Там точно никто не выжил

Глава 1

Маленький белый космолет терпел крушение, связь с Землей прервалась. Последнее, что слышал Арчи – встревоженный голос диспетчера:

«Арчи, Арчи! Капитан» - голос звучал, как из преисподней. Обрывался, искажался, выл. Вскоре Арчи перестал узнавать его. Приборная панель погасла, его корабль взвыл, как раненный пулей зверь и сбившись с курса рухнул в неизвестном месте.

Арчи потерял сознание. А когда очнулся, ощутил сильнейшую головную боль. Ему показалось, что его грудная клетка пробита насквозь. Он открыл глаза, дрожащей рукой коснулся груди – пальцы окрасились в красный. Дышалось с трудом, но несмотря на это, Арчибальд встал, опираясь на кресло. Голова кружилась, в глазах помутнело, он немного постоял, пытаясь отдышаться. Молодой капитан земного корабля снова приложил ладонь к груди – внутри ныло, а сердце дикой птицей вырывалось из клетки-рёбер. С трудом ему удалось подняться. Придя в себя Арчи попытался выйти на связь с диспетчерской на Земле – безуспешно.

Он не знал наверняка, сколько пролежал на полу без сознания. Последнее воспоминание – то, как он лежит, немного откинув спинку кресла и мысленно рисует в воздухе, двигая красивыми музыкальными пальцами. На Земле он много рисовал, чаще не кистями, а пальцами. Этот способ был его «изюминкой». Он был убежден, что кисти лишь препятствует взаимодействию художника и холста.

Здесь, в бескрайнем и завораживающем космосе больше всего Арчи скучал по холстам и краскам. Живопись для него – не просто хобби, а целая жизнь, определяющее звено в хитросплетениях его личности. Как он любил живопись! И... Космос. Две страсти его сплетались воедино, на холсте. Картины, с одной стороны холодные и темные, но с другой, переполненные чувственностью, страстью.

Его холсты заставляли всматриваться в себя. И люди смотрели на них, как мечтатели смотрят в звёздное небо, как в бездну. На его холстах рождалась сама любовь – далекие планеты ложились сплетением рук, а глаза сияли галактиками. Там, на оставшихся на Земле картинах две планеты с общей гравитацией зависли, олицетворяя женскую грудь, а мелкие космические тела выстроились, превращаясь в линию живота.

Если он не работал с холстом, то рисовал по воздуху, визуализировал очередной шедевр. Каждый, кто видел его таким удивлялся гибкости его рук, его движениям, свойственных скорее не художнику, а любовнику. Именно в таком положении, рисующими и жестикулирующим Арчи потерпел крушение.

И так, немного придя в себя, Арчибальд двинулся к выходу. С трудом открыв дверь космолета он вышел на встречу неизвестному.

Теплое светило, точь-в-точь, как солнце, с любовью встретило его. В нос ударил запах спелых цитрусовых и морской прохлады.

Перед ним открывался мир до того дивный, что Арчи уже позабыл про боль в области грудной клетки. Огромные зеленые деревья шелестели листьями, среди которых порхали маленькие цветные птички. Арчи видел строения разных земных эпох. Не планета, а целый музей истории и искусств.

На небольшой поляне, устланной красными розами, лилиями и папоротниками стояла маленькая худая женщина. На ней было алое платье с белым кружевным воротником. А на спине белыми плоскими камешками был вышит позвоночник, перебитый выше поясницы.

Она рисовала. Заинтересованный Арчи подошел ближе и разглядел ее работы – «Сломанная колонна», точно, как оригинал, до чего искусно. А вот и еще одна – крошечная девушка, на огромной кровати – больная плачущая Фрида. И еще автопортрет, и две Фриды. Боже правый! Арчибальд замер. И сейчас она рисовала себя, только эта нарисованная Фрида уже не была такой несчастной и «разбитой». Художница обернулась в нему, сверкнув глазами. Черные тугие косы змейно переплетались на голове, украшенные цветами. Женщина, чуть покачала головой, словно жалея юношу, внезапно нарушившего ее покой. Женщина сжала руки на груди, перепачкав накрахмаленный воротник красной краской. Растерянный Арчи двинулся дальше.

Теперь он мог видеть еще несколько холстов. Звездную ночь и после с подсолнухами, то того жёлтыми, что прикоснись и обожжешься. Рядом, на небольшом табурете рисовал новый шедевр рыжий человек без уха. Новые поля рождались под его кистью, цветы расцветали и тянулись к небу. Те же мелкие мазки, только новая картина не пылала больным пожарищем Ван Гога.

Арчи не верил своим глазам, это уже не похоже ни на постановку, ни сцену театра. Он развел руками. Художник, оторвав глаза от полотна посмотрел на Арчи и спокойно сказал:

«Винсент, Винсент Ванг Гог» - и протянул руку.

Ожидая рукопожатия и прочитав немой вопрос, он добавил «да и не умирал я вовсе», но Арчи, решил, что это чудак вздумал шутить над ним и метнув в Ван Гога гневный взгляд, пошатываясь зашагал прочь.

Птичьи трели и растения, красотой своей достойные райских садов смогли унять его тревогу. Так, сам того не заметив, он подошел к обрыву, покрытому зелеными травами. Перед ним смеялся, искрился лучах солнца водопад – переливы всех цветов радуги. Арчи присел на краю обрыва. «Как хорошо» - подумалось ему. И тут же отчетливо вспомнились слова Ван Гога – «самозванца» (не хватало еще верить каждому чудаку!). «Да и не умирал я вовсе». И показалось, будто это не тот чудак их сказал, а он сам, Арчи. Рядом с собой он увидел картины... Неизвестная галактика бесстыже рисовалась лиловым засосом на шее. Вот, звезды – сияющие точки выстроились в гибкую спину и бедра. Почему-то он совсем не удивился своим картинам.

Только сейчас, сидя на краю, Арчи понял, что на нем нет скафандра, он опустил глаза и увидел, как медленно-медленно зарастает зияющая дыра в его груди. Поднял глаза и наконец-то заметил - на другом краю обрыва стоит разбитый белый космолет. Арчи только успел подумать:

«дааа...там точно никто не выжил».