Тайны Святого Престола

Глава 1

Всплеск и приглушенный звон.

Отбросив скальпель в таз с водой, Алексис вытерла окровавленные руки замусоленной тряпицей, и вернулась к письменному столу, сплошь покрытому листами черновых записей. Разогнав лампой пляшущие по бумагам тени, обмакнула перо в чернила, и принялась писать. На одном из листков можно было заметить заглавие труда: "Об источнике и течении магии в теле человеческом". Часть листов были сплошь исписаны мелкими каллиграфическими буквами, другие занимали схематичные изображения различных частей тела и органов снабженные подписями и комментариями. Какое-то время было слышно лишь царапающее бумагу перо и ровный шум пламени в очаге. Алексис писала быстро, торопясь успеть за проступающими в чернильных росчерках на бумаге мыслями.

Закончив очередной абзац и промокнув чернила пресс-папье, женщина вернулась к распластанному телу. Вновь ожили едва различимые от стола звуки: сдавленное мычание, пробужденное наркотическим бредом бормотание, скрип кожаных ремней и осторожное звяканье пряжек. Звуки слабого, скованного движения. Звуки агонии.

Голова человека, когда на его лоб опустилась узкая ладонь, резко, спазматически дернулась — пришлось прижать сильнее. Склонившись над ней, Алексис заглянула за оттянутое веко. Кивнула вставшему рядом Доктору, и обтерла о рабочий фартук руку — лоб, как и все тело, покрывала терпкая, липкая испарина, крупные капли которой отражали пламя многочисленных ламп и огромного очага. Без них в подземелье стояла бы кромешная темнота.

Инквизитор наклонилась к раскрытой, словно книга, кисти человека. С особой тщательностью она была закреплена ладонью на столе. Аккуратно удаленная с нее кожа лоскутами лежала тут же. Видно было каждый мускул, каждое сухожилие, каждую вену.

Освободив несколько ремешков, она приказала:

— Еще раз! — И добавила фразу, неуловимую даже для слуха, не говоря о понимании, и о том, чтобы произнесенное повторить. Магическую формулу, в ее устах — устах человека, не наделенного даром магии — не имевшую никакой силы.

Прошла секунда. Кисть с трудом, словно живя своей жизнью отдельно от тела, словно движимая невидимыми нитями кукловода, пришла в движение. Пальцы механически сложились в сложный жест... За спиной наблюдателей неслышно зашелестела цепочка оставленного среди записей амулета.

***

Пока Алексис добавляла новые штрихи и подписи к очередной схеме, в дверь постучали — едва слышный звук, скорее угадывающийся, чем доносящийся сквозь толстое, окованное железом дерево.

— За дверью юный Граф, — сообщил открывший маленькое смотровое окошечко Доктор.

— Впустите его. Опасения излишни: если будет болтать — выдерем ему язык.

***

Едва дверь открылась ему на встречу — в лицо дохнуло душным, сухим теплом, резко контрастировавшим с влажной прохладой коридора. Дыхание на миг перехватило, глаза, привыкшие к темноте подземелья, ослепли от разлитого по помещению света, хотя в нем хватало закоулков и для густых теней. Стоило переступить порог, как дверь глухо стукнула за спиной, вновь погружая коридор в непроглядную тьму, и отрезая от вошедшего весь прочий мир, кроме этой странной, неожиданной и неуместной здесь — в самом сердце оплота Инквизиции — комнаты.

Внутри было очень жарко. На лбу быстро проступила испарина. Обнятое тесным мундиром тело налилось жаром, одежда давила и душила, и рука сама тянулась к высокому воротнику, подпирающему подбородок.

Инквизитор встретила посетителя без любезности, как и всегда. Теперь, познав ее работу, он больше не удивлялся недостатку такта у этой женщины, и все же на лице юноши появилось выражение крайнего скептицизма: ну да, конечно, вырвать язык офицеру и дворянину! Вслух он, впрочем, нечего не сказал, ограничившись невербальной коммуникацией.

— Так кому я понадобилась?

Вошедший огляделся.

Стеллажи с книгами. Несколько письменных столов, заваленных бумагами. Разложенные хирургические инструменты, операционный стол и закрепленный на нем «пациент» — последняя мысль, последнее слово поднялось в сознании не сразу, с какой-то неохотой, словно с трудом протолкалось через плотную массу других, не столь благозвучных определений.

