристой бортой, которая светилась ровным, спокойным светом. Она не выглядела грозной — скорее усталой, но в её позе чувствовалась такая уверенность, что Астрал невольно выпрямилась.

— Дальше — Торн. Лекарь. Говорят, он может пришить руку быстрее, чем ты успеешь закричать. Будет учить Вогонь.

Торн был невысоким, щуплым мужчиной с мягкими чертами лица и зелёной бортой на запястье. Он единственный из всех не выглядел воином — скорее, учёным или врачом. Но его глаза, быстрые и внимательные, говорили об обратном.

— Следующий — Зейн. Мастер отражений. Будет учить Фиолетыча.

Зейн был моложе остальных — может, лет двадцать пять, — и его фиолетовая борта пульсировала в хаотичном, почти нервном ритме. Рядом с ним то и дело появлялись и исчезали маленькие прозрачные копии его самого, которые что-то беззвучно обсуждали. Фиолетыч смотрел на это с открытым ртом.

— И последний — Мира. Аналитик. Она видит слабости ещё до того, как враг успевает их показать. Будет учить Мондея.

Мира была самой старшей из наставников — седая, сгорбленная, с чёрной бортой, которая, казалось, поглощала свет вокруг себя. Она не смотрела на Мондея — она смотрела сквозь него, и от этого взгляда Мондею стало не по себе. Он поправил очки.

— А остальные пятеро? — спросила Астрал. — Почему их десять?

— Потому что вы будете тренироваться не только поодиночке, но и в группах, — раздался голос Элиры.

Она появилась из-за их спин — бесшумно, как всегда. На ней был тот же боевой костюм, что и вчера, но теперь на поясе висело не три пластины, а пять. Боевой комплект высшего уровня.

— Остальные пятеро — это группа поддержки, — продолжила Элира. — Они будут имитировать атаки стражей, создавать давление, заставлять вас работать в связке. Вы будете тренироваться не как пять одиночек, а как Пятерка. Потому что против новых стражей одиночки не выживают.

Она вышла в центр арены и встала лицом к Пятерке.

— С сегодняшнего дня начинается ваша подготовка. Она будет жёсткой. Жёстче, чем в прошлый раз. Жёстче, чем что бы то ни было в вашей жизни. Вы будете уставать так, что не сможете стоять. Вы будете ошибаться так, что захочется бросить. Вы будете получать травмы — и тут же лечиться, чтобы продолжать. Но когда вы закончите, вы станете сильнее, чем были когда-либо.

Она обвела их взглядом.

— Вы готовы?

Войд шагнул вперёд.

— Готовы.

— Тогда начнём. Кай, Ирма, Торн, Зейн, Мира — забирайте своих учеников. Остальные — готовьте полигон. У нас много работы.

Наставники двинулись к Пятерке, и Астрал почувствовала, как внутри закипает знакомое чувство — смесь страха, предвкушения и решимости. Она посмотрела на Ирму, которая приближалась к ней спокойным, уверенным шагом. Женщина остановилась в двух шагах и оглядела Астрал с ног до головы.

— Значит, ты — та самая Астрал, — сказала она. Голос у неё был низким, с хрипотцой. — Которая держала купол против древнего стража.

— Да, — ответила Астрал.

— Говорят, ты выжала себя до дна и почти умерла.

— Было такое.

— Хорошо. — Ирма чуть улыбнулась. — Значит, ты знаешь, что такое предел. Теперь мы будем учиться его расширять. Пошли.

Она развернулась и зашагала к одной из тренировочных зон — той, где стояли движущиеся манекены с длинными палками. Астрал пошла за ней, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она не знала, что её ждёт. Но она была готова узнать.

Краем глаза она видела, как остальные расходятся по своим зонам. Кай уже что-то втолковывал Войду, размахивая руками. Торн мягко взял Вогонь под локоть и повёл в сторону лазарета. Зейн на ходу показывал Фиолетычу какой-то трюк с отражениями, и тот чуть не споткнулся, пытаясь повторить. Мира просто стояла и смотрела на Мондея, и тот, кажется, впервые в жизни не знал, куда девать руки.

Пятерка снова была в строю. И впереди их ждал долгий, трудный путь.

Но они были к нему готовы.

Ирма привела Астрал в дальний конец полигона, отгороженный от остального пространства высокими каменными столбиками, между которыми были натянуты тонкие, почти невидимые нити. Это напоминало лабиринт — не тот, в котором они сражались со стражами, а тренировочный, с узкими проходами, тупиками и внезапными поворотами.

— Твой купол хорош, — начала Ирма, останавливаясь в центре лабиринта. — Элира рассказывала, как ты держала его против древнего стража. Но ты держала его статично. Как стену. А купол — это не стена. Купол — это продолжение твоей воли. Он может двигаться, дышать, атаковать. Ты пробовала сжать его в луч?

Астрал кивнула. В бою с Костеголовами она случайно выпустила что-то похожее на луч, но это было спонтанно, на грани отчаяния. Повторить у неё не получалось.

— Покажи, — сказала Ирма.

Астрал сосредоточилась. Пластина на предплечье потеплела, и серебристый купол развернулся перед ней — небольшой, плотный, как она привыкла. Она попыталась сжать его, но купол лишь задрожал и пошёл рябью. Луч не формировался. Она попробовала снова — та же рябь, то же сопротивление. Купол не хотел менять форму.

— Ты всё ещё думаешь о нём как о щите, — Ирма подошла ближе. — А ты попробуй думать о нём как о воде. Вода может быть мягкой, может быть твёрдой, как лёд. Может течь, может бить струёй под давлением. Твой купол — это вода. Не бойся изменить его природу.

Астрал закрыла глаза. Вода. Она вспомнила набережную в Краснодаре, как они с мамой гуляли вдоль реки и бросали камешки. Как вода расходилась кругами, мягко, плавно. Как в фонтане у «Золотого Яблока» струи били вверх, сильные, упругие. Купол — это вода. Не стена. Вода.

Она открыла глаза и выбросила руку вперёд. Серебристая сфера сорвалась с ладони и, сжимаясь, превратилась в тонкий, ослепительно яркий луч, который ударил в тренировочный манекен. Манекен разлетелся в клочья — ткань, трава, каменная крошка. Астрал покачнулась, чувствуя, как энергия уходит из тела. Но на этот раз это было не истощение до дна, а скорее мощный, но контролируемый расход. Она устояла на ногах.

Ирма посмотрела на остатки манекена, потом на Астрал.

— Неплохо для начала. Теперь — ещё двадцать раз. И чтобы к концу ты стояла так же твёрдо, как сейчас.

В противоположном конце полигона Кай гонял Войда с методичностью, от которой у того уже через десять минут звенело в ушах. Кай не признавал медленных тренировок. Сразу — полный контакт. Его атакующая борта, насыщенно-синяя, двигалась быстрее, чем Войд успевал отследить. Он не просто бил — он финтил, уходил в стороны, атаковал с неожиданных углов.

— Ты дерёшься как новичок! — рявкнул Кай, уклоняясь от иглы Войда и одновременно выстреливая своей. Войд едва успел поставить блок. — Где твоя скорость? Где твоя голова? Ты убил древнего стража, а двигаешься как сонный пожиратель!

Войд стиснул зубы. Он знал, что Кай прав. Полгода мирной жизни притупили рефлексы. Мышцы помнили, но мозг не успевал. Нужно было навёрстывать.

— Ещё раз! — крикнул он, поднимаясь после очередного пропущенного удара. — Давай!

Кай усмехнулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вот это уже ближе к делу. Защищайся!

В лазарете, оборудованном прямо на полигоне, Торн учил Вогонь тому, что она раньше считала невозможным. На каменном столе лежал пожиратель — живой, но обездвиженный, с ампутированной передней конечностью. Лапа лежала рядом, на отдельном подносе, и Вогонь смотрела на неё с ужасом.

— Пришей, — спокойно сказал Торн.

— Я не смогу. Это же… конечность. Полностью оторванная. Я только раны затягивала, кости сращивала, но чтобы целую лапу…

— Ты сможешь. Просто поверь. Твоя борта — это не пластырь. Это инструмент, который может восстанавливать ткани на клеточном уровне. Ты уже делала это — просто не осознавала. А теперь осознай.

Вогонь глубоко вздохнула и положила ладони на обрубок. Зелёные нити потянулись к ране, проникли внутрь, начали искать соответствия — сосуды к сосудам, мышцы к мышцам, кость к кости. Она чувствовала, как энергия уходит из неё, как боль твари передаётся через нити — глухая, ноющая. Но она не останавливалась. Через несколько минут лапа была на месте. Пожиратель дёрнул конечностью, и та послушно шевельнулась. Тварь заверещала — не от боли, а от неожиданности.

— Хорошо, — кивнул Торн. — Теперь повтори на другой лапе. И запомни: люди устроены сложнее, но принцип тот же. Сможешь пришить конечность пожирателю — сможешь и человеку.

— А мёртвого? — тихо спросила Вогонь. — Смогу оживить?

Торн посмотрел на неё долгим взглядом.

— Нет. Мёртвых оживлять нельзя. Не потому что борта не позволяет. Потому что это неправильно. Запомни это.

Вогонь запомнила.

Зейн и Фиолетыч расположились в зоне с движущимися манекенами. Манекены здесь были не статичными — они ездили по рельсам, вращались, выскакивали из-за углов. Зейн заставил Фиолетыча призвать десять отражений одновременно и теперь гонял их по всей площадке, заставляя каждое выполнять свою задачу.

— Левое — имитирует атаку на манекен! Правое — отвлекает вон того, с палкой! Центральное — стоит и орёт!

— Почему орёт? — спросил Фиолетыч, пытаясь удержать контроль над всеми десятью.

— Потому что я так сказал! И чтобы не просто орало, а кричало как Войд! Пусть враги думают, что он здесь!

Отражение, изображавшее Войда, открыло рот и издало такой душераздирающий вопль, что сам Войд, тренировавшийся на другом конце полигона, обернулся.

— Это что там у вас? — крикнул он.

— Искусство! — отозвался Фиолетыч. — Не мешай!

Зейн хмыкнул.

— Неплохо. А теперь сделай так, чтобы твои отражения не просто отвлекали, а атаковали. Слабо, но реально. Чтобы враг не мог понять, где настоящий удар.

Фиолетыч сосредоточился. Он представил, как его отражения вкладывают в удары энергию — не иллюзорную, а настоящую. Пластина на руке запульсировала, и копия Войда, всё ещё стоявшая с открытым ртом, вдруг рванулась к манекену и ударила его прозрачной иглой. Игла прошла сквозь ткань, оставив маленькую, но реальную дырку.

— Охренеть, — выдохнул Фиолетыч. — Я это сделал.

— Сделал, — согласился Зейн. — Слабо, но сделал. Теперь повтори ещё пятьдесят раз.

Мира и Мондей сидели в самой тихой части полигона — небольшой комнате с голыми стенами, где не было ни манекенов, ни оружия. Только два стула и стол, на котором лежали карточки. На карточках были схематичные изображения тварей — пожирателей, Костеголовов, Ползунов, стражей.

— Я буду показывать тебе карточку, — сказала Мира. — У тебя будет доля секунды, чтобы найти слабое место. Потом следующая карточка. Потом следующая. Ошибаться нельзя.

— Это невозможно, — сказал Мондей. — Чтобы найти слабое место, нужно проанализировать структуру, сравнить с известными паттернами, учесть возможные вариации…

— Ты слишком много думаешь, — перебила Мира. — Твоя борта уже знает ответ. Ты должен не анализировать — ты должен видеть. Доверься ей.

Мондей поправил очки и кивнул. Мира подняла первую карточку — изображение Костеголова. Мондей активировал борту, красные линии побежали по рисунку, выхватывая детали. Сочленение на шее. Левая сторона.

— Шея, слева, под костяным наростом, — сказал он через секунду.

— Медленно, — Мира тут же показала следующую карточку. — Быстрее.

Они работали час, два, три. Карточки мелькали одна за другой, и Мондей перестал думать — он просто смотрел и называл. Красные линии появлялись и исчезали, и к концу занятия он уже находил слабые места раньше, чем карточка полностью оказывалась перед глазами.

— Хорошо, — сказала Мира, опуская последнюю карточку. — У тебя есть талант. Но талант без практики — ничто. Завтра продолжим.

Вечером Пятерка собралась в своей башне. Уставшие, измотанные, но живые. Фиолетыч рухнул на циновку и заявил, что больше никогда не встанет. Астрал сидела, привалившись к стене, и массировала виски — голова гудела после десятков лучей, которые она выпустила за день. Войд разминал плечо, в которое прилетело особенно чувствительным ударом от Кая. Мондей что-то писал в блокноте, но почерк был дрожащим — руки устали даже от записей. Вогонь просто лежала, глядя в потолок.

В дверь постучали. Вошла Элира. Она окинула их взглядом — уставших, но довольных, — и коротко кивнула.

— Первый день прошёл неплохо. Наставники доложили. У всех есть прогресс.

— У меня теперь луч, — сказала Астрал. — Настоящий.

— У меня отражения атакуют, — добавил Фиолетыч. — Правда, слабо, но атакуют.

— Я пришила лапу пожирателю, — тихо сказала Вогонь. — Он теперь ходит.

Элира чуть улыбнулась.

— Хорошо. Потому что завтра вам это понадобится.

— Завтра? — переспросил Войд, поднимая голову.

— Завтра первая охота. Настоящая. Мы нашли логово стража-одиночки у старой каменоломни. Он не самый сильный, но быстрый. Вы пойдёте с наставниками. Это будет ваша первая проверка.

Пятерка переглянулась. Первая охота. Настоящий бой. Не тренировка, не манекены — живая тварь, которая хочет их убить.

— Мы готовы, — сказал Войд.

— Завтра увидим, — ответила Элира и вышла.

Ночь опустилась на Серую Гавань — вечная, серая, без звёзд. Пятерка лежала в своих комнатах и думала о завтрашнем дне. О страже, который ждал их у старой каменоломни. О новых силах, которые им предстояло применить. О том, что они снова вместе — и снова идут в бой.

Астрал закрыла глаза и почувствовала, как борта на предплечье тихо пульсирует в такт сердцу. Она больше не была испуганной девчонкой из «Золотого Яблока». Она была воином. И завтра она это докажет.

Глава 3, Новые силы

Кай ждал его в дальнем конце полигона — там, где каменные столбики стояли не ровными рядами, а хаотично, как зубы во рту древней твари. Войд подошёл и сразу понял: это место выбрано не случайно. Никакой прямой линии атаки. Только изломы, углы, мёртвые зоны.

Кай стоял, скрестив руки на широкой груди, и смотрел на Войда с выражением, которое трудно было прочитать. Не насмешка. Не одобрение. Что-то среднее между любопытством и голодом. Как у кошки, которая наконец увидела мышь, достаточно крупную, чтобы играть стоила свеч.

— Ты видел, как я работаю с нитями, — сказал Кай без приветствия. — На вопрос «понял?» не отвечай. Покажи.

Войд активировал борту. Пластина на левом предплечье потеплела, и голубые нити выстрелили, собравшись в привычную тонкую иглу. Он сделал выпад в сторону ближайшего каменного столбика — игла пронзила серый камень насквозь, оставив аккуратное отверстие с оплавленными краями.

— Быстро. Точно. — Кай кивнул, но в голосе не было похвалы. — Элира говорила, ты научился бить пальцами, а не всей рукой. Это хорошо. Но это — прошлый сезон. Смотри.

Он поднял свою правую руку — пластина на предплечье вспыхнула насыщенно-синим, почти индиго. Нити вырвались не одним пучком, а пятью отдельными жгутами. Они затанцевали вокруг его пальцев, как живые, и Кай сделал едва заметное движение кистью. Один жгут метнулся к каменному столбику, обвил его и сжался. Камень треснул, рассыпался крошкой.

— Связывание, — сказал Кай. — Твоя игла — это молоток. А враги бывают разными. Некоторых надо не проткнуть, а остановить. Зафиксировать. Лишить манёвра.

Он повёл пальцами, и оставшиеся четыре жгута разошлись в стороны, натянув между столбиками подобие голубой паутины. Тонкой, вибрирующей, но на вид — прочной, как стальной трос.

— Ты можешь бить одного. А можешь связать троих, чтобы они не двигались, пока твои друзья их добивают. Разница между хорошим бойцом и живым бойцом — в выборе цели.

— Покажи, как ты это делаешь, — попросил Войд, не отрывая взгляда от нитей.

Кай рассмеялся — коротко, без тепла.

— Показать — легко. Повторить — нет. Ты привык думать о нитях как о копье. А теперь представь, что каждая нить — это отдельный палец. У тебя пять пальцев на руке. Почему нитей должно быть меньше?

Он щёлкнул пальцами, и пять жгутов собрались обратно в один пучок.

— Попробуй разложить иглу на составляющие. Не выпускай всё сразу — почувствуй, где проходят границы. Каждая нить — это твоя мысль. Если ты можешь думать о двух вещах одновременно — ты можешь управлять двумя нитями.

Войд закрыл глаза. Игла в его руке была плотной, монолитной — он привык к ней за месяцы тренировок, она стала продолжением его воли. Но теперь нужно было разорвать её. Разделить. Как разрывают хлеб на части — не ломая, а по линиям, которые уже есть.

Он попытался представить, что нити — это не единое целое, а пучок. Много маленьких, тонких, почти невидимых жилок, которые идут от пластины к кончикам пальцев. Они пульсировали в такт его сердцу — тук-тук, тук-тук. Войд приказал одной из них отделиться.

Ничего не произошло.

— Ты сжимаешь, — сказал Кай. — Не надо сжимать. Надо отпустить. Довериться. Твоя борта знает, что ты хочешь. Она ждёт, когда ты перестанешь ей мешать.

Войд выдохнул. Попробовал снова — но уже не как команду, а как разрешение. «Можно», — сказал он себе. «Разделяйтесь».

Игла дрогнула. По её поверхности побежали тонкие трещины — не разрушения, а разделения. Игла распалась на три отдельных жгута. Не пять, как у Кая, но три. Они вились вокруг его пальцев, неуверенные, дрожащие, но живые.

— Смотри, — выдохнул Войд, поднимая руку.

Кай подошёл ближе, рассмотрел жгуты.

— Слабо, — сказал он. — Дрожит. Как новорождённый козлёнок. Но это — начало. Теперь свяжи ими что-нибудь.

Войд перевёл взгляд на каменный столбик. Он попытался направить один жгут, чтобы тот обвил камень — но нить пролетела мимо, вонзилась в землю и растворилась. Второй жгут обвил столбик, но сжался слишком слабо, только пыль осыпалась. Третий вообще не двинулся с места — просто висел в воздухе, пульсируя.

— Три удара — одна попадание, — прокомментировал Кай. — Плохо. Но не безнадёжно. Тренируйся. До вечера, чтобы из трёх жгутов хотя бы два слушались. А если сможешь сделать четыре — я покажу тебе технику удушения.

— Удушения? — переспросил Войд, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Не всех надо протыкать, — повторил Кай. — Некоторых достаточно задушить. Тише. Экономичнее. И не оставляет следов.

Он отошёл на несколько шагов, сел на плоский камень и достал из кармана что-то похожее на вяленое мясо. Откусил кусок, жуя, и наблюдал за Войдом с ленивым интересом.

Войд снова сосредоточился на нитях. Три жгута. Три пальца. Он попробовал представить, что управляет не всей конструкцией, а каждым жгутом отдельно. Первый — обвивает столбик. Второй — натягивается, готовый к удару. Третий — просто висит, как запасной.

Получилось не сразу. Первый жгут на этот раз попал в цель — обвил столбик, но сжался слишком поздно. Второй ударил в соседний камень, выбив скол. Третий дёрнулся и упал на землю, истаял.

— Медленно, — сказал Кай с набитым ртом. — Представь, что это не манекены. Представь, что это — твари. Живые. Быстрые. И если ты не свяжешь их сейчас, они разорвут твоих друзей.

Войд стиснул зубы. Перед глазами на секунду возникла картина: щупальца древнего стража, обвивающие Вогонь. Её крик. Кровь. Он не знал, откуда взялся этот образ, но он пришёл — яркий, липкий, непрошенный.

Жгуты взбесились. Они выстрелили все три одновременно, но не хаотично — а целенаправленно. Первый обвил ближайший столбик и сжался так, что камень треснул. Второй метнулся ко второму столбику, обвил его дважды. Третий — к третьему, натянулся как струна.

Кай замер, перестал жевать.

— Неожиданно, — сказал он тихо. — А теперь — тяни.

Войд дёрнул рукой. Все три жгута натянулись одновременно, и три столбика — каждый весом под центнер — сдвинулись с места, поехали по земле, собираясь вместе. Камень скрежетал о камень, пыль поднялась столбом.

— Хватит! — крикнул Кай, вскакивая. — Отпусти!

Войд разжал пальцы. Жгуты исчезли, столбики замерли, накренившись друг на друга. Тишина. Только мелкие камешки стучали по земле, осыпаясь.

Кай подошёл, посмотрел на сдвинутые столбики, потом на Войда.

— Что это было? — спросил он.

— Не знаю, — честно ответил Войд. — Я просто… представил.

— Что представил?

Войд помолчал. Сказать «Вогонь, которую душат щупальца» — значит показать слабость. Но Кай смотрел не как наставник, а как равный. Войд решился.

— Что кто-то из моих в опасности. Что если я не сделаю это сейчас — будет поздно.

Кай кивнул, не спрашивая подробностей.

— Эмоции, — сказал он. — Дрянное топливо. Нестабильное. Сегодня оно дало тебе силу. Завтра — отнимет, если ты не научишься контролировать. Твоя борта реагирует на страх так же остро, как на ярость. Ты должен уметь вызывать нужное чувство по команде. А не ждать, пока оно само накатит.

Он вернулся на свой камень, сел.

— Теперь попробуй без страха. Холодно. Рационально. Представь, что связываешь не тварей, а мешки с песком. Мешки не кричат. Мешки не заставляют твоё сердце биться чаще. Просто мешки.

Войд выдохнул. Попытался отключить эмоции — как Мондей, когда тот считал шаги или анализировал уязвимости. Пустота. Тишина. Три жгута выстрелили — ровно, спокойно, без дрожи. Они обвили три столбика, сжались. Не так сильно, как в тот раз, но уверенно.

— Хорошо, — сказал Кай. — Это уже работа. Теперь повтори. Сто раз. До вечера. Чтобы рука запомнила, а мозг — перестал мешать.

Войд кивнул. Сто раз. Он справится. Он должен.

Солнце — если бы оно здесь было — уже перевалило бы за полдень, когда Войд наконец смог удерживать четыре жгута одновременно. Четвёртый давался тяжелее всех — он то распадался, то улетал не в ту сторону, то просто отказывался слушаться. Но к концу тренировки, когда мышцы горели, а в голове звенело от напряжения, четвёртый жгут обвил столбик и сжался.

— Четыре, — выдохнул Войд, опуская руку.

Кай поднялся, подошёл, хлопнул его по плечу — так, что Войд чуть не упал.

— Придурок, — сказал Кай без злобы. — Ты мог бы сделать это два часа назад, если бы не пытался доказать мне, какой ты крутой. Но ладно. Завтра — техника удушения. А сейчас — жрать и спать. Иди.

Войд побрёл к выходу с полигона, шатаясь от усталости. Рука дрожала, пальцы не слушались — четыре жгута выжали из него почти всё. Но внутри горело что-то тёплое, живое. Он сделал это. Он научился связывать.

Впереди, у каменных столбиков, он заметил Астрал. Она сидела на земле, привалившись спиной к шипу, и держалась за голову. Рядом с ней стояла Ирма — седая, суровая — и что-то говорила тихим, но жёстким голосом. На земле, в десяти шагах от них, дымился разорванный манекен.

«У неё тоже был тяжёлый день», — подумал Войд и пошёл дальше.

Вечером они соберутся в комнате, и каждый расскажет, чего добился. Войд — четыре жгута. Астрал — первый луч, пробивший манекен насквозь. Вогонь — пришитую лапу пожирателя, которая теперь шевелилась. Фиолетыч — отражение Войда, которое не убежало, а ударило. Мондей — доли секунды, за которые он находил слабое место на карточке.

Но это будет вечером. А сейчас — только холодный ветер с окраины, гул кристаллов и запах серой пыли, въевшийся в кожу. И где-то далеко, в глубине пещеры, страж, которого им предстоит убить завтра, ворочался во сне и ждал.

Войд ускорил шаг. Он хотел увидеть Вогонь. Хотя бы глазами. Хотя бы на секунду.

Ирма не стала тратить время на приветствия. Когда Астрал подошла к её зоне — огороженному пятачку с тремя манекенами, утыканными следами старых ударов, — женщина просто кивнула в сторону дальней стены.

— Становись туда. Лицом ко мне.

Астрал встала. Ирма отошла на пятнадцать шагов, остановилась, скрестила руки. На её предплечье тускло мерцала серебристая пластина — такая же, как у Астрал, но старше, с потёртостями и тонкими трещинами, похожими на паутину.

— Элира сказала, ты умеешь держать купол. Долго. Крепко. — Ирма говорила ровно, без эмоций. — Это хорошо. Но это половина дела. Вторая половина — не давать врагу времени на второй удар. Ты должна не только защищать, но и наказывать. Каждое нападение — твой шанс. Поняла?

— Поняла, — ответила Астрал.

— Хорошо. Тогда покажи мне купол.

Астрал активировала борту. Пластина на левой руке потеплела, и перед ней развернулась серебристая полусфера — плотная, ровная, без дрожи. Три месяца тренировок в прошлый раз, полгода перерыва — и снова будни. Тело помнило. Купол держался уверенно.

Ирма подошла, постучала костяшками по его поверхности — глухой звон, ни трещины.

— Неплохо. Ты не напрягаешь плечи, как раньше. Пальцы расслаблены. Это хорошо. — Она отошла обратно. — А теперь атакуй.

— Я не умею, — призналась Астрал. — Я только защищаюсь.

— Я вижу. Поэтому я здесь. Смотри.

