Сын бездны

Глава 1

Сын бездны.

1

В то утро почти весь город собрался в порту. Пристань была наполнена самым разным людом.

Ремесленники, швеи, прачки. Они ждали сыновей, братьев, мужей и любимых. А вон там, отдельно от простых людей, стоят купцы, банкиры, аристократы. Крутя в руках роскошные зонтики от солнца, девушки и дамы, вытягивая свои очаровательные шейки, украшенные жемчугами и брильянтами, пристально вглядываются в синюю даль моря. Молоденькие аристократочки, почти не поворачивая очаровательных головок к своим спутникам, задавали беглые вопросы. Ответы спутников не задерживались в этих очаровательных головках, как, впрочем, и вопросы в головах их собеседников. Однако это вовсе не говорило об их глупости. Многие дамы могли поддержать светскую беседу, и не только о погоде. Мужчины обладали аналитическим складом ума – каждый из них заботился о своем благосостоянии сам. Но и они, с плохо скрываемым нетерпением, не вникали в разговор.

Чуть поодаль – еще несколько групп людей. Дорогие куртизанки, с пальцами унизанными кольцами от лучших ювелиров и в глубоко декольтированных платьях. Девицы легкого поведения рангом пониже. И просто уличные девки. Они шушукались, время от времени хихикая.

Даже ловкие карманники, которые тоже шныряли в толпе, не были заняты своим привычным делом. И это было странно – ведь такое количество народа сулило богатую прибыль.

Плоские крыши припортовых домов, да и портовых складов, густо усеяны ребятней. Они, не смотря на происхождение, толкаются, шумят и всматриваются, всматриваются, всматриваются, до боли в глазах, в горизонт.

Пожалуй, только самые немощные остались дома. Те, кто не смог сам дойти до пристани. Да еще небольшое количество солдат из городского гарнизона. Сейчас они, наверняка, стоят, или сидят на своих постах и проклинают своих офицеров, назначивших именно их на сегодняшнее дежурство.

Люди начали собираться еще до рассвета. Стараясь оказаться в первых рядах, они приходили, когда солнце еще даже и не думало показывать свое лицо, возвращаясь после ночного отдыха.

А когда умерла ночь и, после нескольких мгновений самого темного времени, заря накатила на город, она стала выхватывать из мрака одного за другим, каждого человека. Идя волной, впереди своего отца, со стороны моря, заря как бы вбирала в себя все то ожидание, все то нетерпение и всю ту жажду, что принесли с собой в порт жители города. И забрав частичку этого у первых, заря неслась по городу – и все больше людей, чувствуя ее прикосновение, ощущали, как такие же чувства пробуждаются в них, вспоминали, что сегодня за день и, едва успев позавтракать, спешили присоединиться к тем, первым, уже пришедшим в порт.

Заря ушла, уступив место своему гордому отцу. Солнце глянуло на город своим ярким обжигающим взглядом и удивилось – привычно шум не доносился до него. Улочки были пусты. Пробежав лучами по всему городу, солнце удивилось еще больше – все люди были в порту и явно чего-то ждали. Найдя, наконец-то, жителей, солнце немного успокоилось и начало свое восхождение к вершинам неба.

Ни солнце, ни его дочь заря, даже не задумались о причине столь необычного поведения людей. А если и задумались, то не о причине - просто подивились причудам жителей города и только.

Впрочем, причина у горожан была и очень веская. Нет, конечно, это было не вторжение вражеского флота. В этом случае стоящие в порту фрегаты, галеоны и прочие суда спешно выстраивались бы в боевой порядок; канониры суетились бы возле своих орудий, раздавая нерадивым помощникам затрещины и оплеухи.

Торговый караван тоже вызвал бы у людей меньше эмоций. Все уже привыкли к товарам, добывающимся в самых экзотических местах и чернокожим невольникам, сгружающим тюки с этим товаром всякий раз, как корабли купцов заходили в порт.

Не было в порту и монахов, яростно взывающих к небесам и предсказывающих кары страшные на головы нераскаявшихся грешников.

Все было по-другому.

Люди ждали появления одного единственного корабля. Но, что это был за корабль.

О, гордость короны. Черная жемчужина в ожерелье королевы. Самый быстрый и самый мощный варшип во всем флоте. И построен он был на верфи этого города. Почти вся команда, за исключением капитана, да еще парочки офицеров были родом отсюда.

«Сокол» ушел в плавание девять месяцев назад, в составе военной эскадры. И уже в первых боях показал себя. Испанцы тряслись от страха, завидев шестидесяти пушечного красавца. Соратники в одну глотку выли от восторга, наблюдая, как очередная жертва «Сокола», уже мало напоминая корабль, погружается под воду. Сила и слава. Да, именно такой девиз королева повелела вырезать на рулевом колесе корабля.

Совсем недавно, зайдя пополнить запасы воды и провизии, торговый барк принес новость – «Сокол» шел домой. Испанцы, проиграв на море, отступили к своим крепостям и затаились. Эскадра вернулась в порт столицы, оставив позади несколько каперов. На моряков сыпался дождь из наград и милостей. Не обошли вниманием и «Сокол» - корабль был отпущен домой. Моряки ликовали – дома их ждали жены и любимые, родители и друзья. И им оставался всего-то месяц, что бы увидеть родной порт и сойти на землю родного городка.

Месяц почти истек. Точнее, от него оставался один день. Сегодня корабль должен был вернуться.

Вот такая была причина, собравшая весь город в порту. Каждый ждал, каждый не мог сдержать нетерпения. Когда? Когда? Ну же…. Вот сейчас на горизонте покажется парус, и корабельные пушки грянут в приветственном салюте….

День перевалил за свою половину. Солнце, постояв немного в зените, двинулось на покой. Паруса не было. Однако люди не расходились. Мало ли что может задержать корабль в пути.

Они стояли так еще очень долго. Первыми ушли банкиры и купцы. Их ждали ссуды, векселя, покупатели. Потом ушли карманники и аристократы. У них тоже нашлись свои дела. Постепенно люди разошлись по домам. Недоуменно переговариваясь – что могло задержать самый быстрый корабль королевы на родине. Впрочем, они не теряли надежду и уславливались завтра вновь встретиться на пристани.

