Танцуй

Глава 1

1. Танцуй

Танцуй. Пока звёзды светят в этом небе — танцуй. Пока закипают моря в своих ложах — танцуй. Пока человек просыпается человеком — танцуй. Подари любовь свою Спящему, заворожи его и плени: хоть на день, хотя бы на час — вдохни в сон бога счастье и теплоту. Очаруй, сотвори мечту, отгони и тень, и ночной кошмар, стань возлюбленной и матерью, принеси в дар Спящему богу даже душу свою… Защити нас от забвения на краю.

Танцуй.

Танец длится, свечи горят, ароматным дымом истекают жаровни, факелы тщатся отбросить ночь, подступившую к сердцу Великого храма.

Напрасно.

Здесь один лишь свет и одна свеча, здесь последнее начало из всех начал — дева в танце, дева на алтаре. На мгновенье — равная богу, звезда во мгле.

Белая, как снег, облачённая в полотнища света, ступает она, не касаясь пола: вязь золотых рун под ногами дрожит и сплетается сотней змей. Кружит, как невесомая птица, качается, как цветок — гибкая, изящная, совершенная.

Цитры надрываются в немом крике, кровь бежит по струнам и пальцам, но единственная музыка здесь — это шорох, с которым осыпаются сновидения. Танец противостоит музыке, ломит, убивает её, сминает своей воплощённой мощью, пытается заглушить. Дева на алтаре сияет, словно она — единственная вещественность в мареве зыбкого бытия, и все взгляды устремлены лишь к ней, и каждая пядь её тела воплощает в себе мольбу о продолжении жизни.

В этот миг живёт лишь она.

Ещё час.

Ещё один день.

Кто-то из музыкантов падает лицом вниз, другой — не может поднять окровавленные руки. Пальцы изодраны до костей, а глаза — выжжены божественным светом. Алые капли разлетаются при каждом аккорде, пятная пол.

Ряды жрецов колышутся, будто лес. Сотня за сотней беззвучно молятся, сплетая жилистые руки и вновь замирая, как одно целое. Молятся не богу — но только ей. Жрецы тоже не выдерживают — оседают кучами цветного тряпья, и никто не смотрит на них, никто не спешит помочь.

Танцуй!

Чтобы мир стоял, чтобы Спящий — спал, чтобы в зеркале каждый узнал себя, зачаруй его танцем, плени — любя!

Дева тает. Живая свеча на алтаре истекает светом и болью, стираются черты лица, всё тоньше фигура, всё меньше в ней от человека и всё больше — от восковой фигурки, что дрожит, расплываясь, в огне костра. Пропадают волосы, ногти, пальцы, нет уже торчащих сосков, ни носа, ни рта… До последнего живут глаза, яркие озёра в вихре из расплавленной плоти, но вот смыкаются и они — остаётся лишь тонкое нечто, сама идея танца, всё ещё живущая посреди гранитной плиты.

Миг.

Второй.

Третий.

Свеча истаяла и погасла, растворилась без остатка, и бесконечное движение сменилось мёртвой неподвижностью, в которую торжественно вплыла музыка.

Шорох опадающих сновидений.

2. Храм

Глаза жреца — два чёрных полированных камня. На поверхности отражается пламя факелов, а в глубине — холодная мгла, из которой поднимаются начертанные волей слова.

- Что есть жизнь? - вопрошает он?

- Жизнь — это сон Спящего, - послушно отвечает она.

- Кто есть Спящий?

- Спящий — это творец бытия.

- Что есть бытие?

- Бытие есть жизнь мира.

- Что есть жизнь мира?

- Жизнь мира — это танец.

На каменном лице проступает выражение мрачного торжества.

- Что есть танец?

- Танец — это жизнь.

- Что есть жизнь?

Она повторяет: восемьдесят восемь раз после сна, девяносто девять раз — после Первых шагов, двести двадцать два раза — после того, как совершит омовение. Когда её проводят в зал Насыщения, когорта жрецов поёт молитву надежды, и голоса их разносятся под сводами, теряясь в тенях.

Простой хлеб на деревянной тарелке: защити нас от забвения, Дева танца!

Твёрдый сыр и горстка орехов: ты одна, кто отделяет мир от безумия!

Сухофрукты и кубок чистой воды: вверяем души свои тебе, милосердная!

Каменный стол. Клинки света бьют из узких окон под потолком. Бритые головы склоняются ряд за рядом, синева и шафран одежд вспыхивают под солнечными лучами.

Ты — кто ведёт наше воинство против тьмы, ты — рассветный луч и врата твердыни, ты — щит мира и всего, что ждёт ещё любви и защиты.

Она ступает по каменным плитам босыми ногами, но не чувствует холода. Она шагает длинными коридорами, на тяжесть храма не тяготит её. Она лежит на досках простой кровати, но тело её поёт.

С каждым днём движения становятся легче. Ещё немного, и ноги перестанут касаться пола, и лишь глаза жреца вспыхивают ярким огнём, указывая дорогу в бесплотном мире.

Избранница.

Дева танца.

Невеста бога.

Улыбка сама собой наполняет душу. Скорее. День уже близок.

Теперь она чувствует чужие взгляды, словно касания. Невесомые, полные священного трепета — от простого жречества: похожи на робкий, прохладный ветер в холмах Ал-Тэй. Когда-то он ласково трепал её волосы, и… неважно. Твёрдый и вещественный — главный жрец: взгляд его не холоден, но пронзает. Вера и огонь — взгляды стражи, рослых эрридус в плащах цвета крови.