Ирма подняла руку, и перед ней развернулся купол — такой же серебристый, как у Астрал, но чуть больше, с едва заметной пульсацией. А потом женщина сжала пальцы, и купол дрогнул. Он начал сжиматься — не хаотично, а плавно, втягиваясь к центру, превращаясь из полусферы в шар, из шара — в плотный, ослепительно яркий сгусток. Ирма выбросила руку вперёд, и сгусток сорвался с её ладони, ударил в манекен. Манекен разлетелся в щепки — ткань, трава, каменная крошка взметнулись в воздух.

Астрал смотрела и не верила своим глазам.

— Это… это тот же купол?

— Тот же, — кивнула Ирма. — Энергия одна. Разница — в форме. Ты привыкла думать о защите как о стене. Стена хороша, когда на тебя летят стрелы. Но когда на тебя летит страж, стена — это просто отсрочка. А луч — это ответ. Ты не прячешься. Ты бьёшь. И бьёшь так, чтобы враг пожалел, что посмел подойти.

Она подошла к Астрал, взяла её за руку, развернула ладонью вверх.

— Твоя борта не отличает «атаку» от «защиты». Это ты их отличаешь. Для неё любое твоё желание — просто команда. Захотеть защитить — купол. Захотеть ударить — луч. Но ты должна захотеть по-настоящему. Без сомнений. Без страха, что не получится. Потому что если не получится — получится у врага.

— А если я не смогу превратить купол в луч? — спросила Астрал.

— Сможешь. Не сегодня, так завтра. Элира говорила, ты уже делала это в бою. Случайно, на грани. Значит, твоя борта знает, как это делается. Ты просто не даёшь ей разрешения.

Астрал вспомнила. Бой с Костеголовами в Глубоких Пещерах. Купол, который вдруг сжался сам, выстрелил чем-то острым, ослепительным. Тогда она не поняла, что сделала. Просто хотела, чтобы тварь отстала. Хотела так сильно, что границы между желанием и действием стёрлись.

— Закрой глаза, — сказала Ирма. — Представь купол. Какой он есть. Теперь представь, что он — вода. Ты можешь держать его в ладонях, как чашу. А можешь сжать пальцы, и вода потечёт сквозь них. Купол — не стена. Купол — это материал. Ты лепишь из него то, что нужно.

Астрал закрыла глаза. Купол. Серебристый, пульсирующий. Она представила его как огромную каплю ртути — тяжёлую, текучую, послушную. Она сжала пальцы. Капля дрогнула, но не изменила форму.

— Не сжимай, — услышала она голос Ирмы. — Сдави. Как сдавливаешь губку, из которой хочешь выжать воду. Медленно. Без рывков.

Астрал попробовала снова. Купол начал сжиматься — сначала по краям, потом к центру. Он становился плотнее, ярче, горячее. Пальцы задрожали от напряжения, но она не разжала их. Купол превратился в шар размером с кулак, ослепительно сияющий.

— Теперь — отпусти, — сказала Ирма. — Но не резко. Просто перестань его удерживать.

Астрал разжала пальцы. Шар сорвался с её ладони — и ударил в землю в трёх метрах от манекена. Каменная крошка брызнула в стороны, оставив воронку размером с таз. Не в цель. Слишком низко. Слишком слабо.

— Первый блин, — усмехнулась Ирма. — Не страшно. Попробуй ещё.

Астрал попробовала. Раз, второй, третий. Лучи выходили кривыми, слабыми, били не туда. На четвёртом она попала в манекен — но только задела край, сорвав кусок ткани. На пятом — прожгла дыру в плече. На шестом — выбила половину груди.

— Медленно, — сказала Ирма. — Ты слишком долго думаешь перед выстрелом. Твой луч — это не команда «выстрелить». Это команда «убрать купол». Когда ты убираешь купол, энергия не исчезает. Она возвращается в пластину. А если ты сожмёшь купол перед тем, как убрать, — эта энергия вырвется наружу. Понимаешь? Ты не создаёшь луч. Ты просто выпускаешь то, что уже есть.

Астрал замерла. Это меняло всё.

Она активировала купол — полусфера, ровная, плотная. Потом медленно сжала его, превратив в шар. И не стала ждать — просто убрала руку. Без выброса, без команды. Энергия не выстрелила — она растворилась, вернулась в пластину. Ничего не произошло.

— Нет, — покачала головой Ирма. — Ты испугалась. В последний момент ты не дала энергии выйти. Ты подумала: «А вдруг не получится?», и борта послушалась. Не думай. Делай. Снова.

Астрал глубоко вдохнула. Сжала купол в шар. И прежде чем страх успел проснуться, она просто отпустила его — без контроля, без желания направить, без надежды на результат.

Шар выстрелил. Прямо в центр манекена. Ткань, трава, каменная крошка — всё смешалось в облаке пыли. Манекен исчез. Остался только дымящийся обрубок, торчащий из земли.

Астрал опустила руку. Она дрожала — от напряжения, от неожиданности, от странного, почти забытого чувства победы. Она сделала это. Сама. Без случайностей, без паники.

— Хорошо, — сказала Ирма, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на удовлетворение. — Теперь повтори. На втором манекене. И на третьем. И чтобы к концу дня ты могла сделать это с закрытыми глазами.

— А зачем с закрытыми? — спросила Астрал, уже готовя следующий шар.

— Потому что в бою будет темно, пыльно, страшно, — ответила Ирма. — Ты можешь ослепнуть от крови или от удара. Руки должны помнить, что делать, когда глаза не видят.

Астрал кивнула. Сжала купол. Выстрелила.

Второй манекен разлетелся.

Третий — тоже.

Она стояла посреди обломков, тяжело дыша, и чувствовала, как по лицу течёт что-то тёплое. Провела рукой — кровь. Из носа. Как в прошлый раз, когда она держала купол над Глубокими Пещерами. Только теперь это была не кровь отчаяния. Кровь победы.

— Много энергии уходит, — сказала Ирма, протягивая ей кусок грубой ткани — вытереться. — Это нормально. Пока ты не научишься делать выстрел экономно, после каждого боя будешь выглядеть как после допроса. Но это придёт. С опытом.

Она посмотрела на дымящиеся обрубки манекенов, потом на Астрал.

— Элира говорила, ты слаба в атаке. Что твоё место — за спинами других. Я с этим не согласна. Твоё место — там, где ты нужна. Иногда — спереди. Иногда — сбоку. Иногда — одной, против троих. Ты не щит, Астрал. Ты воин. Просто твой тип оружия — не меч, а кулак, который умеет становиться стеной.

Астрал вытерла кровь, посмотрела на свои руки. Пальцы всё ещё дрожали, но в этой дрожи было что-то новое. Не страх. Предвкушение.

Она вдруг поняла, что хочет в бой. Не ради убийства, не ради артефактов. Ради того, чтобы проверить — получится ли у неё то же самое, когда на неё попрёт живая тварь, а не безмолвный манекен.

— Завтра охота, — сказала она. — Я буду стрелять.

— Будешь, — согласилась Ирма. — Но сначала — отдых. Твоя борта выжата почти до дна. Иди. Ешь. Спи. Завтра я научу тебя держать купол и одновременно стрелять. Это сложнее, чем кажется.

Астрал кивнула, развернулась и пошла к выходу с полигона. Ноги гудели, голова кружилась, но внутри горел огонь — холодный, серебристый, как её лучи. Она прошла мимо зоны Войда — он уже ушёл. Мимо зоны Фиолетыча — оттуда доносился его голос: «Стою, не двигаюсь, бей!». Рун, кажется, гонял его отражениями.

Она не останавливалась. Ей нужно было побыть одной. Хотя бы десять минут.

У выхода её догнал Мондей. Он был бледнее обычного, и очки сидели криво, но в глазах горел лихорадочный блеск.

— Ты видела? — спросил он. — Ирма показала луч?

— Видела, — ответила Астрал. — И сделала.

— Я тоже кое-что сделал, — сказал Мондей, но не стал уточнять. Просто улыбнулся — странно, непривычно, будто впервые за полгода. — Завтра расскажу.

Он ушёл, оставив Астрал одну.

Она села на холодный камень у края полигона, посмотрела в серое небо пещеры и вдруг подумала о маме. О том, что та, наверное, уже привыкла к её отсутствию. Перестала ждать. Поставила свечку в церкви. Астрал вытерла остатки крови с лица и пообещала себе: когда вернётся, она расскажет всё. Не про стражей и артефакты. Про то, какой она стала. Про то, что теперь умеет защищать не только себя.

Она встала и пошла в город.

Впереди был ужин, разговоры о завтрашней охоте и короткая ночь на жёсткой циновке. А потом — новый бой. Новый страж. Новый шанс доказать, что она не просто щит.

Торн ждал её не на основном полигоне, где грохотали выстрелы Астрал и ругался Фиолетыч, а в отдельном помещении — низком каменном закутке за Домом Памяти, куда редко заглядывали даже местные. Вогонь толкнула дверь — тяжёлую, обитую чем-то, напоминающим кожу, — и шагнула внутрь. Воздух здесь был другим. Не холодным, не сухим — влажным, тяжёлым, с привкусом железа и чего-то сладковато-гнилостного. Как в операционной, где только что закончили резать, но забыли проветрить.

Торн сидел на низкой каменной скамье у дальней стены. Он не поднялся при её появлении — только кивнул в сторону стола, стоящего посередине комнаты. Стол был массивным, вытесанным из цельной каменной плиты, с выемками по краям и глубокими чёрными бороздами на поверхности — следами десятков, а может, сотен процедур, которые проводились здесь за годы. На столе лежал пожиратель.

Вогонь остановилась в дверях, не решаясь подойти ближе. Тварь была привязана к столу кожаными ремнями — по четыре на каждую конечность, один поперёк брюха, один на шее. Она не двигалась, только бока тяжело вздымались, выдавая дыхание. Панцирь тускло мерцал в свете единственного кристалла, висящего над столом. Но не это привлекло внимание Вогонь. Рядом с тварью, на отдельном каменном подносе, лежала её передняя левая конечность. Отрубленная. Чисто, по суставу, без ошмётков плоти. Как хирургический препарат.

— Не бойся, — сказал Торн. Голос у него был мягкий, почти ласковый — странный контраст с обстановкой. — Она обездвижена. Не чувствует боли. Ну, почти.

— Почему? — спросила Вогонь, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Зачем ты отрубил ей лапу?

— Не я. Это сделали охотники утром. На задании. Тварь попалась в ловушку, повредила конечность так, что спасти было нельзя. Пришлось ампутировать. — Он встал, подошёл к столу, провёл пальцами по гладкому панцирю. — Обычно таких просто добивают. Но я подумал: будет тебе на чём учиться.

Вогонь подошла ближе. Теперь она видела культю — ровный срез, перетянутый тёмной смолой, чтобы не сочилась их версия крови — сероватая, вязкая, пахнущая кислым молоком. Тварь всё ещё дышала. Её бока ходили ходуном, и один глаз — мутный, белёсый — следил за Вогонь с тупым животным страхом.

— Ты хочешь, чтобы я пришила её обратно, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да, — кивнул Торн. — Полностью. Кость к кости, мышцы к мышцам, нервы — если сможешь. Панцирь срастётся сам, ему не мешай. Твоя задача — соединить то, что было разъединено. Вернуть конечности её функцию.

— Я никогда не делала ничего подобного, — призналась Вогонь. — Самое сложное, что я лечила — это рана на плече Войда после Костеголовов. Разорванные мышцы, трещина в кости. Но чтобы целую лапу… с нуля…

— С нуля — это когда ничего нет, — перебил Торн. — А у тебя есть всё. И лапа, и место, куда её крепить. И время — тварь не сдохнет ближайшие час-два, даже если ты будешь ковыряться. И инструкция — я буду рядом. Берись.

Он отошёл к стене, сел на скамью, сложил руки на коленях. Смотреть будет со стороны. Не помогать, не подсказывать. Только наблюдать.

Вогонь глубоко вдохнула — и тут же пожалела. Воздух в комнате был густым, пропитанным запахом твари, и от него начинало кружиться голова. Она задержала дыхание, подошла к столу, взяла отрубленную лапу. Та была тёплой — странно, почти живой, — и тяжёлой, килограмма два, не меньше. Панцирные пластины на ней были целыми, только у основания зияла рваная рана, где её отделили от тела. Вогонь приложила лапу к культе — идеально совпало. Сустав к суставу, изгиб к изгибу. Торн постарался на славу.

— Что мне делать? — спросила она.

— Активируй борту, — сказал Торн. — Положи руки на место соединения — одну сверху, одну снизу. Представь, что лапа уже приросла. Представь, что она никогда не была отделена. И тяни. Твои нити найдут дорогу.

Вогонь положила ладони. Левая — на панцирь выше культи, правая — на холодную поверхность отрубленной конечности. Кожа под пальцами была шершавой, тёплой. Она закрыла глаза, активировала борту. Зелёные нити выстрелили из пластины на запястье, потянулись к месту соединения, проникли внутрь — туда, где кость встречалась с костью, мышцы с мышцами, сосуды с сосудами.

Первое, что она почувствовала, — хаос. Разрыв был не просто механическим. Внутри твари всё кричало о боли, о потере, о невозможности. Торн сказал, что она почти не чувствует — он ошибался. Или врал. Вогонь чувствовала каждую разорванную нить, каждый сосуд, который больше не получал сигналов от мозга, каждую мышцу, сжавшуюся в спазме от непонимания, почему её больше нет.

Слёзы выступили сами собой — не от жалости (хотя и от неё тоже), а от перегрузки. Слишком много информации. Слишком много боли. Но она не убрала руки.

— Дыши, — услышала она голос Торна. — Ты не можешь впитать всю её боль. Ты не обязана. Твоя задача — не чувствовать, а соединять. Отключи эмоции. Смотри только на нити.

Вогонь попыталась. Она представила, что её ладони — это мост, а зелёные нити — кабели, которые нужно проложить от одного берега к другому. Кость к кости. Сначала — самая простая часть. Самые толстые, самые крепкие ткани. Она направила нити внутрь, к срезам кости, и начала сращивать. Медленно. Осторожно. Кость — это не мышца, она не любит спешки. Кость должна врасти, а не приклеиться.

Минута. Две. Три. Пот выступил на лбу, скатился по переносице, защипал глаза. Но она не отрывала рук. Кость срослась — не идеально, с небольшим смещением, которое потом, возможно, придётся переламывать и сращивать заново, но хотя бы держалась. Тварь дёрнулась — первый раз за всё время. Видимо, почувствовала.

— Тише, — прошептала Вогонь. — Тише, сейчас всё будет.

Теперь — мышцы. Тонкая, ювелирная работа. Торн говорил: мышцы должны срастись волокно к волокну, иначе лапа будет дёргаться, не слушаться, атрофируется. Вогонь ввела нити глубже, разделила их на десятки мелких жгутиков, каждый — к своему пучку волокон. Это было похоже на плетение нитей — только каждая нить была живой, пульсирующей, и требовала внимания. Одна секунда невнимания — и волокна перепутаются, срастутся неправильно.

Руки начали дрожать. Не от усталости — от напряжения, от необходимости удерживать в голове десятки процессов одновременно. Вогонь стиснула зубы, впилась ногтями в панцирь твари, чтобы остановить дрожь. Не помогало.

— Можешь говорить вслух, — сказал Торн. — Проговаривай действия. Это помогает мозгу структурировать.

— Сращиваю передний пучок… задний… боковой… — начала Вогонь, и голос её звучал хрипло, надорвано. — Кровеносные сосуды не трогаю — они срастутся сами, если я правильно соединила мышцы. Нервы… чёрт, нервы…

Нервы были самыми тонкими. Торн не давал на них никаких инструкций — видимо, хотел посмотреть, догадается ли она сама. Вогонь поняла: нервы нельзя сращивать в том же порядке, что мышцы и кости. Им нужно направление. Сигнал. Импульс, который покажет, куда расти.

Она сосредоточилась. Представила, как лапа двигается — сжимается, разжимается, царапает воздух. Представила, что мозг твари посылает сигнал, а нерв — принимает его, проводит, заставляет мышцы сокращаться. И начала выстраивать путь. Не физический — энергетический. Мост между обрывками нервных окончаний, по которому побежит команда.

Зелёные нити дрогнули, перестроились, потянулись тонкими паутинками от культи к лапе. Соединились. Замерли.

— Есть, — прошептала Вогонь. — Кажется, есть.

Она убрала руки. Лапа висела на месте — пока просто приложенная, не закреплённая. Но она держалась. Нити внутри ещё работали, дотягивая последние соединения. Вогонь дотронулась до кончиков пальцев твари — те чуть шевельнулись. Самопроизвольно, неосознанно, но шевельнулись.

— Живая, — выдохнул Торн. Он встал со скамьи, подошёл, осмотрел место соединения. Провёл пальцем по шву — ровный, тонкий, без зазоров. — Я думал, у тебя уйдёт полчаса. Ты управилась за двадцать минут. В первый раз. Неплохо.

— Она будет ходить? — спросила Вогонь, чувствуя, как дрожат колени.

— Ходить — вряд ли. Ей этой лапой не ходить, она же не нога. — Торн усмехнулся — впервые за всё время. — Но драться — сможет. Если, конечно, ты ей позволишь. Сейчас её выпустят обратно. В пещеру. С новой лапой. И она расскажет своим сородичам, что здесь есть кто-то, кто может вернуть то, что отнято.

Он отвязал ремни, освободил тварь. Та лежала неподвижно, тяжело дыша, но уже не дрожала. Вогонь погладила её по панцирю — шершавому, тёплому, живому.

— Ты молодец, — сказал Торн. — Серьёзно. Я не ожидал, что ты справишься с первого раза. Элира говорила, у тебя есть талант к лечению. Но талант и умение — разные вещи. Умение приходит с практикой. А талант — это когда ты делаешь то, чему тебя не учили. Как сегодня.

— Я просто делала то, что казалось правильным, — ответила Вогонь.

— Вот именно. Это и есть талант.

Он помог ей сесть на скамью, протянул флягу с водой — тёплой, металлической, привычной. Вогонь сделала глоток, чувствуя, как возвращается дрожь в руки. Адреналин уходил, оставляя после себя пустоту и странную, почти физическую тошноту.

— Такое каждый день? — спросила она. — Ты каждый день пришиваешь кому-то конечности?

— Не каждый. Иногда — пришиваю. Иногда — вырезаю. Иногда — просто зашиваю раны после боёв. — Торн сел рядом. — Это работа. Она не всегда приятная. Но когда видишь, как человек, который ещё час назад лежал с оторванной рукой, снова держит оружие — понимаешь, ради чего всё это.

Вогонь посмотрела на свои ладони. Они были испачканы серой жижей — их версией крови. Липкой, вонючей, отвратительной. Она вытерла их о штаны, но пятна остались.

— Сегодня была тварь, — сказал Торн. — Завтра, возможно, будет человек. Или кто-то из твоих друзей. Ты должна быть готова к этому. Морально. Не только технически.

— Я готова, — ответила Вогонь, но сама не была до конца уверена. Она вспомнила лицо Войда, когда тот упал в Глубоких Пещерах. Вспомнила хруст его костей под пальцами. Если бы тогда она умела больше — он бы не мучился так долго. Если бы она умела пришивать конечности — может быть, он вообще не почувствовал бы боли.

— Завтра первая охота на нового стража, — сказал Торн. — Я пойду с вами. На подстраховке. Но лечить будешь ты. Я вмешаюсь, только если совсем плохо. Проверим, чему ты научилась.

— А если я не справлюсь?

— Справишься. — Торн встал, направился к выходу. — Ты сегодня пришила лапу твари, которая даже не просила об этом. А завтра будешь лечить тех, кто на это рассчитывает. Это разные вещи. Но ты справишься.

Дверь закрылась. Вогонь осталась одна в комнате, где пахло кровью и железом. На столе лежала тварь — она потихоньку приходила в себя, шевелила лапами, пробовала новую конечность. Вогонь смотрела на неё и думала о том, что завтра, возможно, на этом столе будет лежать кто-то из её друзей. И от того, насколько хорошо она научится пришивать конечности, будет зависеть, выживет он или нет.

Она встала, подошла к столу, погладила тварь по голове.

— Беги, — сказала она. — Ты свободна.

Тварь зашевелилась, поднялась на шести лапах, постояла секунду — и неуклюже, но уверенно потрусила к выходу. Лапа слушалась. Не идеально, с небольшим запозданием, но слушалась.

Вогонь смотрела ей вслед, пока та не скрылась в темноте коридора.

Зона, которую отвели Фиолетычу, находилась в самой дальней части полигона — там, где земля под ногами была не серым камнем, а чем-то мягким, податливым, похожим на спрессованный песок. Местные называли это место «ареной призраков», и Фиолетыч сразу понял почему. Воздух здесь дрожал. Не от жары — какой в пещере жар, — а от напряжения, от десятков, а может, сотен отражений, которые рассеялись в этих стенах за годы тренировок. Они оставили после себя невидимый след — лёгкое, едва уловимое давление на кожу, будто кто-то невидимый стоял за спиной и дышал в затылок.

Рун ждал его в центре арены, сидя на корточках и рисуя пальцем на песке какие-то закорюки. Увидев Фиолетыча, мальчишка вскочил, отряхнул колени и широко улыбнулся — той хитрой, чуть нахальной улыбкой, которая появлялась у него всякий раз, когда предстояло что-то взорвать, сломать или превратить в шутку.

— Опаздываешь, — сказал Рун, сложив руки на груди. — Я уже заскучал.

— Я шёл быстро, — ответил Фиолетыч, оглядываясь. — У вас тут лабиринт какой-то, а не полигон. Я два раза поворачивал не туда.

— Это специально, — хмыкнул Рун. — Чтобы ты учился ориентироваться в пространстве. В бою враг не будет ждать, пока ты найдёшь дорогу.

Он щёлкнул пальцами, и рядом с ним возникло отражение. Но не такое, как раньше, — не прозрачную, дрожащую копию, похожую на мираж в пустыне. Нет, это был почти полноценный двойник. Тот же рост, те же рыжие волосы, та же дурацкая улыбка. Отличие было только в глазах — у отражения они были пустыми, белёсыми, как у мертвеца, и в том, что сквозь его тело всё ещё просвечивал серый песок арены. Но в остальном — копия была почти идеальной.

— Ничего себе, — выдохнул Фиолетыч, подходя ближе. — Ты научился делать их такими плотными?

— Научился, — кивнул Рун. — За полгода, пока вас не было, я много тренировался. Теперь мои отражения не просто отвлекают — они бьют. Слабо, но бьют. Смотри.

Он сделал едва заметное движение пальцами, и отражение шагнуло к стоящему неподалёку манекену — грубой серой туше, набитой сухой травой. Копия размахнулась и ударила. Кулак прошёл сквозь ткань, но не рассыпался, как раньше, а оставил в манекене вмятину — неглубокую, но заметную. Трава посыпалась из разрыва.

— Десять процентов от моего урона, — пояснил Рун. — Не фатально, но больно. А если призвать двадцать таких копий — они могут завалить даже среднюю тварь. Закидают камнями, заплюют, задушат — без разницы. Количество переходит в качество.

Фиолетыч смотрел на манекен и не верил своим глазам. Он помнил, как полгода назад его отражения были беспомощными — бегали, орали, путались под ногами, но не могли даже поцарапать врага. Теперь Рун, которому от силы лет десять, делал то, о чём Фиолетыч даже не мечтал.

— Научишь? — спросил он, чувствуя, как внутри закипает странное, почти детское нетерпение.

— Затем и пришёл, — пожал плечами Рун. — Только учти: у тебя с первого раза не получится. Ты привык к своим тупым клонам, которые бегают и орут. А для того, чтобы отражение наносило урон, оно должно быть умным. Не просто копировать форму — копировать намерение. Понимаешь? Твоя копия должна хотеть ударить. Не делать вид, а именно хотеть. Как ты хочешь ударить. И тогда её удар станет реальным.

Фиолетыч задумался. Хотеть за кого-то другого? За своё отражение? Звучало странно, почти безумно. Но в этом мире, где тени не отбрасывали тени, а борты пульсировали в такт сердцу, безумие было нормой.

— Покажи ещё раз, — попросил он. — Медленно. Чтобы я видел, как ты это делаешь.

Рун кивнул, подошёл к другому манекену — свежему, без вмятин. Встал на расстоянии трёх шагов, поднял руку с фиолетовой пластиной. Отражение возникло рядом — то же лицо, та же поза, те же пустые глаза.

— Смотри, — сказал Рун. — Сейчас я прикажу ему ударить. Но я не буду говорить «бей». Я просто… захочу, чтобы он ударил. И представлю, как его кулак входит в ткань. Как трещит манекен. Как трава вылетает из разрыва. Я сделаю это в своей голове настолько чётко, что отражению ничего не останется, кроме как повторить.

Он закрыл глаза. На несколько секунд его лицо стало напряжённым, сосредоточенным — не детским, а взрослым, почти старым. Отражение дёрнулось, сделало шаг вперёд, замахнулось — и ударило. Манекен треснул. Не просто вмятина — глубокая трещина прошла от плеча до груди, ткань разорвалась, и трава посыпалась на песок.

— Видел? — спросил Рун, открывая глаза. — Теперь ты.

Фиолетыч подошёл к манекену — потрёпанному, старый, видимо, служил ещё с их прошлого визита. На ткани темнели следы от старых ударов, некоторые дыры были заштопаны грубыми стежками. Он встал на то же расстояние, что и Рун — три шага, — поднял руку, активировал борту. Пластина на предплечье запульсировала фиолетовым, тёплым, почти горячим.

Отражение возникло не сразу. Сначала — просто сгусток тумана, колышущийся в воздухе. Потом — очертания: плечи, руки, голова. Потом — лицо. Его собственное лицо, только с пустыми глазами и бледной, почти прозрачной кожей. Копия стояла, шатаясь, как пьяная, и не проявляла никаких признаков агрессии.