Вечерние сумерки сменились ночью, в порту остались только рабочие, причал опустел. Бриз лениво шелестел следами людей – какими-то бумажками, обрывками материи и прочим мусором.

Только одна одинокая фигура стояла у самой воды и вглядывалась в ночной горизонт, в надежде увидеть парус.

Припозднившийся карманник, вышедший к воде из портовой таверны, удивился, заметив ее. Однако подходить не стал. Деньги у него были, голова гудела от выпитого эля, и единственным его желанием сейчас было склониться над водой и дать отдых измученному «удовольствиями» телу. До завтра, говорил себе вор, ведь завтра вернется «Сокол».

А Марго, дочь кузнеца еще долго стояла на остывающей пристани.

Следующий день начался точно также. Солнце вновь увидело толпы людей и также их проводило.

И вновь встретило, но уже изрядно поредевшую, на третий рассвет нового месяца.

«Сокол» не вернулся. И все поняли – корабль уже не придет назад. Вест город оделся в черное, в церквях начались молебны. Только Марго продолжала ждать, до боли в глазах вглядываясь в темный горизонт и сжимая в ладонях ткань своей юбки. Она надеялась. Ведь Сем дал ей клятву. Он обещал вернуться и ее брат, ушедший юнгой. Они должны были вновь обнять ее.

На седьмую ночь, измученная девушка увидела, как к берегу дрейфует обломок дерева. Волны, словно в насмешку, медленно тащили его, а потом швырнули со страшной яростью на камни причала, почти к самым ногам Марго.

Девушка упала на колени и провела пальцами по дереву. Видеть она не могла – слезы, вызванные черным предчувствием, застилали взор. Пальцы почувствовали первые буквы, вырезанные на куске борта «СО…». «Сокол» действительно погиб. Теперь исчезла последняя надежда.

Марго рыдала. Они были мертвы. Самые дорогие ей люди – мертвы. Девушка вновь и вновь проводила руками по доске в тщетной надежде ошибиться, прочесть другое название, только не «Сокол».

Внезапно ее руки наткнулись на небольшой камешек. Марго поднесла его к глазам, чувствуя, как по руке скользнул пропитанный солью кожаный шнурок. Она судорожно сжала его. Куриный бог. Страной, изломанной формы. Марго сама надела его на шею Сема.

Ночь прорезал женский крик, полный отчаяния и боли.

На самой границе порта и города, нищий, кутаясь в жалкие лохмотья, бывшие некогда одеждой, задрожал. Он подтянул колени к подбородку, пытаясь стать незаметней, меньше, только бы плач бань-ши пронесся мимо, не коснулся своим холодным дыханием.

2

Ветер бился, пойманный в ловушку парусов и в надежде вырваться на свободу, гнал тяжелое судно по морской глади. Яркое полуденное солнце слепило сидящего в вороньем гнезде, впередсмотрящего - он то и дело прикладывал ко лбу руку, пытаясь хоть как-то защититься от солнца. Рябчик его пропитался потом, впрочем, подобные неудобства терпел не он один – вся команда стремилась свести к минимуму количество одежды.

Единственным исключением из правил были офицеры. Капитан и его помощники стойко терпели жару, не расстегивая даже верхних пуговиц своих мундиров. Офицеры не сомневались, что пассажиры следующего за ними «торговца» наблюдают за ними, особенно женская половина. Корабли шли почти вплотную друг к другу, оставляя небольшое расстояние для маневров, поэтому их палубы взаимно просматривались. Поэтому офицеры и стремились показать образчик стойкости военных офицеров королевского флота. Простым людям можно быть слабыми – в них нет особой крови.

Поэтому и стояли офицеры военного корабля, флота Ее величества королевы, одетые по всей форме; в душе проклиная немилосердное светило и жаркий ветер, бьющий в лицо.

Нужно сказать – старания их были отчасти вознаграждены. Женщины, прогуливающиеся по палубе, действительно уделяли им большую часть своего внимания. Вот только внимание это было двояким. Одни, в большинстве своем молоденькие девушки, только-только достигшие того возраста, в котором отцы уже подыскивают им подходящую партию, с неподдельным восторгом смотрели на офицеров. В их юных мечтах они представлялись рыцарями минувших лет, готовыми на все, ради мимолетной улыбки прекрасной дамы. И было вполне понятно, что этой дамой каждая считала себя.

Женщины постарше, с задумчивым видом бросали на офицеров редкие взгляды. Они пытались определить, что это - военная гордость, или военная глупость – находиться на жаре в наглухо закрытой одежде. Тем более что совсем рядом, на мостике, капитан «торговца» распекал одного из помощников, «щеголяя» простым матросским рябчиком, и если бы не капитанская фуражка, то большинство пассажиров и не признали бы в нем капитана. Таким образом, дамы думали, что, конечно, офицеры великолепны в своей форме, особенно если учесть, что все они в меру молоды, но стоит ли умному человеку так себя истязать.

Мужская часть пассажиров мало интересовалась видом офицеров. Впрочем, их мысли очень сильно зависели от того, в какую сторону направляли взгляд идущие рядом с ними женщины, или девушки, и что в этих взглядах читалось. Соответственно, иногда в адрес офицеров направлялись разного рода не лестные замечания. Не звучащие, однако, вслух.

За время плавания подобные ситуации успели превратиться в некое подобие ритуала.

Приданный для охраны военный корабль еще ни разу не вступил в бой. Время затишья царило в королевских водах.

Испанцы разбиты, и не скоро соберутся в новый завоевательный поход во славу католической церкви и ради расширения территории Испании. Пираты временно сыты – каперский патент и прощение королевы стали отличным источником дохода в военное время.