Она учится различать их, как различаешь чужие голоса, узнавать не глядя — и никто не может от неё укрыться. Скорбь и надежда, страх и отчаяние — прямые и понятные чувства. Сомнения, тяжесть, боль: взгляды бывают липкими, а иногда — царапают кожу. Истовая вера жжёт своим пламенем, а тот, кто лишился духа, кажется провалом в тёмный колодец.

Взгляды заменяют ей слова, с которыми приходит лишь главный жрец.

- Как ты в этом не мёрзнешь?

Она не сразу поняла, что обращаются к ней. Вопрос? Но на вопрос всегда есть ответ, он вечно под рукой, удобный и неизменный. Этот вопрос лишён ответа, а значит, лишён и смысла.

Такой… неправильный?

Эрридус. В неизменном шлеме и в плаще, под которым блестит металл. Меч у пояса, протазан в руке. Во взгляде — интерес, и ещё… насмешка? Да, он улыбается, нет сомнений. Но ведь улыбаться может только она!

Когда их взгляды встретились, стражник вздрогнул. Не от страха или почтения: что-то другое будто ударило его и заставило скривить губы.

Ах да, вопрос. Вопрос лишён смысла, но всё же требует ответа. Слова цепляют слова: давно заброшенные дороги оживают и ведут к пустынным долинам памяти.

- Холод есть иллюзия плоти, - говорит она тем же тоном, которым отвечает жрецу.

3. Чёрный прилив

Паруса цвета ночи встают стеной. Саван скорби и гнева простёрся над волнами, покрыл их чёрными лепестками, выплеснул на берег пену безумия. С крутобоких кораблей, прямо в прибой, по колено, по пояс в воде — молча. Стрелы выстилают им путь. Огненные снаряды царапают небо и рушатся вниз. Вместе с ними рушатся башни.

Волны баюкают мертвецов. Белых, раздувшихся, покрытых запёкшейся кровью. Изголодавшиеся крабы раздирают их на куски, выползают на сушу и живьём пожирают раненых.

Пришли эльфы.

Фауэн от Волны встретил животное в храмовом плаще почти бережно. Пропустил укол протазаном мимо себя, распластался по земле, когда страж быстро рубанул в надежде достать противника, и одним движением прянул вслед за клинком, пронзая хрупкое тело вместе с кольчугой. Прижал человека к себе, обнял — тесно, словно любовницу, заглядывая в глаза. Стекленеющий взгляд, густая кровь изо рта, волнующее чувство, с которым чужая жизнь изливается наружу… Фауэн медленно потянул меч, всё ещё придерживая свою жертву, и улыбнулся тому, с какой шелковистой лёгкостью сталь проскальзывает сквозь плоть.

- Не увлекайся одним-единственным: многие жаждут твоих объятий! - рассмеялся, пробегая мимо, файат Аэнли, брат-по-кораблю и родич от Волны. Чёрный гребень шлема и стремительность молнии — таков он был в этот миг, таким и останется на века.

«На века ли?..»

Яростная схватка, стремительная и беспощадная. Розовый камень причалов, надменные бастионы — город пал, истекая дымом и кровью, корчился в агонии, ещё не зная, что умирает. Натиск десанта сломил храмовую гвардию и баталии городской пехоты, смял их, как ураган сминает непрочным дом, и теперь они просто убивали — без пощады, без остановки.

Под ногами Фауэна валялись трупы. Иногда это были трупы сородичей, но куда чаще — изломанные тела людей, орканов и многих других племён. Он огляделся. Эльфийские воины шагали по площади редким строем, небрежно переступая через убитых и походя добивая раненых. Наклонившись, Фауэн поднял за волосы отрубленную голову, взглянул на застывшее в ужасе лицо, потом раскрутил трофей и швырнул в сторону жавшихся к воротам храма солдат. Голова упала и покатилась, разметав по мостовой пшеничную гриву.

Отряд алебардистов стоял плотной толпой, выставив своё крючковатое железо. В их глазах читалась обречённость, и неспешно шагающие эльфы наслаждались страхом врагов, улыбались им, приветственно махали руками.

- Умирайте! Умирайте, пока не поздно! - крикнул кто-то из самых юных. Над горящим городом звенел смех, а человеческие солдаты сжались ещё плотнее, словно искали друг в друге поддержки и утешения.

- Остановитесь! Стойте!

Голубой и шафран, и бритая голова, и татуировки — много татуировок, испятнавших лицо и тело. Безоружен, смешон, но главное — ненавистен.

- Все мы дети Спящего! - надрывно голосил жрец, разведя в сторону жилистые голые руки. - Зачем убивать друг друга? Зачем тщитесь ввергнуть мир под защитой Храма в небытие? Опомнитесь, народы холмов и моря! Мы же на одной сторо…

Стрела ударила его в горло и жрец захлебнулся собственной кровью.

«Мы не на одной стороне. Мы не на одной стороне с теми, чья жажда спасения готова осушить и моря, и реки. Если ради лишнего года спокойной жизни наши дочери должны погибать на потеху богу — пусть лучше этот бог увидит ночной кошмар!»

- Дева и меч! - прогремел Фауэн, дождался, когда десятки голосов подхватят его призыв — и прыгнул вперёд.

Он почти не помнил той схватки — позже, стоя над павшим городом, на башне изувеченной цитадели. Бойцы от Волны и Ветра могли просто расстрелять последних защитников, но им хотелось ощутить кровь на своих руках, поймать предсмертные вздохи, насладитьсявещественностью смерти. Они растерзали толпу солдат, как стая голодных волков — беззащитное стадо, и Фауэн танцевал со смертью впереди всех. Он не стал ни осторожничать, ни хитрить — просто влетел меж древок, срезал первому врагу нижнюю челюсть, выпустил из рук меч и заработал кинжалами. Позади и сбоку, со всех сторон, друзья и родичи следовали его примеру, вцеплялись в тушу отряда и рвали её зубами своих клинков.