— Представь, — напомнил Рун. — Представь, как бьёшь. Как твой кулак входит в ткань. Как манекен разлетается в щепки. Как ты чувствуешь удар — от плеча до кончиков пальцев. Вкус победы во рту.

Фиолетыч закрыл глаза. Он представил. Не просто «бей» — он представил всю сцену. Свой кулак, сжатый до хруста в костяшках. Кость, ударяющую по грубой ткани. Треск. Пыль. Вкус крови на губах — не своей, чужой, твари, которая посмела встать на пути. Он представил это так ярко, так отчаянно, что на секунду забыл, где находится.

Отражение дёрнулось. Сделало шаг вперёд. Замахнулось — неуклюже, как новорождённый жеребёнок, — и ударило. Кулак коснулся манекена. Не пробил, не прорвал — просто коснулся. Но на ткани осталась вмятина. Маленькая, едва заметная, но вмятина.

— Есть! — заорал Рун, подпрыгивая на месте. — Ты сделал это! В первый раз! У меня в первый раз вообще ничего не получилось, только с пятого!

Фиолетыч открыл глаза. Смотрел на манекен, на едва заметную вмятину, и не верил. Его отражение — его глупое, непослушное отражение, которое всегда убегало в неизвестном направлении или начинало копировать Элиру, — нанесло урон. Пусть слабый, пусть жалкий, но реальный.

— Это… это был не я, — сказал он хрипло. — Это отражение само…

— Нет, — покачал головой Рун. — Это было ты. Твоё желание. Твоя ярость. Отражение — просто зеркало. Если ты хочешь ударить — оно ударит. Если сомневаешься — оно будет стоять и тупить. Всё, что оно делает, — это отражает тебя. Настоящего тебя.

Фиолетыч замолчал. Настоящий он. Тот, кто полгода назад ныл, терял носки и жаловался на холод. Тот, кто сейчас стоял посреди серой арены, в мире без теней, и учился убивать отражениями. Он изменился. Или не изменился, а просто — проснулся. Проснулась та его часть, которая всегда хотела быть сильным, но боялась признаться в этом даже себе.

— Покажи, как сделать несколько, — попросил он. — Умных. Чтобы каждый делал своё дело.

Рун кивнул, отошёл на несколько шагов, поднял руку. Пластина вспыхнула фиолетовым, и вокруг него начали возникать отражения. Одно, второе, третье — они появлялись из воздуха, как пузыри на поверхности кипящей воды, и застывали в ожидании команды. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Все разные — высокие и низкие, толстые и тонкие, с разными лицами, разными позами. Армия призраков, замершая в сером полумраке.

— Это мои бойцы, — сказал Рун с гордостью. — Каждый умеет что-то своё. Эти трое — бьют в лоб. Эти — отвлекают с флангов. А эти двое — имитируют ранение, чтобы враг думал, что мы слабы, и лез вперёд. Это называется тактика.

Фиолетыч смотрел на эту армию и чувствовал, как внутри разливается странное, жгучее желание. Не зависть — скорее, голод. Он тоже так хотел. Иметь под рукой десятки копий, которые слушаются с полувзгляда, атакуют, отвлекают, путают карты врагу. Он хотел перестать быть обузой для Пятерки — тем, кого вечно надо спасать, лечить, вытаскивать из передряг. Хотел стать тем, кто спасает сам.

— Научи, — сказал он. — Научи меня делать так.

Рун посмотрел на него долгим, изучающим взглядом — не детским, а взрослым, почти пугающим.

— Это больно, — сказал он. — Когда у тебя двадцать отражений одновременно, твоя голова буквально раскалывается. Ты слышишь двадцать голосов, видишь двадцать картинок, чувствуешь двадцать тел. Некоторые не выдерживают. Сходят с ума. Элира говорит, раньше были лекари, которые пытались призывать по пятьдесят копий. Они заканчивали в Токсирене — там, где сбрасывают тех, кто потерял рассудок.

— Я справлюсь, — сказал Фиолетыч. — Я не собираюсь делать пятьдесят. Мне хватит и десяти. Но они должны быть боевыми. Не клоунами, которые бегают и орут.

Рун вздохнул, развёл руками.

— Ладно. Ты предупреждён. Начинаем с пяти. Первые две копии — атакующие. Вторые две — отвлекающие. Пятая — запасная. Задача: призвать их одновременно и заставить каждую выполнять свою роль. Время — одна минута. Если хоть одна отклонится от задания — пересдаёшь.

Фиолетыч кивнул, сосредоточился. Пластина запульсировала, отражения начали выходить из темноты — одно за другим. Первое — атакующее, сжатые кулаки, злое лицо. Второе — такое же. Третье — отвлекающее, вертит головой, озирается. Четвёртое — тоже. Пятое… пятое вышло кривым, с перекошенным лицом и пустыми глазами. Оно не стояло на месте — металось, как загнанный зверь, не слушаясь команд.

— Плохо, — сказал Рун. — Пятое — брак. Сбрось его и создай заново. Ты торопишься. Хочешь сделать всё сразу, а надо — постепенно. Сначала почувствуй каждое отражение. Познакомься с ним. Оно — часть тебя. Ты не можешь командовать тем, чего не понимаешь.

Фиолетыч развеял пятую копию — та рассыпалась фиолетовыми искрами, как бенгальский огонь на Новый год. Закрыл глаза. Попытался представить каждое отражение отдельно. Не как «отражение номер один» — как личность. У него было имя. У неё был характер. Этот — злой, агрессивный, бьёт первым. Эта — хитрая, притворяется слабой, чтобы заманить врага в ловушку. А эта — просто стоит и ждёт, но в её ожидании чувствуется такая мощь, что враг сам не решится подойти.

Отражения перестали дрожать. Они замерли, как солдаты на плацу, и их пустые глаза — нет, уже не пустые — смотрели на Фиолетыча с чем-то, похожим на преданность.

— Атакуйте, — тихо сказал он. — Начинайте.

Первые две копии бросились на манекен — синхронно, как две половинки одного целого. Их кулаки вонзились в ткань, оставляя глубокие вмятины. Третья и четвёртая рассыпались по сторонам, отвлекая внимание — бегали, кричали, размахивали руками. Пятая — та самая, которую он создал заново, — стояла на месте и смотрела. Её взгляд был таким тяжёлым, что даже Рун поёжился.

— Убери пятую, — сказал мальчишка. — Она пугает меня. У неё слишком сильное намерение. Если она ударит, то не по манекену — по стене. И может пробить её насквозь. Ты ещё не контролируешь такую мощь.

Фиолетыч развеял пятую копию. Остальные четыре продолжали работать — били, отвлекали, создавали хаос. Через минуту манекен превратился в груду тряпья и травы. Не идеально — удары были слабыми, не скоординированными, — но манекен был мёртв.

— Неплохо для первого раза, — сказал Рун, подходя к обломкам. — На троечку. Но если будешь так тренироваться каждый день, через неделю сможешь призывать пять боевых копий одновременно. А через месяц — десять.

— Десять, — повторил Фиолетыч, чувствуя, как усталость разливается по телу. Голова гудела, перед глазами плыли фиолетовые круги. — Десять звучит неплохо.

— А Мондей говорил, что вы слабые, — вдруг сказал Рун, глядя куда-то в сторону. — Что без нас, детей, вы бы не справились. Но я вижу, это не так. У вас есть… как это называется… огонь. Даже у тебя, хотя ты всё время шутишь.

— Шутки — это тоже оружие, — ответил Фиолетыч, опуская руку. Отражения исчезли, оставив после себя только холодный воздух и лёгкий фиолетовый отблеск на песке. — Просто другое. Не для тварей — для людей. Чтобы те, кто рядом, не сходили с ума от страха.

Рун кивнул, будто понял что-то важное.

— Ладно, — сказал он. — Отдыхай. Завтра — продолжение. Ровно в то же время. Не опаздывай, иначе заставлю тебя призывать отражения одной левой.

Фиолетыч хотел возразить, что он правша и левая у него — для красоты, но передумал. Рун был из тех, кто не принимает отговорок. Как Элира, только мелкий.

Он побрёл к выходу с арены, пошатываясь от усталости. Ноги гудели, руки дрожали, в голове шумело — но внутри горело что-то новое. Не страх перед завтрашней охотой, не тревога за друзей. Азарт. Ему не терпелось снова встать перед манекеном, призвать отражения и ударить. Ударить так, чтобы враг пожалел, что встал на пути.

Арена призраков осталась позади. Воздух стал холоднее, суше, без той странной вибрации, которая мешала дышать. Фиолетыч вышел на главную дорожку полигона и увидел Войда — тот сидел на камне, перематывая руку бинтом. Плечо было обнажено, и на коже темнели синяки — свежие, фиолетовые, похожие на пятна гниющего мяса.

— Тоже потренировался? — спросил Фиолетыч, подходя.

— Кай — псих, — ответил Войд, не поднимая головы. — Он заставил меня связывать камни. Не манекены — настоящие валуны. Я чуть руки не вывихнул.

— А я сегодня впервые ударил отражением, — сказал Фиолетыч, садясь рядом. — По-настоящему. Вмятина осталась.

Войд поднял голову, посмотрел на него.

— Серьёзно? — В его голосе прозвучало уважение. — Раньше они у тебя только бегали и орали.

— Теперь бегают, орут и бьют. Слабо, но бьют.

Войд усмехнулся — устало, но искренне.

— Значит, не одни мы с Астрал становимся опасными. Пятерка снова в деле.

Они помолчали. Вдалеке, на другой стороне полигона, послышался взрыв — это Астрал, кажется, разнесла очередной манекен. Серебристая вспышка на секунду осветила серый мир, и снова стало темно.

— Завтра охота, — сказал Фиолетыч. — Первая. На нового стража. Страшно?

— Страшно, — честно ответил Войд. — Но не так, как в первый раз. Тогда мы не знали, на что способны. А теперь знаем. И это знание — хуже страха. Потому что мы знаем, как больно ошибаться.

Он затянул бинт потуже, встал.

— Пошли. Скоро ужин. Мондей, наверное, уже всех заждался со своими расчётами.

Они пошли вместе — по серой дорожке, мимо потускневших кристаллов, мимо манекенов, изуродованных сегодняшними тренировками. Фиолетыч украдкой посмотрел на своё отражение в гладкой поверхности камня — бледное, усталое, но с каким-то новым, незнакомым выражением в глазах. Он не узнавал себя. И это было хорошо.

Сзади нагнал Мондей — запыхавшийся, с очками набекрень, с блокнотом в руке.

— Вы идёте на ужин? — спросил он, поравнявшись.

— Идём, — кивнул Войд. — А ты откуда?

— От Мики. Она научила меня новой технике — предугадывать движения. Не анализировать, а чувствовать. Я теперь вижу, куда ударит враг, за секунду до того, как он это сделает.

— Видишь будущее? — переспросил Фиолетыч, не веря своим ушам.

— Не будущее. Очень близкое будущее. На одну-две секунды вперёд, — поправил Мондей. — Но в бою этого достаточно.

Фиолетыч покачал головой. Сегодняшний день был полон сюрпризов. Астрал научилась атаковать. Войд — связывать. Он сам — бить отражениями. Мондей — видеть будущее. А Вогонь? Вогонь сегодня пришивала лапу пожирателю. Он слышал об этом от Тар, который поделился новостью по дороге к столовой.

— Странно, — сказал он, замедляя шаг. — Мы ушли отсюда полгода назад обычными подростками. А вернулись… кем? Воинами? Оружием? Орудиями убийства?

— Мы вернулись теми, кто нужен этому городу, — ответил Мондей. — Те, кто может защитить. Те, без кого Гавань не выживет. И это не пафос. Это факт, подкреплённый цифрами. За последние три месяца смертность среди охотников снизилась на сорок процентов. А среди гражданских — на двадцать. Потому что стражи стали осторожнее. Они знают, что их убивают. И боятся.

— Стражи боятся? — удивился Фиолетыч.

— А ты бы не боялся, если бы знал, что где-то есть пятеро человек, которые могут тебя уничтожить? — спросил Войд, не оборачиваясь. — Я бы боялся.

Они подошли к столовой — низкому каменному зданию, из которого доносились запахи еды и голоса. Внутри, за длинным столом, уже сидели Астрал и Вогонь. Астрал массировала виски — видимо, голова болела после тренировки. Вогонь смотрела в стену пустым взглядом, и на её руках всё ещё были видны следы серой жижи — той, что текла в жилах пожирателей.

Фиолетыч сел напротив, взял миску с кашей — густой, пахнущей мясом и травами, — и на секунду замер.

— Знаете, — сказал он, — сегодня, когда я призвал отражение, которое ударило по-настоящему, я вдруг понял одну вещь.

— Какую? — спросила Астрал, не открывая глаз.

— Что я больше не хочу домой. Не сейчас. Хочу сначала закончить всё здесь. Убить всех стражей, запечатать все артефакты, сделать Гавань безопасной. А потом — домой. С чувством выполненного долга.

За столом повисла тишина. Вогонь перевела взгляд на Фиолетыча, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Ты изменился, — сказала она тихо.

— Наверное, — ответил он, принимаясь за кашу. — Или просто перестал притворяться.

В столовую вошла Элира. Она обвела взглядом Пятерку, остановилась на каждом — на усталых, израненных, но живых — и коротко кивнула.

— Завтра в шесть утра у восточных ворот. Первая охота на нового стража. Надевайте тёплое, берите еду на день. И выспитесь. Завтра будет тяжело.

Она развернулась и вышла, не дожидаясь ответа.

Фиолетыч доел кашу, отставил миску и посмотрел на потолок — серый, низкий, с трещинами, в которых копошились мелкие светляки.

«Стражи», — подумал он. — «Завтра мы идём за вами. И на этот раз мы готовы».

(пару десятков минут назад)

Мика ждала его в комнате, которая больше походила на склеп, чем на учебный класс. Она находилась в подвале Дома Памяти — туда вела узкая каменная лестница без перил, ступени которой были стёрты до блеска тысячами ног. Воздух здесь был плотным, спёртым, пахло древней пылью, сухими травами и чем-то ещё — неуловимым, металлическим, как запах старой крови. Света почти не было: единственный кристалл в углу мерцал так тускло, что Мондею пришлось напрячь зрение, чтобы разглядеть силуэт девочки.

Мика сидела за низким каменным столом, положив перед собой колоду карт. Не игральных — тренировочных, с изображениями тварей. Мондей видел такие в прошлый приезд, но тогда карты были грубыми, нарисованными от руки, с размытыми деталями. Теперь — новые. Чёткие, почти фотографические, с анатомическими подписями на местном языке, который он выучил ещё в первый месяц. Каждая карта была покрыта тонким слоем прозрачной смолы — чтобы не изнашивались.

— Садись, — сказала Мика, не поднимая головы. Её голос был тихим, но каким-то очень плотным — как вода в глубоком колодце. В семь лет она говорила так, будто прожила уже три жизни.

Мондей сел напротив, положил блокнот на колени — на всякий случай, хотя знал, что сегодня ему вряд ли удастся что-то записать. Слишком быстро. Слишком интенсивно.

— Сегодня мы будем тренировать скорость, — начала Мика, перебирая карты. Края колоды шелестели, как сухие листья. — В прошлый раз ты искал слабое место за пять секунд. Это слишком медленно. Враг не будет ждать. Твои друзья не будут ждать. Ты должен видеть уязвимость в тот момент, когда поднимаешь руку. Без паузы. Без анализа. Просто — видеть.

— Это невозможно, — сказал Мондей, поправляя очки. — Даже у самых быстрых нейронных связей есть задержка. Мозгу нужно время, чтобы обработать визуальную информацию, сопоставить с базой знаний, выделить ключевые точки…

— Ты слишком много думаешь, — перебила Мика. — Это твоя главная проблема. Ты не веришь своей борте. Ты думаешь, что умнее её. А это не так. Борта видит то, чего ты не замечаешь. Она анализирует быстрее, чем ты успеваешь осознать. Твоя задача — не анализировать. Твоя задача — не мешать.

Она вытянула из колоды первую карту и показала Мондею. Изображение пожирателя — крупного, с раздражёнными глазницами и приоткрытой пастью. Внизу — схематичное строение панциря с отмеченными сочленениями.

— Слабое место, — сказала Мика. — У тебя одна секунда.

Мондей активировал борту. Пластина на левом предплечье привычно потеплела, и перед глазами вспыхнули красные линии. Они покрыли карту, пульсируя в такт его сердцу. Шея. Сочленение между вторым и третьим сегментом панциря. Он открыл рот, чтобы сказать — но Мика уже убрала карту.

— Слишком долго. Ты думал почти две секунды. Перебор.

Мондей сжал зубы. Две секунды — это был его обычный результат. В прошлый раз он искал минутами, потом секундами, потом привык к пяти. Но одна секунда… это казалось издевательством.

— Ещё, — сказала Мика и показала следующую карту. Костеголов. Белёсый панцирь, костяные наросты на голове, глаза — мутные, слепые, но пасть — широкая, зубастая.

Красные линии вспыхнули. Шея — снова шея, левая сторона, под нижней челюстью. Мондей открыл рот — и снова карта исчезла.

— Полторы секунды, — констатировала Мика. — Лучше, но не достаточно. Ты всё ещё проговариваешь про себя то, что видишь. Не надо. Просто чувствуй. Борта показывает — ты называешь. Без промежуточного звена.

— Как я могу назвать то, что не осознал? — спросил Мондей, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Он привык всё контролировать. Анализировать, проверять, перепроверять. А тут от него требовали слепой веры.

— Ты осознаёшь быстрее, чем думаешь, — ответила Мика. — Просто ты не привык доверять первому импульсу. Ты всегда перепроверяешь. «А точно ли это слабое место? А не ошиблась ли борта? А вдруг у этой твари атипичное строение?» — она передразнила его интонацию так точно, что Мондей вздрогнул. — Перестань. Доверься.

Третья карта. Ползун — длинная многоножка, сегментированная, с тысячей мелких лапок и ядовитыми жвалами на голове.

Красные линии побежали, пульсируя. На этот раз Мондей не стал думать. Он просто посмотрел на карту, увидел, где пульсация ярче всего, и сказал:

— Третий сегмент от головы, нижняя сторона, между лапками.

— Одна секунда ровно, — кивнула Мика. — Хорошо. Ещё.

Карты летели одна за другой. Пожиратели, костеголовы, ползуны, страж-одиночка с костяными клинками — те, которых они ещё не встречали, но могли встретить в любой момент. Красные линии вспыхивали и гасли, и с каждым разом Мондей всё быстрее называл слабые места. Шея, подчелюстная впадина, сочленение между третьим и четвёртым сегментом, основание хвоста, глазница, место крепления передней конечности. Названия мелькали в голове, как спицы в быстро вращающемся колесе, и он перестал их осознавать — просто говорил, повинуясь пульсации красного цвета.

Мика ускорялась. Карты сменяли друг друга уже не каждые полторы секунды — каждую секунду, потом каждые полсекунды. Мондей не успевал даже моргнуть, но рот открывался сам, выдавая ответы:

— Шея.

— Затылок.

— Третье сочленение.

— Основание хвоста.

— Под левой глазницей.

Он не понимал, откуда берутся эти слова. Они возникали в голове уже готовыми, будто кто-то другой — борта, Мика, сама вселенная — вкладывал их в его сознание. Он просто был проводником.

— Стоп, — сказала Мика, откладывая колоду. — Теперь проверим, как ты запомнил.

Она вытащила карту — не новую, а одну из тех, что уже показывала. Пожиратель, но другой ракурс — сверху, а не сбоку. Мондей посмотрел на изображение, и красные линии вспыхнули мгновенно, но на этот раз они показали не одно слабое место — целых три. Шея, подмышечная впадина передней левой конечности, и — неожиданно — основание черепа, там, где заканчивается панцирь и начинается мягкая ткань.

— Три уязвимости, — сказал он. — Шея — основная. Подмышка — для атаки сбоку. Основание черепа — для точного удара сзади.

Мика убрала карту, посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

— Твоя борта развивается, — сказала она. — Раньше она показывала только одну уязвимость. Теперь — несколько. Это значит, что ты готов к более сложным задачам. Не просто находить слабое место, а выбирать лучшее из нескольких. В зависимости от ситуации.

— Выбирать? — переспросил Мондей. — У меня нет времени выбирать. В бою…

— В бою у тебя будет время, если ты научишься видеть будущее, — перебила Мика.

Мондей замер.

— Что?

— Видеть будущее, — повторила девочка спокойно, будто речь шла о погоде или о том, что на завтрак. — Твоя борта может не только анализировать настоящее. Она может просчитывать вероятности. На долю секунды вперёд. Ты увидишь, куда ударит враг, прежде чем он начнёт движение. Ты увидишь, где окажется твой друг через мгновение, чтобы прикрыть его. Это не магия. Это математика. Очень быстрая математика. Но для этого нужно не просто доверять борте — нужно стать с ней единым целым.

Мондей снял очки, протёр их краем рубахи. Руки дрожали — от напряжения, от неожиданности, от странного, почти мистического ужаса перед тем, что ему предложили.

— Ты говоришь о предвидении? — уточнил он. — О том, чтобы заглядывать вперёд?

— На одну-две секунды, — кивнула Мика. — Не больше. Этого достаточно, чтобы увернуться от удара, которого ты не видел. Или подставить купол туда, где Астрал ещё не успела поставить защиту. Или — указать Войду, куда бить, когда враг только начинает открываться.

Она встала, обошла стол и встала напротив Мондея — так близко, что он видел каждую морщинку на её бледном, детском лице.

— Закрой глаза, — сказала она.

Мондей подчинился.

— Представь, что ты смотришь на врага. Любого. Того, кого ты уже видел на картах. Представь, как он двигается. Медленно. Очень медленно. Каждый жест — как в замедленной съёмке.

Он представил. Пожиратель. Тот самый, с раздражёнными глазницами. Тварь поднимала переднюю лапу, занося её для удара. Медленно. Очень медленно.

— Теперь ускорь, — сказала Мика. — Но не время — мысль. Пусть твоя борта просчитает, куда придётся лапа через мгновение. Не там, где она сейчас. Там, где она будет через секунду.

Мондей сосредоточился. Красные линии вспыхнули перед закрытыми глазами — не на карте, а в пустоте, в темноте его век. Они выстроились в траекторию — дугу, по которой двигалась лапа твари. Он увидел, куда она придёт. В его левое плечо.

— В плечо, — сказал он. — В моё левое плечо.

— Открой глаза, — скомандовала Мика.

Он открыл. Девочка стояла перед ним, подняв правую руку — и её ладонь зависла в сантиметре от его левого плеча. Точь-в-точь там, где он только что видел удар.

— Видишь? — спросила она. — Ты предугадал моё движение. Я даже не думала ударить — просто подняла руку. А твоя борта уже просчитала, куда она придёт. Не туда, где она была. Туда, где она будет.

Мондей молчал. Он смотрел на детскую ладонь, замершую у его плеча, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Это было не магией — он знал. Но это было чем-то, что заставляло пересмотреть все его представления о времени, причинности и возможностях человеческого мозга.

— Попробуй сам, — сказала Мика, отступая на шаг. — Я буду двигаться. Медленно. Твоя задача — сказать, куда я нанесу удар, прежде чем я его нанесу.

Она подняла руку. Мондей закрыл глаза, активировал борту на полную мощность. Красные линии вспыхнули — и он увидел не только настоящее, но и будущее. Тонкую, едва заметную нить, тянущуюся от ладони Мики к его груди. Удар придётся в солнечное сплетение. Через полсекунды.

— В грудь, — сказал он.

Открыл глаза. Ладонь Мики замерла в сантиметре от его солнечного сплетения.

— Ещё, — сказала она.

Она двигалась быстрее — теперь не медленно, а в нормальном темпе. Мондей закрывал глаза, смотрел в красные линии, видел нити будущего, называл траекторию. В правую руку. В левое бедро. В голову, в висок — но это уже было сложнее, потому что Мика делала ложные замахи, отвлекающие движения. Борта путалась, переключалась с одной траектории на другую, и Мондей несколько раз ошибся — назвал не то направление.

— Ничего, — сказала Мика, заметив его разочарование. — Ложные атаки — это сложный уровень. Сегодня мы работаем с честными ударами. Завтра — с обманом.

Они тренировались ещё час. Мика била — Мондей предугадывал. Сначала с закрытыми глазами, потом с открытыми — когда красные линии накладывались на реальность и он видел два мира одновременно: настоящий, где Мика только замахивалась, и будущий, где её кулак уже врезался в его плечо. Это было похоже на дежавю — только наоборот. Он знал, что случится, прежде чем это случалось.

К концу тренировки он научился предугадывать атаки за полторы секунды до их нанесения. Не идеально — иногда ошибался на миллиметры, путал левое с правым, когда Мика делала резкие развороты. Но в целом — прогресс был очевиден.

— Хватит, — сказала Мика, опуская руки. — Ты устал. Твоя борта почти не пульсирует — энергии осталось мало. Завтра продолжим.

— Спасибо, — ответил Мондей, чувствуя, как дрожат ноги. Он не заметил, когда встал со скамьи — тело двигалось само, пока он был погружён в красные линии.

— Ты изменился, — сказала Мика, садясь на своё место. — Раньше ты был как камень — твёрдый, неподвижный, но безжизненный. А теперь — как вода. Ты течёшь. Адаптируешься. Доверяешь.

— Это ты меня изменила, — ответил Мондей, надевая очки. Мир стал чётче — без красных линий, без нитей будущего, просто серый, холодный, привычный.

— Нет, — покачала головой Мика. — Ты сам. Я только показала направление. А прошёл путь ты.

Она встала, собрала карты в колоду, спрятала в кожаный мешочек.

— Завтра в это же время. Не опаздывай. И принеси новый блокнот — этот уже почти полный. Я вижу, как ты исписываешь страницы.

Мондей посмотрел на свой блокнот. Действительно, оставалось три чистых листа. Он не заметил, как много записывал сегодня — видимо, автоматически, пока тренировался. Дрожащей рукой, но записывал.

