Тебе всё мало

Глава 1

Узловатые ветви, острые словно кости, скреблись в окна мчащейся кареты; а отвечал им тихий цокот патронов, заряжаемых в барабан.

Громыхали стальные полозья, месили гниль и грязь, расшвыривали камни; а в курильнице мерно тлели освящённые благовония.

Копыта вороных били по грешной земле, ржание эхом терялось в отравленных скверной зарослях; но шёпот молитвы не прерывался ни на миг.

Уносился в небеса вороний грай, вторил ему безумный хохот извозчика, свистел хлыст, стегающий упряжь смертным боем; но оселок не прекращал своей работы.

Гром давился яростью где-то там, впереди, за проклятым лесом, где возвышалось нечестивое поместье. Туда и убегала дорога. Почти прибыли.

***

Об Истерцах старались не говорить. Если и вспоминали о городе, то только о славных временах его основания, которые и без того изрядно приукрашены, так ещё и рассказчик наврёт в три короба. Ну а когда просили показать где он на карте, то либо память подводила, либо картограф оказывался бездарем.

И это неудивительно. Настолько ужасными слухами обросли Истерцы, что верить оставалось только тем, которые утверждали, будто б если о страшном городе забыть, то он исчезнет насовсем.

Экипаж ворвался в застенки, пронёсся по кривым улицам меж покосившихся домов. Кто не успел убраться с пути – повстречал лучшую судьбу, на которую мог рассчитывать. Но чёрные кони наконец сбавили ход и остановились на том загаженном пяточке земли, который некогда задумывался площадью. Горячее дыхание вырывалось из широких ноздрей, нетерпеливо копыта били землю, стряхивая грязь и кровь.

Опираясь на палку, мыча невесть что, к экипажу заковылял человек; хотя всё человеческое в нём давно иссякло. Он «встречал», хотя сам уже не вспомнил бы значения этого слова и сути дела. Подойдя, неуверенно поднял свой костыль чтобы постучать, но дверь экипажа отворилась сама. Сильная рука в перчатке схватила несчастного за лицо и отшвырнула в сторону.

– Прочь с дороги! – раздалось из темноты кареты.

Бедолага упал, и уже едва ли сможет когда-нибудь подняться; а под гнилостное с багряными прожилинами небо выбрались новоприбывшие. Приветствовал их лай собак и предсмертные вздохи грозы.

Первым вышел охотник на ведьм, что легко читалось по его тяжёлому кожаному плащу, широкополой шляпе, презрению на лице и той щедрости, с которой он не пожалел пули на заливающегося пса.

Зато, после грома выстрела, вокруг стало тише. «Откуда здесь раз за разом появляются эти твари?», – процедил Охотник

Следом на едкий смрад выбрался солдат, кираса которого знавала множество ударов, болтов и шрапнели. И всё же он здесь, жив, стоит на своих двоих, накручивая усы и обводя округу прищуренным взглядом светлых глаз.

Солдат подал руку престарелой магине, мастерице неугасающего пламени, что могла касанием вскипятить воду… или кровь в глотке. Грязь под её ногами впервые за множество лет просохла и потрескалась.

Вслед за Магиней предложенную ладонь приняла совсем ещё юная дева, тем не менее носящая одеяния аббатисы. Вооружённая своим блаженным видом и благочестивыми помыслами, она одарила лежащего в грязи скорбным взглядом, зашептав тихую молитву о спасении. Но касаться его не стала, лишь кивнула Солдату и пошла вслед за остальными. А он уже исполнил божию волю.

– Вы все погибнете здесь, – проскрежетал сидящий на козлах извозчик, давясь то кашлем, то смехом.

Солдат на это лишь бросил ему монету проклятого золота. «Сдачи не надо. Не трать всё за раз» – спокойно сказал он, и направился вверх по улице.

Над Истерцами то и дело разверзалось небо, даруя луч солнечного света на краткий миг; снова и снова полыхало дымным пламенем; иной раз птицы срывались с навесов, вспугнутые хлопками выстрелов. А там, где не нарушалась тишина и покой законопослушных граждан, тела оставались прибиты тяжёлыми арбалетными болтами или лежали разрубленные вдоль или поперёк.

