Там, где погасло солнце. Добрыня.

Пролог.

Раскаленный песок хрустел под тяжелыми, окованными черным металлом сапогами высокой фигуры, закутанной в длинный, просторный плащ и с надвинутым на глаза капюшоном. Резкие порывы горячего ветра жгли глаза и наполняли нестерпимым жаром легкие, но ему это было всё равно. Отсчитав последние десять шагов, он остановился и поднял голову, всматриваясь в ночное небо, беззвучно шевеля сухими, бесцветными губами. Затем резким движением распахнул плащ и выхватил из ножен длинный клинок из черной, отполированной до зеркального блеска стали. На лезвии, от гарды до самого кончика, проступили руны, от которых исходило едва заметное, голубое свечение. Сделав короткий взмах, он с силой вонзил меч в сухую, потрескавшуюся от жара землю, после чего критически осмотрел его с разных сторон и удовлетворенно кивнул.

– Не заставляй меня ждать, – тихим, усталым голосом произнес незнакомец, и его слова сухим шелестом разлетелись по пустыне.

– Как можно, владыка! – прошептал в ответ ветер, закружившись вокруг, поднимая в воздух мелкий песчинки и пыль.

– Перестань, мне жарко, – недовольно проворчал он и взмахнул рукой, усмиряя разыгравшуюся стихию. В ответ раздался смех тысячи голосов, от которого задрожала земля.

– Пришло время вернуть должок, Фарух, – повысил голос незнакомец.

– Должок?!

Ветер взревел с такой силой, что задрожала не только земля, но даже и многие звезды не удержавшись, попадали вниз. Кривыми росчерками пронеслись молнии, раздался оглушительный гром. Казалось, что само небо готово было вот-вот расколоться на части.

– Поиграть значит решил… ну, будь по твоему, – злобно процедил сквозь зубы незнакомец и скинул капюшон, обнажая совершенно лысую голову, обтянутую бледной, матовой кожей. Его черные и глубокие словно бездна глаза, вспыхнули ярким, кроваво-красным светом. Одним движением он развязал и отбросил в сторону плащ, оставаясь закованным в легкие доспехи из черного металла, надетые прямо поверх старой, серого цвета, простой рубахи. Размахнувшись, он ударил кулаком по рукояти меча, вбивая его еще глубже в землю.

– Приказываю! – удар, – явиться ко мне! – еще удар, – сейчас!

– Перестань пожалуйста, нам больно, – донесся тихий, скрипучий голос. Ветер затих и на пустыню опустилась тяжелая, давящая на виски, звенящая тишина.

– Сам виноват, – незнакомец пожал плечами и обернулся. Позади него стоял глубокий старик с длинной, седой бородой. Голову старца покрывала простая чалма, а сам он был закутан в черный бурнус, из под которого виднелись босые ноги с крупными, узловатыми суставами.

– Я же просто пошутил, – Фарух развел руки в стороны, – обрадовался старому другу, думал это тебя развеселит. Теперь вижу, время идет, а ты не меняешься, Кощей. Всё такой-же мрачный юноша, несущий на плечах непосильное бремя.

Старик приблизился и заглянул ему в глаза, задрав голову. – Но это был твой выбор, помнишь?

– Довольно, дух. Я не для того проделал сюда этот путь. Знаешь чего мне это стоило?

– Да как же не знать, ты же поди всё с зеркальщиками дружбу водишь? Ох и аукнется она тебе. Нельзя им верить, помяни моё слово.

– Хватит! У меня мало времени, и я не стану тратить его на твою болтовню. У нас когда-то был уговор, помнишь?

Старик брезгливо скривился и посмотрел на торчащий из земли меч. – Сперва убери его.

– Торгуешься со мной? – холодный, чуть насмешливый тон Кощея заставил старика опустить глаза.

– Я прошу тебя.

– Другое дело, – кивнул он в ответ, – как-же я откажу старому другу в смиренной просьбе?

Кощей развернулся, ухватился за обсидиановую рукоять и одним движением выдернул клинок. Его лезвие было раскалено до красна. Раздался громкий, глубокий вздох, переходящий в чистый и нежный женский стон. Кощей отшвырнул меч в сторону, и тот рассыпался в прах. Когда он повернулся обратно, на месте старика стояла ослепительной красоты юная дева, обнаженная, с длинными до земли, золотыми, волнистыми волосами.

– Вот так-то гораздо лучше! – выкрикнула она и рассмеялась злым, каркающим смехом, запрокинув голову. Затем легко скользнула вперед не касаясь ногами земли и осторожно дотронулась до черного металла нагрудного доспеха, кончиками длинных тонких пальцев, украшенных золотыми перстнями и кольцами..