Что-то среднее между старой библиотекой, операционной в госпитале, и пыточными застенками.

По мере того, как взгляд гостя скользил по помещению, самые разнообразные выражения сменялись одно за другим на его лице.

Брезгливая жалость к открывшему дверь старику — человеку, который почти утратил всякие телесные силы, но сохранил достаточно остроты ума, чтобы осознавать свою немощь и невозможность что-либо с этим поделать. Гадливое отвращение при виде корчащегося на столе тела и при мысли о тайных делах, творимых в этом подземелье, не то запретных опытах, не то — недостойных дворянина пытках.

Впрочем, куда больше юношу поразила кровь на руках Алексис, которую та старательно отмывала в бадейке с водой. Кровь — итог не благородного боя, а след простой работы, рутины. Не делающая чести тому, кого она окропляет, а лишь марающая его.

Хотелось поскорее передать послание и покинуть это место — и к черту раскрываемые тайны, к черту оказанное доверие!... И все же на вопрос он ответил не сразу — внутреннее убранство помещения не хотело отпускать цепляющийся, липнущий, утопающий в деталях взгляд. Пришлось себя заставлять.

— Вас ожидает Его Преосвященство Епископ Александр! — четко отрапортовал юноша, и вдруг понял.

Помимо терпкого запаха пота, помимо пыли старых манускриптов, гари от множества ламп и свечей — в воздухе, щекоча ноздри и забивая рот, витали миазмы колдовства. Как опытный охотник чувствует приближение зверя по утихшим птичьим голосам, так и он уже умел безотчетно и подсознательно подмечать малейшие следы колдовства. Алексис он знал больше года, ее коллегу — Доктора — куда меньше, но тот был фигурой заметной: сомнительно, чтобы за столько лет его ученой карьеры никто не понял, что он маг. Оставалось лишь одно распятое на столе тело, вокруг оголенной руки которого суетился, прилаживая лоскуты кожи на прежние места, врач.

При взгляде на него сердце, онемев, пропустило удар, перехватило дыхание, и к горлу подступила тошнота. Свидетелем пыток и страшных казней ему доводилось бывать, и ни единожды, но сейчас... неужели подобное возможно здесь, в Цитадели Инквизиции?!

На миг его захлестнула волна жгучего стыда: в мучениях человека видеть лишь нарушение правил и запретов. Стало тошно. Алексис никогда не была его другом, но сейчас она перестала быть и той, кем он всегда ее считал: человеком, преданным делу и идеям, правде Инквизиции, сколь бы жестока эта правда ни была. Голова наполнилась гомоном множества мыслей, и юноша понял, что ему пора на воздух. В комнате нечем было дышать.

Одеревенелой походкой он дошел до двери — едва ли не самые тяжелые три шага в его жизни! — кое-как нашарил тяжелый металлический засов, лязгнувший в пазах, и буквально вывалился в отрезвляющую прохладу коридора. На стене напротив юноши застыла его тень, через плечо заглядывая в распахнутую дверь.

Из жара, его бросило в холод — на какой-то страшный миг показалось, что все оставшиеся позади, не исключая и привязанное к столу полумертвое тело, смотрят ему в спину, в точности зная каждую его мысль, но когда он порывисто развернулся, чтобы захлопнуть перед ними дверь, оказалось что Доктор по-прежнему хлопочет над своим пациентом, а Алексис неторопливо застегивает пуговицы шелковой блузы, не отрывая взгляда от лежащих на столе записей.

***

Когда пациент и его врач остались наедине, из черных зарослей теней вышли другие. То, что Граф принял за манекены, оказалось живым. Вернее — казалось. Двое в алых рясах послушников с надвинутыми на глаза капюшонами, до того стоявшие молчаливо и неподвижно.

Доктор одобрительно взирал на то, как они бережно, с механической размеренностью и точностью, перекладывают тело на носилки и уносят его в темноту из которой явились. Наконец-то — он бросил испытывающий взгляд на дверь: не откроется ли? — можно было заняться своим делом. Сейчас в лаборатории он был единственным Хозяином.