Так что, не имея возможности показать свою доблесть в бою, офицеры искали другие пути привлечения внимания. Время от времени они бросали взгляды на охраняемое судно, пытаясь найти глазами наиболее понравившуюся девушку, или женщину. Офицеры уже предвкушали, как в том городе, куда они направляются, будет устроен званый вечер и появится официальная возможность поухаживать за красоткой. Некоторые, особенно молодые и горячие, уже представляли себе, как касаются губами нежной бархатистой кожи руки, а может, даже, кокетливо оголенного, по последней моде плеча.

Но все их мечтания разбивались о суровую действительность. Они были в море, и до цели оставалось еще пять дней пути. Поэтому приходилось сдерживать яростный поток горячей крови, моментально вскипающей при виде лукавого постреливания глазками, или ответной благосклонной улыбки. Так и продолжалась эта игра, к взаимному удовольствию обоих сторон, уже семь дней. Продолжалась с переменным успехом, как, например, сегодня, когда женщины пытались решить, насколько разумно ведут себя офицеры и не перегрелись ли они в лучах солнца и женского внимания.

Солнце неторопливо стремилось к закату, спускаясь, все ниже и ниже, к кромке моря. На обоих кораблях склянки отзвонили нужное число раз, символизируя четыре часа. Большинство дам уже удалились в свои каюты, что бы освежиться и привести в порядок свои наряды перед вечерним чаем. В это время на палубе военного корабля появился новый человек.

Появился он из нутра корабля. Рубашка, с закатанными до локтей рукавами, была покрыта копотью – такая оседает на стволах корабельных пушек. Руки и лицо его также были покрыты этой копотью. Наверное, если бы его брюки были другого цвета, а не угольно черного, копоть была бы видна и на них, а так – сразу не разобрать.

Человек потянулся всем телом, словно после тяжелой работы, вдохнул остывающий воздух полной грудью. После чего тряхнул головой и надел фуражку, с офицерской бляхой. Бляха ловила лучи солнца, стремясь показать всем, какая она чистая, блестящая. А человек еще раз потянулся, разминая уставшие за день мышцы, и пошел на нос корабля.

Его окликнули с мостика. Человек остановился на минуту, приветствуя знакомых, и вновь направился на нос. На конвоируемое судно он даже не взглянул.

Опершись о край борта, офицер стал вглядываться в далекий горизонт, щурясь от солнечных лучей, норовивших забраться под веки. На его лице играло странное выражение, смешавшее воедино мечтательность и жесткую сосредоточенность. Словно смотрел он на что-то очень дорогое его сердцу, но скрывавшему тревожную искру, бьющуюся в самой глубине и подсвечивающую прекрасную картину мрачноватыми тонами опасности.

Что-то беспокоило его в, казалось бы, безмятежной картине окружающего. Несмотря на относительно молодой возраст, ему было не более двадцати шести, он по праву слыл среди знакомых лучшим морским офицером. Начиная юнгой в тринадцать лет, он буквально прожил на кораблях все это время. Знатность его семьи, от которой он и сбежал в свое время, буквально толкала его к чину. Который он и получил года четыре назад. Вот только заслуги титула были тут ни причем – просто он действительно был его достоин.

Некоторые молодые сынки высокородных семейств, получившие чин едва ли не по наследству, посмеивались его привычке все свободное время проводить среди матросов; на оружейной палубе, или высоко на вантах, он был частым гостем. Ему были безразличны мнение и колкости сослуживцев. В свою очередь, простые матросы были готовы растерзать кого угодно за него. Старшие офицеры и капитан знали об этом и частенько осаживали не в меру зарвавшегося юнца.

Таким был этот человек, разменявший много лет назад сытое будущее на призрачную свободу. И самое интересное – таким же он виделся в глазах матросов, офицеров, друзей и, о, увы, недругов. Просто смотрели они все по-разному, а, посмотрев, примеряли на увиденный образ, сшитый по своим меркам сюртук.

Все то время, пока он смотрел на море, на его лице читалось только беспокойство – чувство отсутствия какого-то мелкого привычного штриха. Но вот, в какой-то неуловимый момент, брови сошлись на переносице, тело жадно потянулось вперед. Казалось, человек все-таки определил причину своего беспокойства.

В следующий момент выражение на лице резко сменилось, превратившись в замешательство, а вслед за ним и в удивление. Оттолкнувшись ладонями от борта, человек резко развернулся и задрал вверх голову, отыскивая взглядом «воронье гнездо».

- Эй, впередсмотрящий! – прокричал он, привлекая внимание человека сидящего в «гнезде».

Впередсмотрящий, молоденький матрос, только-только вышедший из возраста юнги и совершавший свое первое плавание в новом звании, вынырнул откуда-то из самой глубины своего поста, где он пытался прятаться от солнца, не в силах более выносить его жаркий взгляд; и тут же перегнулся через бортик, высматривая того, кто его позвал.

- Да, сер! – выкрикнул он, замечая офицера.

- Что по курсу?

Паренек замер на какое-то время, пристально вглядываясь в море впереди корабля.

- Чисто, с…, - впередсмотрящий оборвал себя на полуслове. – Прямо по курсу грозовая туча, сер!

Офицер вновь развернулся к носу корабля.

- Пропала! – голос впередсмотрящего был полон удивления. – Нет, вот она!

Казалось, парень немного успокоился, а вот офицера поведение тучи только обеспокоило.

- Куда она идет? – прокричал он

Впередсмотрящий опять замер, а затем выдал фразу, полную испуга.

- Прямо на нас!

Офицер тут же развернулся и кинулся к мостику. Надо было менять курс. Иначе корабли угодят в самое сердце бури. И хорошо если это только гроза, а не дитя столкновения двух ветров, сцепившихся в схватке. Такое дитя способно опустошить прибрежный городок, разрушив половину домов. Что уж тут говорить о двух кораблях, да еще в родной стихии шторма, рядом с его колыбелью.

Уже взбегая по ступеням на мостик, офицер почувствовал, что ему на шею шлепнулось, что-то тяжелое и влажное. Он машинально провел рукой, вытирая шею и замер, уставившись на ладонь. Та была покрыта необычной жидкостью, напоминавшей чернила. Офицер потер пальцы, пытаясь определить консистенцию этого чуда, но его отвлекли крики, взорвавшие лениво дремавшую тишину двух кораблей.