– Может останешься с нами? Окажу тебе настоящее гостеприимство! Молодые женщины и старое вино, зелья, какие ни пожелаешь. Прохладные купальни и фрукты, нежные и сладкие, как поцелуи любимой. А хочешь, я дам тебе золото? Много золота, так много что и не представить! Всё, что захочешь, тут же падет к твоим ногами, Владыка. Только пожелай! Всего одно желание, и я…

Кощей схватил джина за шею и сдавил ее мертвой хваткой. Облик девушки начал стремительно таять, через миг в его руке колыхалось чистое и живое пламя.

– Довольно! – рявкнул он, с силой швырнув его на землю. – Ты напрасно испытываешь моё терпение! Я начинаю сердиться, Фарух. Хочешь разозлить меня по настоящему?

– Не хочу, – коротко ответил небритый толстяк с отекшим лицом, поднимающийся обратно с земли и отряхивающий от прилипшего песка голые чресла.

– Хватит игр, дух. Мне нужен Оракул, я хочу говорить с ним.

Толстяк кряхтя потер поясницу и хитро глянул на Кощея.

– Так ведь спит Оракул. Неужто будить собрался?

– Мне нужен ответ, потом я уйду.

Джин с задумчивым видом почесал живот и нахмурился.

– Ты ведь знаешь, Владыка, всё что будет сказано - не обратить вспять, не отменить, не договориться. Пророчество Оракула…

– Фарух!

– Ладно-ладно, не мне тебя учить. Да и чего не сделаешь ради старого друга.

Джин обхватил себя руками за плечи, склонил голову и замер, не говоря больше ни слова. Первое время ничего не происходило, но затем по его телу прокатилась крупная дрожь. Кожа начала лопаться, обнажая сочащееся кровью мясо. Раздался дикий, истошный крик, послышался звук рвущейся мокрой ткани. Сломанные кости ребер вспороли грудь, и тогда Фарух схватился за голову, проламывая пальцами череп. Резким движением, он разорвал себя пополам. В небо ударил столб яркого, чистого света. Кощей невольно отвернулся, прикрывая глаза рукой. Там, где еще пару мгновений назад стоял джин, теперь возвышался ослепительно белый обелиск, по гладкому камню которого стекала густая, темно-багровая кровь. Кощей стремительно сделал два шага вперед и опустился перед ним на одно колено. По пустыне прокатился тяжкий, глубокий вздох.

– Что привело тебя ко мне? – раздался хор тысячи голосов.

– Неизбежность, – смиренно произнес Кощей.

– Чего ты ищешь?

– Ответ.

– Что дало тебе право? – взревели голоса, эхом разносясь по пустыне.

Кощей поднял голову, глядя на белый камень.

– Вечность!

– Да будет так. Внемли же мне, ибо уже грядёт:

“Когда ночной дракон сожрет светило,

И грань миров истлеет в толще вод, –

Явится муж, чей дух являет силу,

Сломать печать, что вечность стережёт.

Он не от крови, но от плоти смертных,

Его приход – как трещина сквозь твердь.

И в час, когда семь муз падут под плетью,

Увидит мир, что жизнь его – есть смерть.”

Твоя судьба, Владыка, сейчас на распутье. Печати падут, границы сотрутся, Великая Матерь вздрогнет.

Но дева уже понесла от того, кто сломает первую печать. Огонь. Только он сподвигнет мужа шагнуть через грань. Это станет твоим спасением. Это даст тебе надежду. Это приведет тебя к гибели. Решай, Владыка, время уходит.

Оракул замолчал, шум и голоса стихли, остался лишь только сухой, горячий ветер. Безжизненный камень посерел и покрылся мелкими трещинами. Кощей поднялся, с ненавистью глядя на него.

– И это всё? – злобно рявкнул он, затем коротко, без замаха пнул обелиск у самого основания. Камень покачнулся и рухнул на землю, рассыпаясь на сотни мелких осколков.

– Ты так недоволен пророчеством, Владыка? – послышался глухой, вкрадчивый голос.

– Уже не имеет значения, пророчество Оракула неотвратимо. – Кощей медленно брел по пустыне, сгорбившись будто под тяжкой ношей, и опустив голову.

– Смиришься с поражением, не приняв бой? – Насмешливый голос пронесся рядом. Кощей остановился и поднял взгляд, всматриваясь в колышущуюся от зноя, кромешную темноту.

– Призови верных мне вассалов, разыщи Демьяна, передай чтоб готовил войска. Пусть отправится в мир людей, найдет и убьет всякого, кто может мне помешать. Отправь гонцов в Зул-Таргас.