Он вышел из подвала Дома Памяти в главный зал, где пахло пылью и старым воском. Энника сидела в своём углу, перебирая свитки, и, увидев его, кивнула.

— У Мики был? — спросила она.

— Да. Она учила меня видеть будущее.

— Видеть будущее, — повторила Энника, и в её голосе послышалась странная нотка — то ли грусть, то ли зависть. — Раньше это умели только древние. Те, кто жил ещё до основания Гавани. А теперь — семилетняя девочка учит этому пришельцев. Мир меняется.

— Мир всегда меняется, — ответил Мондей, направляясь к выходу. — Просто мы не всегда это замечаем.

Он вышел на улицу и зажмурился — кристаллы разгорелись ярче, и свет резал глаза после подвальной темноты. Постоял несколько секунд, привыкая. Потом открыл глаза и увидел город — серый, холодный, но живой. Люди шли по своим делам, дети играли у фонтана, охотники возвращались с заданий, волоча за собой туши мелких тварей. Обычный вечер в осаждённом городе.

«Завтра охота, — подумал Мондей. — Завтра я впервые проверю свою новую способность в бою. Увижу будущее стража за секунду до того, как он ударит. И скажу Войду, куда целиться».

Он пошёл к столовой, где его ждали остальные. Ноги несли сами — он не управлял ими, как не управлял красными линиями во время тренировки. Просто доверял.

Это было странное чувство — доверие. Не к кому-то, а к себе. К своей борте. К тому, что его тело знает лучше, чем его разум. Мондей, который всегда всё контролировал, сегодня впервые позволил себе отпустить контроль. И мир не рухнул. Наоборот — он стал чётче, яснее, понятнее.

В столовой было шумно. Войд и Фиолетыч уже сидели за столом, ожидая ужин. Астрал массировала виски — видимо, голова болела после тренировки. Вогонь смотрела в стену пустым взглядом, и на её руках всё ещё были видны следы серой жижи.

Мондей сел на свободное место, положил блокнот на стол — на последней странице было написано крупными буквами: «Доверять. Не думать. Видеть».

Он не знал, зачем написал это. Но чувствовал — эти слова ещё пригодятся. Завтра. В бою. Когда от его способности видеть будущее будут зависеть жизни друзей.

Он взял ложку, зачерпнул кашу и, не пробуя, отправил в рот. Каша была пресной, горячей, почти безвкусной — но ему было всё равно. Он думал о красных линиях, о нитях будущего, о том, как, наверное, странно выглядит человек, который видит мир на секунду вперёд. И вдруг понял: он больше не боится завтрашнего боя. Не потому что стал сильнее или смелее. А потому что знает — что бы ни случилось, он увидит это на секунду раньше. И успеет предупредить.

— Ты чего улыбаешься? — спросил Фиолетыч, заметив его странное выражение лица.

— Ничего, — ответил Мондей, пряча улыбку в ложке. — Просто хороший день.

Фиолетыч хмыкнул, но переспрашивать не стал.

Ужин в столовой Серой Гавани давно закончился. Разошлись охотники, ушли дети, Элира задержалась лишь на минуту — бросила короткое «завтра в шесть у восточных ворот» и исчезла в темноте коридора. Погасли лишние кристаллы, оставив только дежурное освещение — тусклое, ровное, как предрассветные сумерки наверху, только без надежды на рассвет. В западной башне, в их общей комнате, горел один-единственный светляк в стеклянной банке — подарок Энники на первое возвращение, который они берегли как память. Его свет был тёплым, янтарным, совсем не похожим на холодное мерцание кристаллов. Он напоминал о мире наверху — о солнце, о лампочках в прихожей, о зажигалках, которыми Фиолетыч поджигал бенгальские огни на Новый год.

Но сейчас Фиолетыч уже спал, свернувшись калачиком на своей циновке и тихо посапывая в подушку. Мондей сидел в углу с блокнотом, но глаза его слипались, и перо то и дело выводило бессмысленные крючки на серой бумаге. Астрал дремала, привалившись спиной к стене, — её дыхание было ровным, но неглубоким, как у человека, который даже во сне готов сорваться с места по первому зову.

Только Войд и Вогонь не спали. Они сидели на широком каменном подоконнике — единственном месте в комнате, откуда открывался хоть какой-то вид на город. За окном (узкой бойницей, затянутой бычьим пузырём вместо стекла) мерцали далёкие кристаллы, и чьи-то тени — не тени, а силуэты — двигались по улицам. Ночная смена охотников. Патрульные. Те, кто не спит, пока другие отдыхают.

Вогонь зябко куталась во что-то большое, серое, явно не своё. При ближайшем рассмотрении это оказалась футболка. Мужская, широкая, с длинными рукавами, которые она завернула трижды, чтобы не свисали ниже пальцев. С выцветшим принтом на груди — когда-то он был ярко-голубым, но после стирки в ледяной воде из ближайшего ручья превратился в размытое пятно. И всё же на ней, на этой футболке, можно было угадать надпись: «Я выжил». Та самая, в которой Войд появился в Серой Гавани в первый раз. Та самая, которую он носил, когда они убили первого стража, когда Астрал держала купол, истекая кровью, когда Фиолетыч впервые призвал отражение, а Мондей нашёл слабое место у твари, которую все считали неубиваемой.

Войд смотрел на неё — на Вогонь в своей футболке — и не мог отвести взгляд. Она сидела, поджав босые ноги, и грела ладони о кружку с травяным отваром — местной заменой чая, горьковатого и терпкого, но горячего. Её волосы, мокрые после душа, свисали сосульками, и капли воды падали на ворот футболки, оставляя тёмные разводы на серой ткани. Она была бледной — бледнее обычного, и под глазами залегли тени, которые не скрывал даже тусклый свет светляка. Но она улыбалась. Той тихой, чуть застенчивой улыбкой, которая появлялась у неё только когда они оставались вдвоём.

— Холодно, — сказала она, заметив его взгляд. — Твоя футболка теплее, чем моя накидка. Наверное, потому что ты в ней всё время бегаешь и потеешь.

— Спасибо за комплимент, — усмехнулся Войд. — Теперь я буду знать, что моя потная одежда — это предмет роскоши.

— Не предмет роскоши, — поправила Вогонь, делая глоток отвара. — Часть тебя. Твоё тепло. Оно… сохраняется. Даже когда тебя нет рядом.

Она сказала это так просто, так буднично, будто речь шла о погоде или о том, что завтра на завтрак снова будет каша. Но Войд почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Перевернулось. Замерло на мгновение — и забилось чаще.

— Я всегда рядом, — ответил он тихо, чтобы не разбудить остальных. — Даже когда кажется, что нет. Я рядом.

Вогонь поставила кружку на подоконник, повернулась к нему. Футболка была такой большой, что съезжала с плеча, обнажая ключицу и тонкую полоску кожи над воротом. Она не поправила её — то ли не заметила, то ли не хотела замечать. Войд заметил. Он заметил всё — родинку на левой ключице, которую раньше никогда не видел, потому что Вогонь всегда носила закрытую одежду. Тонкую ниточку шрама на шее — от когтя пожирателя, того самого, в первый месяц. Капельку воды, застрявшую в мочке уха и сверкающую в свете светляка, как крошечный кристалл.

— Ты смотришь, — сказала она.

— Смотрю, — согласился он. — Ты красивая.

— Я страшная, — возразила она. — У меня круги под глазами, губы треснутые, и я пахну дымом и потом. Как и все здесь.

— Ты красивая, — повторил он. — Не потому что ты выглядишь как на обложке журнала. Потому что ты — это ты. Потому что ты лечила меня, когда я чуть не истёк кровью. Потому что ты в моей футболке. Потому что ты здесь.

Она замолчала, опустила глаза. Её пальцы теребили край рукава — длинного, подвернутого в несколько слоёв. Войд накрыл её руку своей — ладонь была шершавой, в мозолях от тренировок, с тёмными разводами от серой пыли, которая никак не отмывалась. Рука Вогонь была маленькой, холодной, с тонкими костяшками и бледной кожей, сквозь которую просвечивали голубоватые вены. Он сжал её пальцы — осторожно, будто боялся сломать.

— Завтра охота, — сказал Войд. — Ты будешь там. Я буду там. И, возможно, кто-то из нас пострадает.

— Не говори так, — попросила Вогонь, поднимая глаза. В них стояли слёзы — не от страха, от чего-то другого, более глубокого. От осознания того, что завтрашний день может стать последним для любого из них.

— Я должен говорить так, — ответил Войд. — Потому что если я буду притворяться, что всё легко и просто, я не буду готов к худшему. А я должен быть готов. Ради тебя. Ради всех.

— Ты не обязан быть готов ко всему, — прошептала она. — Ты человек. Ты имеешь право бояться. Имеешь право сомневаться. Имеешь право…

Она не договорила. Войд наклонился и поцеловал её. Не так, как в прошлый раз — в туалете старого дома, отрывисто, испуганно, на грани паники. И не так, как перед боем в прошлый раз — отчаянно, со вкусом крови и соли. Сейчас он целовал её медленно, почти невесомо, будто пробовал на вкус каждую секунду, каждое прикосновение. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в ещё влажных волосах. Она вздохнула — коротко, прерывисто — и придвинулась ближе, уткнувшись носом ему в щёку.

— Пахнет тобой, — прошептала она, не открывая глаз. — Твоя футболка пахнет тобой. Даже после стирки.

— Это потому, что я ношу её каждый день, — ответил Войд, улыбнувшись ей в висок. — И никогда не стираю.

Она слабо рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить спящих. Смех вышел каким-то детским, беззащитным, совсем не похожим на тот сдержанный, серьёзный тон, которым она обычно говорила о лечении и ранах.

— Ты врёшь.

— Вру, — признался он. — Стираю. Раз в месяц. Но запах остаётся. Может, это не пот. Может, это магия.

— В этом мире нет магии, — сказала Вогонь. — Есть только борты, энергия и законы, которые никто до конца не понимает.

— Тогда пусть это будет законом, — ответил Войд. — Законом, по которому моя футболка всегда пахнет мной. Чтобы ты, даже когда я далеко, чувствовала, что я рядом.

Она отстранилась, посмотрела на него. Светляк в банке мигнул — один раз, другой, — и снова загорелся ровно. В этом мерцании её глаза казались чёрными, глубокими, как колодцы, в которых тонули все страхи и надежды.

— Ты говоришь такие вещи, от которых хочется плакать, — сказала она.

— Плачь, — разрешил он. — Я подержу тебя за руку.

Она не заплакала. Только прижалась к нему — плечом к плечу, виском к виску, и замерла. Он обнял её, чувствуя, как бьётся её сердце — часто-часто, как у пойманной птицы. И своё — такое же частое, такое же испуганное. Но не от страха. От того, что они живы. Что они здесь. Что завтра — ещё один день, ещё один бой, ещё один шанс быть вместе.

Из угла донеслось шуршание — Мондей перевернулся на другой бок, и блокнот упал с его колен на пол. Войд замер, прислушался. Но Мондей не проснулся — только вздохнул во сне и затих. Светляк снова мигнул — и погас. Комнату окутал серый полумрак, в котором едва угадывались очертания спящих тел, груда одежды в углу, старый рюкзак, висящий на стене.

В темноте Войд нащупал её руку, переплёл пальцы. Её ладонь была тёплой — наконец-то тёплой, не ледяной, как после возвращения из Глубоких Пещер. Он сжал её, и она сжала в ответ.

— Я люблю тебя, — сказал он шёпотом, в самое ухо. — Знаю, что сейчас не время. Знаю, что завтра может не наступить. Но я люблю тебя. И хочу, чтобы ты знала. На случай, если…

— Не надо «на случай», — перебила она, прижимаясь губами к его щеке. — Никаких «если». Мы вернёмся. Все. И ты скажешь это мне снова. При солнце. При людях. При всех.

— При всех? — усмехнулся он. — Это будет неловко.

— Пусть будет неловко, — ответила она. — Главное — чтобы ты сказал.

Они замолчали. Где-то далеко, за стенами башни, раздался протяжный крик — то ли ночная тварь, то ли ветер завыл в щелях шипов. Войд почувствовал, как Вогонь вздрогнула, и притянул её ближе, укрывая краем футболки — своей же футболки, которая теперь была на ней.

— Ложись спать, — сказал он. — Завтра рано вставать.

— Не хочу спать, — ответила она. — Хочу ещё немного побыть здесь. С тобой.

— Тогда сиди, — разрешил он. — Я подержу.

Они сидели на подоконнике, в сером полумраке, прижавшись друг к другу, и смотрели, как за окном мерцают кристаллы ночной Гавани. Патрульные охотники прошли по улице — двое, с активированными бортой, их силуэты на секунду осветились голубым и погасли. Где-то внизу хлопнула дверь — и снова тишина.

Вогонь зевнула, прикрыв рот ладонью, и Войд понял — пора.

— Иди, — сказал он, помогая ей спуститься с подоконника. — Я сейчас тоже лягу.

Она встала, поправила футболку — рукава снова сползли, открывая пальцы, и она безнадёжно махнула рукой, оставив их как есть. Подошла к своей циновке, легла, свернулась клубком. Войд принёс ей одеяло — грубое, шерстяное, пахнущее мхом — и укрыл с головой.

— Ты хороший, — прошептала она из-под одеяла. — Самый хороший.

— Спи, — ответил он, поправляя край. — Завтра будет тяжёлый день.

Она закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон — дыхание стало ровным, глубоким. Футболка сбилась, обнажив плечо, но Войд не стал её поправлять — боялся разбудить. Он постоял над ней несколько секунд, глядя на её лицо — спокойное, беззащитное, без обычной маски серьёзности и собранности. И почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, густое, похожее на расплавленный мёд. Не страх. Не тревогу. Любовь. Ту самую, о которой он никогда не умел говорить, но которая всегда была с ним — с того самого дня, когда она впервые написала ему в чате: «Привет, я Вогонь. Слышала, ты тоже любишь мемы с енотами?».

Он лёг на свою циновку, повернулся к стене и закрыл глаза. Сон не шёл — перед внутренним взором всё ещё стояло её лицо, её плечо в его футболке, её шёпот: «Я люблю тебя». Он не сказал этого в ответ — не успел, или испугался, или подумал, что слова сейчас не нужны. Но она сказала. Она сказала первой. И это было важнее всех артефактов, всех стражей, всех миров — серого и цветного, верхнего и нижнего.

Он уснул с мыслью о том, что завтра, после боя, он обязательно скажет ей это снова. При солнце. При людях. При всех.

Пусть будет неловко.

А где-то далеко, за стенами западной башни, в тусклом свете кристаллов, по городу бродили ночные охотники, и в их дозорных башнях горели сигнальные огни — на случай, если страж решит напасть под покровом серой тьмы. Город спал, но не засыпал. Осада не кончилась. Пятерка вернулась, и завтра они вступят в бой — первый из многих. Но сегодня, в эту короткую ночь между тренировкой и охотой, они были просто людьми. Уставшими. Влюблёнными. Живыми.

И этого было достаточно.

Глава 4, Первая охота

Утро пришло не с рассветом — его здесь никогда не было, — а с холодом, который пробрался под одеяла и заставил тела сжаться в попытке сохранить последнее тепло. Кристаллы за окном ещё не разгорелись в полную силу, и комната тонула в сером, размытом полумраке, где очертания предметов теряли чёткость, превращаясь в смутные тени — нет, не тени, здесь не было теней, — в смутные силуэты, похожие на пятна старой крови на камне.

Астрал проснулась первой. Не от звука — в башне было тихо, только сопение Фиолетыча да редкий скрип половиц под чьими-то невидимыми шагами. Она села, потёрла лицо ладонями. Пальцы были холодными, шершавыми, с заусенцами, которых раньше не было — неделя в Серой Гавани сделала своё дело. Она посмотрела на свои руки и не узнала их. Не потому что они изменились — потому что она перестала обращать на них внимание. Руки были просто инструментом. Для купола. Для лучей. Для выживания.

Рядом заворочалась Вогонь. Она спала в той самой футболке Войда, которая за ночь сбилась в тугой комок на пояснице, открывая полосу бледной кожи. Астрал отвернулась — не из стеснения, из уважения к тому моменту, который она подсмотрела вчера вечером. Они сидели на подоконнике, прижавшись друг к другу, и Астрал, притворявшаяся спящей, видела их сквозь ресницы. Видела, как Войд гладил Вогонь по волосам, как она улыбалась — той улыбкой, которая появлялась только для него. И чувствовала странную, щемящую зависть. Не к Вогонь — к тому, что у них есть. То, чего у Астрал никогда не было и, возможно, уже не будет. Не в этом мире, где каждый день мог стать последним.

— Подъём, — сказала она громко, чтобы перебить собственные мысли. — Элира ждёт.

Комната ожила. Войд вскочил первым — привычка, выработанная за дни тренировок, когда Кай будил его пинком ноги ещё до того, как светляки начинали тускнеть. Он натянул чистую накидку (чистую — относительно, в этом мире всё было серым и пыльным), проверил борту — пластина отозвалась теплом, привычным, почти родным. Вогонь села, кутаясь в футболку, и несколько секунд смотрела в одну точку, собираясь с мыслями. Потом встала, подошла к Войду, молча взяла его за руку и так же молча ушла умываться. Фиолетыч что-то проворчал в подушку, перевернулся на другой бок, но Астрал бесцеремонно стащила с него одеяло, и он взвыл, как раненый пожиратель.

— Ты злая, — сказал он, садясь. — С утра злая. Дай человеку поспать.

— Элира не даст, — ответила Астрал, кидая ему накидку. — Одевайся. Сегодня охота.

— Охота, — повторил Фиолетыч, и в его голосе вдруг пропала сонная вялость. — Точно. Сегодня охота.

Он оделся быстро, без обычных причитаний про носки и волосы. Даже Мондей, который обычно возился дольше всех, поправляя очки и перекладывая блокнот из одного кармана в другой, сегодня был собран и молчалив.

Они вышли из башни, когда кристаллы наконец разгорелись до дневной яркости, залив улицы ровным, безжизненным светом. Город просыпался — из дверей выходили люди, тащили вёдра с водой, чинили крыши, переругивались на своём гортанном языке. Дети бежали в школу борт — маленькую, в три комнаты, где Лин, Тар, Ния, Рун и Мика учили младших тому, что знали сами. Увидев Пятерку, дети замахали руками — кто-то крикнул «удачи», кто-то просто помахал, и Фиолетыч махнул в ответ, пряча за широкой улыбкой страх, который копился в груди с самого утра.

Элира ждала их у восточных ворот — не одна, а с Энникой. Старая хранительница стояла, опираясь на посох, и в её глазах было что-то, чего Астрал раньше не замечала. Беспокойство. Не за себя — за них.

— Подойдите, — сказала Энника, когда Пятерка остановилась в нескольких шагах. Голос её звучал глухо, будто она говорила из подземелья, хотя стояла под открытым (открытым — условно) небом пещеры.

Они подошли ближе. Энника достала из складок накидки свёрток — старую кожу, испещрённую бледными линиями, похожими на трещины. Развернула. Карта. Не та, что висела в Доме Памяти, с десятками красных отметок, а другая, поменьше, с единственным знаком — чёрным крестом в круге.

— Цель, — сказала Элира, указывая на крест. — Страж-одиночка. Не самый сильный, но быстрый. Очень быстрый. Обитает в старой каменоломне к северо-востоку отсюда, в трёх часах ходьбы. Вокруг — россыпь мелких тварей, пожиратели в основном. Но они не должны быть проблемой. Проблема — сам страж. У него нет панциря, как у тех, кого вы убивали раньше. Вместо брони — костяные пластины, похожие на клинки. Они растут из его тела и могут выдвигаться, как лезвия. Удары — быстрые, режущие. Если он достанет вас — будет не прокол, а порез. Глубокий. Смертельный, если не успеть.

Она обвела взглядом Пятерку — каждого по очереди.

— Тактика. Войд и Астрал — в авангарде. Вы принимаете первый удар. Астрал — купол и лучи. Войд — связывание и атака. Мондей — ты рядом с ними, находишь слабые места и предупреждаешь об атаках. Твоя новая способность, Мика сказала, ты умеешь видеть на секунду вперёд. Сегодня проверим, работает ли это в бою, а не в подвале.

— Работает, — твёрдо сказал Мондей, хотя сам не был до конца уверен.

— Фиолетыч, — продолжила Элира. — Твоя задача — фланги и отвлечение. Призываешь как можно больше копий. Они должны не просто бегать и орать — они должны атаковать. Отвлекать. Заставлять стража тратить время на пустые цели. Понял?

— Понял, — кивнул Фиолетыч. — Атаковать, отвлекать, не мешаться под ногами.

— Вогонь, — Элира повернулась к ней. — Ты в центре. За линией атаки, но близко, чтобы успеть к любому. Твоя задача — не дать никому истечь кровью. Сегодня, возможно, впервые придётся пришивать не тварь, а человека. Готова?

Вогонь побледнела, но кивнула.

— Готова.

— Я иду с вами, — сказала Элира. — Но вмешаюсь только в крайнем случае. Это ваша охота. Ваше испытание. Если вы справитесь без меня — значит, вы готовы к тому, что будет дальше.

— Что будет дальше? — спросил Фиолетыч.

Элира посмотрела на Эннику. Та кивнула — едва заметно, но разрешающе.

— Дальше будет хуже, — сказала Элира. — Стражей много. Сильных. Опасных. Вы убьёте одного сегодня — завтра объявятся двое. Вы убьёте двоих — придут четверо. Это война на истощение. И единственный способ выиграть — убить их всех. До единого. А потом — запечатать артефакты так, чтобы они не возродились. Чтобы через сотню лет никто не вспомнил, что здесь когда-то водились твари.

Она замолчала, давая словам осесть.

— Поэтому сегодня — не просто охота. Это проверка. Проверка того, сможете ли вы делать то, что нужно. Не когда легко — когда страшно, больно, когда хочется бросить всё и бежать. Если пройдёте — пройдёте всё. Если нет…

Она не закончила. Не нужно было.

Энника шагнула вперёд, достала из-за пазухи пять маленьких амулетов — каменные кругляши на кожаных шнурках, с едва заметным мерцанием внутри.

— Возьмите, — сказала она, раздавая каждому. — Это не магия. Это просто камни. Но они из тех мест, где когда-то падали стражи. Говорят, они приносят удачу. Может, и нет. Но хуже не будет.

Астрал надела амулет поверх накидки. Камень лёг на грудь, холодный, тяжёлый. Но через несколько секунд он нагрелся — или это её тело отдавало тепло? — и перестал ощущаться.

— Всё, — сказала Элира. — Выходим через пять минут. Проверьте снаряжение. Еду, воду, запасные ножи. И борты — чтобы пульсировали ровно. Если у кого-то пластина дрожит или мигает — скажите сейчас. Лучше задержаться на час, чем истечь кровью в пещере.

Пятерка разошлась на несколько шагов, проверяя снаряжение. Войд достал из мешка флягу — полную, с металлической водой, — встряхнул, прислушался. Нормально. Астрал поправила завязки на накидке — чтобы не мешала при стрельбе. Вогонь переложила травы из одного кармана в другой — те самые, которые дала Ния, на случай, если борта откажет или энергии не хватит. Фиолетыч сунул за пояс каменный нож — тот самый, с которым он не расставался с первого месяца. Мондей достал блокнот, перечитал последние записи, кивнул сам себе и спрятал обратно.

— Готовы? — спросила Элира.

— Готовы, — хором ответили они.

Она кивнула и шагнула за ворота. Пятерка двинулась за ней — цепочкой, как учили: Элира впереди, за ней Войд и Астрал, потом Вогонь, Фиолетыч и Мондей замыкали. Узкая тропа вилась между шипов — тех самых, километровых игл, которые уходили в серую муку потолка и терялись там, где не было ни света, ни тьмы, только бесконечная пустота.

Воздух за воротами был другим. Не холоднее — холод был везде одинаковым, — а плотнее, тяжелее, с привкусом металла и гнилой сладости, которая означала только одно: твари. Где-то рядом. Невидимые, но ощутимые.

— Тихо, — сказала Элира, поднимая руку. — Слушайте.

Они замерли. Сначала — ничего. Только собственное дыхание и далёкий гул кристаллов, которые пульсировали где-то в глубине пещеры, как сердце умирающего великана. Потом — шорох. Мелкий, дробный, как множество маленьких лапок, бегущих по камню. Пожиратели. Стая. Не близко — далеко, но приближается.

— Не обращайте внимания, — сказала Элира, опуская руку. — Они на нас не пойдут. Мы для них слишком большие. Идём дальше.

Они ускорили шаг. Шипы по бокам смыкались, и приходилось идти почти боком, цепляясь плечами за холодный, шершавый камень. В одном месте Вогонь поскользнулась на мокром мху — серая, склизкая поросль, которой не было здесь в прошлый раз, — и Войд подхватил её за локоть, не давая упасть.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — ответил он, не выпуская её руку.

Так они шли — держась друг за друга, освещая путь тусклым светом борт и редкими кристаллами, которые попадались всё реже по мере удаления от города. Город остался позади — его тёплые огни исчезли за поворотом, и теперь их окружала только серая, бесконечная, враждебная пустота.

Через два часа тропа расширилась, шипы расступились, и они вышли к огромному провалу в земле — старой каменоломне. Края были неровными, осыпавшимися, заросшими седым мхом, который свисал вниз длинными космами, похожими на волосы утопленниц. Где-то на дне, в серой мгле, мерцал слабый, болезненный свет. Не кристаллов — другой, более живой, пульсирующий, как гнилой зуб.

— Он там, — сказала Элира, останавливаясь у края. — Спит. Но проснётся, как только вы спуститесь. Поэтому спускаемся быстро и тихо. Войд, Астрал — первые. Остальные — за ними. Я последняя.

— А если он проснётся раньше? — спросил Фиолетыч, вглядываясь в темноту.

— Тогда будет больно, — ответила Элира. — Очень больно. Но вы справитесь. Вы же Пятерка.

Она не улыбнулась — Элира никогда не улыбалась перед боем. Но в её голосе прозвучало что-то, похожее на веру.