Услышав в общей какофонии голос впередсмотрящего, офицер развернулся в его сторону.

Зрелище, представшее его глазам, было столь же завораживающим, сколь и ужасным.

Вскипевшее, в считанные секунды, море исторгло из себя гигантскую волну чернильного цвета. Та, к безмерному удивлению офицера, оторвалась от породившей ее поверхности и в мгновение накрыла оба судна.

Офицер почувствовал, как намокает его одежда от невероятной черной влаги. В его голове уже путались молитвы Деве Марии и множеству других известных ему заступникам; накрывшая их волна не обрушилась на корабли галлонами воды, но подобно плотному туману, напрочь ослепила всех. Офицер вновь бросился наверх, оскальзываясь на каждой ступени.

На мостике он столкнулся с другими офицерами, недоуменно оглядывающимися. И тут корабль качнуло из стороны в сторону. Словно взбесившееся море решило не ждать подхода ветра, а само втянулось внутрь себя и выплеснулось двумя валами по обоим бортам. Людей расшвыряло по мостику, кто-то даже улетел на палубу. Офицер тоже почувствовал, что тело больше не слушается его. Потом был тяжелый удар затылком об ограждение мостика.

Мир поплыл перед глазами. На секунду офицеру показалось, что черная пелена разошлась, и он увидел нечто…, но свет окончательно померк, а тело налилось свинцом.

Последнее, что он слышал, было тяжелое плюх-плюх-плюх – черный дождь наконец-то пролился.

3

Опираясь на новенький мушкет, Младшенький устало рассматривал входящих в город людей. Вообще-то, Младшенького звали Чарли. Но был он пятым сыном в семье и, ко всему прочему, самым молодым в городском гарнизоне. Из-за этого иначе как Младшеньким его не называли. Чарли поначалу обижался на сослуживцев, а потом привык и уже неоднократно ловил себя на том, что пытаясь завязать знакомство с очередной миленькой девушкой, представляется прозвищем, а не именем. Некоторым это нравилось. Им нравилось, поглаживая мускулистое тело парня, шептать ему в ухо томным голосом: «Младшенький, поласкай мою грудь». И девушек совсем не смущало, что шепчут они в ухо парню, лет на пять старше их самих.

Младшенькому было скучно. Года три назад, когда он только попал в гарнизон, ему действительно нравилось стоять у ворот и рассматривать людей. В большинстве случаев, внимание стражника доставалось молоденьким девушкам. К их фигуркам Младшенький прикипал взглядом на все то время, пока их непосредственный командир, капрал Джошуа, взимал пошлину. Других солдат он тоже рассматривал. Подчас с не меньшим энтузиазмом, чем девушек. Все ему было интересно. А потом надоело. Нескончаемые вереницы людей входили, или выходили из города. Лица сменялись лицами, а содержимое, зачастую, оставалось тем же. Младшенький заранее знал, о чем думает вон тот, в серой шляпе, торговец. От чего постукивает по рукояти сабли молодой дворянин. Нет, не от нетерпения. От чего? Не скажу. Сами догадывайтесь, а еще лучше поменяйтесь с Младшеньким местами, да постойте у ворот три года. Сами все поймете.

Взгляд солдата неторопливо перемещался с одного лица на другое. Часто он наталкивался на знакомое. Вон мельник с дальней мельницы – опять привез муку. А вон с той молодицей он провел неплохую ночь около года назад. У младшенького была отличительная черта – он великолепно запоминал лица. Собственно поэтому начальник гарнизона и определил его на городские ворота. Память у парня хорошая, читать по лицам он научится. Что еще нужно? Младшенький проводил молодицу взглядом, отмечая как покачивается аппетитная грудь, бесстыже натягивая платье и как голодным волком зыркает по сторонам крепкий парень в добротной одежде, идущий рядом с женщиной – явно муж. Солдат хмыкнул, когда только успела, и вернулся к потоку людей….

От удивления Младшенький даже выпрямился, отодвигаясь от нагретого щекой ствола мушкета. Он готов был поклясться, что более странного человека не видел. Да, что там это, он не видел, даже, откуда тот появился. Ведь секунду назад, ну может пять, но ведь его не было поблизости. А протолкаться сквозь толпу желающих попасть в город, пусть ты и монах, это, это…, все равно, что уговаривать девку пойти с тобой даром. Пока подобные мысли проносились в голове Младшенького, монах, поскольку никем иным этот человек быть не мог, уже подходил к капралу Джошуа, отодвигая, но, не откидывая капюшон своей длиной коричневой рясы, ровно настолько, что бы дать рассмотреть лицо.

Младшенький впился глазами в открывшееся лицо. Солдат и сам не мог сказать с чего бы это. Словно было в этом монахе что-то неправильное, не соответствующее его сану. Что-то, что толкало Младшенького, вызывая интерес и настороженность одновременно. Он уже совсем собрался, было, подойти к капралу и шепнуть о своих подозрениях, когда Джошуа, видно сам терзавшийся подобными сомнениями, попросил у монаха верительные грамоты его монастыря. Конечно, подобных грамот могло и не быть. Отцы настоятели вовсе не обязаны снабжать ими каждого из своей братии. Но отсутствие подобных бумаг давало совсем небольшую возможность оставить подозрительного монаха перед воротами в город, а не за ними. Однако у этого монаха грамоты обнаружились и были, судя по лицу начальства в полном порядке. Капрал что-то черкнул в толстой учетной книге, но пошлину с монаха не взял. Тот, в свою очередь, благословил офицера и, надвинув капюшон поглубже, прошел сквозь ворота в город, провожаемый взглядом одного из солдат.

Когда, примерно через час, Младшенький попытался вспомнить лицо столь заинтересовавшего человека, у него это в первый раз не получилось. Он помнил рясу, подпоясанную простой веревкой, фигуру, а вот лицо нет. Как не старался, память упрямо молчала….