С каждым часом всё ближе к молчаливому поместью, ни одно из окон которого так и не отворилось.

Охотник подступил к воротам, оплетённым цепями и скованным гротескным замком; таким большим, что, просто роняя его с высоты ножа гильотины, можно ничуть не хуже приводить приговор в исполнение. Не стал пытаться открыть его, сломать или обойти преграду, а направился прямиком в ближайшую сторожку, из печной трубы которой валил едкий дым. Очередной выстрел сработал лучше всякого стука.

Внутри находилось трое всё таких же обезображенных скверной бедолаг. Медлительные, уродливые, смрадные… один даже нашёл в себе силы взяться за табурет как за оружие. Охотник вышиб из него душу, а тело отправил в окно. Не тратя времени попусту, второго он окунул в огромный котёл, бурлящий на огне, где помимо привычного варева из моркови, лука и кочана капусты, плавали обломанные рога, отпиленные копыта, чья-то облезлая голова и ещё не пойми что. Вошедшая Магиня заставила огонь вспыхнуть десятикратно жарче, а Охотник обратился к последнему оставшемуся – к ключнику.

Выволок его наружу, толкнул к воротам. Наблюдал, как нечестивец возится с замком, как взваливает на рахитичные плечи цепи, как упирается в тяжёлые створки в попытках отворить. Когда дело было сделано, обессиленный он опустился на колени и выкашлял единственно слово:

– П-поща-ады…

– Конечно, – ответила Аббатиса. Солдат воздел палаш.

Недюжинной смелостью надобно обладать, чтобы шагнуть в царство тьмы. Но, переступив порог особняка, ни один из вошедших не дрогнул.

Здесь всё было мертво, всё пустынно. Лишь крысам было раздолье. Покинутый особняк проклятого города. Но всё же именно он являлся средоточием всего зла. Извращённая воля исходила здесь отовсюду. И шорохи в стенах, и тени, что не боялись света факела, сопровождали избавителей. Каждый чувствовал взгляд, направленный в спину; слышал когти, скребущие за стеной, ощущал биение жестокого сердца.

Охотник шёл первым, он знал куда идти. Остановился напротив высоких дверей в главную залу. Обернулся на соратников.

– Не доверяйте ничему, что увидите. Пусть праведное намерение ведёт вас, а если не оно… – он поднял инкрустированный револьвер. – Если не оно, тогда довертесь выбору вашего оружия. За мной!

Он толкнул тяжёлые двери, и едва те ударились о стены, как где-то под потолком лопнуло со стальным лязгом крепление. Загремело, загрохотало, подвижный блок загудел, пропуская через себя проржавевшую цепь, и в середину помещения с высоты потолочного свода обрушилась кованная люстра. Просадила деревянный пол, подняла буран пыли, а сама ещё долго звенела, как колокол, похороненная под обломками. Но ни хозяйка поместья, ни её званные гости, – не шелохнулись.

Напротив, это оказался повод осмотреться.

В конце залы, на троне, поросшем ссохшимися лианами, подтянув ноги и обхватив себя руками, жалась к спинке бледная девочка. Ни надменная, не хищная, но несчастная и усталая. Беспомощная даже пред лицом гуляющего тут сквозняка, не то что проклятья, поразившего целый край. Безгрешная в глазах всякого смотрящего, выискивающего скверну и разложение одной лишь проницательностью.

Идеальное вместилище для злого духа.

– Вы… вы пришли излечить меня? Избавить от этих мук?

– Да, дитя – отвечала Магиня, выступая вперёд.

– Вы знаете, ведь проклятье можно снять.

– Да, – кивнул Охотник, подходя.

– Но если не выйдет… если не получится, то… – Девочка сжалась ещё сильнее. – Знайте. Я готова.

– Нам это известно, – молвила Аббатиса, встав со всеми остальными напротив трона.

А затем Охотник вскинул своё оружие, а Магиня ударила посохом, заставив револьвер раскалиться от мощи зачарованного пламени. Зазвучали выстрелы, несчастная девочка успела лишь вскрикнуть, прежде чем потонула во всепожирающем пламени. Тотчас обрушился крытый потолок, и солнечные лучи упали на трон, ещё сильнее терзая прикованного там демона. Стрельба не прекращалась, огонь и свет иссушали тьму, пока наконец не иссякли патроны и от трона не осталось ничего, кроме крошева и чернильной грязи.