Войд шагнул к краю обрыва, посмотрел вниз. Глубоко. Очень глубоко. Но дно было видно — серая каменная чаша, усеянная обломками древних инструментов, ржавыми остатками тележек и чем-то ещё, что когда-то было живым. И посреди этой чаши — тёмный, массивный силуэт. Страж.

— Пошли, — сказал Войд и начал спуск.

Один за другим они скользнули вниз по осыпающемуся склону, цепляясь за выступы, за корни мха, за всё, что могло удержать вес. Камни сыпались из-под ног, грохотали внизу, но страж не просыпался — слишком глубоко спал, слишком далеко были его сны от реальности. Или слишком уверен был в своей неуязвимости.

Астрал спускалась последней, перед Элирой, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Внизу, в серой мгле, её ждал первый бой с новым стражем. Первый бой, в котором она не просто щит — а меч. Луч. Оружие.

Она стиснула зубы и шагнула в пустоту.

А внизу, на дне каменоломни, страж вздохнул во сне — глубоко, тяжело, как человек, который вот-вот проснётся. Его костяные клинки чуть выдвинулись из предплечий, сверкнув в тусклом свете — и снова спрятались. Он ждал. Они шли.

И никто из них не знал, кто выйдет из этой каменоломни живым.

Спуск в каменоломню занял меньше времени, чем они ожидали, — осыпающийся склон, по которому они скользили, цепляясь за корни мха и острые выступы камня, закончился внезапно, оборвавшись ровной площадкой метрах в десяти от дна. Астрал приземлилась на корточки, погасив инерцию ладонями, и замерла, вслушиваясь в тишину. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание вырывалось облачками пара в холодном, спертом воздухе. Сверху, с края обрыва, послышался шорох — это Элира спускалась последней, бесшумно, как кошка, и через несколько секунд уже стояла рядом, положив руку на плечо Астрал.

— Тихо, — прошептала она. — Он ещё спит. Но любой звук — и он проснётся. Двигайтесь медленно. Борты не активировать до последнего — свечение выдаст.

Пятерка переглянулась. В сером полумраке каменоломни их лица казались бледными, почти прозрачными, как у тех, кто слишком долго не видел солнца. Вогонь кусала губу, и Войд заметил, как дрожат её пальцы, сжимающие край накидки. Он шагнул к ней, взял за руку — молча, просто чтобы она чувствовала, что не одна.

Они двинулись по дну каменоломни — крадучись, переставляя ноги так, чтобы камешки не скрежетали под подошвами. Вокруг валялись обломки древних механизмов: ржавые колёса, погнутые рельсы, остовы тележек, в которых когда-то возили породу на поверхность. Всё это было покрыто слоем серой пыли, такой толстой, что шаги утопали в ней по щиколотку, оставляя чёткие, резкие отпечатки — единственные следы в этом месте, которое, казалось, не знало жизни уже сотни лет.

Страж лежал в центре каменоломни, на небольшом возвышении, которое когда-то было рабочей платформой. Он был не таким огромным, как древний страж из их прошлого — меньше, компактнее, но от него исходила какая-то хищная, пружинистая сила, которая чувствовалась даже сквозь сон. Тело покрывали костяные пластины — не сплошным панцирем, а отдельными сегментами, похожими на чешую или на лезвия, сложенные веером. Они тускло мерцали в свете единственного кристалла, торчащего из стены неподалёку. Голова твари была спрятана в складках конечностей — шесть лап, сложенных под себя, как у паука, и длинный, мускулистый хвост, который лежал вдоль тела, изредка подрагивая во сне.

— Костяные клинки, — прошептал Мондей, поднося к глазам блокнот, где он зарисовал схему стража со слов Энники. — Когда проснётся, они выдвинутся из предплечий. Как лезвия. Режущие удары, быстрые.

— Вижу, — ответил Войд, не отрывая взгляда от твари. — Как будем действовать?

— Как обсуждали, — сказала Астрал. — Ты и я — вперёд. Мондей — за нами, подсказывает. Фиолетыч — копии, отвлекаешь. Вогонь — в центре, готовая лечить. Элира — страхует.

Она посмотрела на Войда, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на вопрос — справишься? Он кивнул, не разжимая губ.

Они начали рассредоточиваться, занимая позиции вокруг спящего стража. Медленно, плавно, стараясь не скрипеть гравием под ногами. Астрал встала слева от твари, Войд — справа, Мондей — чуть позади, на груде старых досок, откуда открывался хороший обзор. Фиолетыч занял позицию за ржавой тележкой, Вогонь — за обломком каменной балки, метрах в пятнадцати от эпицентра.

Элира осталась у подножия склона, скрестив руки на груди. Её борта была активирована, но нити не светились — она держала их в режиме ожидания, готовая вмешаться в любую секунду.

Всё было готово.

— По моей команде, — сказал Астрал шёпотом, и её голос прозвучал глухо в спертом воздухе каменоломни. — Три… два… один…

Она не успела сказать «ноль».

Страж открыл глаза. Четыре мутных, белёсых глаза уставились на неё с холодным, древним интересом, и в их глубине — если глубину можно было разглядеть — не было ни страха, ни удивления. Только голод. И насмешка.

— Разошлись! — заорал Войд, и тишина каменоломни взорвалась криками, топотом, свистом активируемых борт.

Астрал выбросила руку вперёд, и серебристый купол развернулся перед ней, принимая на себя первый удар — страж метнулся к ней быстрее, чем она ожидала, и его костяные клинки врезались в защиту с такой силой, что по куполу побежали трещины, а в висках прострелило острой, ослепляющей болью. Она стиснула зубы, вдавила пятки в землю и удержала.

— Войд, давай! — крикнула она, чувствуя, как кровь заливает левую ноздрю.

Войд уже был в движении. Нити его борты выстрелили не одной иглой — четырьмя жгутами, которые обвили заднюю лапу стража, пытаясь зафиксировать её. Тварь дёрнулась, разворачиваясь к нему всем телом, и Войд понял, что не удержит — слишком сильный рывок. Он отпустил жгуты, перегруппировался, ударил иглой в бок, туда, где костяные пластины расходились, открывая незащищённую плоть. Игла вошла — неглубоко, но тварь взревела, забилась, и её хвост хлестнул по воздуху, едва не задев Вогонь, которая стояла слишком близко.

— Фиолетыч, отвлекай! — заорал Мондей, поднимая руку с чёрной пластиной. Красные линии побежали по телу стража, выхватывая сочленения, щели между пластинами, места, где плоть была тоньше всего. — Войд, бей в левое предплечье, где пластина крепится к суставу! Астрал, держи купол на Войде, он сейчас пойдёт в атаку!

Фиолетыч уже призвал отражения. Пять копий — три его собственных и две Войда — выскочили из-за тележки, разбежались в разные стороны, громко топая, крича, размахивая руками. Они не били — пока не били, — но их было достаточно, чтобы страж на секунду замешкался, пытаясь понять, где настоящая угроза.

Этой секунды хватило. Войд рванулся вперёд, укрытый куполом Астрал, и ударил иглой в указанное место. Левое предплечье стража. Сустав. Костяная пластина треснула, отскочила, и тварь взвыла — уже не от ярости, а от боли. Её передняя лапа повисла плетью, клинок, который только начал выдвигаться, застыл на полпути.

— Есть! — крикнул Войд, отступая.

Но страж не собирался сдаваться. Он развернулся на трёх оставшихся лапах, поджал хвост и бросился на Фиолетыча, который стоял ближе всех, управляя отражениями. Фиолетыч успел только выставить руки — и в этот момент между ним и тварью развернулся купол Астрал. Серебристая полусфера приняла удар на себя, треснула, но удержала. Астрал закричала — из носа хлынула кровь, перед глазами поплыло, но она не отпустила купол.

— Вогонь! — крикнул Войд. — Кровотечение у Астрал! Останови!

Вогонь уже бежала, перепрыгивая через обломки, пригибаясь под ударами хвоста, который страж метал из стороны в сторону. Она упала на колени рядом с Астрал, прижала ладони к её лицу, и зелёные нити рванулись в носовые пазухи, останавливая кровь, затягивая разорванные сосуды. Астрал зашипела от боли — чужое вмешательство в нежную ткань было невыносимым, — но через несколько секунд кровотечение прекратилось, и она смогла открыть глаза.

— Спасибо, — прохрипела она.

— Не за что, — ответила Вогонь, поднимаясь. — Теперь давай, добей эту тварь.

Страж, ослепший от боли и ярости, метался по каменоломне, сшибая отражения, которые лезли под ноги. Фиолетыч призывал всё новые и новые копии — десять, пятнадцать, двадцать, — и они облепили тварь со всех сторон, кусали, царапали, путались в её лапах. Страж тратил силы на то, чтобы раздавить их, но они рассыпались и возникали снова, как грибы после дождя.

— Мондей! — крикнул Войд, перекатываясь под ударом хвоста. — Куда бить дальше?

Мондей сканировал тварь красными линиями, и его глаза — расширенные, лихорадочные — бегали по телу стража, выхватывая одно уязвимое место за другим. Шея. Второе предплечье. Основание хвоста. Но он искал что-то другое — то, что могло бы убить тварь с одного удара. И нашёл. Затылок. Там, где костяные пластины сходились в узел — самый толстый, самый прочный, но под ним, в миллиметре от поверхности, скрывался нервный узел. Центр управления всеми конечностями.

— В затылок! — заорал Мондей. — Там нервный центр! Ударь туда, и он рухнет!

Войд не стал ждать. Он сконцентрировал все четыре жгута в одну иглу — длинную, тонкую, вибрирующую от напряжения, — и бросился на стража, пока тварь была занята отражениями. Прыжок, перекат, уход от удара хвоста — и игла входит точно в указанное место. Костяной узел треснул, рассыпался, и страж замер. На секунду. Потом его лапы подкосились, тело рухнуло на землю, подняв тучу серой пыли, и последний вздох вырвался из его пасти — длинный, шипящий, полный боли и удивления.

Тишина.

Войд стоял над тушей, тяжело дыша, и смотрел на свою руку. Пальцы дрожали, игла распалась, оставив после себя голубоватое свечение, которое медленно гасло в сером воздухе. Астрал сидела на корточках, вытирая остатки крови с лица. Вогонь проверяла её пульс, убеждаясь, что всё в порядке. Фиолетыч развеял отражения и сел на землю, глядя в одну точку.

— Мы сделали это, — сказал он. — Мы реально сделали это.

— Сделали, — ответил Мондей, спускаясь с груды досок. — Один есть. Остальные — где-то там, ждут.

Элира подошла к туше, нагнулась, запустила руку в грудь стража и вытащила артефакт — тёмную, пульсирующую каплю, похожую на застывшую смолу, с вкраплениями красного, похожими на капли крови.

— Первый, — сказала она, протягивая артефакт Астрал. — Спрячь. Потом отнесём в его пещеру, запечатаем, чтобы не возродился.

Астрал взяла каплю — она была тёплой, почти горячей, и от неё по пальцам разливалось странное, пульсирующее тепло. Она спрятала артефакт в мешок, затянула горловину и встала.

— Возвращаемся? — спросила она.

— Возвращаемся, — кивнула Элира. — Сегодня отдыхаете. Завтра — новый страж. И так — пока не кончатся.

Они двинулись обратно — вверх по осыпающемуся склону, мимо ржавых тележек, мимо древних инструментов, которые когда-то принадлежали тем, кто работал в этой каменоломне сотни лет назад. Впереди шла Элира, за ней — Войд и Вогонь, держась за руки, Фиолетыч и Мондей замыкали. Астрал шла предпоследней, прижимая руку к мешку, где лежал первый артефакт — маленький, горячий, пульсирующий в такт её сердцу.

Они вошли в восточные ворота Серой Гавани, когда светляки уже разгорелись в полную силу, заливая улицы ровным, желтоватым свечением — единственным напоминанием о солнце, которого здесь никогда не было. Город встретил их тишиной. Не той звенящей, выжидающей тишиной, которая предшествует катастрофе, а усталой, будничной — люди расходились по домам, закрывали ставни, гасили кристаллы. День заканчивался, и никто не ждал героев с распростёртыми объятиями.

Но их заметили. Сначала — дети. Лин выскочила из-за угла с корзиной мха в руках и замерла, увидев Пятерку — грязных, израненных, но идущих. Потом Тар и Ния, которые сидели на ступенях Дома Памяти и чистили борты. Потом взрослые — те, кто был в ночной смене и ещё не лёг спать. Они выходили из дверей, останавливались, смотрели. Не аплодировали, не кричали «ура» — просто смотрели. В их взглядах Астрал читала не восхищение, а что-то другое, более тяжёлое. Облегчение. И страх. Потому что если Пятерка вернулась с первой охоты — значит, охота была успешной. Но сколько их ещё впереди?

Энника ждала у Дома Памяти, опираясь на посох, и её лицо было таким же непроницаемым, как стены за спиной. Когда Пятерка поравнялась с ней, старуха не сказала ни слова — только кивнула в сторону открытой двери. Заходите.

Внутри было темно — кристаллы не зажигали, только один светляк в банке мерцал на столе, отбрасывая дрожащие блики на серые стены. Элира уже была там — сидела на скамье, положив перед собой карту, усеянную красными отметками. Их стало больше. Казалось, за те несколько часов, пока Пятерка добиралась до каменоломни и обратно, кто-то невидимый добавил на карту ещё с десяток новых точек.

— Садитесь, — сказала Энника, опускаясь на своё место во главе стола. — Рассказывайте.

Рассказывал Войд — коротко, по делу, без пафоса. Как спускались, как страж проснулся раньше времени, как Астрал держала купол под тремя ударами подряд, как Мондей нашёл уязвимость в затылке, как Фиолетыч отвлёк отражениями, как Вогонь остановила кровотечение. Он не врал, но и не приукрашивал. Просто перечислял факты — сухие, жёсткие, как камни под ногами.

Энника слушала, не перебивая. Когда Войд закончил, она повернулась к Элире.

— Ну?

— Справились, — сказала Элира. — Не идеально, но справились. Астрал перерасходовала энергию — если бы Вогонь не подоспела, могла потерять сознание прямо в бою. Войд слишком долго искал позицию для удара — страж почти успел достать его хвостом. Фиолетыч призвал отражения с задержкой — если бы Астрал не поставила купол, его бы разорвали. Мондей молчал первые три секунды боя — боялся ошибиться. Вогонь стояла слишком близко к линии атаки — её могли задеть.

Она перечислила ошибки так же спокойно, как Войд перечислял факты. Без злости, без разочарования. Констатация.

— Но вы справились, — повторила она. — И это главное.

Она встала, подошла к карте, провела пальцем по одной из красных отметок — той, что была ближе всего к городу.

— Завтра — второй страж. Он слабее сегодняшнего, но быстрее. Нападает неожиданно, из укрытий. Вам придётся быть готовыми к тому, что он появится там, где его не ждут.

— А послезавтра? — спросил Фиолетыч. — Третий?

— Третий — послезавтра, — кивнула Элира. — Четвёртый — через день. Пятый — ещё через день. У нас нет времени на раскачку. Стражи не ждут. Каждый день промедления — чья-то смерть. Не ваша — тех, кто слабее. Тех, кто не умеет драться.

Она обвела взглядом Пятерку — каждого по очереди.

— Вы — лучшие бойцы, которые есть у Гавани сейчас. Не потому что вы сильнее всех — вы слабее многих. Но потому что вы — пятеро. И вы умеете работать вместе. Это редкость. Этому не учат в школе борт. Этому учатся в бою, под страхом смерти. И вы научились. Теперь ваша задача — не растерять это умение.

— А если мы не справимся со следующим? — спросила Вогонь тихо. — Если кто-то из нас…

— Если кто-то из вас умрёт, — перебила Энника, — мы похороним его с почестями и продолжим. Потому что другого выхода нет. Этот город — всё, что осталось от нашего мира. Если он падёт — некому будет помнить, кто мы были, откуда пришли, как жили. Ваш мир наверху — он не узнает о нас никогда. Но мы — мы исчезнем. Навсегда. Как не бывало.

В комнате повисла тишина. Слышно было, как светляк в банке бьётся о стекло — тук, тук, тук.

— Идите отдыхать, — сказала Элира. — Завтра в шесть утра. У восточных ворот.

Пятерка вышла из Дома Памяти в вечерний перелив, когда кристаллы уже погасли, а светляки ещё не разгорелись, и мир застыл в странном, болезненном полумраке — ни светлом, ни тёмном, просто сером. Улицы опустели, только редкие патрульные бродили по периметру, да где-то вдалеке слышались голоса — пели протяжную, грустную песню на языке, которого Астрал не понимала.

Они шли к башне молча. Усталость навалилась внезапно — после боя адреналин держал их на ногах, но сейчас, когда опасность осталась позади, тело вспомнило, что оно всего лишь человеческое. Ноги гудели, руки дрожали, веки слипались.

В башне было тепло — нагревательные жилы в стенах работали на всю мощность, отгоняя сырость и холод. Астрал рухнула на свою циновку, даже не сняв накидки, и закрыла глаза. Вогонь легла рядом, свернувшись клубком, и почти сразу уснула — её дыхание стало ровным, глубоким. Фиолетыч возился с ремнями мешка, выронил что-то, выругался шёпотом и тоже затих. Мондей сидел в углу с блокнотом, но перо застыло над бумагой — он смотрел в одну точку и не двигался.

Войд подошёл к окну — узкой бойнице, затянутой бычьим пузырём, — и выглянул наружу. Город спал. Только сигнальные огни на дозорных башнях мерцали в темноте — красные точки, похожие на глаза хищников, притаившихся в засаде.

— Иди спать, — сказала Астрал, не открывая глаз. — Завтра рано вставать.

— Не могу, — ответил Войд. — В голове шумит.

— Это нормально. После первого боя всегда шумит. После второго будет меньше. После десятого — перестанешь замечать.

Он повернулся, посмотрел на неё. Астрал лежала с закрытыми глазами, и в тусклом свете светляка её лицо казалось вырезанным из серого камня — такое же бледное, такое же неподвижное.

— Ты веришь, что мы справимся? — спросил он. — Со всеми? С десятью? С двадцатью?

— Должны, — ответила она. — У нас нет выбора.

Он подошёл к своей циновке, лёг, уставился в потолок. В голове и правда шумело — обрывки боя, крики, вспышки купола, красные линии Мондея, зелёные нити Вогонь. Всё смешалось в одну серую, пульсирующую массу, из которой не вычленить ни одной чёткой картинки.

— Ты знаешь, о чём я жалею? — сказал он в потолок.

— О чём? — спросила Астрал.

— Что не взял с собой ту футболку. Ту, с принтом «Я выжил». Она сейчас в «Золотом Яблоке», в камере хранения, наверное. Или выбросили уже. А я бы надел её завтра. На охоту. Чтобы страж видел, с кем имеет дело.

Астрал тихо засмеялась — устало, сквозь сон, но искренне.

— у тебя их две? - сказала она

-- ну да. - пробормотал войд сквозь сон.

-- И ЗАЧЕМ ТЕБЕ ВТОРАЯ? - дерзко сказала астрал.

Но кажется, войд уже не слышал ее. он крепко ушел в сон.

За окном кристаллы разгорались, готовясь к новому дню. А где-то в глубине пещеры, в старых штольнях и забытых каменоломнях, десятки стражей ворочались во сне и ждали. Завтра Пятерка выйдет на второго. Послезавтра — на третьего. И так — пока не кончатся. Или пока не кончится Пятерка.

Но это будет завтра.

А сегодня — тишина. Пыль оседает. Кровь засыхает. И пятеро подростков в старой башне спят, прижимаясь друг к другу в холоде серого мира, который стал им домом. Который они должны спасти. Потому что больше некому.

Глава 5, Большая охота

На следующее утро Элира привела их к старому водотоку — широкой каменной трубе, уходящей в склон холма к востоку от Гавани. Место было глухим, забытым даже охотниками — сюда не ходили уже много лет, потому что твари здесь водились редко и не представляли угрозы для города. Но теперь, с нашествием стражей, старые норы и штольни заполнились новой кровью.

— Внутри один, — сказала Элира, присев на корточки у входа и вглядываясь в темноту. Её борта на предплечье слабо пульсировала — она держала её в режиме сканирования. — Слепой. Ориентируется на вибрацию и звук. Будет бить хвостом — на конце костяная булава, так что увертывайтесь.

— А слабые места? — спросил Мондей, уже доставая блокнот.

— Шея. Там нет защиты, только тонкая кожа. Один хороший удар — и он рухнет. Но чтобы подобраться к шее, нужно пройти мимо хвоста. Он короткий, но быстрый.

Пятерка переглянулась. Прошлый страж — костяные клинки, лобовая атака, крики и кровь из носа Астрал. Этот, казалось, проще. Но тишина внутри трубы настораживала.

— Заходим так, — сказала Астрал, вставая. — Войд — первый. Твоя задача — зафиксировать хвост, чтобы он не мешал. Я иду следом, прикрываю куполом. Мондей — посередине, подсказываешь дистанцию. Фиолетыч — у входа с отражениями, если тварь рванёт к выходу. Вогонь — снаружи, на подстраховке.

— А если он не рванёт? — спросила Вогонь.

— Тогда мы убьём его внутри.

Войд первым шагнул в темноту. Труба была узкой — приходилось идти, согнувшись, касаясь плечами шершавых, влажных стен. Кристаллов здесь не было, только редкие вкрапления мха, который светился тусклым, болезненным зеленоватым светом — как гнилушки в старом лесу. Запах стоял тяжёлый, спёртый — смесь старой воды, плесени и чего-то сладковато-гнилостного.

Войд ступал медленно, стараясь не шуметь. Каждый шаг отдавался глухим эхом, которое уходило вглубь и возвращалось искажённым, будто труба дышала. За ним шла Астрал, её рука лежала у него на пояснице — она держала купол наготове, сжатым до размера монеты, чтобы не расходовать энергию. Мондей замыкал, его чёрная борта сканировала пространство, выхватывая из темноты очертания стен и — где-то впереди, метрах в двадцати — тёплое, пульсирующее пятно. Тело стража.

— Остановитесь, — прошептал Мондей. — Он впереди, в самом узком месте. Лежит, свернувшись. Хвост поджат под брюхо — когда мы подойдём ближе, он выбросит его в нашу сторону.

— На сколько метров? — спросил Войд.

— На семь-восемь. Доставай до нас.

— Тогда я встану на девяти. Свяжу хвост, когда он выбросит. Астрал, прикроешь?

— Прикрою.

Они двинулись дальше. Пять шагов. Десять. В темноте проступили очертания — серый, гладкий бок твари, вздымающийся в такт дыханию. Страж не спал — его хвост подрагивал, ударяя по каменному полу с глухим, влажным стуком. Усики — длинные, извивающиеся — ощупывали воздух перед собой, и Войд видел, как они поворачиваются в его сторону.

— Он почуял нас, — прошептал Мондей. — Готовьтесь.

Хвост выбросился вперёд быстрее, чем они ожидали. Утолщение на конце — костяная булава, усеянная мелкими шипами, — просвистело в воздухе, целясь в голову Войда. Но Войд уже активировал борту — четыре жгута выстрелили, обвили хвост в полёте и зафиксировали его в метре от лица. Тварь дёрнулась, пытаясь вырваться, но Войд держал.

— Астрал, давай!

Астрал выбросила руку, сжала купол в шар и выстрелила. Луч ударил в шею стража — туда, где тонкая серая кожа переходила в более тёмную, почти чёрную плоть. Тварь взрекла — коротко, отрывисто, — и её тело выгнулось дугой. Хвост дёрнулся в последний раз, вырвался из жгутов и безжизненно упал на пол.

Тишина. Только капли чего-то жидкого падали с потолка — то ли вода, то ли их версия крови.

— Готов, — сказал Войд, разжимая жгуты. — Идём дальше.

Он подошёл к туше, нагнулся, запустил руку в пробитую рану. Пальцы нащупали твёрдое, горячее — артефакт, похожий на тот, что они добыли вчера, только темнее, с зеленоватыми прожилками.

— Второй, — сказал он, пряча артефакт в мешок.

Они вышли из трубы, щурясь от света — кристаллы разгорелись в полную силу, и даже их тусклое сияние казалось ослепительным после темноты. Элира ждала у входа, прислонившись к камню.

— Одиннадцать минут, — сказала она, взглянув на песочные часы. — Медленнее, чем я ожидала. Но чисто. Без ошибок.

— Бывают ошибки? — спросил Фиолетыч, вытирая со лба пот.

— Бывают, — ответила Элира. — И вы ещё с ними столкнётесь. Идите. Запечатаем артефакт — и дальше.

— Дальше — четвёртый? — уточнил Мондей, открывая блокнот.

— Дальше — третий, — поправила Элира. — Сегодня вы сделали только второго. Третий — после обеда. Он в старой штольне на юге. И он сложнее.

— Чем сложнее? — спросила Астрал.

— Увидите, — ответила Элира и, не оборачиваясь, пошла к городу.

Обед прошёл в молчании. Лепёшки были сухими, вода — тёплой и металлической на вкус, но никто не жаловался. Астрал перематывала руку — старая рана от вчерашнего боя открылась, и сквозь бинт проступала бурая, почти чёрная кровь. Вогонь помогала ей, аккуратно накладывая свежие повязки, и её пальцы — тонкие, бледные — дрожали. Не от страха. От предчувствия.

— Ты в порядке? — спросил Войд, садясь рядом.

— В порядке, — ответила Вогонь, не поднимая глаз. — Просто… не нравится мне этот третий. Элира сказала «увидите», а не «я расскажу». Значит, есть что-то, к чему нельзя подготовиться заранее.

— Мы подготовимся, — сказал Войд. — Мы справлялись и не с таким.

— Справлялись, — повторила она, затягивая узел на бинте. — Но сегодня, кажется, будет по-другому.

Она не ошиблась.

