Tauta

Умирающая звезда

Эта книга должна была рассказывать о существах столь лёгких, что они лишь едва сумели коснуться Земли, растаяв вскоре в расцветающем огне божественного. Но книга не сложилась, и всё, что от неё осталось, — одна вставная полумифическая история.

«На окраине Вселенной, — так рассказывает эта история, — среди бесчисленных мириадов собратьев-светил, умирала звезда, которой недолго уже оставалось согревать своим светом отданную ей систему.

Она не была ещё совсем холодна, ибо омертвение не сумело добраться до её ядра, сохранившего остаток своего пламени. Время от времени ещё рождалось в ней скрытое движение, известное всем звёздам, — то, которое способно бессмысленную силу частиц превратить в пляску огня и жара. В такие моменты сердце её сокращалось, выбрасывая огненную кровь, и сияющие потоки бежали по её механизмам, отворяясь наружу и разбиваясь о космос пучками света.

Но постепенно сердечный пульс её становился всё реже, реже, а время, отмечавшее вспышки её оживления, всё увеличивалось; и вот однажды работа звезды остановилась совсем. Несколько последних капель крови вышли из её оболочки, словно комочки ртути, и она замерла в пустоте, совершенно недвижимая.

А рядом случилось тогда проплывать странникам космоса, путешествовавшим по дорогам вселенной в своих кораблях из меди. Они стали свидетелями тому, как догорела несчастная звезда; и, по своему обычаю, занесли неспешно и размеренно в память металла: «Всё кончено», — и с важностью покачали головами.

— Ни одному созданию, — сказали они, — не сохранить неизменной свою юность, будь то самое значительное из светил.

Однако было то, чего не знал никто среди странников и что, быть может, составляло важнейшую часть этой истории: внутри погибшей звезды на самом деле пряталась иная сущность — неизвестная, тонкая, — которая не умерла, а только уснула, собираясь с силой перед рождением. Ибо то, что строители кораблей считали за нерушимую истину, принадлежащую уже прошлому, было только ростком истины более всеобъемлющей.

И неожиданно оболочка звезды дала трещину, и трещина эта расползлась, разорвав надвое её погасшую кожу. И звезда проросла, словно золотое и огненное семя, из мерцающей песни космоса.

Она поднялась древом, осью, как если бы на смену нераскрытому шару явилась форма, знающая движение вверх.

И сущность, спавшая всё это время в её сердцевине, смогла очнуться от той механистичности, которой была её прежняя работа, и охватила своими ветвями всю вселенную: кровь и медь, память металла и непостоянство материи».

Легенда об Аки

Нерождённым пришёл Аки в утробу земного мира и обитал на Земле, словно в норе тёмной и тёплой. От самого появления на свет лицо его скрывала деревянная маска, сковывавшая его зрение, а вместо сердца было непроросшее семечко. Во всех живых существах — человеке и звере, растениях и насекомых — он видел лишь смутные очертания, неспособный ни различить их яснее, ни дотронуться до них своей неживою рукой.

В окружающем его полумраке звенело ему нечто прекрасное, словно касались друг друга лепестки хрустального цветка, никакими словами не описанного, прахом земным не осыпанного. Аки следовал за звоном, и ему казалось сквозь туман зрения, что в сердцевине неведомого цветка неясно мерцает путеводный огонь; но звуки обманывали его, а огни вспыхивали то здесь, то там, водя Аки кругами.

Но однажды, в своих смутных странствиях, услышал он песню. Это пела дочь ветров, рождённая далеко в горных вершинах и перелетавшая с ветровыми потоками с места на место. Аки прервал путь и стал слушать её, и сам протянул к ней тонкие, дрожащие связи голоса, никогда ещё не касавшиеся ни человека, ни божества.

А она рассмеялась в ответ своим звенящим смехом и легко дотронулась до его лица, словно едва ощутимое дуновение. Он не противился, а лишь смотрел на неё и одновременно много дальше, чем порхала девушка-дух, — в сторону далёкого источника, в котором брали начало и его новая знакомая, и собственная неродившаяся душа.

В это время подул ветер, увлекая с собою дочь. Аки очнулся от своего видения; неясная мука вдруг сковала его. Он прижал руки к лицу, а когда отнял их, на нём не было более маски, что прежде сковывала его зрение и мешала различать путь.

И он отправился в горы, где, овеянное ветрами, содержалось зерно истины, непроросшее семя его сердца.

На горной тропе остановил его хранитель этого места, древний, как камень, и сам по колено вросший в жёсткую серую почву.

— Стой, — велел он. — Это не обычные земли. Сюда не пройти ни живому, ни мёртвому, если не свободен он в духе или не рождается вновь.

Но Аки отстранил его своей неживою рукой, будто и не заметив.

— Мир... утроба, — проговорил он голосом, который едва слышался из бархатной пустоты.

И он прошёл в горы, и певучие отзвуки истока привели его в пещеру, словно расцветшую хрустальным цветком среди поседевшего камня. От бродящего ветра тихо звенели её кристальные своды, а во множестве граней блуждали огни, сбежавшие из никогда им не виденного, но близкого и родного соцветия.

А подо льдом стен плыла отражённая память всего, что не смогло в нём родиться. Среди чужих линий, чужих песен и дорог поблёскивало созвездие, в котором сходились для него все пути.

И что-то тронуло Аки и потрясло, как если бы он, после многих лет забвения, встретил неожиданно отголосок прежнего дома. Семечко его сердца дрогнуло, прорастая, и росток выпустил веточки навстречу странным отражениям.

— Верни мне то, что должно принадлежать мне, — просяще сказал он памяти и протянул руку к её огонькам внутри стен.

Но рука его коснулась лишь собственного его отражения: преломлённого человека, заключённого в прочные оковы материи. И сразу рассыпалась его едва родившаяся душа, распалась слоистыми обрывками, тихо и струнно звучащими среди сводов пещеры, и стала тишиною в туманном кристалле.

А пещера, исчервлённая умершей душой, начала мало-помалу разрушаться, исходя острыми гранями и обращаясь в камень вместо хрусталя.