Толстый хозяин трактира поднял взгляд на только что вошедшего в его заведение человека и, разочаровано, хмыкнул – бродячий монах. Нет, конечно, трактирщик был рад, что один из служителей церкви почтил его визитом. Вот если бы этот розовощекий толстячок, показушно подпоясанный веревкой, на которой болтается кружка для милостыни, еще бы и заплатил. Впрочем, видеть лица монаха, как и его руки, у трактирщика не было возможности. Лицо скрывал капюшон, а руки прятались в широких рукавах коричневой рясы. Рассуждая так, трактирщик полагался на богатый жизненный опыт. Подаривший ему стойкое убеждение – все бродячие монахи питаются не хуже правителей и в вечерних молитвах тщательно замаливают грех чревоугодия.

Монах шел по залу, смирено глядя себе под ноги, прямо к стойке, за которой стоял хозяин. Несколько раз ему пришлось высвобождать руку из плена рукава, что бы благословить кого-то из мирян. Трактирщик с удивлением уставился на эту руку еще в первый раз. Вначале она показалась ему слишком длиной. Потом он понял, что принадлежит она человеку далеко не самых объемных форм. Возможно это новообращенный. Только недавно расставшийся с мирской жизнью и еще не до конца перенявший замашки бродячей братии. Ну что ж, сейчас все узнаем, вот он уже почти возле стойки и поднимает руки, что бы отбросить капюшон.

На трактирщика взглянули холодные глаза цвета осеней листвы. Потом, в самой их глубине заплясало понимание. Просто понимание. Суетности мира, удивления трактирщика, греховности плоти, всего этого и еще много чего другого. Понимание растекалось по взгляду монаха, согревая его, прогоняя холод. Всего через секунду взгляд этого человека стал действительно взглядом монаха – таким, каким ему положено быть.

Оторвавшись от глаз, трактирщик посмотрел на лицо. Не очень худощавое, с волевыми чертами. Подбородок прячется в небольшой, но довольно густой бородке, губы слегка растянуты в приветливой улыбке. Монах ждет. А трактирщик продолжает вглядываться в лицо, больше подходящее советнику королей древности – сильному, умному, а не бродячему монаху. Впрочем, это все сверху, хозяин это понимает, но не может поймать еще одной мелочи – неуловимой тени, или, быть может блика, придающего лицу какое-то особое выражение, скрытое от большинства людей. Пытается поймать и осторожно, что бы не обидеть монаха, вздыхает, не ему пытаться читать в этом лице.

- Мир тебе, сын мой, - произнес монах, правильно истолковав вздох трактирщика.

Голос у монаха глубокий, словно звуки органа, и в нем слышится уверенность в себе и доброта. А еще в нем звучит отблеск пламени, словно угли, только-только подернувшись пеплом, ждут ветра – разгореться, вспыхнуть.

- Благослови, отче, - говорит трактирщик вместо приветствия. И ведь не хотел вот так сразу, а само вырвалось впереди приветствия. Словно что-то внутри тянулось к странному человеку в рясе, стремилось получить побыстрее его благословение.

Монах улыбнулся и начал произносить привычную формулу благословения, поднимая с груди ничем не украшенный медный крест, висящий на прочной волосяной веревке. Вторая, такая же, веревка убегала под рясу и явно была чем-то утяжелена, словно там скрывался другой крест. Впрочем, так могло быть. На простенький медный крест воры, самые проклятые из них – не чтящие господа совсем, скорее всего не позарятся. Хотя, осадил себя трактирщик, какое мне дело, что монах носит под рясой. Это его дело. Трактирщик смирено склонил голову, получая благословение, а затем с ожиданием посмотрел на гостя. Ведь что-то ему понадобилось от скромного сего заведения.

- Скажи, сын мой, не найдется ли у тебя кружки воды и тушеных овощей с грибами, для странствующего монаха?

Трактирщик на секунду замялся, прикидывая, насколько уместно будет заикнуться о плате и, главное, как.

- Не бойся, сын мой, - усмехнулся монах, заметив терзания трактирщика. – Я заплачу за еду. Я и зашел в твой трактир потому, что не смог найти городской церкви – объяснения горожан оказались столь противоречивы, - монах вновь улыбнулся и положил перед трактирщиком три медные монеты, извлеченных откуда-то из широких рукавов рясы.

- Ну, это не трудно. Я пошлю с вами мальчишку из прислуги – он покажет дорогу. Сразу после обеда, - быстро добавил трактирщик, одним взмахом руки сметая лежащие перед ним монеты в широкий карман, оказавшегося чистым, фартука.

Монах кивнул и направился к отдаленному столику, пустовавшему все это время. Столик был небольшим – всего два человека разместились бы за ним. Да и стоял он почти у дальней стены, но монаху он приглянулся. Он сел за него, развернувшись лицом к залу и входу, и полностью откинул капюшон, явив миру гладко выбритую тонзуру с широким венчиком густых черных волос.

Парочка бродяг, сидевших за три столика от монаха, уставилась на него с вполне определенным интересом. Однако, они тут же отвели глаза, встретившись взглядом с монахом. Трудно сказать, что увидели оборванцы в глазах странного человека, но, судя по вздрагивающим плечам, всякое желание встречаться с ним где-то в переулке у них пропало. Монах удовлетворено кивнул и обратил внимание на обед, появившийся на столе благодаря молодой, пышнотелой служанке. Девушка быстро выставила на стол тарелку тушеных овощей с грибами и высокую пузатую кружку с крышкой.

- Благослови тебя Бог, дочь моя, - поблагодарил монах, глядя на девушку.

Та улыбнулась и, бросив напоследок заинтересованный взгляд на священника, ушла обслуживать других гостей трактира.

Монах ел не торопясь, словно поджидая кого-то. Он тщательно пережевывал пищу, запивая ее небольшими глотками воды, и время от времени бросал взгляды на вход. Он провожал или встреча людей быстрым оценивающим взглядом и, очевидно, не найдя нужного возвращался к своим овощам. Несколько раз мимо него прошли девушки из прислуги, заинтригованные его появлением и той неторопливостью, с которой он ел. Прошло около часа, прежде чем тарелка показала дно. Монах допил остатки воды, потянулся, разминая затекшие за время сидения мышцы.