– Я слышал, что мир людей не остался без защиты. Их называют богатырями, это такие-же люди, в чьих жилах течет кровь самих Древних Богов. Их сила передается по наследству, от отцов - сыновьям, от матерей - дочерям. Эти богатыри, они могущественны и очень опасны, Владыка.

– Разыщите их всех, уничтожьте вместе с потомством. Сожгите там все дотла, но приведите того, кто способен сломать первою печать. Заманите, запугайте, подкупите – мне нет дела как это будет. Пусть выполнит свою роль, затем убейте и его.

– Одной печати не достаточно, Владыка. Это лишь капля в море, ты так и останешься запертым в своей крепости Драк-Хорн. Есть ли смысл?

– Когда падет первая печать, откроются границы между мирами. Нам больше не придется прорубать себе путь через Тропы Мертвых. Люди сами придут к нам, их глупость и алчность, их любопытство откроет дорогу для наших воинов. Кровь Древних Богов не исчезнет, рано или поздно родится наследник, достойный Доспехов Солнца и способный глядеть во тьму. Он сломает остальные печати, но к тому времени мы будем уже готовы.

Глава 1. Добрыня.

Пепел, густой и черный, лежал повсюду, куда бы Добрыня не бросил взгляд. Смешавшись со снегом, он покрывал бывший город застывшей грязью, кое-где из под сугробов виднелись обугленные остовы домов и конюшен, от которых все еще вился тонкими струйками едкий дымок. Крупные серые хлопья, словно мертвые бабочки, не спеша кружились в застывшем воздухе, опускаясь на могучие плечи богатыря.

Добрыня стоял на взгорке, там, где ещё в прошлом месяце красовались высокие, резные ворота славного города Китеж. Он медленно стянул с себя шлем и провёл рукой по лицу, пытаясь прогнать наваждение. Буран всхрапнул, перебирая ногами, и тряся рыжей гривой.

– Тише, Бурушка. Я тоже вижу, да разве это может быть правдой? – богатырь легонько похлопал коня по крепкой шее.

– А может мы с тобой с пути сбились, а? Или морок какой…

Буран коротко, негромко заржал, Добрыня тяжело вздохнул и спешился, взяв коня под узды.

– Да сам понимаю что Китеж это, – горько произнес он, разглядывая чудом уцелевшую, но сильно покосившуюся часовню вдалеке. – Вот только поверить не могу. Кто-же такое устроить мог? Что за сила тёмная?

В груди, под стальной кольчугой и нагрудником из плотной, варёной кожи, застыл дикой, отчаянной птицей крик, так и не вырвавшийся наружу.

Полтора месяца назад он покинул город по приказу Новгородского князя Родослава – прийти с Китежским войском на помощь дружине с дальней заставы, выбить войско Ордынское и освободить пограничные поселения от бесчинства и разграбления.

Тогда Настасья, загадочно улыбнувшись, сунула ему за пазуху ладанку с сушеной полынью и папоротником, приподнялась на цыпочках, потянувшись шепнула:

– Охранит тебя от силы темной да сглаза людского. Где-бы ты ни был, живой-ли, хворый-ли, домой тебя приведет. А как воротишься, мы с тобой и свадьбу сыграем.

Всеволод Святославович, что княжил в ту пору в Китеже, хлопнул богатыря по плечу, обещая по возвращению должность воеводы и место в старшей дружине. До похода Добрыня простым сотником был, старшиной в младшей дружине. Мог бы он, конечно, уже давно и тысячей командовать, и место в совете княжеском получить. Да только характером был тверд и упрям страшно. С другими-то, будь они хоть купцы заезжие, хоть послы ворожские – всегда умел дипломатию наладить. Где-то сталь и кожу для дружины сторговать подешевле, а где и простой беседой избавить город от войны и осады. А только вот, что перед князем своим, что перед советом боярским, никогда не юлил Добрыня, говорил прямо что думает. Нередко он в выражениях не стеснялся, споря с решениями и критикуя указы. За это его многие недолюбливали, но и со счетов не сбрасывали, зная силу немалую, удаль лихую, да мастерство в деле ратном.

Теперь над Китежем не висело дыма печей, разносивших на всю округу запах горячего хлеба. Не слышалось петушиного крика, ни звона колоколов, ни песен задушевных, ни детского смеха. Только могильная тишина, нарушаемая шорохом оседающей золы, да далекое уханье филина, доносившееся из глухой лесной чащи.

Где-то раздался протяжный, жалобный вой. Ему вторил еще один и еще.