– Всё кончено, – заключил Охотник, извлекая гильзы. – Теперь этот край свободен от зла. Он будет отдан нам, и мы наведём здесь порядок! Ни один человек, подозреваемый в колдовстве или волжбе, не сможет избежать моего гнева. Выносить приговоры я буду неустанно!

– Да, верно, – поддержала Аббатиса. – Лучшая участь для людей этого края – это безропотное служение. Я встану рядом с тобой, и издам эдикты, по которым чернь не посмеет подняться с колен под страхом кары. Те ладони, что не будут сложены в молитвенных жестах, следует прибивать друг к другу гвоздями и скобами.

– А я, – вторила Магиня, – прослежу за исполнением священной воли. Меня будут боятся и уважать, ибо сердца, что не преисполнены веры и праведности, сгорят и обуглятся ещё до того, как будут вырваны! Еретики, просто посмевшие поднять на меня взгляд, познают мой гнев.

И каждое последующее обещания нового порядка оказывалось громче предыдущего. Но Солдат, слышавший всё это впервые и не помышлявший ни о чём таком, приходил в ужас. Это его ли соратники толкуют о том, как будут сжигать и вешать за малейший проступок? Хотя ещё вчера были полны решимости покончить со злом.

Тогда-то он и понял, что произошло – демон захватил их умы, охомутал, обманул. Они уничтожили сосуд зла, но не саму суть, и теперь околдованы его чарами. И уж не знал Солдат, как это во всех тонкостях происходит, но был уверен – пройдёт ещё немного времени, и скверна вновь всё здесь захватит! Просто теперь руками кого-то из этих троих. А значит медлить нельзя.

Солдат вскинул арбалет.

– Что ты делаешь? – понеслись к нему вопросы.

– Не позволяю скверне распространяться! – крикнул он, сверкнув белёсыми глазами.

Раздался выстрел.

***

Лишь только утихли отзвуки порохового взрыва, как стало ясно, что монстр засел не здесь. Но тут обреталось его зло. Кованая люстра упала, и пускай кроме них никого в зале не было, но Солдат, нашёптывая себе под нос еретичные мысли, поднял оружие и выстрелил в Охотника. Тот ответил молниеносно, но от ранения в плечо это не уберегло. Сам же солдат сейчас лежал с дымящийся дырой в кирасе. От освящённой пули она не сумела уберечь.

– Он поддался, позволил себя обмануть, – заключила Магиня. – Впредь мы будем рассудительнее.

А как договорила, так вся зала взорвалась смехом, звучащем прямо из стен. Голос истерически хохотал, обещал страшные муки и неотвратимую гибель, рассказывал иные жуткие предзнаменования. Он звенел, отражался в каждом пустом подсвечнике, гудел в голове. И, за его безумным крещендо, не сразу получилось заметить, что от упавшей люстры по полу во все стороны поползли трещины. Провал углублялся, и троих оставшихся затянуло в его темноту прежде, чем они успели спастись.

– Где мы, что это за адская клоака? – требовательно спросил Охотник. – Факел промок.

– Свет создателя не проникает сюда, – призналась Аббатиса. – Я бессильна.

– Будьте начеку, – велела Магиня. – Я зачарую свои глаза пламенем и выведу нас отсюда.

Без пассов руками, взмахов посохом и долгих концентраций, она вскрикнула и согнулась пополам, держась за лицо, пока сквозь пальцы проливался жидкий огонь. Стерпев, укротив боль, Магиня выпрямилась и отняла руки – взор её пылал, вокруг себя она видела всё как ясным днём. Но вот то, что предстало её глазам…

– Это не клоака, – с ужасом выдохнула она. – Это могильная яма!

Тел вокруг оказалось не счесть, и в каждом угадывался борец за правое дело. Рыцари в доспехах, силачи в шкурах, наёмники, обвешанные оружием, а ещё духовники, солдаты и маги. Множество магов и магинь. Разных орденов, разных направлений… все здесь. Сплошь разверстые рты и пустые глазницы, оплетённые и пронзённые иссохшими лианами.