Страх обуял толпу. Уже не в силах сопротивляться, она распалась на отдельные тела, которые толкались, бежали, падали… Фауэн вскочил на спину грузному пехотинцу, что полз, волоча за собой кишки, на миг подивился, что не ощущает зловония и вонзил кинжал под край шлема. Огляделся, примериваясь к броску, и понял, что всё закончилось. Неоар от Ветра лежал поодаль, обнимая труп человека и уставившись в небо невидящими глазами. Ещё один сородич зажимал рану, счастливо улыбаясь. Алая кровь сочилась из-под пальцев и пятнала серебряную кольчугу.

Смерть. Везде и повсюду — смерть, и он — её провозвестник.

Теперь, с высоты горделивых стен, Фауэн видел мир совсем по-иному. Краски, дарованные яростью боя, потускнели, а пламя чувств обратилось в угли. Красота и жизнь отхлынули, обнажая кости полусгнившего трупа.

Корабли Народа усеяли побережье. Никто не думал о дороге назад, а потому не берёг уже бесценные морские дома, навеки вонзившие свои кили в чужой песок и острые камни. Там, откуда явился Фауэн, звёзды пролились наземь золотыми озёрами, оставив небу пустые дыры своих глазниц, но тут, в срединных землях под сенью Великого храма, они ещё сияли, не утратив дивной красы. Солнце застыло на краю горизонта, словно медная бляха, закатившаяся в щель меж досок, и больше не опускалось. Небеса со стороны суши захватила ночь, милосердно укрыв сухую равнину.

- Куда мы шагнём теперь? - спросил Аэнли от Волны, отбрасывая плащ за спину. Его осанку не испортили даже раны, полученные в бою, а доспехи, запятнанные кровью, сверкали в закатном свете.

- Туда, где она нас ждёт, - ответил Фауэн, вытягивая руку в направлении ночной стороны. - Мы и меч, и стрела, и волна, и ветер…

- …и холмы, и лес, и дожди, и грозы, - подхватил брат-по-кораблю. - Мы придём в Храм и лично явим наше несогласие с доктриной его священства. Это будет хорошим финалом для нашей пьесы.

- Или началом для новой, - улыбнулся Фауэн. - Но сюжет мы выберем сами.

Слова прозвучали: остались одни лишь мысли. Впереди, за горизонтом, высился Великий храм Спящего, цитадель, чьи владыки притязали на звание «защитников мира», хотя давно предали и мир, и своего бога. Когда-то эльфы, напуганные Пробуждением, признали их вознесение — теперь они каялись и платили за это кровью. Своей и чужой: без разницы. Былое бесчестье тяготило Фауэна, пригибало, будто камень на шее, но не сегодня. Сегодня он избавился от ярма, а завтра избавит от него и других — хотят они того, или нет.

- Пусть просыпается, - шепнул он. - Пусть проснётся и закричит от ужаса, и от крика его родится наш новый мир.

«Или просто исчезнет старый.»

4. Не видно света

Дева восходит к алтарю царственно и неспешно. Сбрасывает одежды — лёгкую накидку, и та опадает на ступени белым пятном. Гранитная плита принимает шаги с готовностью, даже с жадностью — медленно оживает руническая вязь, первое золото в непроглядной черноте камня. Обнажённое тело орканы переходит в танец так легко и естественно, что, кажется, всегда жило им, до поры сдерживаясь.

Когорты жрецов заводят молитву.

Тьма оживает в углах святилища и тянется к алтарю, выбрасывает щупальца и хлысты. Меркнут факелы. По лицам жречества бежит пот, но ни один не прерывает своего бдения. Музыканты отчаянно бьют по струнам.

Тьма беснуется и стремится к деве. Мириады неоформленных лиц напирают, уже едва обращая внимание на огонь, но не достигают плиты — свет, рождённый танцем, истекает во все стороны, обжигая мрак. Взлетает короткий крик. Какой-то жрец не удержал концентрацию, и теперь его тело медленно расточается, распадается на стружку из кожи, костей и плоти — как бревно в токарном станке.

Дева танцует. Орканы от природы наделены звериной грацией и выносливостью, целыми днями они преследуют табуны в степях, обгоняя ветер, и как ветер силён и свеж её танец.

Час.

Другой.

Третий.

Тьма всё также тянется к ней, вытягивает свет, словно чёрная кошка — нить из веретена. Голод, что нельзя утолить, глядит на деву из всех углов.

Сколько тьмы надо сжечь, чтобы она исчезла совсем? Сколько света нужно создать, чтобы наполнить им великую пустоту? Вернётся ли бог в блаженное забытьё хоть когда-нибудь?

Кощунственные мысли кружат под сводами, но лица, свободные от эмоций, не меняются час за часом.

Великий жрец, недостижимый символ, восседает на молитвенном пьедестале, не отрывая взгляда от алтаря. Не шевелится, не моргает, легко поверить, что и не дышит — лишь глаза живут во всём теле, подобном статуе.

Дева бьётся с тьмой, дева защищает сон бога. Оберегает мир, что существует лишь в грёзах Спящего. Кружит, не зная страха, не ведая устали, изливается белоснежным сиянием, дарит надежду и прогоняет страх. Чары танца оплетают мятущийся разум, сотканные из самой дорогой в мире вещи — из души, что отдана добровольно.