Добрыня вскинул голову, прислушиваясь, нахмурил брови и потянул за узду слегка упирающегося коня. Ноги, обутые в тяжёлые сапоги, ступали по хрустящему насту. Улица, бывшая когда-то оживленным торгом, сейчас напоминала некое подобие русла застывшей реки из угля и битого, обгорелого камня. Редкие остовы домов скалились чёрными стропилами, кое-где из сугробов виднелись скелеты лошадей и коров. И ни одного человеческого тела. Совсем. Только на центральной площади, возле разрушенного храма, где возвышалась та самая часовня с треснувшим куполом, земля была вытоптана сотнями ног, словно здесь, в свой предсмертный час и собралась добрая половина города.

– Старче! – внезапно гаркнул Добрыня, заприметев одинокую, сгорбленную фигуру, копошащуюся у колодца. Фигура вздрогнула, а затем уронив деревянную кадушку, не оборачиваясь, засеменила прочь.

– Постой! – богатырь бросил поводья и припустил за стариком. – Да постой же ты!

Догнав старика, Добрыня ухватил его за плечо и рывком развернул к себе. Старик жалобно вскрикнул, беспомощно прикрываясь руками. Добрыня ахнул, и слегка отшатнулся, опускаясь возле него на колено.

Это был Тихон, местный звонарь, переживший, казалось, уже сам Велесов век. Старик этот был не из простых, пользовался в городе большим почетом и уважением. Шептались, будто ему ведомы колдовство и науки. Говорили, что умел он читать по звездам, лечить мелкие недуги и даже заглядывать в грядущее. Любил Тихон рассказывать и небылицы разные, о дальних мирах, скрытых от глаз людских, да страшных чудищах их населяющих. Говорил и о том, что многие из них живут подле людей, кто в лесах да на болотах прячась, а иные и вовсе в городах себе жили, в облик человеческий обернувшись. Одни горожане к сказкам его со всей серьезностью относились, другие беззлобно посмеивались над чудаком. Добрыня верил. Он и сам, бывало, обращался к старику за советом, а то и просто захаживал за беседой доброй и напутствием мудрым. Не раз изумлялся богатырь его острым умом, да ясным не по годам взглядом, живых и чистых, голубых что то озеро, глаз.

Сейчас лицо старика было серым от сажи, покрыто ссадинами и мелкими язвами, а на месте глаз – страшные ожоги, навсегда запечатавшие веки.

– Кто? Кто ты? – жалобно простонал он, – оставь меня, ступай себе по добру, что тебе дело до жалкого старика?

– Не бойся меня, Тихон. Добрыня я, неужто голос мой не признал? – тихо спросил богатырь. Звонарь протянул к нему сухие, дрожащие руки. Медленно ощупал холодными, узловатыми пальцами плечи, затем провел по лицу.

– Вернулся… – выдохнул он, и ноги старика подкосились. Добрыня подхватил его, не давая упасть. – Опоздал ты, сотник. Разрушил Китеж Змей окаянный, дотла сжег.

– Какой-такой змей? Кто приходил, кто город пожег? – богатырь сжал плечи старика, чувствуя, как мелко дрожат кости под ветхой рубахой.

– Говори толком, Тихон. Всё говори. Где дружина княжеская? Где сам князь?

– Аа, дружина… – Тихон махнул рукой в сторону дальнего поля, где сейчас возвышался невысокий, черный курган.

– Там все. И дружина наша, и князь-батюшка. Никого не осталось, Добрынюшка. Одного меня пощадили, глаза вот только… – старик коснулся дрожащими пальцами своего лица. Затем вдруг резко вцепился в руку богатыря неожиданно крепкой хваткой и приподнялся к нему на встречу.

– Слушай меня, внимательно слушай и запомни что говорю. То было не войско людское, Пришла Сила Тёмная, с той стороны они, из мрака выползли. Тени, Добрыня. Ни лиц, ни лат, будто и впрямь тени бесплотные. Ночью пришли, а с ними холод и смерть. Дружина наша полегла в полчаса, будто колосья спелые под серпом острым. Князь сам вышел биться, да где уж там. Ни мечи, ни стрелы ни огонь их не берут.

Сердце богатыря болезненно сжалось, в голове проносились сотни мыслей, одна другой мрачнее. Что получается? Выходит правда всё, о чем рассказывал старец? Про чудовищ, что человеческим мясом да кровью горячей питаются. Для которых нет большей радости, чем запугать, замучать, а потом и вовсе загубить душу невинную. Одно ведь дело просто слушать за чарочкой, даже если веришь и жутко становится, как представишь. Другое ‐ увидеть воочию. Тут уже не просто набег Ордынский или война с соседним княжеством. Страшное колдовство, с которым ему ещё никогда не доводилось сталкивался. Тьма, как есть, во плоти.

– А как-же остальные, Тихон? Женщины где? Дети? Где Настасьюшка моя, с ними что? – голос богатыря был глухим и скорбным.