Штольня, которую местные называли «глоткой», находилась в часе ходьбы к югу от того места, где они убили второго стража. Элира вела их по узкой тропе, петляющей между шипами, которые здесь росли так густо, что в некоторых местах приходилось пролезать боком, цепляясь плечами за холодный, шершавый камень. Воздух с каждым шагом становился плотнее, тяжелее, пропитанный запахом гнили и старой крови — запахом, который означал только одно: здесь обитает нечто, убивающее часто и много.

— Третий страж не похож на первых двух, — сказала Элира, не оборачиваясь. Её голос глухо отдавался от каменных стен, теряясь в темноте. — Первый был быстрым и полагался на костяные клинки. Второй — слепым, но чувствительным к вибрации. Третий — иное. Он не бегает, не прячется, не нападает из засад. Он ждёт. Стоит на месте и ждёт, когда ты подойдёшь. А когда подходишь — кричит.

— Кричит? — переспросил Фиолетыч, потирая плечо, которое до сих пор ныло после вчерашнего падения.

— Не так, как пожиратели. Не визг, не вой. Крик, который парализует. Услышишь его вблизи — мышцы откажут на несколько секунд. Руки не поднимутся, ноги не побегут. Ты просто замрёшь и будешь смотреть, как он тебя убивает.

— И как с этим бороться? — спросил Войд.

— Не подходить близко. Или — бить первым, в горло, чтобы не успел открыть пасть. Или — затыкать уши. Но это не помогает, крик проходит сквозь любую преграду. Он не звук. Это — энергия. Такая же, как ваши борты, только направленная не наружу, а внутрь жертвы.

Астрал передёрнула плечами. Она вспомнила, как вчера у неё пошла кровь из носа, когда купол треснул под ударом стража. Если крик третьего действует так же — пробивает защиту, проникает сквозь купол, — то её серебристые полусферы могут оказаться бесполезными.

— Мы справимся, — сказала она, стараясь, чтобы голос прозвучал уверенно. — У нас есть план.

План был простым, насколько это вообще возможно в их положении. Войд и Астрал идут первыми, держа дистанцию. Мондей сканирует стража и находит слабое место — горло, голосовые связки, ту самую часть тела, которая рождает парализующий крик. Фиолетыч призывает отражения, они заходят с флангов и атакуют первыми, провоцируя стража. Когда тот раскрывает пасть, готовясь закричать, Войд связывает его нитями, не давая сомкнуть челюсти, а Астрал бьёт лучом в открытую глотку.

— А если он закричит раньше? — спросила Вогонь, когда Элира закончила объяснять тактику. — Если мы не успеем?

— Тогда ты будешь лечить тех, кто не успел заткнуть уши, — ответила Элира. — И надеяться, что крик продлится не дольше трёх секунд. Четыре — и сердце может остановиться.

Вогонь побледнела, но кивнула. Её рука легла на карман, где лежали травы — подарок Нии, на случай, если борта откажет или энергии не хватит. Она знала, что сегодня, возможно, придётся использовать их впервые.

Штольня встретила их темнотой. Кристаллы здесь не росли — только редкие вкрапления светящегося мха на стенах, которые давали столько же света, сколько гнилушки в подвале. Вода капала с потолка, и капли падали в лужи с мерным, тоскливым звуком — тук, тук, тук. Шаги гулко отдавались от стен, и казалось, что они идут не по каменному коридору, а по гигантской кости — такой же пустой, такой же холодной.

Страж стоял в центре круглого зала, который, судя по всему, когда-то служил местом для пересменки шахтёров. Вокруг валялись ржавые кирки, сгнившие тележки, обрывки верёвок — всё, что осталось от людей, которые работали здесь много лет назад. Теперь здесь не было людей. Только он.

Он был не таким большим, как они ожидали. Ростом чуть выше человеческого, с длинными, тонкими конечностями, которые заканчивались тремя когтями, похожими на лезвия. Тело покрывала не броня — бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивали тёмные, пульсирующие вены. Голова была непропорционально большой, вытянутой вперёд, с широкой, как у жабы, пастью. Глаз не было — только две глубокие впадины, из которых сочилась светящаяся, зеленоватая слизь.

И он ждал. Стоял неподвижно, и только голова медленно поворачивалась из стороны в сторону, будто прислушиваясь к чему-то, что могли слышать только он.

— Не двигайтесь, — прошептал Мондей. Его голос дрожал — он видел красные линии, которые бежали по телу твари, выхватывая слабые места. — Он чувствует движение. Если мы будем стоять тихо — не заметит.

— А если заметит? — спросил Фиолетыч шёпотом.

— Тогда закричит.

Они стояли, затаив дыхание. Время тянулось медленно, как смола. Каждая секунда растягивалась в вечность, и казалось, что они провели в этом зале уже час, хотя на самом деле — не больше минуты. Пот сбегал по спине, щекотал позвоночник, заставлял сжиматься в попытке не шелохнуться.

Страж повернул голову в их сторону. Пасть приоткрылась — и в образовавшуюся щель хлынул свет. Зеленоватый, болезненный, пульсирующий в такт чему-то, что было внутри.

— Он нас видит, — сказал Мондей. — Чувствует тепло. Сейчас… сейчас он…

Страж раскрыл пасть — широко, неестественно широко, так, что голова будто разломилась пополам. И закричал.

Звук был не громким — скорее низким, вибрирующим, идущим не из горла, а из самой глубины его существа. Астрал почувствовала, как мышцы в ногах деревенеют, как руки перестают слушаться, как купол, который она пыталась активировать, гаснет, не успев родиться. Она хотела крикнуть — но язык прилип к нёбу. Хотела упасть — но ноги не сгибались. Она стояла, парализованная, и смотрела, как страж делает шаг вперёд.

Рядом кто-то упал — Фиолетыч, его отражения рассыпались, не успев появиться. Вогонь застыла с поднятыми руками, зелёные нити повисли на пальцах, не в силах двинуться дальше. Мондей стоял с закрытыми глазами — он видел это будущее и знал, что не может его изменить. Только предупредить.

— Сейчас он ударит, — прошептал он, и его губы шевелились, хотя голоса не было слышно.

Страж сделал ещё шаг. Его пасть закрылась, крик оборвался, и Астрал почувствовала, как к мышцам возвращается жизнь — сначала к пальцам, потом к рукам, потом к ногам. Она упала на колени, хватая ртом воздух, и увидела, как Войд, который стоял ближе всех к твари, уже поднимается, и его нити — четыре жгута — выстреливают, обвивая голову стража, не давая ему раскрыть пасть для второго крика.

— Астрал, бей! — крикнул он. — Сейчас, пока он не вырвался!

Она подняла руку. Купол сжался в шар. Она выстрелила. Луч ударил в горло твари — туда, где секунду назад была пасть. Кожа лопнула, брызнула серой жижей. Страж дёрнулся, пытаясь сбросить нити, но Войд держал.

— Мондей! — крикнул он. — Куда дальше?!

Мондей, шатаясь, поднялся на ноги. Его глаза горели красным — он видел будущее на секунду вперёд, видел, как страж вырывается, как хлещет хвостом, как когти впиваются в плечо Войда. Он успел крикнуть:

— Уходи вправо! Сейчас будет удар хвостом!

Войд рванулся вправо — и тяжёлый, покрытый слизью хвост пронёсся в сантиметре от его головы, врезавшись в каменную стену и выбив фонтан крошки. Страж, освободившись от жгутов на голове, развернулся к ним всем телом. Его пасть снова начала открываться.

— Фиолетыч! — заорал Войд. — Отражения! Пусть орёт на них!

Фиолетыч, всё ещё бледный после паралича, поднял руку. Пластина запульсировала фиолетовым, и из темноты начали выходить отражения — одно, два, три, пять, десять. Все с открытыми ртами, все кричащие без звука. Они бросились на стража со всех сторон, и тварь замешкалась, не понимая, на кого кричать. Её пасть щёлкала, переключаясь с одной цели на другую, но крик не вырывался — слишком много целей, слишком много импульсов, мозг не успевал выбрать.

— Войд, связывай! — крикнул Мондей. — Астрал, готовь луч! Я скажу когда!

Войд выбросил четыре жгута — они обвили передние лапы стража, прижав их к туловищу. Тварь дёрнулась, пытаясь разорвать путы, но нити держали. Астрал сжала купол в шар, прицелилась в горло — туда же, куда стреляла в первый раз. Рана была открыта, и через неё видно было что-то пульсирующее, тёмное.

— Сейчас! — крикнул Мондей. — Бей!

Луч вырвался из ладони Астрал и ударил в открытую рану. Страж вздрогнул, его тело выгнулось дугой, и из пасти вырвался не крик — хрип, полный боли и удивления. Тварь зашаталась, колени подогнулись, и она рухнула на пол, подняв тучу серой пыли.

Тишина. Только пыль оседала на камни, на лица, на одежду.

Астрал опустила руку. Она стояла, шатаясь, и чувствовала, как кровь течёт из носа — не сильно, но достаточно, чтобы Вогонь подбежала и прижала ладони к её лицу, останавливая кровотечение.

— Всё хорошо, — сказала Вогонь. — Лёгкое. Сейчас пройдёт.

— А Войд? — спросила Астрал, не открывая глаз. — Где Войд?

Войд стоял в трёх шагах от них, тяжело дыша, и смотрел на свою руку. На правом предплечье, чуть выше локтя, темнела глубокая царапина — не от когтей, от осколка камня, который отлетел от стены, когда хвост стража врезался в неё. Кровь текла по руке, капала на пол, смешиваясь с серой жижей твари.

— Царапина, — сказал он, пытаясь улыбнуться. — Пустяки.

— Пустяки, — повторила Вогонь, оставив Астрал и подходя к нему. — Дай посмотреть.

Она взяла его за руку, поднесла к свету. Царапина была глубокой — не до кости, но мышцы были видны. Кровь текла медленно, но не останавливалась.

— Нужно зашить, — сказала она. — Бортой. Это не больно. Почти.

— Зашивай, — ответил Войд, сжимая зубы.

Она положила ладони на рану. Зелёные нити потянулись к разорванной ткани, соединяя края, стягивая их. Войд зашипел — не от боли, от странного, почти невыносимого тепла, которое разливалось по руке, проникая в мышцы, в кости, в самые глубокие слои кожи. Кровь остановилась через десять секунд. Через двадцать — рана затянулась, оставив только тонкий розовый шрам.

— Готово, — сказала Вогонь, убирая руки. — Не двигай рукой несколько часов. Иначе шрам разойдётся.

— Это всё, что ты можешь мне сказать после того, как спасла мне руку? — усмехнулся Войд. — «Не двигай»?

— А что ты хочешь? Слова благодарности? — Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Спасибо, что не умер.

— Спасибо, что пришила.

Элира подошла к туше стража, нагнулась, запустила руку в его грудь — туда, где пульсировал тёмный, горячий сгусток. Вытащила артефакт — третий за два дня. Красноватый, тёплый, пульсирующий в такт её сердцу.

— Третий, — сказала она. — Четверть пути. Осталось ещё много.

Она спрятала артефакт в мешок и повернулась к Пятерке.

— Завтра — четвёртый и пятый. Два за один день. Если вы не против.

— Мы не против, — ответил Войд, потирая зажившую руку. — Главное, чтобы они не кричали.

— Четвёртый не кричит. Он ползает. Очень быстро. И у него ядовитые зубы. — Элира помолчала. — Пятый… пятый умеет прятаться. Становится почти невидимым. Но вы справитесь. Вы справились с этим.

Она кивнула в сторону мёртвой твари.

— Пошли. Нас ждут в Гавани.

Они двинулись обратно — по тёмному коридору, мимо ржавых кирок, мимо сгнивших тележек, мимо всего, что осталось от людей, которые когда-то работали здесь. Впереди шла Элира. За ней — Войд и Вогонь, держась за руки, только что зашитая рука ещё болела, но он не отпускал её ладонь. Астрал шла, прижимая пальцы к носу — кровь остановилась, но ещё сочилась, оставляя тонкие красные дорожки на губах. Фиолетыч плёлся последним, разгоняя ногой мелкие камешки.

— Рука, — сказал он, глядя на шрам Войда. — Она теперь будет шрамировать?

— Будет, — ответил Войд. — На память.

— О чём? О том, как тебя чуть не убили?

— О том, как меня спасли.

Вогонь сжала его руку крепче.

Они вышли из штольни в серый, пульсирующий свет кристаллов. Вечерний перелив. Город вдалеке мерцал тёплыми огнями — единственное цветное пятно в этом мире, который высасывал цвета из всего, к чему прикасался. Астрал посмотрела на свои руки — они были испачканы серой жижей и кровью. Своей и чужой.

«Четвёртый завтра, — подумала она. — Пятый. Потом шестой. Сколько их ещё?»

Она не знала ответа. Но знала одно: они справятся. Потому что у них есть Войд, который связывает и строит. Вогонь, которая пришивает и лечит. Фиолетыч, который призывает армии фантомов. Мондей, который видит будущее. И она — Астрал, которая научилась не только защищать, но и атаковать.

Они убили четвёртого стража на следующее утро. Тот оказался ползуном — длинным, сегментированным, с множеством мелких лапок и ядовитыми жвалами, которые клацали в воздухе, как кастаньеты. Он не кричал, не прятался, не строил ловушек — просто полз. Очень быстро. Быстрее, чем они ожидали.

Астрал поставила купол за секунду до того, как жвала сомкнулись у её горла. Войд связал тварь поперёк сегментов — четвёртый жгут на этот раз держал крепко, без дрожи. Мондей нашёл слабое место на третьей секунде боя, а не на пятой. Фиолетыч призвал копии, которые не просто бегали, а атаковали — их прозрачные кулаки вминались в мягкую плоть ползуна, оставляя синяки, которых не должно было быть. Вогонь стояла сзади и ждала — ранений не было, только пара царапин, которые она залепила зелёными нитями за несколько секунд.

— Четвёртый, — сказала Элира, вытаскивая артефакт из туши, которая ещё дёргалась в предсмертных судорогах. — Хороший. Чистый.

Они запечатали его в старой штольне — той самой, где третьего убили вчера. Место было удобным: глубоко, темно, далеко от города. Энника говорила, что если артефакты держать вместе, они начинают резонировать — слабеть или, наоборот, усиливаться. Никто точно не знал. Поэтому каждый артефакт лежал в отдельной пещере, в каменном гнезде, заваленном обломками шипов, чтобы никто случайно не нашёл.

Пятого нашли к вечеру. Он прятался в расщелине между двумя скалами — таком узком проходе, что идти можно было только по одному. И он умел становиться невидимым.

— Не совсем невидимым, — поправил Мондей, когда они впервые увидели тварь. Она была похожа на хамелеона — её кожа переливалась теми же серыми оттенками, что и камни вокруг, сливаясь с ними до полной неразличимости. — Его выдают глаза. Смотрите.

Он указал на два маленьких, жёлтых огонька, которые мерцали в темноте. Глаза. Единственное, что не умело прятаться.

— Если мы атакуем вслепую, он убьёт нас по одному, — сказала Астрал. — Поэтому я пойду первой. Купол будет вокруг меня, как кокон. Он не сможет пробить.

— А если он обойдёт? — спросил Войд.

— Тогда ты его свяжешь.

Она вошла в расщелину одна. Купол мерцал вокруг неё серебристым, мягким светом — единственным источником освещения в этом узком, давящем пространстве. Стены сходились так близко, что Астрал касалась их плечами, и холодный, шершавый камень царапал накидку. Впереди — два жёлтых глаза. Они не двигались. Ждали.

Первый удар пришёлся в купол с левой стороны — тварь попыталась обойти, но Астрал развернула защиту, принимая удар на себя. Боль в висках была привычной — она уже не кричала, только стискивала зубы. Потом — второй удар, с правой. Потом — сверху. Тварь била быстро, с разных сторон, пытаясь найти брешь.

— Войд, сейчас! — крикнула Астрал, чувствуя, как купол начинает трещать.

Войд скользнул в расщелину, пригнувшись, и выбросил нити. Четыре жгута обвили тело твари — невидимое, скользкое, но теперь, оплетённое голубым свечением, оно стало различимым. Страж взвыл — не парализующим криком, а обычным, животным — и попытался вырваться.

— Бей! — крикнул Войд.

Астрал сжала купол в шар и выстрелила. Луч ударил в жёлтые глаза — в оба сразу. Тварь дёрнулась, её тело на секунду стало видимым — серое, чешуйчатое, с длинными, тонкими конечностями, — а потом рухнуло на землю.

Пятый артефакт Элира извлекла, не говоря ни слова.

Они возвращались в Гавань, когда кристаллы начали тускнеть — вечерний перелив заставал их в пути уже третий раз за неделю. Ноги гудели, руки дрожали, на лицах засохла чужая кровь. Но в мешке у Астрал лежали пять артефактов — маленьких, тёмных, пульсирующих.

— Остальные? — спросил Фиолетыч, когда они вошли в восточные ворота.

— Ещё четыре, — ответила Элира. — Три слабых и один сильный. Последний. Самый опасный.

— Когда идём?

— Завтра. С утра. Три захода — по одному на каждого слабого. А послезавтра — финал.

Она сказала это так буднично, будто речь шла о походе на рынок, а не о битве не на жизнь, а на смерть.

Пятерка переглянулась. Четыре стража. Три завтра, один — послезавтра. И потом — конец. Или свобода. Или смерть.

Они пошли к башне, не говоря ни слова. Только Войд и Вогонь, как всегда, держались за руки — его правая, её левая. Пальцы переплетены, костяшки белые от напряжения. Шрам на его руке ещё болел — Вогонь говорила, что будет болеть ещё несколько дней. Но он не отпускал.

— Знаешь, — сказал Фиолетыч, когда они поднимались по лестнице западной башни, — я вчера насчитал двадцать три отражения. Двадцать три. И все они били. Не слабо, не сильно — но били.

— А я сегодня увидел будущее за две секунды, — сказал Мондей. — Чистое, без помех. Я знал, куда ударит ползун, за две секунды до того, как он начал движение.

— А я пришила руку, — тихо сказала Вогонь. — Не твари. Человеку. Живому человеку, который кровоточил и кричал от боли. И он не умер.

Она посмотрела на Войда. Он сжал её пальцы.

— Ты спасла мне руку, — сказал он. — Без тебя я был бы одноруким калекой.

— Ты был бы мёртвым, — поправила она. — Это была не просто рука. Сосуды, артерии. Если бы я не остановила кровь за минуту, ты бы просто истёк.

Войд ничего не ответил — только притянул её ближе и поцеловал в висок.

В комнате было темно — светляка они не зажигали, только кристалл в углу мерцал тусклым, синеватым светом. Астрал легла на свою циновку, посмотрела в потолок. Завтра — три стража. Послезавтра — последний. Самый опасный.

— Ты спишь? — спросил Мондей из своего угла.

— Нет, — ответила Астрал.

— Я тоже. В голове шумит. Все эти красные линии… они даже когда я закрываю глаза, не исчезают. Пульсируют. Будто я всё ещё в бою.

— Это нормально, — сказала она. — После каждого боя они будут пульсировать всё тише. Когда убьём последнего — исчезнут совсем.

— Ты уверена?

— Не уверена. Но хочу в это верить.

Они замолчали. Фиолетыч уже храпел — он умел засыпать в любых условиях, даже после самых страшных боёв. Войд и Вогонь шептались о чём-то в другом конце комнаты, их голоса сливались в одно непрерывное, успокаивающее бормотание.

Астрал закрыла глаза и попыталась представить, как будет выглядеть их последний бой. Огромный страж, сбежавший из забытого места. Щупальца, костяная броня. И они — пятеро против одного. Всё, чему научились за эти дни — в ход. Купола, лучи, жгуты, отражения, предвидение, лечение. Всё сразу. И надежда на то, что этого будет достаточно.

Она не знала, что через два дня, в финальной битве, ей придётся сжать купол вокруг головы стража и схлопнуть его. Что это почти убьёт её — снова. Что Вогонь будет вытаскивать её с того света второй раз за неделю. Что Войд, теряя сознание от потери крови, всё равно будет держать нити, сковывающие щупальца. Что Фиолетыч призовёт тридцать отражений — больше, чем когда-либо, — и они будут атаковать, отвлекать, умирать и возрождаться, пока тварь не обессилеет. Что Мондей увидит будущее за три секунды до конца и крикнет: «Сейчас! Бей в голову!».

Она не знала ничего из этого.

Но знала одно: они справятся. Потому что они — Пятерка. И это слово значило больше, чем любая магия, любой артефакт, любой страж.

Завтра — три стража. Послезавтра — последний. А потом — домой.

Она закрыла глаза и уснула под тихий шёпот Войда и Вогонь, которые говорили о чём-то, что было важнее войны. О любви. О доме. О солнце, которое они увидят, когда всё закончится.

Кристалл в углу мигнул и погас — ночной режим. Комнату окутала серая, уютная темнота. Пятерка спала. И видели сны о цветах.

ТГС - Глава 6 Мир и Война

Глава 6, Мир и война

Утро в Серой Гавани началось не с крика Элиры в дверях, не с тревожного гула сигнальных кристаллов, а с тишины. Той редкой, почти забытой тишины, когда никто никуда не бежит, не собирается на охоту, не перематывает бинты и не точит каменные ножи. За окнами западной башни кристаллы разгорались медленно, будто нехотя, и их свет просачивался в комнату через узкие бойницы, ложась на серые стены косыми, дрожащими полосами. Ни теней — только пятна разной яркости, от пепельной до молочно-белой.

Астрал проснулась оттого, что кто-то тихо, почти неслышно, перебирал деревянные ложки в глиняной кружке. Она приоткрыла один глаз и увидела Вогонь — та сидела на краю циновки, уже одетая, причёсанная, и аккуратно раскладывала ложки по числу едоков. Пять штук. Ровно пять.

— Ты чего не спишь? — спросила Астрал голосом, похожим на скрип несмазанной двери.

— Не могу. Голодная, — ответила Вогонь, не оборачиваясь. — И тишина странная. За вчерашний день мы убили двух стражей. Сегодня — выходной. Я не помню, когда у нас был выходной.

— Это называется «восстановление ресурсов», — раздался из угла голос Мондея. Он уже сидел, прислонившись спиной к стене, и листал свой блокнот — новый, пятый по счёту, предыдущие закончились после третьего дня охот. — Элира сказала, что мы заслужили. И что завтра будет последний. Самый сильный. Поэтому сегодня — отдых.

— Слово «отдых» в моём понимании означало «лежать на диване и смотреть тупые видео», — пробормотал Фиолетыч из-под вороха одеял. — А не «идти в столовую есть кашу, которая всё равно не такая вкусная, как мамины блинчики».

— У тебя мама готовит блинчики? — спросил Войд, садясь на своей циновке и запуская пятерню в спутанные светлые волосы. — Моя только яичницу умеет. И ту подгоревшую.

— Моя — ничего не умеет, — тихо сказала Вогонь. — Она работает на двух работах. Когда я была маленькая, я сама себе грела ужин.

Повисла пауза. Астрал почувствовала, как разговор скатывается в ту самую тоску по дому, от которой никуда не деться, но которую лучше не трогать. Она встала, натянула накидку поверх футболки (своей, не Войдовой), сунула ноги в ботинки.

— Ладно, — сказала она. — Хватит ностальгии. Пошли завтракать. Я хочу узнать наконец, что в этой каше такое, от чего Войд после каждой порции становится чуть менее придурком.

— Я всегда придурок, — возразил Войд, поднимаясь. — Просто иногда я придурок с полным желудком.

Они вышли из башни и двинулись к столовой — низкому каменному зданию с покатой крышей, из-под которой всегда тянуло дымом и запахом еды. Внутри было уже людно — человек двадцать, не меньше. За длинным столом, тем самым, где Фиолетыч когда-то стащил горсть сушёных ягод Геры, сидели охотники — те самые десять наставников, которые учили их новой тактике, и ещё несколько местных, которых Пятерка видела в патрулях. Элира сидела во главе стола, рядом с ней — Энника, которая сегодня выглядела не старухой, а просто уставшей женщиной с глубокими морщинами и седыми, но живыми глазами. Детей не было — Лин, Тар, Ния, Рун и Мика завтракали в школе борт, отдельно от взрослых.

Пятерка взяла миски, ложки, села в конце стола — так, чтобы видеть всех, но не быть в центре внимания. Перед ними дымилась каша — густая, с крупными вкраплениями мяса и маленькими, похожими на орехи, крупинками чего-то жёлтого. Рядом — стопка лепёшек, покрытых тонкой коркой, и несколько глиняных плошек с ягодами. Те самыми, которые Фиолетыч называл «местной курагой».

— Гера, — сказал Мондей, заметив его взгляд. — Ягода Гера. Растёт в пещерах к северу от города, в специальных ящиках с землёй и кристаллами. Содержит витамины, которых нет в других продуктах. Местные дети едят их, чтобы не болеть рахитом — солнца-то нет.

— Ты откуда знаешь? — спросил Фиолетыч, отправляя в рот горсть ягод.

— Энника рассказывала. Я записал. В прошлый раз, когда мы только пришли, она целую лекцию прочитала о флоре и фауне нижнего слоя. Ты тогда спал.

— Я не спал. Я медитировал.

— Ты храпел, — сказал Войд.

— Медитативный храп. Это особая техника.

Астрал взяла ложку, зачерпнула кашу, попробовала. Горячо, сытно, с горьковатым привкусом, который уже не казался ей противным. Она привыкла. За неделю в этом мире можно привыкнуть ко всему, даже к еде, от которой сначала хотелось блевать.

— Из чего она? — спросил Войд, жуя. — Ну, каша. Мясо — понятно, шупа. А крупа? И эти жёлтые штуки?

Элира, услышавшая вопрос, повернулась к ним.

— Крупа — хутор. Растёт на полях за восточными воротами. Её перемалывают в муку, из муки пекут лепёшки. А если варить цельную крупу, получается вот это. Жёлтые вкрапления — это не крупа. Это перемолотые сушёные ягоды Геры. Их добавляют для вкуса и витаминов.

— Хутор, — повторил Фиолетыч. — Как «хутор» в смысле «деревня»?