Но прервался танец и сбился шаг. Оркана замирает, вспыхнув ярче, чем солнце, и разом превращается в лоскуты огня. Эфемерные останки её разлетаются во все стороны, замирает молитва и только впавшие в транс музыканты продолжают наполнять святилище звоном струн.

- Другую! Приведите другую!

Великий жрец уже не восседает, как статуя — он стоит и глаза его мечут молнии. Все надежды теперь обращены к нему, к золотому облачению, к символу власти, которая веками казалась твёрже, чем сама твердь. Никто не шевелится, потому что жрец продолжает говорить, но не слышно ни единого слова: только открывается немо рот. В следующий миг золотое облачение исчезает вместе со своим обладателем, пропадает даже молитвенный пьедестал, в воздухе носятся блестящие нити, лица людей плывут, искажаются, становятся гротескными масками, что-то воет снаружи храма — так гора могла бы выть, обратись она живым существом.

Сновидения опадают, но мир стоит. Вновь на месте и пьедестал, и жрец, снова прозрачен воздух, лица возвращаются к прежней форме… В самом ли деле — к прежней?

Гладкое доселе лицо Великого украшает строгая борода. На голых руках появились золотые браслеты, украшенные бусинами из яшмы. Татуированные драконы по-прежнему вползают на его щёки из-под воротника, но сами щёки пересекают множество тонких шрамов.

Те, кто помнят прежний лик, взирают на него с ужасом. Их страшит не метаморфоза, произошедшая с главой храма: они боятся не узнать самих себя в зеркалах.

5. Пляска теней

- А ты в самом деле зряч, Дебаррача? Девы сгорают на алтаре одна за одной, их танец всё короче, а Сон всё менее крепок! Сколько это ещё продлится?..

В голосе слышна дерзость. Одеяния жреца — бронза и серебро: эпинарий храма, глава над всей палатой Доктрины веры.

- Сколько нужно, Сектурос. Высланы отряды за новым Оброком.

- Высланы? - изумился жрец. - В пятый раз за это трёхцветие? Даже в ближних деревнях расцветают ереси, а крестьяне мыслят о мятеже! Чёрные паруса повсюду, эльфы высадились на берегах Ноострама и убивают всё на своём пути! Договора о Согласии больше нет, Храм шатается, а под тобой шатается трон. Помилуй Спящий, что я говорю! Под нами шатается целый мир!

Великий жрец спокоен и недвижим. Стул его, похожий на трон, украшают резные головы драконов и злых архайров. Раньше это работало, раньше одного тяжёлого взгляда хватало, чтобы пригибать чужие шеи к земле.

Теперь — нет.

Теперь всё решается в поединке воли, в остроте и смысле никчемных слов, в сплетениях власти над Палатами и когортами.

- Верь, - бросает Дебаррача, и даже это слово кажется ему лишним.

- Верить во что? - шипящим голосом говорит Сектурос. - Ересь Пробуждающих скоро проникнет в сам храм. Служки уже шепчутся за работой: чего ждать дальше?

- Не ты ли в прошлую зарю повесил на стенах три десятка из наглецов?

- А кто приказал корпусу эрридус сжечь Валькат? Сжечь, когда раньше хватало слова! Чем больше расправ мы чиним, тем слабее наши руки, что держат факел и меч. Меж тем, меч эльфов уже у нашего горла, на них глядят, как на пророков конца времён! Жестокость их неимоверна, пощады нет, они пришли убивать и умирать, а ты говоришь мне верить и посылаешь за оброком, который сгорит, как поленья в печке! Во что мне верить, Дебаррача? Быть может, стоит внять голосам из-за стены, бросить облачение да пойти пешком навстречу эльфийской рати с зелёной ветвью в руках?

Ещё один взгляд — холодный и неимоверно тяжёлый.

- Тогда сам скажи мне, Сектурос. Во что ты веришь и чего хочешь, придя сюда?

- Я верю в жизнь и Храм, - прошептал тот. - Верю в то, что мы защищаем мир. Сейчас нужно остановить хотя бы эльфов. С прочим мы справимся, пусть на время.

Он потёр ладони, подышал на них, будто мёрз. Дебаррачамолча смотрел.

- Надо отдать их Деву. Они пришли за ней, они требуют назад свою дочь. Если чёрная армия остановится, то Храм выстоит. Выиграем время, снова соберём силы. Я поддержу тебя, я всегда стоял за твоим плечом — но не упорствуй, обрати внимание на мир за стенами! - почти взмолится Сектурос. - Дай понять, что ты держишь власть, покажи её, укрепи!

Молчание. Потом — гнев. Гнев изливался из чёрных каменных глаз Высшего, как вьюга изливается с горного хребта в ледяную зимнюю ночь, и вьюга была в его словах, когда он снова заговорил.

- Нет.

Слова били в Сектуроса, причиняя ему почти реальную боль.

- Ты забудешь даже мысли о том, чтобы отдать избранницу. Ты забудешь свои трусливые разговоры и станешь прилежно исполнять долг эпинария, пока Храм не позволит тебе заняться чем-то другим. Ты будешь слушать меня, а не шёпот предателей, а если услышишь его — то расправишься с каждым, кто позволит себе хоть слово против Доктрины. Ты понял, эпинарий Храма Омбус Сектурос?

Пока Дебаррача вбивал в собеседника гвозди слов, тот медленно отступал назад, вжимая голову в плечи, но когда тирада иссякла, остановился — напряжённый, как тетива.