— Увели их. Горыныч увёл, всех молодых да пригожих, детишек тоже. Когда, значит, тени-то ушли, он лично явился. Во всех трех своих ипостасях. И слушай, с ним еще один был. Сам бледный, что тот покойник. Доспехи черные, волосы черные, и глаза… страшные глаза, смотришь в них, будто в бездну глядишь. То был Дем-Харн, воевода войска темного, сын самого Кощея. Демьяном его по нашему кличут.

– Да как-же это так! Горыныч? Кощей? Ты ведь сам мне сказывал, что далеко они, в других землях правят и нет им прохода к нам, закрыта дорожка семью печатями, не в их власти печати эти сломать!

Тихон сглотнул сухим горлом, на тощей его шее дернулся вверх кадык.

– Стар я уже, Добрынюшка. Стар и глуп.

Мало что ведаю, но о чем знаю ‐ все как есть на духу расскажу. Ты дальше слушай, не перебивай, время мое уже близко.

Богатырь молча кивнул и старик продолжил.

– Демьян этот страшной силой владеет, людскими душами править. Встал он как есть, на этом вот самом месте, руки поднял, ни слова не произнес. Вышли к нему все, кто в живых остался, собрались в круг да и на колени пред ним опустились. Осмотрел он люд собравшийся, развернулся и в лес ушел. А бабы да детишки, все как один за ним поспешили. Настасья твоя последней была, до конца держалась, все на восток глядела, не едешь ли ты. Как сейчас помню, сама бледная стоит, как не живая. Но в глазах сила была, настоящая, богатырская сила. И надежда. Не сдюжила невеста твоя. Вздохнула, платочек свой развязала да наземь бросила. А после следом ушла. Как только скрылись они в чаще-то лесной, тут уже и Горыныч, змей окаянный, принялся город жечь. Перед тем как уйти, взял он два камня каленых, прижал меня к земле своей лапищей, да глаза то мне и выжег.

– Оставляю тебе жизнь никчемную, чтобы донес до богатыря русского: коли хочет он пленниц освободить да невесту свою из неволи вызволить - пусть приходит ко мне в Зул-Торгас, что в Моррокане, по ту сторону границы. А не придет - сгинут они, от лап и клыков острых, работы тяжкой да утех силы нечистой. Так и сказал.

Ярость звериная рвала душу Добрыни, сила недюжая, богатырская взывала о мщении. Хотел он вскочить на коня верного и в путь-дорогу отправиться. Не поддался Добрыня. Да и куда скакать, где тех злодеев искать? Медленно снял он с пояса флягу, сорвал колпачок и дал старику напиться.

– Помоги, старче. Покажи путь, где этот Зул-Торгас? Что за граница такая? Сколько живу - слыхать не слыхивал.

Тихон вытер губы тыльной стороной ладони и протянул флягу обратно.

– Нет, богатырь. Какая от меня теперь помощь? Вижу я смерть свою, вот она уже, за плечом у тебя стоит, дожидается. Последнее слушай. Отправляйся в лес, как войдешь - иди прямо, никуда не сворачивай и назад ни в коем разе не оглядывайся. Сколько идти будешь - не ведаю, да рано или поздно выйдешь на опушку лесную. Там будет изба, одна одинешенька. В избе той баба живет, Яглая-свет-Кинечна. Яга по нашему, значит. Ты к ней на поклон иди, глядишь и поможет чем. Она на свете посчитай уже не один век живет, с силой нечистой сама знается. Только ей и под силу дорожку тебе открыть. Да смотри, не перечь ей! Что повелит - сделай. А мое время вышло, прощай богатырь. Доброго пути, Добрынюшка, буйную голову береги, да возвращайся с победой.

Старик испустил последний, тяжкий вздох, уронил голову и тело его обмякло. Добрыня разжал пальцы, опуская тело на мерзлую землю, затем сорвал плащ со спины и, не говоря ни слова, накрыл им покойного. Буран ткнулся мягкой мордой ему в плечо и негромко фыркнул. Богатырь поднялся, взял коня под уздцы и тяжелой поступью направился к дальнему кургану, чей силуэт вырисовывался в предрассветных сумерках.

Черные, обугленные тела, изуродованные мечом и огнем, лежали припорошенные снегом и пеплом. Не узнать в них было ни дружинников княжеских, ни бояр, ни самого князя. Лишь кое-где еще угадывались фрагменты стальных доспехов, да щит один, с чудом сохранившемся гербом славного города Китеж. Едкий, чуть сладковатый, выворачивающий наизнанку запах тления ударил в ноздри. Левая рука Добрыни опустилась, сильно сжав рукоять палицы. Подумав секунду, он снял оружие с пояса, да одним махом вогнал ее в землю, по середину. Затем стянул с головы шлем и водрузил его поверх набалдашника, усеянного острыми стальными шипами.