– Все они… так много… – не выдержала Магиня. – Все здесь. Каждый приходил сюда, и ни один не преуспел. Но почему?.. – И тут она обернулась к спутникам; те видели лишь её пылающий взор. – Вы!.. Это вы их сюда заманивали! Обещаниями славы, долга, достойными испытаниями. Неважно чем!!! Но меня вам тут не оставить…

Уверовав в предательство и во имя своих павших собратьев, Магиня собрала все силы, всю мощь, весь свой разрушительный потенциал, чтобы уничтожить это место и всех, кто причастен к творимым злодеяниям. Сам воздух подсветился от её праведной ненависти. Смрадная вода вскипела, пошла паром. В венах запылала кровь. Под ноги, в бурлящие нечистоты, закапали огненные слёзы.

***

Тени в этих зловонных отстойниках могли взбудоражить воображения, но только у слабых духом. А они страха не ведали. И потому, когда Магиня принялась создавать вокруг себя огненный шторм, когда она выкрикивала обвинения пополам с нечестивым бредом, когда осветила всё вокруг своей яростью, – стало ясно, что и она поддалась лживой скверне. Ведь не было вокруг никаких гниющих тел предшественников.

Все они давно высосаны, испиты досуха, обратились в прах.

Охотник выстрелил и, даже невзирая на раненое плечо, попал, но дикая магия уже поглотила женщину. А стихию пули не берут. Тогда Охотник схватил Аббатису за руку и бросился бежать. Покуда свет буйствовал под сводами, было хорошо видно куда. Пробираясь могильными коридорами, полуосыпавшимися переходами и узкими лестницами, они не переставали слышать рёв пламени и крик сжигаемой собственной яростью Магини. И хотя убрались они далеко, когда раздался взрыв, обоих бросило на камни и заволокло дымом и пеплом.

Аббатиса закашлялась, но даже это из её уст звучало спокойно и смиренно. Погибели она не страшилась, только бесчестия и безнравственности. Когда среди повисшей копоти не пойми какого помещения она отыскала раненого Охотника, он не сумел удержаться на ногах и упал в её объятия.

– Это… ещё не конец, – выдавил он и зарылся в пряди её волос, выбившиеся из-под апостольника.

Он тяжело дышал, держался за неё, восстанавливая силы. Но вдруг… поцеловал. В шею. Ослабевшие руки легли на плечи, затем медленно поползли к лицу. Дыхание стало шумным, прерывистым.

Аббатиса с силой оттолкнула массивного Охотника, и он скрылся в облаке сажи. Она же воспряла духом. Сдержанность – её щит, праведность – её броня, вера – её оружие. И если демон решил совратить её, то он совершил роковую оплошность! Аббатиса закрыла глаза, сорвала внутренние печати, и губы её зашептали строки первого из святых писаний. То, что доступно лишь праведным, то, что спасёт в час величайшей нужды.

Земля затряслась. Разошлись нечестивые своды над головой, и с неба, затянутого смертельным маревом, на её чело и плечи упал блаженный свет. Пока он сияет – её тело и разум неуязвимы для зла и соблазнов.

Но вот она открыла глаза и увидела: благодать развеяла мрак, и оказалось, что отшатнувшегося Охотника оплели всё те же иссохшие ветви. Пошевелиться он не мог, – лишь корчился, пока бледные путы вокруг разбухали, наполнялись кровью, розовели и обрастали сосудами и жилами.

Всё помещение, в коем они оказались, пронизывала паутина из этих нечестивых наростов. Там, где на них падал свет, они шипели, съёживались и тускнели; но остальные тянулись вверх, к самой тёмной стене, где, как знак мученичества, застыла на фоне черноты юная дева. То ли пустая оболочка, то ли скучающее божество, она взирала сверху на то, как мертвенно-белое заполняется кроваво-красным, пульсирующим, живым.

– Обмен! – прокричала Аббатиса. – Возьми меня, оставь его, коварная демоница!