- Слушать? А ты ли это? - оскалился вдруг жрец, наклонившись. - Ты ли это, наставник храма, великий афорион Дебаррача, или передо мною всего лишь морок, навеянный смятением Сна? Многие видели, многие говорят об этом!

Дебаррача поднялся с места. Теперь они стояли друг против друга — эпинарий, отчаявшийся и оттого смелый, и высший жрец — ожившая статуя, олицетворение власти Храма.

- А не потому ли ты так боишься её отдать, что жаждешь сохранить для себя? Она ведь прекраснее, чем заря, жертвовать такую красоту богу — уж не кощунство ли? Любой, у кого мысли ещё не свернулись в круг от молитвы и медитаций, видит, что наше «спасение» - лишь костыль, наши таинства — агония, так зачем её продлевать, бросая в костёр последнюю красоту мира? Я ведь прав, Дебаррача, ты знаешь это! Знаешь и сказать тебе нечего!

Но афорион и не думал говорить. Он быстро шагнул вперёд и обрушил на голову бунтовщика свой короткий тяжёлый жезл. Сектурос в последний миг отшатнулся, и каменное навершие врезалось в его лицо, с хрустом ломая нос. Хлынула кровь, жрец пал на колени, выставив руки в последней просьбе о милосердии, но жезл поднялся вновь и опустился на его череп.

6. Вино и ветер

Голоса битвы долетают даже в главную башню храма. Они далеко и сливаются в едва слышный шум — словно море пришло к вратам и волны бьются о стены.

Море. Она помнит его. То ласковое и тёплое, то грозное и могучее, то прозрачное, как жидкое стекло, пронизанное солнечными лучами — то тёмное, как ожившие скалы. Штормовые волны, коронованные белой пеной, мрачная синева и зелень нефрита, неумолчная песня, шелест и шёпот — всё это море, всё это… её дом?

Что такое дом? Был ли он когда-то реален, имел ли смысл и форму?

Она не знает.

Ноги сами несут её от стены к стене, взгляд обращается к окнам, но окна — это узкие щели в каменном монолите, высоко над головой, до них не достать…

Что есть жизнь? Жизнь — это сон Спящего.

Кто есть Спящий? Спящий — это творец бытия.

Что есть бытие? Бытие есть жизнь мира.

Что есть жизнь мира?

Жизнь мира — это… море?

Цикличность катехизиса ломается. Ответов становится больше, чем вопросов, и единственно правильного уже не найти.

Она улыбается. Танец всё ещё с ней, а всё остальное — не так уж важно. Всё остальное — до странности забавно, будто игрушки, разбросанные там, где их не ожидаешь увидеть.

К двери она повернулась прежде, чем та открылась.

У входа в келью стоял, рассеянно склонив голову набок, эрридус. Всё ещё в плаще и в шлеме, с мечом у пояса, но уже без чего-то важного, что делает гвардейца — гвардейцем.

В руке — серебряный кувшин тончайшей работы, в глазах — тоска и насмешка.

Эрридус поймал её взгляд и отсалютовал кувшином.

- О нет, я не пьян. Я пью не вино, а память о минувшем. Прошлое — вот чей вкус я чувствую, когда прикладываюсь к этому сосуду…

Словно в подтверждение своих слов, он и в самом деле приложился к кувшину.

- Настоящее золото в серебре — вот что это такое. Выпьешь?

Что он имеет в виду? Чего он вообще хочет? Почему такое может происходить?..

- Что, не выпьешь? Ладно, слышал, ты водой пробавляешься. А воды у меня, увы, нет ни капли.

Он прислонился к дверному косяку, рассматривая её с каким-то отстранённым, непонятным ей интересом.

- Чего… ты… желаешь, придя сюда? - родилась, наконец-то, нужная фраза.

- Я? Да какая разница. Мои желания — вот в этом кувшине, - он потряс им для наглядности и снова глотнул. - Я всё хотел узнать, а чего, к примеру, желаешь ты?

«Танцуй!»

Но… что танцевать? Вопросы продолжали множиться, грозили погрести её разум под своим невыразимым количеством.

Эрридус покачнулся. Под открытым забралом виднелось лицо, похожее на маску, надетую поверх целого вороха страстей, эмоций и сожалений. Лёгкий загар сменила нездоровая бледность, тонкие губы то сжимались, то кривились в усмешке, а глаза, не останавливаясь, смотрели то на неё, то на плиты пола под её ногами, то на скудную обстановку кельи.

- Ты целую вечность провела в этом каменном лабиринте. Хочешь посмотреть, как выглядит мир? Хотя не могу обещать, что тебе понравится. Меня, к примеру, тошнит.

- Вино, - она указала на кувшин.

- Вино? А, думаешь, меня тошнит из-за того, что я много пью?

- Оно не для… тела. Для алтаря.

- Ха! Нужно быть последним глупцом, чтобы отдать такую вещь богу. Тем более, что она ему просто снится. Ну что, пойдём? Прогулка — самое то, когда не знаешь, чего тебе хотеть и куда идти.

Она так удивилась этой мысли и тому, что он понимает её смятение, что даже не пыталась сопротивляться. Эрридус шагнул к ней, схватил за руку и повлёк через коридоры храма — пустые и тёмные, узкими переходами и лестницами, всё время вверх. Редкие жрецы шарахались с их дороги, а единственный стражник, которого они встретили, только проводил её взглядом и не сказал ни слова.