— Нет, — покачала головой Энника, откладывая ложку. — Хутор — это название. Оно древнее, из языка первых поселенцев. Означает «то, что растёт без света». В отличие от Геры, которая требует кристаллы, хутор может расти в полной темноте. Но тогда он становится жёстким, как камень. Чтобы смягчить, его поливают водой из МеталоСточника. Та вода богата минералами, и крупа впитывает их, становится питательнее.

— А мясо шупы — оно тоже разное? — спросила Вогонь. — Я заметила, что когда мы едим кашу после боя, она более жирная и насыщенная, а в обычные дни — постная.

— Потому что в охотничьей каше используют мясо старых шуп, которые уже не дают молоко, — ответила Элира. — В них больше жира, больше энергии. А в обычной — молодых. Те, кто не охотится, не нуждаются в такой калорийной пище.

— А молоко шупы? — спросил Мондей, уже открывая блокнот. — Я слышал, оно заменяет солнечный свет. Это правда?

Энника кивнула, пододвигая к себе кружку с тёплым, слегка желтоватым напитком.

— В молоке шупы содержатся вещества, которые наш организм не может выработать без ультрафиолета. Если не пить его хотя бы раз в день, дети начинают болеть — кости становятся хрупкими, кожа сохнет, зубы крошатся. А взрослые — быстро стареют. Поэтому молоко шупы — это стратегический продукт. Его берегут. И пьют только те, кто живёт здесь постоянно.

— А мы? — спросил Фиолетыч. — Мы же не постоянно. Нам надо?

— Вам — нет. Вы проведёте здесь не больше двух-трёх недель. Ваш организм ещё помнит солнце. — Она помолчала. — Но если вы задержитесь дольше, придётся тоже пить. Иначе вы начнёте гнить заживо.

— Приятного аппетита, — буркнул Фиолетыч, отодвигая миску.

— Не бойся, — усмехнулся Войд. — Мы уйдём раньше, чем твои зубы начнут выпадать.

Разговор переключился на других существ. Оказалось, что в Серой Гавани есть не только шупы, хутор и гера. Ещё были бур-ручьи — подземные источники, которые буры (специально обученные люди) выкапывали в скалах, добывая воду для аристократии. Вода из бур-ручьёв была чище и мягче, чем из МеталоСточника, но стоила в десять раз дороже. Простые люди пользовались общей водой, и только в праздники могли позволить себе выпить «бурьянки», как они её называли.

— Праздники? — переспросила Астрал. — У вас есть праздники?

— Есть, — кивнула Энника. — Самый главный — Перелив. Когда светляки и кристаллы синхронно гаснут на целый час, и город погружается в кромешную тьму. В этот час принято загадывать желания и обнимать близких. Говорят, если в темноте загадать желание и не разжать объятий до рассвета — оно сбудется.

— А рассвета у вас нет, — заметил Мондей.

— Поэтому желания сбываются редко, — улыбнулась Энника. Но в её улыбке не было горечи — только спокойная, древняя мудрость человека, который давно перестал ждать чудес и научился обходиться тем, что есть.

Фиолетыч слушал и потихоньку таскал ягоды из общей плошки, пока никто не видел. Он уже знал, что гера — это почти как курага, только с кислинкой, и её можно есть горстями, если запивать горячей водой из общего котла. Вкус напоминал детство — лето в деревне у бабушки, варенье из абрикосов и запах скошенной травы. Он закрывал глаза и на секунду оказывался там, а когда открывал — снова видел серые стены, серые лица и серый, бесконечный свет кристаллов.

— А что ещё вы едите? — спросил Войд, доедая кашу и беря лепёшку. — Кроме шупы, хутора и геры. Есть какие-то деликатесы?

— Есть токси-высеры, — сказала Элира, и Пятерка замерла.

— Что? — переспросил Фиолетыч, роняя лепёшку.

— Токси-высеры. Продукт жизнедеятельности токсижирателей — тварей, которые обитают в Токсирене, самом гиблом месте пещеры. Они питаются трупами, а переработанные остатки выделяют в виде… ну, вы поняли. Этот «продукт» используют в алхимии и знати ценят как приправу. Придаёт блюдам острый, солоноватый вкус. И считается полезным для пищеварения.

— Я больше никогда ничего не съем здесь, — сказал Фиолетыч, отодвигая тарелку. — Никогда. Вы все свидетели.

— Ешь, — сказала Астрал, пододвигая тарелку обратно. — Это не токси-высеры. Это обычная каша. С мясом шупы и крупой хутор. Без экскрементов.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что если бы здесь добавляли токси-высеры, ты бы уже лежал с отравлением. Ты — единственный, кто таскает ягоды горстями и не моет руки перед едой.

Фиолетыч хотел возразить, но не нашёл аргументов. Он обиженно взял лепёшку и откусил большой кусок, демонстративно жуя.

Элира усмехнулась — впервые за всё утро.

— Завтра последний бой, — сказала она. — Древний Ужас, как мы его называем. Он сбежал из забытого места — туда, где никто не ходит уже тысячи лет. Он огромен, умён и опасен. Но вы справились с четырьмя. Справитесь и с ним.

— Ты так уверена? — спросила Вогонь.

— Я в вас верю, — просто ответила Элира. — Вы — Пятерка. Вы уже спасли этот мир однажды. Спасёте и сейчас.

Она встала, взяла пустую миску и направилась к выходу.

— Сегодня отдыхайте. Гуляйте по городу, разговаривайте, запоминайте. Завтра, возможно, будет не до прогулок.

Она вышла, и в столовой стало как-то пусто. Энника допила свой напиток, собрала несколько лепёшек в узелок и тоже ушла, пожелав Пятерке хорошего дня. Охотники разбрелись по своим делам — кто-то на тренировку, кто-то в патруль, кто-то просто спать после ночной смены.

Пятерка осталась сидеть за длинным столом, допивая тёплый, металлический на вкус чай из общей кружки.

— Знаете, — сказал Фиолетыч, глядя в потолок, — а этот мир не такой уж и плохой. Да, серый. Да, твари жуткие. Да, еда странная. Но здесь есть шупы, которые дают молоко, похожее на солнечный свет. Ягоды, которые пахнут детством. И люди, которые не сдаются, даже когда всё против них.

— Ты становишься философом, — заметил Войд.

— Я всегда им был. Просто скрывал.

Вогонь взяла Войда за руку под столом. Он сжал её пальцы.

— Завтра — последний бой, — сказала она тихо. — А послезавтра — домой.

— Домой, — повторил Войд. — Звучит странно.

— Потому что этот мир уже стал для нас домом, — сказала Астрал. — И возвращаться — это как терять что-то. Но и оставаться нельзя.

Они замолчали.

За окнами столовой кристаллы разгорались всё ярче, приближаясь к полуденному пику. Серый мир жил своей жизнью — вдалеке слышались голоса детей, играющих в школу борт, стук молотков из кузницы, крики торговцев на рынке. Обычный день в осаждённом городе, который держался из последних сил, но держался.

Пятерка сидела за столом, доедала лепёшки и слушала, как Фиолетыч рассказывает историю о том, как он однажды спёр ягоды из общей плошки, а Энника заметила, но ничего не сказала, только подмигнула.

Они вышли из столовой сытыми и расслабленными — впервые за всю неделю. Солнца не было, но кристаллы разгорелись до своего максимума, залив улицы ровным, молочным светом, который делал серые камни почти красивыми. Астрал щурилась — не от яркости, а от непривычного ощущения покоя. В груди не ныло, в висках не стучало, руки не дрожали после боя. Она просто шла по улице, вдыхала холодный, пахнущий пылью воздух и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое.

Войд и Вогонь шли впереди, держась за руки. Мондей что-то записывал в блокнот — детали сегодняшнего разговора о шупах и хуторе, о токси-высерах и бур-ручьях. Фиолетыч жевал последнюю лепёшку, которую утащил из столовой, и пытался пнуть мелкий камешек так, чтобы тот долетел до стены соседнего дома.

— Не долетишь, — сказал Войд, не оборачиваясь.

— Долечу.

— Не долетишь.

Камешек стукнулся о стену в трёх метрах от цели. Фиолетыч выругался.

— Это всё обувь, — сказал он. — Подошва скользкая.

— Ты просто не умеешь бить ногой, — усмехнулся Войд. — Твоя суперспособность — орать и призывать мелких уродов. А пинки оставь тем, кто тренировался.

— Я тренировался! Вчера я пнул ползуна так, что он отлетел на метр!

— Ты споткнулся о него и упал.

— Это был тактический пинок. Не твоего ума.

Они завернули за угол, и перед ними открылась центральная площадь Гавани — та самая, где когда-то стоял фонтан, а теперь стояли только пустые каменные чаши, потому что вода ушла на нужды обороны. Редкие прохожие пересекали площадь, неся вёдра, корзины, свёртки. Дети играли в «охотников и тварей» — бегали с палками, изображая борты, и ловили друг друга. Всё было мирно. Почти по-домашнему.

Астрал остановилась, вдохнула полной грудью. Как странно — чувствовать себя в безопасности. Как странно — не ждать удара из темноты.

— Знаете, — сказала она, — я начинаю понимать, почему местные не хотят уходить. Даже когда есть портал. Даже когда можно вернуться наверх. В этом мире есть… я не знаю… честность. Здесь всё просто. Ты либо живёшь, либо умираешь. Либо защищаешь, либо нападаешь. Никакой лжи.

— Никакого интернета, — добавил Фиолетыч. — И нормальной еды. И котов. Я скучаю по котам.

— У нас не было кота, — напомнил Мондей.

— У меня был. Соседский. Я его гладил, когда никто не видел.

Они засмеялись — тихо, почти беззвучно, но искренне.

И в этот момент раздался крик.

Не детский, не игровой — настоящий. Полный боли и ужаса. Он донёсся с восточной окраины, оттуда, где заканчивались жилые кварталы и начинались поля с хутором. Крик повторился — другой голос, ближе. И ещё один.

— Тревога! — заорал кто-то вдалеке. — Твари у восточных ворот! Много тварей!

Мирная картина рассыпалась, как купол Астрал под ударом стража.

Войд уже бежал, активируя борту на ходу. За ним — Астрал, её рука тянулась к запястью, пластина холодела, готовясь к бою. Вогонь побежала следом, пальцы уже светились зелёным. Фиолетыч выронил остатки лепёшки и рванул с места, призывая первое отражение — копию Войда, которая понеслась впереди, крича беззвучным ртом. Мондей, споткнувшись о камень, едва не упал, но удержался и побежал, блокнот выпал из руки, но он не заметил — красные линии уже пульсировали перед глазами, выхватывая из темноты силуэты бегущих тварей.

Они выскочили на восточную окраину и увидели это.

Стая. Не десяток — несколько десятков. Пожиратели, костеголовы, ползуны — все, кто прятался в дальних пещерах, все, кто ждал своего часа, вдруг вырвались наружу и бежали к городу. Их было слишком много. Слишком. Серая, копошащаяся масса, которая катилась по полям, сминая хутор, топча редкие кусты геры, сшибая каменные ограды.

— Как они прошли патрули? — крикнул Фиолетыч, призывая отражения одно за другим.

— Не прошли, — ответила Элира, появляясь из ниоткуда. Она уже была в боевом облачении, пять пластин на поясе, и её борта светилась индиго — цветом, который Астрал видела только в самые опасные моменты. — Их пропустили. Специально. Кто-то открыл проход в западном секторе, и они хлынули. Это не случайность. Это атака.

— Кто? — спросил Войд, но ответа не было.

Твари уже подбегали к первым домам.

Астрал выбросила руку, и перед группой детей, которые играли на площади, развернулся купол. Серебристая полусфера накрыла их за секунду до того, как пожиратель врезался в неё с разбега. Тварь отскочила, заверещала, и Фиолетыч добил её отражением — копия Войда ударила кулаком в глазницу, и пожиратель рухнул.

— Войд, бери левый фланг! — крикнула Элира, разворачиваясь и ударяя иглой сразу двух тварей. — Астрал, прикрывай гражданских! Фиолетыч, отражения на правый фланг, не дай им обойти! Вогонь — с нами, лечить всех, кто упал! Мондей — координация, говори, куда бить!

Пятерка рассыпалась по позициям, как учили. Войд рванул к восточным воротам, где тварей было больше всего, и его четыре жгута обвили переднего костеголова, сжали, сломали хребет. Астрал бежала за ним, ставя купола то над группой стариков, то над детьми, которые не успели добежать до укрытия, то над раненым охранником, который истекал кровью на мостовой. Вогонь припала на колено рядом с ним, зелёные нити рванулись в рану, затягивая её, останавливая кровь. Охранник застонал, открыл глаза и попытался встать, но Вогонь придержала его за плечо: «Лежи. Ещё минуту».

Фиолетыч призвал двадцать отражений — больше, чем когда-либо. Копии рассыпались по правому флангу, атакуя тварей со всех сторон. Они были слабыми — один удар костеголова развеивал их в пыль, — но их было много, и они отвлекали, путали, заставляли тварей тратить время и силы на пустые цели.

— Войд, вправо! — крикнул Мондей, видя будущее. — Через секунду на тебя прыгнет ползун из-за угла!

Войд не оглядываясь, метнул жгут вправо — и тот обвил ползуна в воздухе, не дав ему раскрыть жвала. Астрал, поняв момент, выстрелила лучом в голову твари — и ползун рухнул, не долетев до земли.

— Есть! — крикнул Войд.

Бой кипел по всему городу. На западе, у Дома Памяти, сражалась Энника — старуха, опираясь на посох, стреляла из своей борты слабыми, но точными лучами, валя тварей одного за другим. На севере, у казарм, держали оборону дети — Лин, Тар, Ния, Рун и Мика. Лин била копьём, Тар ставил купол над младшими, Ния лечила царапины, Рун призывал отражения, а Мика — самая маленькая — командовала, её голос звенел на весь квартал: «Слева! Справа! Отходим к зданию!»

На юге, у старых складов, сражались охотники — те самые десять наставников, которые учили Пятерку. Их борты светились разными цветами, и они работали как единый механизм, перекрывая проходы, зажимая тварей в клещи, уничтожая их десятками.

Но тварей было слишком много. Они лезли и лезли, из тёмных провалов между шипами, из старых штолен, из расщелин, о которых никто не знал. Казалось, вся пещера восстала против города.

Астрал чувствовала, как силы уходят. Она уже поставила купол двенадцать раз, выстрелила семью лучами, и голова раскалывалась, как будто кто-то бил по ней кувалдой. Кровь из носа текла непрерывно, она вытирала её рукавом, но она не останавливалась. Если она остановится — дети умрут. Старики умрут. Раненые охранники, которые ещё не успели встать на ноги, умрут.

— Вогонь! — крикнула она, падая на колено. — Вогонь, кровотечение!

Вогонь обернулась, увидела Астрал, залитую кровью, и рванулась к ней. Но между ними была тьма тварей. Пожиратели, костеголовы, ползуны — они кишели на мостовой, и Вогонь не могла пробиться.

— Войд! — заорала она. — Астрал нужна помощь!

Войд услышал. Он развернулся, сбивая двух пожирателей ударом жгута, и побежал к Астрал. Твари бросались на него, но он не останавливался — нити работали на автопилоте, связывая, резая, отбрасывая. Он добежал, упал на колени рядом с Астрал, прижал её к себе.

— Держись, — сказал он. — Сейчас Вогонь будет.

— Я не могу… — прошептала Астрал. — Я больше не могу ставить купол. Энергия кончилась.

— Ты уже сделала достаточно. Теперь наша очередь.

Он поднялся, повернулся лицом к наступающим тварям. В его глазах горел холодный, белый огонь — не ярость, чистая решимость. Он выбросил обе руки, и нити выстрелили — не четыре, пять. Пять жгутов, каждый толщиной с палец, вырвались из пластины и разлетелись в стороны, обвивая сразу трёх тварей, сжимая, ломая. Он тянул, и твари сбивались в кучу, мешая друг другу.

— Фиолетыч! — крикнул он. — Копии, сюда! Пусть бьют в эту кучу!

Фиолетыч, который уже призвал двадцать пять отражений, бросил их на подмогу. Прозрачные копии Войда, Астрал, его самого облепили спутанных тварей и начали бить — сотни кулаков, десятки ударов в секунду, и твари визжали, ломались, умирали.

— Мондей! — крикнул Войд. — Ещё твари? Откуда лезут?

Мондей, стоя на крыше ближайшего дома, сканировал окраину красными линиями. Он видел будущее — на десять секунд вперёд, на двадцать, на тридцать. Твари лезли из трёх точек: восточные ворота, старая штольня у южной стены и пролом в западном секторе, где когда-то был склад.

— Юг и запад перекрыты охотниками! — крикнул он. — Восток — самое слабое место! Если не закроем ворота, они хлынут в город!

— Ворота? — переспросила Вогонь, которая наконец добралась до Астрал и теперь зажимала ей нос, останавливая кровь. — Какие ворота?

— Восточные! Где мы входим в город!

Элира, услышавшая это, отдала короткий приказ охотникам — двое из них сорвались с позиций и побежали к восточным воротам. Но тварей там было слишком много — их копилось всё больше, и они уже прорывались сквозь редкую цепь защитников.

— Я пойду, — сказал Войд, отпуская жгуты. — Астрал, ты остаёшься. Вогонь, с ней. Фиолетыч, за мной. Мондей, командуй.

Он побежал, и Фиолетыч побежал за ним, призывая отражения на ходу. Двадцать пять копий бежали рядом, и казалось, что по улице мчится целая армия — невидимая, прозрачная, но смертоносная.

У восточных ворот Войд увидел, что положение хуже, чем он думал. Ворота были открыты — кто-то сломал механизм, и створки не закрывались. Твари лезли в проём, давя друг друга, и первые из них уже вбегали в город. Охотники держались из последних сил — один был ранен, второй прикрывал его куполом, третья, женщина с синей бортой, стреляла лучами, но её лицо было серым от усталости.

— Войд! — крикнул Мондей из своего далёкого укрытия. — Свяжи ворота! Просто закрой проём нитями, как сеткой! Твари не смогут пролезть!

Войд понял. Он выбросил руки, и пять жгутов разлетелись по проёму, сплетаясь в голубую паутину. Толстую, плотную, вибрирующую. Первые твари врезались в неё и завязли, заверещали, пытаясь вырваться. Войд держал, хотя нити жгли пальцы, хотя мышцы сводило судорогой, хотя мир перед глазами начинал темнеть.

— Фиолетыч! — крикнул он сквозь зубы. — Отражения! Пусть добивают тех, кто застрял!

Фиолетыч призвал ещё пять копий — они бросились на застрявших тварей и начали бить, бить, бить, пока те не перестали шевелиться.

— Ещё! — крикнул Войд. — Ещё твари лезут!

— Я знаю! — ответил Фиолетыч, призывая всё новые и новые копии. Десять, пятнадцать, двадцать, двадцать пять, тридцать. Они выходили из темноты, как призраки, и заполняли проход, атакуя каждую тварь, которая пыталась прорваться.

Астрал, наконец пришедшая в себя, подбежала к Войду. Она не могла ставить купол, но могла стрелять. Она сжала остатки энергии в маленький, дрожащий шар и выстрелила в тварь, которая почти пролезла сквозь паутину. Тварь взвизгнула и откатилась назад.

— Держись, — сказала она, опуская руку. — Ещё немного.

Бой длился, казалось, вечность. Крики, вспышки борт, визги умирающих тварей, запах серой крови и горелого камня. Но постепенно твари начали отступать. Сначала — редкие, потом — всё чаще. А потом наступила тишина.

Войд отпустил нити и рухнул на колени. Руки тряслись, пальцы были обожжены, из носа тоже текла кровь — он не заметил, когда это началось. Фиолетыч сидел на земле, прижимая ладони к вискам — голова раскалывалась от тридцати отражений, которые он удерживал почти час. Астрал лежала на спине, глядя в серое небо, и не чувствовала ни рук, ни ног.

Вогонь бегала между ранеными — охотниками, гражданскими, детьми — и лечила, лечила, лечила. Её зелёные нити тянулись к каждой ране, затягивая, останавливая кровь, сращивая кости. Она не чувствовала усталости — только пустоту, которая разрасталась внутри, как чёрная дыра.

Когда последний раненый затих, Вогонь опустилась на землю и закрыла глаза. Сил не было даже на то, чтобы позвать на помощь. Она просто сидела и ждала, когда сердце перестанет колотиться так бешено.

— Всё, — сказал кто-то голосом Элиры. — Они ушли. На сегодня.

И действительно — тварей больше не было. Только тела — десятки тел тварей и несколько тел людей, которые не успели. Кто-то плакал вдалеке. Кто-то звал кого-то по имени. Кто-то просто молчал и смотрел.

Пятерка сидела на окровавленной мостовой, прижимаясь друг к другу. Войд обнимал Вогонь, которая всё ещё не открывала глаза. Астрал держала Фиолетыча за руку — он дрожал, и она пыталась согреть его ладонь своей. Мондей сидел чуть в стороне и смотрел на свои руки — на них была чужая кровь. Он не помнил, как она туда попала.

— Мы выжили, — сказал он. — Снова.

— Снова, — эхом отозвался Войд.

Они просидели так до вечера — пока кристаллы не начали тускнеть, уступая место светлякам. Пока последнее тело не унесли в Дом Памяти, где Энника будет читать над ними древние молитвы. Пока город не затих — не заснул, а затих, как зверь, который зализывает раны.

Потом они встали и пошли к башне. Молча. Шаг за шагом. Каждый думал о своём — о тех, кого не успели спасти. О тех, кто остался. О завтрашнем дне, когда нужно будет снова идти в бой.

Астрал шла последней и смотрела на свои руки. Они были чужими — покрытыми серой пылью, чужой кровью, ссадинами и шрамами. Но они были её руками. Руками человека, который выжил. Который не сдался. Который будет драться до конца.

Она подняла голову и увидела, как в вечернем переливе зажигаются первые светляки — маленькие, жёлтые, живые.

— Завтра, — сказала она. — Завтра последний. Самый страшный.

— Значит, завтра мы его убьём, — ответил Войд, не оборачиваясь. — Как и всех остальных.

Они вошли в башню, закрыли за собой дверь и долго пили чай — тёплый, металлический, без сахара, но живой. Сидели на циновках, привалившись друг к другу, и молчали. Говорить не хотелось — всё, что нужно, было сказано в бою.

Когда кристаллы окончательно погасли, а светляки разгорелись в полную силу, залив комнату мягким, янтарным свечением, Пятерка всё ещё сидела на циновках, привалясь друг к другу тёплыми боками. Чай давно остыл, но никто не вставал, чтобы подогреть его на каменной плите в углу. Не хотелось шевелиться. Не хотелось говорить. Хотелось просто сидеть и чувствовать, что они живы — все пятеро. Что сегодня никто не умер. Что завтра они проснутся и увидят этот серый, холодный, такой чужой и такой родной мир снова.

За окном башни, в городе, тоже было тихо. Не та звенящая, выжидающая тишина перед боем — усталая, тяжелая, как после долгой болезни. Кто-то плакал в соседнем доме — приглушенно, в подушку, чтобы не слышали дети. Кто-то переругивался с патрульными — требовал усилить охрану у восточных ворот. Кто-то просто молча смотрел в темноту и ждал рассвета, который никогда не наступал.

— Сколько их сегодня было? — спросил Фиолетыч, нарушая молчание. Он сидел, поджав ноги, и перебирал пальцами край накидки — нервно, быстро, как делал всегда, когда не мог успокоиться.

— Сорок семь, — ответил Мондей. Он уже успел пересчитать. — Тел тварей. Не считая тех, что уползли умирать в пещеры.

— А людей? — тихо спросила Вогонь.

Мондей помолчал, поправил очки — жест, который у него означал паузу, необходимую, чтобы собраться с мыслями.

— Трое. Охотник у южных складов — его разорвали, пока подоспела помощь. Старик, который не успел добежать до укрытия. И девочка. Лет семи. Мика её пыталась спасти, но не успела.

В комнате стало ещё тише. Вогонь закрыла глаза и прижалась лбом к плечу Войда. Он обнял её, погладил по голове — медленно, успокаивающе.

— Мика потом долго сидела над ней, — добавил Мондей. — Пыталась откачать, но… слишком глубокие раны. Даже её борта не справилась.

— Она была новенькой? — спросила Астрал. — Девочка.

— Да. Пришла в школу борт неделю назад. Её звали Лина. Не путать с Лин. Лина — с одним «н». Она только училась ставить купол. Маленький такой, прозрачный. Почти невидимый.

— Я видел её, — сказал Войд глухо. — В начале боя. Она бежала за старшими детьми, а потом споткнулась. Я хотел подхватить, но меня отбросило взрывом купола Астрал.

— Ты не виноват, — сказала Вогонь, не открывая глаз.

— Я знаю. Но всё равно.

Светляк в банке на столе мигнул — один раз, другой, — и снова загорелся ровно. Астрал смотрела на него и думала о том, что этот маленький кусочек света, единственный цветной огонь в их комнате, когда-то подарила им Энника. «Чтобы вы не забывали, что такое солнце», — сказала она тогда. Астрал не забыла. Но теперь солнце казалось ей чем-то далёким, почти ненастоящим. Как сон, который снился когда-то давно.

— Завтра последний, — сказал Фиолетыч. Это был не вопрос.

— Последний, — подтвердил Войд. — Древний Ужас. Элира говорит, он страшнее всех, кого мы видели.

— Страшнее того, кто кричит? — переспросил Фиолетыч.

— Страшнее. У него щупальца и костяная броня. Он огромный, быстрый и умный. Не как те, которых мы убивали. Он… он знает, что делает. Он не просто тварь. Он — воин.

Астрал почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха — от предчувствия. Она уже знала это чувство: оно приходило перед каждым боем, когда они стояли у входа в пещеру и смотрели в темноту, из которой вот-вот выскочит смерть.

— Мы убьём его, — сказала она твёрдо. — Как убили всех остальных. Потому что у нас нет выбора.