…Неслышной тенью девушка скользнула в трактир. Хозяин посмотрел на нее и тяжело вздохнул – Марго. Бедная девушка. Она не смогла сохранить рассудок после исчезновения жениха и брата. Оба служили на «Соколе» и оба не вернулись домой. Как и многие другие, добавил про себя трактирщик. С тех пор дочь кузнеца жила в своем маленьком мире искаженных снов. Она часто спрашивала у людей, не видели ли они ее жениха, Сема, или ее брата, Бобби. Люди качали головой и украдкой вздыхали. Жаль все же девушку.

Вот и сейчас Марго ходила от столика к столику со своим единственным вопросом. Билл, трактирный вышибала, зорко следил, что бы кому-то ни взбрело в голову обидеть умалишенную. Этот здоровяк, перешагнувший тридцатилетний порог, благоволил к Марго и, по мере возможностей, опекал ее. Когда надо отшучиваясь от замечаний окружающих, когда надо, пуская в дело тяжелые кулаки. Впрочем, почти все сегодняшние посетители знали девушку.

- Простите, отче, вы не видели моего Сема?

Девушка склонилась над столиком, с надеждой вглядываясь в глаза монаха. Тот, уже собравшись вставать, с интересом посмотрел на Марго. Монахи мастера читать чужие души. Человеку понадобилось меньше секунды, что бы все понять.

- Я долго в пути, - произнес он, - был в разных странах, встречал множество людей. Присядь, дочь моя, и расскажи мне о Семе, может, я сталкивался с ним.

Глаза девушки радостно засияли и она села напротив монаха. Билл заворочался в своем углу, стараясь превратиться в слух.

Монах слушал очень внимательно, а Марго говорила и говорила. Казалось, девушка только и ждала возможности рассказать о своем женихе. Монах не перебивал девушку, не задавал вопросы. Изредка он кивал, или, если было нужно, улыбался девушке….

Постепенно зал пустел – оставались лишь заядлые выпивохи да те, кому не куда было торопиться. Билл устало оперся о стену, прикрывая глаза – вышибала стал немного меньше беспокоиться о девушке. Было похоже, что монах не хочет худого бедной безумице. Трактирщик перевел взгляд с беседующее пары, если так можно было назвать монолог Марго, на своего вышибалу. Отставил кружку, которую только что вытирал, и покачал головой. Он правильно оценил состояние своего работника, и ему было жаль. Искренне жаль, что наивный Билл ничего не видит. Он бы порадовался.

К девушке возвращался разум. Жалкими крохами, утреней росой, но возвращался. По мере того, как она говорила, выражение ее лица менялось. С него медленно сползала маска застывшего безразличия. И трактирщик был уверен – монах сыграл в этом преображении главную роль. Возможно, в нем горит огонек благодати и находясь рядом с этим огоньком лед безумия тает. Но насколько больно будет девушке выныривать в реальность. Эй, монах, может лучше будет, если она останется в мире своих снов? Нет, не услышит. Трактирщик вновь покачал головой.

Марго замолчала, испытующе глядя на слушавшего ее человека. Что-то грызло ее изнутри. Окружающий мир словно двоился. Словно она забыла что-то важное, что делало ее мир ясным и четким. Это что-то билось в ее голове, просясь впустить, обещая помочь. Девушка недовольно поморщилась: «Что это со мной?».

- Нет, дочь моя, - в голосе монаха звучало искреннее сожаление, - я не видел твоего жениха.

Марго тяжело вздохнула. Никто не видел Сема. Когда же он вернется? Когда?

- Но, дочь моя, - священник положил свою руку поверх руки Марго, - тебе нельзя терять памяти о нем.

Девушка вздрогнула. Словно холодный ветер ворвался в ее голову. Мир стал болезненно четким. И среди всего этого осталось только одно расплывчатое пятно – она сама.

- Память? – произнесла она, удивлено вглядываясь в лицо монаха. – Не веру?

Монах кивнул.

- Память это одна ступенька к вере. Пока ты помнишь – он, чувствуя свою необходимость, обязательно вернется. Пока ты помнишь – ты веришь. Забудешь, и вера уйдет, а у твоего любимого больше не будет путеводной звезды, ведущей его к твоему дому.

Монах встал, осенил Марго крестным знамением и пошел к стойке хозяина. Девушка проводила его недоуменным взглядом. Она смотрела на него, пока монах, рассчитавшись за еду, не вышел в вечерние сумерки. И только когда за ним закрылась дверь, Марго вздрогнула.

Билл и его хозяин вздрогнули одновременно. Женский плач ударил их не хуже невидимого хлыста, заставив шарить взглядами по залу, отыскивая его источник.

Дочь кузнеца плакала, опустив голову на руки. Тяжело, навзрыд. Плечи ее содрогались ежесекундно. Поминая тяжелым словом столь не вовремя подвернувшегося монаха, мужчины бросились к Марго. Билл уже пообещал себе найти этого бродягу в рясе и устроить ему взбучку. Трактирщик же думал, как успокоить безумную.

- Они не вернуться, - девушка подняла заплаканные глаза на подошедших мужчин. – Сэм, Бобби – они ведь погибли. «Сокол» погиб. Зачем? – девушка вновь залилась плачем, уронив голову на руки.

Потрясенные трактирщик и вышибала молча смотрели на нее.

Безумие оставило Марго, вернув память. А вместе с ней и боль.

4

Сеть скользила в пальцах. Жесткая, от пропитавшей ее соли, она сама подставляла умелым рукам прорехи на своем теле. Рядом шуршала подруга первой, также подставляясь рукам, но другим.

Рыбаки латали сети – орудия своего нелегкого труда. На песчаном берегу сушили днища два баркаса. Полуденное солнце жадно впивалось в дерево, изрядно уже обросшее ракушками. Баркасы тоже ждали своей очереди. Эти баркасы. Несколько далеких точек на поверхности моря, почти у самого горизонта, говорили – промысел идет, не все рыбаки на берегу.