Древний камень, жёлтый и серый, был истёрт, заглажен миллионами рук и ног. Светильники почти не горели, эхо шагов отзывалось в мрачных глубинах, перчатка на руке эрридуса была шершавой и жёсткой, а поступь его — неожиданно твёрдой, будто вино не имело больше никакой власти. Галереи, проходы и щели, казалось, не кончатся никогда. Лишь выйдя под высокие своды, разглядев по сторонам прохода ниши с незнакомыми статуями, ощутив мраморное зеркало под ногами, догадалась она, что конец пути близок.

Серый свет стал ярче, очертил арку выхода, за которой отвыкшие глаза не могли сперва разглядеть ни одной детали — а затем вдруг оказался со всех сторон.

Пространство. Нечто, лишённое стен: куда ни протяни руку — один лишь воздух! Свет, текущий свободно из края в край. Запах влаги: не каменной сырости, нет — свежей влаги, горизонта и ветра. Она стояла, не решаясь открыть глаза, и только впитывала всей кожей мир, от которого успела отвыкнуть. Тело звало исполнить Первые шаги Танца.

А потом она почуяла дым.

Мир ворвался в сознание стремительно и безжалостно. С парапета вокруг главной башни храма, широкого, в обрамлении фигурных зубцов, открывался вид на огромный город. Небосклон, обложенный варевом седых облаков и угрюмых туч, грозил вот-вот обрушиться вниз. На горизонте зияли чёрные щели: целые куски неба отпали там куда-то вовне, а из оставшихся дыр глядело ничто, лишённое всякой сути и бытия.

С дальней окраины города сплошной стеной поднимался дым. Она взглянула на спутника — молча, но он, как и раньше, понял её вопрос.

- Ерунда, предместья горят. Я сам недавно сжигал Валькат. Чудный был город. И полыхал так ярко! Люди прыгали с крыш и стен, будто стаи мышей. А тех, кто пытался бежать через ворота, мы встречали пиками, арбалетами и мечами. Думаешь, они испугались? Какое там, просто валом валили!

Он приложился к кувшину.

- Валом. Да. Так они потом и лежали — валом.

- И теперь лежат, - медленно сказала она, глядя в сторону пожара. - Многие. Пытаются умереть.

Эрридус прошёл вперёд и коснулся рукой зубца, доходившего ему до груди.

- Эльфы. Наверное, пришли нас убить. Из-за моря, представляешь? А, точно. Ты-то сама оттуда. Но я польщён — когда другие ради тебя плывут из-за моря, это ведь чего-то да стоит? Значит, я жил не зря! Не зря жёг Валькат, не зря истреблял оркан, да и оброк, наверное, не зря выбивал? Всё ради этого часа, мои друзья!

Он казался пьяным и трезвым в одно и то же мгновение: пьян от своей показной исповеди и трезв от золотого вина. Раскинув руки, гвардеец обнимал горизонт.

Ударила молния. Змеистая ветвь проросла от неба и до земли, замерла на долгие десять ударов сердца и рассыпалась на яркие блёстки. Несколько упали на башню — кусочки сияния, медленно тающие, подобно снегу.

- Ну так что? - внезапно спросил гвардеец, и оказалось, что он смотрит на неё пристально, но во взгляде нет ни малейшей тяжести. - Решила, что будешь делать?

- Ты привёл меня ради этого.

Утверждение, не вопрос.

- Я привёл тебя, потому что мне было не с кем выпить вина, хоть ты и не пьёшь. И ещё потому, что ты слишком красивая, чтобы позволить бритоголовым всё решить за тебя. Я ведь знаю, что «оброка» всё время мало. Жаль только, звёзд не видно, - невпопад добавил он и умолк.

- Спасти меня. Вот чего ты хотел. Оправдаться перед собой за смерть и огонь.

Ей снова стало смешно. Что за существа, что за глупость! Оправдания и мысли о том, что не имеет ни значения и ни смысла. Его прошлое давно рассыпалось прахом, его будущее — от восхода до восхода, от дыхания до дыхания, но он всё равно составляет планы о том, как распорядиться реальностью, как расчертить её, вывернуть и поправить, чтобы воображение согласилось — да, теперь стало лучше! Художник небывалых картин!

Смех эльфийки заставил гвардейца остолбенеть. Рука с кувшином замерла на полпути ко рту, брови изогнулись, рот приоткрылся — эрридус неожиданно стал забавен и даже симпатичен, как застигнутый врасплох зверёк посреди осеннего леса.

Он имело право на ответ. О, он в самом деле его имел!

Смех звенел над горящим городом, летел меж застывающих молний, крошил резные карнизы, вонзался в головы людей нестерпимой болью — и обращался в искры, вихрем летящие к небесам.

- Я решила, что хочу сделать. Решила станцевать: проводи меня!

- После всего? - прошептал он, совершенно опустошённый. - После всего ты хочешь опять… туда?

- Да, вот так! Но я станцую иной танец и услышу иную музыку: меня учили правилам языка, но ты дал мне новые слова, чтобы выразить свою мысль. Я рождена, чтобы танцевать, и мир, прозрачней воды, и власть, порывы яростного огня и всё на свете и все пути — всё это музыка для меня, моё начало и мой конец, и мой восторг, и моя волна, и бог мой — ярость, и ты — мой жрец, и жизнь лишь в смерти собой полна!

Эрридус отбросил кувшин. На лице его играла улыбка.

7. На пороге

Впереди — огонь и груды битого камня, за которыми встают всё новые стены. Позади — вода, вдруг ставшая упругой, вода, которая перестала течь. Уцелевшие корабли застряли в ней, как в стекле. Провалы в небесах множились, и Фауэн заметил, что никто из Народа больше не оборачиваетсялицомк морю — туда, где мир осыпался, превращаясь в ничто.