— Выбор всегда есть, — возразил Мондей. — Мы могли бы остаться в Гавани. Помогать оборонять стены. Не рисковать жизнями в последней охоте.

— И тогда он бы пришёл сам, — сказал Войд. — Ты же видел, что сегодня произошло. Кто-то открыл проход в западном секторе. Кто-то хотел, чтобы твари прорвались в город. Это не случайность. Это подготовка. Кто-то готовит нападение, и Древний Ужас — его главное оружие.

— Ты думаешь, это кто-то из людей? — спросила Вогонь, поднимая голову.

— Не знаю. Может быть. В любом случае, если мы не убьём его завтра, он убьёт нас послезавтра. Или через неделю. Но он убьёт. Элира права — мы единственные, кто может с ним справиться. Потому что мы — Пятерка.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как камень. Пятерка. Они назвали себя так в шутку, год назад, в чате, когда обсуждали, как было бы круто оказаться в другом мире и сражаться с монстрами. Теперь шутка стала реальностью. Они и правда оказались в другом мире. И сражались с монстрами. И выживали. И теряли. И находили.

— Знаешь, о чём я жалею? — спросил Фиолетыч, глядя в потолок. — Что не сказал маме, что люблю её. Перед тем, как мы провалились. Она звонила, а я сбросил, потому что играл в игру. Сказал, что перезвоню. И не перезвонил.

— Она знает, — сказала Вогонь тихо. — Матери всегда знают.

— Моя знает, — кивнул Фиолетыч. — Но я всё равно жалею.

— Когда вернёмся, скажешь, — сказал Войд. — Мы все скажем. То, что не успели. То, что боялись. То, что считали неважным. А потом будем жить. Обычной, скучной, человеческой жизнью. Без тварей, без борт, без вечного страха.

— А если не захотим? — спросил Мондей.

Все посмотрели на него.

— Если не захотим возвращаться? Если привыкнем здесь? Если этот мир станет нам роднее, чем тот, наверху?

Никто не ответил. Потому что каждый думал об этом. Каждый знал, что, когда портал откроется, они будут стоять перед ним и не знать, что выбрать. Серую, холодную, но честную Гавань — или яркий, шумный, но такой далёкий дом.

— Мы решим, когда придёт время, — сказала Астрал. — А сейчас — давайте спать. Завтра трудный день.

Они начали укладываться — кто на циновку, кто на подоконник, кто просто на пол, подстелив накидку. Войд и Вогонь, как всегда, легли рядом, и он обнял её, укрывая краем одеяла. Фиолетыч устроился в углу, подложив под голову мешок с сухими лепёшками — на случай, если ночью захочется есть. Мондей сел у окна, достал блокнот, но писать не стал — просто держал его на коленях и смотрел на спящих друзей.

Астрал уже закрывала глаза, когда услышала шаги за дверью. Лёгкие, почти неслышные. Она приподнялась на локте, готовая активировать купол, но дверь открылась, и в комнату заглянула Элира. Без своей обычной суровой маски — уставшая, с сединой, которой раньше не было, и с красными глазами.

— Не спите? — спросила она шёпотом.

— Уже нет, — ответила Астрал.

Элира вошла, села на край циновки, сложила руки на коленях.

— Сегодня вы спасли город, — сказала она. — Я знаю, вы не слышите благодарностей, потому что не привыкли. Но люди будут помнить. Я буду помнить.

— Мы делали, что должны, — ответил Войд, садясь.

— Именно. Поэтому вы — Пятерка.

Она помолчала, потом достала из-за пазухи пять маленьких амулетов — тех самых, что раздала Энника перед первой охотой. Но теперь они были другими. Тёплыми, пульсирующими, с золотистыми прожилками внутри.

— Энника зарядила их снова, — сказала Элира. — Теперь они не просто камни. Они — частицы артефактов, которые вы добыли. Каждый амулет — это один убитый страж. Носите их завтра. Они помогут.

Она раздала амулеты — Войду, Астрал, Вогонь, Фиолетычу, Мондею. Каждый взял свой, надел на шею. Камни потеплели, прильнули к коже, будто живые.

— Завтра в шесть утра. У восточных ворот. Не опаздывайте.

Она встала, направилась к выходу, но на пороге остановилась.

— И… спасибо. За то, что вернулись.

Дверь закрылась. В комнате снова стало тихо.

— Она плакала? — спросил Фиолетыч, не открывая глаз.

— Почти, — ответила Астрал.

— Элира не плачет, — сказал Войд. — Но сегодня был тяжёлый день.

Они замолчали. Светляк в банке мигнул в последний раз и погас — закончился запас энергии. Комнату окутал серый полумрак, в котором едва угадывались очертания спящих тел.

Астрал лежала на спине, сжимая в кулаке амулет. Он пульсировал в такт её сердцу — медленно, ровно, успокаивающе. Она думала о завтрашнем дне — о последнем бое, о Древнем Ужасе, о том, что, возможно, кто-то из них не вернётся. И о том, что она сделает всё, чтобы это был не Войд. Не Вогонь. Не Фиолетыч. Не Мондей.

— Все вернутся, — прошептала она в темноту.

— Все вернутся, — эхом отозвался Войд.

И наступила тишина. Та редкая, почти забытая тишина, когда никто никуда не бежит, не сражается, не умирает. Просто тишина. И сон. И надежда.

Они уснули под мерный пульс амулетов — пять каменных сердец, бьющихся в унисон. И это было лучшее, что могло быть перед последним боем.

Глава 7, Прощай, Гавань.

Утро последнего дня в Серой Гавани было таким же серым, как и все предыдущие. Кристаллы разгорались медленно, будто не хотели отпускать ночь, а светляки уже погасли, оставив после себя только влажные разводы на стенах — следы их дыхания. Воздух был холодным, но не колючим — каким-то прозрачным, чистым, как вода в горном ручье. Астрал стояла у окна западной башни и смотрела, как город просыпается.

Она не спала почти всю ночь. Ворочалась, слушала, как дышат друзья, как тихо перешёптываются Войд и Вогонь в своём углу, как Мондей скрипит пером по бумаге — он писал даже в темноте, выводя буквы на ощупь. Фиолетыч храпел — его храп был таким громким, что, казалось, от него вибрируют стены, но никто не жаловался. Это был последний раз, когда они слышали этот храп в этом мире. Или не последний — Астрал не знала.

Сегодня они уходили. Порталу, который открывался раз в год, настало время активироваться. Энника сказала вчера вечером: «Цикл завершается на рассвете. Если вы хотите вернуться — идите к эмблеме, когда кристаллы только начнут разгораться. У вас будет час, не больше».

Час. Один час на то, чтобы попрощаться с миром, который стал для них вторым домом. Один час на то, чтобы сказать «прощай» тем, кто учил их драться, лечить, верить. Один час на то, чтобы развернуться и уйти, не оглядываясь. Или оглядываясь — Астрал ещё не решила.

— Ты не спишь? — раздался голос Вогонь.

Астрал обернулась. Вогонь сидела на циновке, кутаясь в ту самую футболку Войда, которую носила уже третью ночь подряд. Волосы спутаны, глаза заспанные, на щеке — след от складки одеяла. Обычная, живая, настоящая.

— Не спится, — ответила Астрал. — Последний день.

— Последний, — повторила Вогонь. — Странно звучит.

— Странно чувствуется.

Войд заворочался, приоткрыл один глаз, увидел, что Вогонь уже не рядом, сел, потёр лицо ладонями. На его руке, на правом предплечье, красовался свежий розовый шрам — тот самый, который Вогонь пришила после третьего стража. Он провёл по нему пальцами, поморщился — ещё болело.

— Собирайтесь, — сказал он хрипло. — Элира ждёт.

Они собрались быстро — за неделю постоянных охот привыкли не тратить время на сборы. Каждый взял только то, с чем пришёл: рюкзак, флягу, накидку. И борту. Пластины на предплечьях были тёплыми, живыми, будто чувствовали, что сегодня — последний день их общей жизни.

Они вышли из башни, когда кристаллы только начали разгораться, и город тонул в сером, зыбком полумраке. Улицы были пусты — только патрульные на стенах да редкие торговцы, открывающие лавки. Воздух пах мокрым камнем и уходящей ночью.

Элира ждала их у восточных ворот. Не одна — рядом с ней стояла Энника, опираясь на посох, а за ними — дети. Лин, Тар, Ния, Рун и Мика. Все пятеро. Они были в своих лучших накидках — чистых, без пятен крови, — и держались за руки, как на праздник. Только праздник был грустным.

— Вы идёте? — спросила Лин, и её голос дрогнул.

— Идём, — ответил Войд. — Пора.

Лин подошла к нему, обняла — порывисто, по-детски, уткнувшись лицом в грудь. Войд обнял в ответ, погладил по голове.

— Ты научил меня бить, — сказала она глухо. — Я не забуду.

— Ты научила меня не бояться, — ответил Войд. — И это дороже.

Тар подошёл к Астрал. Он держался молодцом — не плакал, не хлюпал носом, только сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Твой купол теперь крепкий, — сказал он. — Даже крепче моего. Но я догоню.

— Догонишь, — улыбнулась Астрал. — Ты же лучший.

Ния молча подошла к Вогонь, взяла её за руку и долго смотрела в глаза. Потом достала из кармана маленький зелёный камень — отполированный, с дырочкой для шнурка.

— Это амулет лекаря, — сказала она. — Носи его. Он поможет, когда ты будешь лечить.

— Но я ухожу, — растерянно ответила Вогонь. — В другой мир.

— Значит, там тоже кто-то будет нуждаться в лечении, — ответила Ния. — Амулет не знает границ между мирами. Он знает только сердце.

Вогонь надела амулет, и зелёный камень прильнул к её груди, потеплел.

Рун подбежал к Фиолетычу, вскочил на него, как обезьянка, и повис на шее.

— Ты был лучшим учеником, — сказал он. — Из всех, кого я учил.

— Я был единственным, кого ты учил, — усмехнулся Фиолетыч, обнимая мальчишку.

— Поэтому — лучшим.

Рун спрыгнул, отбежал к остальным детям и встал, сжав губы, чтобы не заплакать.

Мика подошла к Мондею последней. Она не обнимала, не дарила амулетов — просто смотрела ему в глаза несколько долгих секунд, а потом сказала:

— Ты научился видеть будущее. Теперь ты должен научиться его менять. Не просто предсказывать — делать так, чтобы плохое не случалось. Это труднее. Но ты справишься.

— Справлюсь, — кивнул Мондей. — Обещаю.

— Я верю.

Энника шагнула вперёд, опираясь на посох. Она выглядела старше, чем обычно, — морщины глубже, кожа тоньше, глаза тусклее. Но в них горел тот же огонь, который Астрал видела в первый день их знакомства.

— Вы пришли к нам чужими, — сказала Энника. — Вы уходите своими. Не потому что мы вас изменили. Потому что вы сами захотели измениться. Вы — Пятерка. И это слово теперь будет жить в Гавани вечно. Даже когда вас не станет. Даже когда наши дети состарятся. Даже когда стены рухнут. Пятерка будет жить.

Она замолчала, перевела дыхание.

— А теперь — идите. Портал ждёт.

Они двинулись к выходу из города. Дети пошли рядом — Лин взяла Войда за руку, Тар — Астрал, Ния — Вогонь, Рун повис на плече Фиолетыча, Мика шла рядом с Мондеем. Так они и вышли за восточные ворота — цепочкой, держась друг за друга.

Элира ждала их у эмблемы. Не у той, что в пещере, а у маленькой каменной плиты, вросшей в землю у самого выхода из города. Плита была старой — старше всех зданий в Гавани, старше, наверное, даже Энники. На ней были вырезаны те же символы, что и на эмблеме в пещере — круг, лучи, углубления для артефактов.

— Здесь, — сказала Элира, указывая на плиту. — Это запасной выход. Древний. Энника нашла его в старых свитках. Он ведёт туда же, куда и тот, через который вы пришли. Только быстрее. И безопаснее.

— Почему мы не пользовались им раньше? — спросил Фиолетыч.

— Потому что он закрыт. Открывается только раз в год, как и основной. И требует девять артефактов, а не семь. Вы добыли девять. Вы — первые за тысячу лет, кто это сделал.

Элира достала мешок с артефактами — девять тёмных, пульсирующих капель. Разложила их на плите в нужном порядке. Артефакты засветились — каждый своим цветом. Голубым, серебристым, зелёным, фиолетовым, красным, золотым.

Энника не торопилась. Она стояла у края каменной плиты, с которой только что исчезли девять артефактов, и смотрела на Пятерку долгим, изучающим взглядом. В её глазах мерцало что-то — то ли сожаление, то ли гордость, то ли смесь того и другого. Вокруг было тихо. Дети замерли, не дыша. Элира скрестила руки на груди, но в её позе не было привычной жёсткости — скорее, усталая нежность, которую она редко показывала.

— Вы сделали то, что не удавалось никому за тысячу лет, — сказала Энника. Голос её звучал ровно, но в нём слышалась вибрация — как у старой струны, которая вот-вот лопнет. — Вы убили девять стражей. Вы собрали девять артефактов. Вы открыли портал, который считался легендой. Но есть ещё кое-что, что я должна вам отдать. То, что вы заслужили.

Она сделала шаг к Войду, остановилась напротив него и подняла руку — ту, на которой сама носила борту. Пластина на её запястье тускло мерцала, и Энника провела по ней пальцами, будто гладила живое существо.

— Борта — это не оковы, — сказала она. — Многие здесь думают иначе. Носят её с рождения, не снимают даже во сне, и когда умирают — пластина уходит с ними в землю. Но это неправильно. Борта — это инструмент. Инструмент не должен быть частью тела. Иначе он становится тюрьмой.

Она повернулась к Элире, кивнула. Та достала из-за пояса маленький кожаный мешочек, развязала его и высыпала на ладонь пять крошечных кристаллов — прозрачных, с золотистыми искрами внутри.

— Обновление, — сказала Энника, беря один кристалл. — Артефакт, который я создавала десять лет. Он не убивает стражей и не лечит раны. Он делает одну простую вещь: отвязывает борту от руки.

— Отвязывает? — переспросил Войд, не понимая.

— Смотри.

Энника поднесла кристалл к своей пластине. Кристалл вспыхнул, засветился ярко-золотым, и пластина на её запястье… дрогнула. Она перестала быть частью её руки — она стала просто предметом, лежащим на коже. Энника легко сняла её двумя пальцами, показала Пятерке. На её запястье остался тонкий, серебристый шрам — ровный, аккуратный, как след от браслета, который носили много лет.

— Теперь вы тоже можете снимать свои борты, — сказала она. — Не сразу. Не все. Каждому нужен свой кристалл, своя настройка. Но когда вы вернётесь в свой мир, вам не придётся прятать пластины под одеждой. Вы сможете снять их, положить в ящик и жить обычной жизнью. А когда захотите снова стать Пятеркой — наденете. Борта помнит вас. Она будет ждать.

Она подошла к Войду первой. Взяла его руку, приложила кристалл к пластине на его предплечье. Кристалл вспыхнул — и Войд почувствовал, как борта нагрелась, замерцала, а потом… ослабла. Пластина больше не была частью его тела. Она сидела на руке, как туго затянутый браслет, но он чувствовал, что может снять её. Просто стянуть, как резинку.

— Попробуй, — сказала Энника.

Войд осторожно потянул пластину к себе. Она поддалась — медленно, будто нехотя, но соскользнула с руки, оставив на коже красный след и тонкую серебристую полоску — шрам, который никогда не исчезнет. Войд держал борту в ладони — тёплую, пульсирующую, живую. И чувствовал странное, почти физическое облегчение. Словно с него сняли гирю, которую он носил так долго, что перестал замечать её вес.

— Не потеряй, — сказала Энника. — Борта без хозяина быстро умирает.

— Не потеряю, — ответил Войд, пряча пластину во внутренний карман накидки.

Следующей была Астрал. Энника взяла её руку, приложила кристалл. Пластина засветилась серебристым — и ослабла. Астрал сняла её, не торопясь. Шрам на запястье был тоньше, чем у Войда, почти невидимым, но когда она провела по нему пальцем, почувствовала знакомое тепло. Борта помнила её. Она будет ждать.

— Спасибо, — тихо сказала Астрал.

— Не за что, — ответила Энника.

Она прошлась по всем пятерым. Вогонь сняла борту последней — её зелёная пластина долго не поддавалась, будто не хотела расставаться с хозяйкой. Вогонь даже всплакнула, когда почувствовала, как нити, которые стали частью её, отсоединяются от нервных окончаний, возвращая свободу. Но боль была не физической — ноющей, тянущей, как расставание с другом.

— Теперь вы свободны, — сказала Энника, когда последний кристалл погас. — Можете идти. И не оглядываться.

Она убрала пустой мешочек обратно Элире и отошла к детям, которые стояли молча, глядя на Пятерку широко раскрытыми глазами.

Элира шагнула вперёд.

— Вы знаете дорогу к эмблеме, — сказала она. — Идите. Не ждите. И помните: этот мир всегда будет вас помнить. Даже когда вы станете стариками. Даже когда умрёте. Ваши имена вырезаны в Доме Памяти, рядом с именами древних героев. Вы — легенды Серой Гавани. Навсегда.

Войд посмотрел на неё, потом на детей, потом на Эннику, на город — серый, холодный, но такой родной. И вдруг понял, что не хочет уходить. Не хочет прощаться. Но знал — должен.

— Спасибо, — сказал он, и это слово вместило всё — благодарность за тренировки, за кровь и пот, за веру, за то, что они выжили.

— Идите, — повторила Элира.

Они пошли. К эмблеме, которую Энника показала им вчера вечером — маленькой каменной плите в полукилометре от восточных ворот. Дорога была знакомой, каждый камень, каждый шип они изучили за эту неделю. Но шли медленно, будто растягивая время.

Войд и Вогонь держались за руки — его правая, её левая. На запястьях темнели свежие шрамы, которые будут напоминать об этом мире всю жизнь. Астрал шла следом, перебирая в памяти моменты — как они упали в первый раз, как учились ставить купол, как держали лучи, как боялись и побеждали. Фиолетыч, неожиданно для всех, запел — тихо, почти шёпотом, но чисто. «Звезда по имени Солнце». Мондей не писал — просто шёл и смотрел по сторонам, запоминая каждый серый оттенок, каждую трещину на камне, каждый изгиб шипа.

— Здесь мы убили первого, — сказал он, указывая на каменную гряду слева. — Костяные клинки.

— А здесь — ползуна, — добавил Фиолетыч, кивая в сторону расщелины. — Того, который был почти невидимым.

— А здесь… — начал Войд, но не закончил. Слишком много «здесь». Слишком много боли и крови. Слишком много жизни.

Они вышли к эмблеме, когда кристаллы разгорелись в полную силу. Плита лежала у подножия огромного шипа, вросшая в землю так глубоко, что казалась частью самой пещеры. На ней были вырезаны символы — те же самые, что и в туалете «Золотого Яблока». Круг, лучи, углубления.

Войд достал из кармана девять артефактов — тёплых, пульсирующих. Разложил их по углублениям. Артефакты засветились — голубым, серебристым, зелёным, фиолетовым, красным, золотым.

— Становитесь в круг, — сказал он. — Возьмитесь за руки.

Они встали. Войд, Астрал, Вогонь, Фиолетыч, Мондей. Пятерка. Замкнули круг. Эмблема под ногами засветилась — ярко, ослепительно, и мир вокруг начал таять. Серые стены пещеры исчезли, уступив место белой, звенящей пустоте.

— Держитесь! — крикнул Войд, сжимая ладони друзей.

— Держимся! — ответили ему.

И они провалились в свет.

Она ожидала боли. Или вспышки света. Или хотя бы того мерзкого чувства свободного падения, когда живот уходит в пятки, а сердце замирает где-то в горле. Но ничего этого не было. Вместо этого — тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно было потрогать руками. А потом — звуки. Сначала далёкие, едва различимые, будто через толщу воды. Гул вентиляции. Капание воды из неисправного крана. И запах. Ваниль. Хлорка. И что-то ещё — сладкое, приторное, неуловимое.

Астрал открыла глаза.

Белая плитка под ногами. Серая затирка. Стены, выкрашенные бледно-голубой краской, которой когда-то давно красили все туалеты в торговых центрах страны. Раковины с зеркалами. Лампы дневного света под потолком — одна из них мигала, раздражающе, ритмично, как сердцебиение испуганного зверька. И запах. Господи, этот запах. Ванильный освежитель воздуха, который она ненавидела всю жизнь, сейчас казался ей самым прекрасным ароматом на свете.

Туалет «Золотого Яблока». Они вернулись.

Рядом застонал Войд. Он лежал на боку, поджав ноги к животу, и сжимал в кулаке борту — пластину, которую снял всего час назад, а теперь снова держал в руке, будто боялся потерять. Вогонь сидела, привалившись спиной к стене кабинки, и смотрела в одну точку. Её глаза были красными, опухшими — она плакала, но не помнила когда. Фиолетыч уже стоял на ногах, опираясь на раковину, и смотрел на своё отражение в зеркале — бледное, измождённое, с чужой кровью на щеке, но живое. Мондей лежал на спине, раскинув руки, и смотрел на мигающую лампу. Его очки слетели, валялись в метре, и он не пытался их надеть.

Астрал медленно поднялась. Ноги дрожали, колени подкашивались, но она устояла. Подошла к раковине, открыла кран. Из крана потекла вода — настоящая, прозрачная, без металлического привкуса, без запаха серы. Она подставила ладони, набрала полные пригоршни и плеснула в лицо. Холодная. Живая.

— Мы дома? — спросил Фиолетыч, не веря своим глазам. Голос его сел, звучал хрипло, будто он неделю не пил.

— Дома, — ответила Астрал, вытирая лицо рукавом.

Она подошла к двери, толкнула её. Дверь открылась легко, без скрипа — в этот мир, где всё было новым, блестящим, пахнущим химией и деньгами. Коридор торгового центра. Эскалаторы. Витрины с одеждой, которую она когда-то хотела купить. Люди. Обычные люди в обычной одежде, с обычными лицами, которые не видели стражей, не слышали парализующих криков, не знали, что такое пришивать оторванные конечности. Они шли мимо, не обращая внимания на пятерых грязных, оборванных подростков, которые только что вышли из туалета.

— На нас смотрят, — сказал Фиолетыч, оглядываясь.

— Потому что мы выглядим как бомжи, — ответил Войд, поднимаясь. Он сунул борту в карман джинсов — карман был дырявым, но это было неважно. — И пахнем соответственно.

— Надо позвонить, — сказал Мондей, надевая очки. — Родителям. Сказать, что мы живы.

— У кого есть телефон? — спросила Вогонь, оглядывая пустые карманы. У них ничего не было. Ни телефонов, ни документов, ни денег. Только борты, шрамы и память о мире, в котором они провели неделю, которая растянулась в вечность.

— У меня, — раздался голос сбоку.

Они обернулись. У входа в туалет стояла девушка — та самая, в жёлтой футболке, которая спросила их в прошлый раз, не на квесте ли они. В руке она держала телефон и смотрела на них с любопытством, смешанным с тревогой.

— Вы те самые? — спросила она. — Которые пропали полгода назад? Я видела ваши фотографии на столбах.

— Полгода? — переспросил Войд, чувствуя, как внутри холодеет. — Сколько сейчас?

— Май, — ответила девушка. — Двадцать пятое мая. Вы пропали в ноябре. Полгода.

Пятерка переглянулась. В Серой Гавани прошла неделя. Здесь — полгода. Время текло по-разному в разных мирах. Они знали об этом, но слышать подтверждение было больно.

— Можно позвонить? — спросила Астрал, протягивая руку.

Девушка кивнула, разблокировала телефон и передала.

Астрал набрала номер мамы. Гудки. Один, второй, третий. Она уже боялась, что никто не ответит, когда в трубке раздался знакомый, родной, заплаканный голос:

— Алло?

— Мам, — сказала Астрал, и слёзы хлынули из глаз, как вода из прорванной плотины. — Мам, это я. Я жива. Я вернулась.

В трубке закричали. Сначала — от радости, потом — от боли, потом — снова от радости. Астрал слушала и плакала, и не могла остановиться. Потом передала телефон Войду. Тот звонил матери — та взяла трубку после первого гудка, будто ждала у телефона всё это время. Потом Вогонь — её мама не говорила, только рыдала в трубку. Потом Фиолетыч — его отец сказал короткое «Жди, я выезжаю» и бросил трубку. Потом Мондей — он позвонил сестре, и та, маленькая, вихрастая, закричала на весь торговый центр: «Братик! Ты живой! Я знала!».

Девушка в жёлтой футболке забрала телефон, когда все переговорили. Улыбнулась, кивнула и ушла, не спрашивая, где они были. Может, догадалась. Может, нет.

Они вышли из туалета и сели на скамейку у фонтана. Того самого, где когда-то встречались, где строили планы, где смеялись и не знали, что их ждёт. Вода в фонтане искрилась на солнце — солнце было настоящим, ярким, жёлтым, слепящим. Астрал смотрела на него и не могла насмотреться.

— Мы вернулись, — сказал Войд, беря Вогонь за руку.

— Вернулись, — ответила она.

— И что теперь?

— Теперь будем жить, — сказала Астрал. — Обычной, скучной, человеческой жизнью. Будем ходить в школу, сдавать экзамены, ссориться с родителями. А когда захочется приключений — достанем борты из ящика и вспомним.

— Или не достанем, — добавил Фиолетыч. — Может, нам хватит приключений на всю жизнь.

— Не хватит, — усмехнулся Мондей. — Мы же Пятерка. Мы всегда будем искать проблемы.

Они замолчали.

Солнце садилось за крыши домов, окрашивая небо в оранжевый, розовый, лиловый. Цвета, которых они не видели полгода. Цвета, ради которых стоило вернуться.

Астрал посмотрела на шрам на запястье — тонкую серебристую полоску, оставшуюся от борты. Провела по нему пальцем. Шрам был тёплым. Или ей просто казалось.

— Пятерка всегда возвращается, — сказала она.

И это было правдой.

Конец.