– Простите мне люди добрые, что не было рядом, когда беда в дом пришла. Не смог я постоять ни за веру нашу, ни за честь, ни за землю русскую. Не будет теперь мне покоя на этом свете, ни днем ни ночью, покуда не отомщу я за гибель вашу, да невольниц из плена не вызволю. В этом клянусь на костях ваших.

Добрыня опустился на колени и извлек из небольшой, поясной сумки ту самую ладанку, что Настасья ему в поход с собой отдала. Развязал он тесьму красную, собрал горсть пепла с кургана и всыпал туда-же, где травки сушеные хранились.

– Быть по сему, братья. Прощайте.

Добрыня поднялся, отвесил земной поклон, затем он одним прыжком вскочил на коня и сорвавшись с места помчался в сторону леса.

Данная повесть написана в рамках литмоба "Огни славянской ночи" https://author.today/collection/9890

Глава 2. Яга.

– Эй, есть кто живой? Хозяева!

Богатырь дважды ударил кулаком в крепкую, невысокую дверь, собранную из трех широких дубовых досок. С каждым ударом, кованые железные петли издавали жалобный лязг. От третьего удара дверь немного покосилась, Добрыня сделал шаг назад и, оступившись на узенькой лесенке в три ступени, покачнулся ухватившись рукой за перила. Тонкое, в пол обхвата бревнышко с сухим треском надломилось, и богатырь, не удержавшись, полетел вниз. Буран, стоявший неподалеку, фыркнул и мотнул головой.

– Я вот тебе посмеюсь, – пригрозил он коню, поднимаясь с земли. В правой руке у него остался зажат деревянный обломок. Добрыня почесал затылок, огляделся по сторонам и аккуратно прислонил его к лесенке.

– Ну вот, влез медведь в борти - меду не видать. Добро, ежели у хозяев найдется чем ломь сладить. А уж я пособлю, раз так вышло. Да только где сами хозяева-то? Дымник чадит, да разве дело это, огонь в доме без пригляду оставлять? А, что скажешь?

Богатырь покосился на коня, Буран коротко заржал переступая ногами.

– То-то и оно, – кивнул Добрыня, – пойду, осмотрюсь, не стряслось ли беды какой.

Обойдя трижды по кругу, он вернулся к своему коню и задумчиво облокотился о попону. Небольшая, приземистая, но крепко сколоченная изба без окон. Двускатную крышу покрывали дранка и тёс. А вокруг – голая поляна, окруженная густой и плотной лесной чащей. Ни дорог, ни тропинок, кроме той, по которой они пришли.

– Видал? – обратился к коню Добрыня, – ни клети, ни хлева, ни амбара какого. Даже колодца нет. Как же они тут живут? Не нравится мне всё это.

В этот самый момент, в стене с сухим стуком сдвинулась в сторону деревянная заслонка, и в образовавшееся отверстие, шириной в локоть, высунулась головка молоденькой девушки. Длинные, черные с зеленцой волосы и бледная кожа, на которой ярким контрастом прорисовывались алые, чуть пухловатые губы. Большие, черные глаза смотрели строго и завораживающе одновременно.

– Ты чего, лиходей окаянный, удумал, а? Я тебя спрашиваю!

От неожиданности, богатырь растерялся.

– Ну? Воды в рот набрал, аль собака язык откусила?

– Да ты уж не серчай, красавица, – богатырь шагнул вперед и виновато развел руками.

– Ах, не серчать значит? Ну я вас сейчас!

Головка нырнула обратно в избу, а через миг лязгнул засов и дверь, скрипнув открылась. На порог вышла невысокая девушка в длинной, до пят, серой просторной рубахе. Он мельком глянула на покосившуюся дверь, задержала взгляд на сломанных перилах и скрестила на груди руки.

– Ломит, как лось в огороде, а шума - что от медведя в чащебе! Еще и не серчать, значит? – сердито прикрикнула она. – А вот я вас метлой-то сейчас по спинам уважу! Будете знать!

С этими словами, она резко выхватила из дверного проема метлу и взмахнула ей. Буран отступил назад и склонил голову. Следом и богатырь, приложив к груди руку, отвесил поклон.

– Твоя правда, красавица. Явились незваными, да еще и набедокурили малость. Дозволиш - всё справлю, верну как было. Только нам бы сперва отдохнуть с дороги, воды напиться. Который уж день по лесу бродим - не сосчитать.