Монах вновь посмотрел на группу мужчин, латающих сети, перевел взгляд вглубь берега, на приземистые, но ухоженные дома поселка. Словно и не принадлежащего городу; живущего своей отдельной жизнью. Каждая минута, каждое биение сердце которой безраздельно связана с морем.

Прошептав небольшую молитву, монах начал спускаться с холма туда, где сидели рыбаки.

Они успели его заметить и, отложив работу, ждали, когда он подойдет. Своё любопытство они даже и не пытались скрывать, открыто разглядывая спускающегося к ним человека…

Когда он вышел из церкви, - на следующее утро после встречи с той девушкой, Марго, кажется, - то поразился скорости, с которой новость распространилась. Нет, конечно, было понятно, что подобное вряд ли предадут забвению сразу, но вот так, за неполный день, обежать город. Да что там, вечер. Тяжело поверить. Интересно, а насколько тяжело было поверить в исцеление? Монах усмехался, слыша за спиной шепотки горожан, не вслушиваясь, но ловя отдельные слова и фразы. И думая про себя, что его сан и одеяние служат, иногда, хорошую службу.

Рыбаки тоже уже знали. По их обветренным лицам можно было читать словно по знакомым страницам святого писания. Им всем было интересно узнать, что могло понадобиться ему в их поселке. Может он пришел совершить чудо, но тогда для кого? А может он несет кару провинившимся? Так считали некоторые – мол де безумие Марго было даровано во искупление, а вернувшаяся память была его продолжением; девушка прекрасно помнила период безумия.

Интересно, сколько кто насчитал грехов, и каких?

Монах, наконец, спустился к рыбакам и осенил склоненные головы крестным знамением.

- Мир вам, - произнес он, пряча руки в широких рукавах свежей сутаны, полученной вчера у местного отца настоятеля, тяжелый капюшон, в это раз покоился на плечах.

- Благослови, отче, - произнес привычную фразу один из рыбаков. Возрастом он был постарше остальных, и время успело наложить на его обветренное лицо густую сетку морщин.

- Так я уже благословил вас, дети Божьи, - усмехнулся монах.

Староста неуверенно прокашлялся, вспомнив, что священник сделал в первую очередь. Тот не торопился, наблюдая, как рыбак пытается придумать, что сказать. Наконец, чувствуя на себе взгляды товарищей, староста произнес.

Что же привело такого человека как вы в наш маленький поселок?

Монах не стал уточнять, «какого именно человека», а ответил, обратив взор на остальных людей.

- Я ищу одного человека.

Рыбаки невольно поежились, переглядываясь, друг с другом и гадая – за кем же пришел священник

- Людей много, отче, - на этот раз староста не стал задерживаться с ответом. – Скажите его имя и…

- У него нет имени, - спокойно произнес монах. Примерно так можно было сказать, что сегодня хорошая погода. Абсолютно не вкладывая в слова эмоций.

- Как нет имени? – опешил рыбак, на секунду ему показалось, что его собеседник пришел за каким-нибудь некрещеным младенцем. Но таких, насколько знал староста, в деревне не было.

Монах кивнул, а потом добавил тем же безразличным тоном.

- Его отвергло море.

Рыбаки вздрогнули, когда шелест песка о днище лодки, сопровождавший слова монаха, достиг их слуха. На секунду им показалось, что фраза этого странного священника вырвала какого-то беднягу из глубин моря и протянула его лодку по берегу – наказывая за прегрешения, легшие на душу несчастного. Они сидели напряженные, комкая в руках сети и боясь оглянуться, словно жуткое предположение могло оказаться правдой. Словно сейчас, при свете солнца за их спинами неприкаянная душа брела по песку в их сторону.

Голос, окликнувший компанию и монаха, пытавшегося скрыть и без того еле заметную улыбку, вырвал вздох облегчения из груди каждого мужчины. Они оборачивались с приветственными улыбками к одному из своих товарищей, вернувшемуся с промысла.

Староста, стоявший до того также напряжено, как и все остальные, тоже стал оборачиваться, стремясь поскорее сбросить с себя наваждение слов монаха и скрипа песка о днище лодки. А когда, обернувшись, он увидел идущих в их сторону людей, в его голове пронеслось: «Человек без имени, которого отвергло море».

Наблюдая за реакцией рыбаков, монах незаметно вздохнул, а его рука скользнула к груди и сжала ткань рясы под крестом так, словно там что-то находилось. Его губы прошептали короткую молитву, но смысл ее, естественно, остался скрытым от окружающих.

…Если бы кто-то заглянул сейчас в дом старосты рыбачьего поселка, то ему довелось бы увидеть такую картину. Колеблющееся пламя свечи отражалось на лицах троих мужчин, безмолвно сидящих за столом. Но это если бы кто-то заглянул именно в этот момент, а минуту назад они говорили. Сейчас в разговоре наступила пауза, и по дому старосты разносился только звон посуды, которую хозяйка дома убирала со стола, с интересом посматривая на неожиданного гостя.

Староста молчал, с недоумением и долей испуга поглядывая на человека, которого он принял в свой дом около месяца назад. Человека, у которого не было прошлого.

…В тот день море штормило, и выходить на промысел было небезопасно. Осматривая лодки, вытащенные накануне на берег, рыбаки и нашли его. Почти мертвого, в жалких лохмотьях, оставшихся от одежды моряка, и с залитым кровью лицом. Все были удивлены – за последние дни вблизи не проходил ни один корабль, каких-либо известий о крушении тоже не было. Еще большее удивление их ждало, когда стараниями жены старосты, человек пришел в себя – память его была пуста. И хотя он мог говорить и вполне узнавал окружающие его предметы, единственное, что он помнил, это стон моря, скручивающегося в воронку, да презрительное веселье волн, швырявших его подобно тряпичной кукле. Кто он, как его имя, откуда он. На эти вопросы человек не знал ответа.