Скорым маршем прошли они по равнинам Ноострама, сжигая деревни и города. Над высохшими равнинами поднималась пыль, земля жадно глотала кровь и реки, что несли ещё свои воды невесть куда, казались последними жилами истощённого мира.

Они дошли и грянули в ворота и стены Храма. Откатились, теряя родичей, и снова нахлынули, а потом ещё раз, и ещё, и ещё — пока не рухнули сами стены, пока земля и песок не смешались в одно целое с телами убитых.

Иногда к ним выходили безоружные люди, что несли в руках то ветви деревьев, то кувшины воды, то размалёванные знаками тряпки — таких убивали походя, не обращая вниманияна экстатические выкрики и молитвы. Отряды эрридусов цеплялись за каждый дом, за каждую стену и каждый камень, жрецы, идущие впереди солдат, грудью ловили стрелы, добровольно заслоняя бойцов, но эльфийская рать неумолиморваласьвперёд, перемалывая саму почву у себя под ногами.

Первая стена позади.

Вторая стена проломлена и взята.

Впереди — стена Великого храма.

Исполинскую цитадель воздвигли на скале, одиноким зубом торчавшей среди равнины, вырезали в её теле, окружили восьмигранной стеной, увенчанной десятками башен.

Они прорвались.

Внутренний дворик — один из многих — покрывали обломки камня и кирпича. Насыпи у проломов были усеянысломанным оружием и кусками тел. В бой пошли жрецы, гвардейцы и ополчение — слабое, почти безоружное, но готовое грызть зубами. Бой превратился в бойню, клинки и топоры кромсали живых и раскалывали черепа, однорукие, беззубые, с кусками мяса вместо лиц, с висящими лоскутами кожи — защитники шли и шли, одним только весом своим ломая строй. Нанизывались на копья, подставлялись под удары, тянулись вперёд, размахивая старыми тесаками, ножами, крючьями — и немало воинов Народа пало под их натиском, втоптанными в прах и растерзанными на клочки беснующейся ордой.

Они прорвались.

Трупы убитых устилали двор толстым слоем. Мёртвые шевелились и бесцельно ползали, словно жуткий ковёр, составленный из сплетённых тел. Фауэн увязал в их месиве, то и дело отрубал руки, бесцельно хватавшие его за порванный плащ и за сапоги, и вёл за собою всех уцелевших — несколько жалких сотен, последнюю армию эльфов во всём проклятом сгнившем мире.

Мёртвые забыли, как умирать — ведь сам бог забыл об их смерти. Моря забыли о волнах — ведь бог не видел больше сна о великих водах. Небеса потрескались, а твердь обвалилась. Ещё ворочался умирающий Ноострам, ещё стояла громада Храма, ещё билось сердце в груди самого Фауэна, но не осталось ничего, что стоило бы прожитого дня. Только цель и ненависть толкали его вперёд, лишь огонь и гордость — питали, он знал, что если остановится — то умрёт, обратившись в железный столб, бездушный, словно сам Спящий, и потому он шёл, наступая на чьи-то лица и выдавливая каблуками невидящие глаза.

Она была там, он знал это, слышал её чистый смех, взлетевший над городом, ставший их маяком и новым знаменем взамен пропавшего в битве. Фауэн шёл сквозь пламя, сотворённое чьим-то магом, и пока его волосы и кожа обгорали дотла, его воля жила, а родичи падали вокруг, обратившись в чёрные головешки.

Меч его сразил колдуна и Фауэн от Волны наконец-то понял, что путь окончен. Двери храма стояли перед ним, распахнутые настежь.

8. Спящий, проснись

Теперь дорога вела лишь вниз. В гранитных ступенях протоптаны ложбины, на стенах — резьба, которой тысячи лет. Из коридоров слышался топот ног, звучали возгласы, песни, крики — в муравейник Храма воткнули палку, и уцелевшие муравьи забегали, выполняя бессмысленную работу. На одной из галерей, что спиралью вела в глубины, их попытались задержать восемь жрецов с пустыми лицами. Восемь тел остались лежать позади, а эрридус отряхивал кровь с меча.

У перекрёстка, ярко освещённого фонарями, стояли уже не жрецы — гвардейцы. Эрридус выступил вперёд, а они — шагнули ему навстречу: похожие, как братья, но разные, как пламя и лёд. Она, подрагивая от нетерпения, смотрела, как быстро её защитник сорвал дистанцию, как принял удар на окованное сталью плечо и двумя руками вогнал клинок в лицо медлительному врагу. Как чужой меч полоснул его по ноге, как сталь звенела о сталь, высекая искры, как закружились три тени и три плаща взлетели тёмными крыльями, как сполз по стене один и взорвался чередой ударов — другой, как скользнули друг о друга клинки и вскрикнув, схватился за торчащую из груди сталь последний враг.

Приволакивая ногу и кренясь на бок, эрридус снова подошёл к ней.

- Я всё ещё довольно хорош.

- И ранен.

Она видела кровь на его снаряжении: теперь уже не чужую. Видела и боль, но человек игнорировал это чувство, заменив его гордостью и восторгом.

- А разве это важно? - улыбнулся он. - Уже близко.

Но чем ближе было святилище, тем медленней они шли. Эрридус истекал кровью и едва стоял на ногах, а она не желала его бросать, потому что знала — они оба должны войти, или Танец обернётся безликой фальшью.

У дверей чертога он уже едва ковылял, царапая мечом пол. Шёл сам, отвергая помощь, и первым прошёл врата, найдя в себе силы выпрямиться и взять наизготовку оружие.