И дело было не только в жертвенности, не только в спасении невинного. Просто даже её святости не достанет сил передвинуть само солнце на небосводе так, чтобы оно ударило в монстра; и у праведных слов есть свои пределы.

Но он сможет.

Револьвер всё ещё зажат в раненой руке Охотника, и в барабане достанет патронов. Она отдастся на злую волю, но он встанет в свет, избавиться от наваждения. И выстрелит.

– Да будет так, – донеслось с тёмного угла, хотя подвешенное там тело рта не раскрывало.

Наполнившиеся кровяные сосуды ослабли на Охотнике, и он упал прямо в небесный свет, оставшись на коленях и опёршись о пол руками. А Аббатиса отшагнула назад, где тотчас же угодила в такие же живые, пульсирующие сети. Запястья её оплело, опутало ноги, крепко затянуло вокруг шеи и талии. Прочие ожившие отростки, наполнившиеся живительной кровью, расцвели и распахнулись, словно розы, являя бутоны не из лепестков, но из полых клыков. Как голодные пиявки они потянулись к Аббатисе.

– Стреляй же, – шептала она, словно молитву. – Стреляй.

Охотник нашёл в себе силы, поднялся. Свободной рукой упёрся в арбалетный болт и протолкнул его в рану, используя боль как топливо для того, что намеревался сделать. Он поднял револьвер, прицелился, щуря глаза от бьющего света. И выстрелил.

В верёвку, что держала под потолком огромный свёрнутый моток парусины. Тот освободился и сокрыл большую часть благого света от глаз. Ещё выстрел – ещё одно полотнище распустилось, добавив мрака. Последний, третий, – и стало совсем темно.

И тотчас же хищные пиявки впились в тело Аббатисы. Присосались и начали жадно испивать и пускать дальше по венам, артериям и капиллярам, опутавшим стены. Она лишь слабо вскрикнула, но затем губы её зашептали слова священного писания, и только когда закончилась молитва, закончилась и кровь.

***

Раненый, истекающей кровью Охотник вышел на открытое место, пока к нему из тьмы медленно опускалась бледная дева. Казалось, это лишь марионеточная кукла на невидимых в темноте нитях. Она застыла над полом, лицо её лишь слегка наклонялось к его лицу.

– Я выплатил долг, демон, – зло бросил он. – Теперь верни мне моё!

– Ещё нет, – пропела дева. – Ещё рано, ещё недостаточно.

– Вздор! Не играй со мной, демон, я знаю каждую из твоих уловок! Шестьдесят шесть праведников за спасение этой девы, моей возлюбленной, после чего ты заберёшь плату и отправишься восвояси. Шестьдесят шесть ты и получил, но тебе всё мало!

Та вдруг распахнула глаза шире, подалась вперёд, расплылась в улыбке, какую на человеческом лице не растянуть.

– А с чего ты решил, что получишь обещанное, охотник на ведьм? С чего ты уверовал, что не обманом и шантажом я вынудил тебя добывать всех этих праведников? Ещё одна, ещё только одна…

Но договорить дева не сумела, ибо вскрикнула, сжалась в воздухе, понеслась в сторону, сшибая балки и врезаясь в стены. Сражалась сама с собой и с тем неведомым, которым одержима. Пока наконец не упала на пол, скуля и всхлипывая, хватаясь за свежие раны и ушибы, путаясь в собственных раскинувшихся волосах.

Охотник подступил к ней, сорвал окровавленный плащ и накрыл несчастную. Помог ей подняться, хотя сам едва стоял на ногах.

– Всё кончено, – слабо прошептала она. – Я чувствую, он ушёл. Покинул это место. Ты… ты спас меня.

Охотник же не ответил ничего, лишь заключил её в объятиях.

Так и стояли они, посреди бардака полуразрушенного помещения. Так и наслаждались объятиями, окружённые разбухающими и алеющими сосудами на стенах. Так и молчали, стараясь забыть былое и не обращать внимание на хруст и чавканье растущей плоти. Так и взмыли к потолку, поддерживаемые множеством острых, сегментированных отростков.

Так и остались коротать свои дни в особняке, в каждом раскрывшемся окне которого безумно вращались глаза.