– Да? И кто-же вас в лес-то погнал? Всё дурь ваша, людская. Сидел бы дома, хозяйство ладил да с женой любился. Нет-же, всё их на подвиги тянет. Тьфу! Воротись откуда пришел, пока беды на голову не сыскал!

– Не серчай, – в очередной раз повторил Добрыня, – да только нет больше дома, погорел город. Змей проклятый пожег. И жену мою в неволю увел. Путь я держу, чтобы Настасьюшку мою, да малых деток из лап его подлых вызволить. Без них нет мне пути обратного.

– Змей говоришь? – девушка прищурилась и спрятала обратно метлу. – А избу нашу как нашел?

– Один добрый человек мне дорожку указал. Сказывал, будто здесь я могу Яглаю-свет-Кинечну сыскать. Велел в ноги ей кланяться. Уж не ты ли и есть Яга?

– Ну, раз велел, чего не кланяешься тогда? – раздался за спиной насмешливый голос и богатырь обернулся. Позади него, в двух шагах, стояла молодая, красивая женщина с густыми, слегка вьющимися белыми волосами и пронзительно-зелеными глазами. На ней был приталенный сарафан с красной оторочкой, в правой руке - лукошко, полное ягод, в левой - вязанка из лесных трав и цветов. Добрыня снова прижал руку к груди и поклонился.

– Здрава буди, хозяюшка, Яглая-свет-Кинечна. Бью тебе челом, по наказу старца нашего, Тихона.

– И тебе не хворать, добрый молодец! – усмехнулась в ответ Яга, а затем глянула через его плечо.

– Ты чего там застыла, ворон ловишь? Быстро в дом, на стол собери, не видишь разве - гость у нас!

– Он между прочим дверь нам сломал, и перила еще, – ворчливо ответила девушка и скрылась в сенях.виновато

– Ступай в дом, Добрыня, за коня своего не бойся. Навьяна сейчас на стол накроет, а потом и Бурушке твоему овса насыплет, да воды ключевой принесет.

– И не подумаю! – донесся из избы голос, – вот еще!

– Насыпет-насыпет, – кивнула Яга. Богатырь спохватился и забрал у нее из руки лукошко, а затем воровато оглянулся.

– Откуда-ж овес и вода ключевая? Ни двора - ни колодца.

– Разве? – Мягко улыбнулась она, беря Добрыню под руку и провожая к дому. – А ты присмотрись.

И правда, неподалеку он заметил непонятно откуда взявшийся, аккуратный, крытый колодец, а позади дома вдруг прокукарекал петух.

Вопреки ожиданиям, внутри изба оказалось гораздо просторнее и уютней, чем казалась снаружи. Добротная мебель, большая беленая печь в дальнем углу, даже заморский, тканый ковер пестрел своим причудливым узором устилая пол. Богатырь сидел за крепким, дубовым столом, покрытым белой, “праздничной” скатертью, и уплетал куриную похлебку, в прикуску с горячим хлебом и сладким луком. На столе также стояло нарезанное тонкими ломтями соленое мясо, огромное блюдо с пирогами с капустой, запеченная репа, котелок ячневой каши и средних размеров, запотевший глиняный кувшин, накрытый сверху отрезом чистого, полотняного лоскута. За трапезой он поведал, как вернувшись с похода застал разрушенный город. Рассказал про Змея-Горыныча и Дем-Харна, сына Кощеева. Про клятву свою нерушимую, жену Настасью, и о том как скитался по лесу, в поисках полянки заветной. Яглая сидела напротив, подперев рукой подбородок и наблюдала за тем, как богатырь ест, время от времени заботливо подвигая к нему то хлеб, то репу. В уголках ее глаз притаилась легкая грусть. Навьяна, погрузив в печь котелок с очередным варевом, глянула в их сторону и, презрительно фыркнув, стремительно вышла из дома, прихватив с собой деревянную кадушку. Добрыня проводил ее взглядом.

– Дочурка твоя? – спросил он, кивнув на с хлопком закрывшуюся дверь. Яглая улыбнулась.

– Да куда там, откуда у меня дочери взяться? Я, почитай, слишком как век уже тут в глуши живу. Нет у меня ни детей, ни мужа. Одна я, добрый-молодец, завсегда одна.

Яга встала, подошла ближе и налила из кувшина полную чарку, протянув ее богатырю.

– Вот, выпей. Это хороший отвар, бодрит тело и дух, прогоняет дурные мысли. Я травки для него сама собираю, одна к другой.

Богатырь принюхался, холодный напиток пах можжевельником, хвоей, лесными ягодами и совсем чуть-чуть мёдом. Едва заметно пожав плечами, он опрокинул в рот содержимое, осушив чарку до капли.