Остановился резко, словно натолкнулся на стену.

Дорогу им преградили.

Золото. Браслеты. Драконы на щеках, короткая борода. Лицо чужое, но она сразу же узнала его. Узнала чёрные камни глаз, узнала вещественный, как железо, взгляд, в котором столько раз читала вопросы.

Эрридус вздёрнул себя, как марионетку, в его фигуре проступило хищное предвкушение, но…

- На колени, пёс! - рявкнул жрец — и что-то сломалось.

Слова камнями рухнули на гвардейца. Она видела, как отчаянно стиснул он руки на эфесе меча, уперев его в пол, чтобы не пасть под тяжестью чужого приказа. Тело его сотрясала крупная дрожь, из-под шлема градом катился пот, губы побелели и плотно сжались.

- На колени! Знай свой место!

Ноги воина подогнулись и он мешком повалился наземь. Меч зазвенел о камни.

Дебаррача повернулся к эльфийке.

- Неужто ты забыла наши беседы? - сказал он тем, прежним голосом.

Она не ответила.

- Что есть жизнь, ты помнишь? - спросил он снова и снова ответом стало молчание.

Жрец подошёл ближе. Звякнули золотые браслеты.

- Я вижу в тебе стремление, но вижу и сомнение, которое подточило твою решимость. Знаешь ли ты, кто ты есть и чем настолько важна?

- Да, - наконец сказал она. - Я знаю.

Дебаррача кивнул.

- Ты истинная дева Танца. Избранница, что резонирует с мечтой бога. Ты защитишь наш мир от небытия, потому что лишь тебе подвластна такая сила. Но знаешь ли, почему?

Молчание.

- Ты — его воплощение в нашем сне.

Она молчала, и Дебаррача подступил ещё на шаг.

- Идём со мной. Время почти настало — но не теперь. Я помогу тебе подготовиться.

И тогда, глядя прямо в каменные глаза, она вбила в них слово за словом:

- Всё, что ты можешь — это помолиться за собственное спасение.

Камень треснул. Под ним проступило что-то живое, тёплое и гадкое, словно гной, и Дебаррача, афорион Великого храма, захлебнулся страхом и яростью.

- Ты забыла своё место, отродье! Твоя участь — танцевать для бога, а не воображать, будто научилась мыслить самостоятельно! Но раз ты так настаиваешь на уроке — я его преподам, - выдохнул он сквозь зубы, взмахивая каменным жезлом. - Я заново научу тебя всем основам — шаг за шагом, пока ты снова не станешь…

В левом глазу жреца возникла стрела. Он свалился к её ногам и заскрёб руками.

- Анауэйн-ла-Фэйн!

Больше молитва, чем имя. Больше заклятие, чем возглас.

В двери вбегали эльфы — закопчённые, в изрубленных и мятых доспехах. Во главе их шёл жутко обгоревший воин — губы обуглились и больше не прикрывали белых зубов, глаза лишились век и ресниц, кожа хлопьями опадала с почерневшего лица, а из трещин на нём сочилась густая кровь.

- Анауэйн, наша дочь от Волны и Ветра! Ты звала нас — и мы явились!

С каждым словом кожа на его лице снова трескалась, но эльф, казалось, не замечал ничего, кроме наконец достигнутой цели. Великий поход Народа увенчался успехом.

- Я помню тебя, - сказала она. - Ты Фауэн от Волны, тот, кто погубил всех своих родичей.

- Анауэйн...

- Ты погубил их всех, - повторила она, и Фауэн запнулся. - Но это уже не важно. Мне пора, а тебе, быть может, нужно остановиться и поразмыслить — в последний раз.

Она пошла к алтарю, и горстка воинов недвижно смотрела, как их цель, их святая, несравненная цель удаляется от них, почти не касаясь пола.

- Стой! Мы победили, остановись!

Лишь лёгкое качание головы.

- Анауэйн! Ты спасена, ты не должна миру, ведь ты одна имеешь значение!

И обгоревшая душа эльфа не выдержала. Забыв обо всём, он бросился следом, но дорогу ему преградила другая фигура — вся скособоченная, с мечом в руке. Шлем валялся у её ног, а по лицу блуждала насмешливая улыбка.

Фауэн резанул его походя, даже не отвлекаясь — просто вскрыл гортань и собирался броситься дальше — но вдруг споткнулся и упал на колени. Мёртвая рука эрридуса держала его за щиколотку.

Дева поднялась на алтарь и сбросила с плеч накидку.

Застыв, как изваяния, эльфы смотрели на первые шаги Танца. Тьма шевельнулась было в углах святилища — и просыпалась на пол холодной пылью. Руническая вязь на плите дрожала и дёргалась, будто убежать хотела из под ног девы. Ветер и волны, гроза и море — танец рвётся вперёд, отпущенный на свободу, руки стремительно режут воздух, и фигура, ставшая светом, не чарует, не дарит радость — но ломает и рвёт на части.

Грохот уничтоженных сновидений.

Пленник кошмара, проснись и узри, что ты содеял — и кто ты внутри, скорчись от боли, прозрей и кричи — ярче желания пламя свечи! Жарче дыхания звёздный огонь, слово прощания режет ладонь, воля и ненависть — плаха слепца, Спящий, проснись — и смотри до конца!

Дева сгорает в ярчайшем огне. Мир замирает — уже не во сне. Рушатся в пламя и пыль города. Бог пробудился — теперь навсегда.

«Я решила, что уязвлю бога так сильно, как только смогу», - думает она в последний момент. - «Надо было ему об этом сказать».