– Мавка это, – продолжила Яга. Добрыня поперхнулся и отер рукой бороду.

– Как-так, мавка?

– Да вот как есть. Со своими никак ужиться не смогла, сам видишь, нрав больно вздорный. Рассердила водяного, вот он и погнал ее. Он погнал, а я приютила, жалко мне стало девку. С тех пор и живем вместе. Толковая, по хозяйству мне помогает. Вот сейчас коня твоего накормит, напоит, потом и нам с тобой баньку истопит. Попарю с дороги твои косточки молодые, потом и спать уложу. А, что скажешь, богатырь?

Яглая медленно провела кончиками пальцев по его руке. Добрыня нахмурился и поднялся. Голова слегка кружилась, в теле появилась необычная легкость. Кровь отчаянно бежала по венам, заставляя сильнее биться сердце.

– Спасибо тебе, хозяюшка, за хлеб, тепло и за ласку. Да только некогда мне в баньке париться, ждет меня дорога дальняя, да ворог лютый. Покуда голову Змея проклятого не срублю, да своих из неволи не вызволю, нет мне ни сна ни покоя. Я в том на костях поклялся, а слово мое нерушимо.

– Уверен? – Яга подошла к нему совсем близко, положив руку на могучую грудь. – Разве Тихон твой не велел меня слушать и ни в чем не перечить? Али помощь моя и не нужна уже?

Добрыня мягко убрал ее руку.

– Не серчай, Яглая-свет-Кинешна. Завсегда буду рад быть тебе гостем званым да добрым другом. Но не мужем. Мы с Настасьей перед людьми и пред небом венчаны, почитай до самой смерти. От помощи твоей не отказываюсь, велишь - любую службу тебе сослужу, век в должниках твоих ходить буду.

Яга отвернулась и плавной походкой отошла к печи. Затем, легким движением потянула поясок, сарафан соскользнул с плеч и опустился на пол. Добрыня сжал кулаки и тихо зарычал, не в силах отвести взгляд от ее гладкой, белой кожи и приятной округлости бедер. Яга резко обернулась, взмахнув волосами. Богатырь чувствовал, как сердце забилось еще сильнее, а тело буквально налилось желанием.

– Разве я совсем не по нраву тебе, добрый молодец? – игриво спросила она, проведя рукой по высокой груди.

Добрыня с трудом сдержался, чтобы не рвануть к ней. Перед его взором предстала картина, как он хватает Яглаю за нежные плечи, бросает на стол а затем берет ее грубой силой, как зверь. Ему казалось, что он уже слышит ее сладострастные крики, срывающиеся на стон.

Нервным движением, богатырь потянул за тонкую веревку на шее, доставая ладанку, которую успел повесть, пока бродили по лесу. На случай, чтобы не потерять. Сжав ее в левой руке он крепко зажмурился и помотал головой. А когда открыл глаза, то увидел что Яга снова сидит за столом, как ни в чем ни бывало. И сарафан на ней снова, а сама глядит насмешливо, и совсем немного сердито. Добрыня вытер с лица проступивший пот и вернул ладанку на место.

– Да, богатырь, вижу я что Настасья твоя не так и проста, как можно подумать. В дорогу она тебя собирала? Не отвечай, и так знаю.

Добрыня молча опустился обратно на лавку, не сводя с Яги глаз.

– Ладно, добрый молодец, кто знает, может и правда сдюжишь. Быть по сему! Помогу я тебе добыть Кладенец, дам тебе провожатого, сам-то ты дорогу в Моррокан вовек не сыщешь. Но сперва, сослужишь мне службу, как сам решил.

Богатырь сглотнул и опасливо глянул на давешний кувшин с холодным отваром.

– Отправляйся на Гнилое Болото. Найди там Кикимору, стребуй с нее водицы живой и принеси мне.

– И всё? – недоверчиво спросил Добрыня.

– И всё. Ну, ежели передумал, так и скажи. Не обижусь, но и помогать не стану, так и знай.

– Я ведь говорил Яга, мое слово твердо. Говори, куда путь держать.

– Навьяна! – позвала Яга и дверь тут-же открылась. – Собирайся, с богатырем на болото пойдешь.

Мавка вскинула голову, и уперев руки в бока, презрительно глянула на Добрыню.

– Это еще с чего-бы? – спросила она сварливо.

– С того, что я так велю, – отрезала Яга. – А ты, – обратилась она к богатырю, – ступай-ка на двор. Коня своего пока расчеши что-ли, негоже мужику в избе ошиваться, когда девицы молодые собираются.

– Да мне все едино, – повела плечом мавка, на ходу снимая свою рубаху. Добрыня резко поднялся, и быстрым шагом направился к двери.