Время, проведенное им среди рыбаков, помогло восстановиться телу, на которое не раз заглядывались молоденькие девушки поселка, но не памяти. Хотя, это было не совсем правдой. Когда он поправился настолько, что смог свободно передвигаться, оказалось – руки помнят, как обращаться с парусами, веслами и прочей нехитрой оснасткой рыбачьих лодок и баркасов. Что бы занять себя и хоть как-то отблагодарить спасших его людей, человек начал помогать им в промысле, а потом, незаметно, стал честью поселка.

Новое имя он отказался принимать. На все доводы, он отвечал одинаково. Доставал из-под одежды маленькое распятие, висевшее на жесткой, впитавшей в себя морскую соль, веревке, и говорил, что уже получил имя, и даже то, что он его не помнит, не значит, что он может от него отречься. Сельскому священнику так и не удалось переубедить его. И вот теперь за ним пришли. Точнее не за ним, староста мысленно поправил себя, а к нему. Странный монах просил помощи именно у безымянного, хотя его просьбу мог выполнить любой из поселка

Похожие мысли пытались найти себе место в голове того самого парня, о котором думал староста. Он никак не мог понять, почему монах, сидящий рядом, пришел именно к нему. Сперва он подумал, что тот узнал его историю появления в поселке. И именно потому, что у него не было близких.… Но к чему такие сложности в пустячном, по сути, деле. Да и одиноких рыбаков в поселке вполне хватало без него – «человека без имени». Парень усмехнулся, неосознанно касаясь креста на груди. У него есть имя и то, что он его забыл, совсем не говорит о потере. Этот монах обещал достойную плату за услугу. Шальная мысль мелькнула в голове парня. Он понял что потребует в качестве платы. И если монах согласится…, что ж – он согласен. Парень глубоко вздохнул и поймал взгляд священника.

О чем думал монах? Никто бы не смог сказать. Его лицо было бесстрастно. И со стороны могло показаться, что он полностью ушел в себя, углубился в благочестивые и уместные молитвы. Да, любой, кто бы посмотрел на него сейчас, так и решил бы, но только если бы не видел переплетенные пальцы рук, столь уместно скрытые рукавами рясы. Если посмотреть на них, то можно было бы понять, насколько важно было для священника решение сидящего напротив него человека. Если бы кто-то видел руки священника, то он бы увидел и то, как кожа рук стала приобретать нормальный цвет – напряжение стало уходить из мышц – после того, как человек принял решение, а монах понял, какое именно решение было принято. Меньшая, но не менее значимая, часть его задачи была выполнена. А плата…, что ж, монах знал чего хочет это человек, и знал, как ему помочь получить желаемое.

5

Монах ушел в тот же вечер, договорившись о цене. Она действительно оказалась такой, как он думал, и это еще больше убедило его в правильности своего выбора.

Не обращая внимания на все доводы старосты и его жены, монах отказался оставаться, и брать с собой провожатого тоже отказался. Не сказал он и когда появится вновь. Сказал только, что ему надо закончить пару дел в городе, прежде чем он сможет вернуться. Его новый знакомый сидел молча, не принимая участия в споре. Только когда монах уже вышел из дома, он встал из-за стола и быстро догнал гостя, сообщив тому, что проводит его до окраины поселка. Монах молча кивнул, принимая предложение, и столь же молча, они проделали весь путь.

Уже на окраине поселка, перед самым прощанием, монах сказал, что придет через три дня.

Вечером третьего дня море стало беспокойным. Рыбаки, возвращавшиеся с промысла, стремились поскорее вытащить лодки и баркасы на берег, подальше от воды и основательно закрепить их. Все, глядя, как небо затягивается тяжелыми свинцовыми тучами, ждали худшего. И надо сказать – худшее не стало обманывать оказанное ему доверие. Стихия обрушилась на город и окрестности с самозабвением. Моряки, сошедшие на берег и притаившиеся за прочными стенами трактиров, жаловались друг другу и охочим послушать горожанам, что подобного не видели со времен рейсов в западные колонии. Только там, говорили они, природа способна на такое, и их словам вторил жалобный скрип причалов, да ругательства, посылаемые вахтенными своим друзьям.

С приходом полночи погода несколько смилостивилась над городом, и стало казаться, что буйная вспышка погасла. Но вслед за первой, пришла вторая, еще более яростная. Ветер, словно безумный, гнал черные тяжелые тучи по небу, уподобившись вожаку дикой охоты. Стонал в неубранной части такелажа, грозя изорвать ее и оставить корабль в порту на долгом ремонте. Злобно дребезжал стеклами домов. Его сила была столь необычайна, что огонь, пляшущий в каминах, почуяв его дыхание, начинал умирать. Люди вспоминали все известные им молитвы и слали их всем известным заступникам, в церкви, отцы настоятели служили всенощную мессу.

Парень был уверен, что монах не придет. Даже если захочет. Просто не сможет. Ветер раздавит его о стену ближайшего дома и даже не заметит, что на его пути стал человек. Поэтому он вздрогнул, когда, перекрывая вой урагана, в дверь тяжело, будто посохом, постучали. А когда открытая дверь впустила стучавшего и злобно воющего пса, созданного ветром из своего невидимого тела, его зрачки расширились настолько, что взгляд стал казаться слепым.

Монах пришел не один. Вместе с ним в дом вошла девушка.

Он знал ее. Марго, та самая девушка, об исцелении которой говорили, пожалуй, все. Она вошла кутаясь в теплый плащ. Если обратить на него внимание, то станет ясно, что хозяин плаща – монах. И можно было даже не гадать кто владелец именно этого. Войдя в дом, девушка сразу же поспешила вернуть плащ священнику, но тот только покачал головой, останавливая ее.

Пока между вошедшими происходил беззвучный разговор, человек без имени успел немного прийти в себя и с интересом смотрел на спутницу монаха. Одновременно пытаясь угадать очертания девичьей фигуры и помыслы человека, приведшего ее с собой. Первому довольно успешно мешал бесформенный плащ, надежно скрывавший тело девушки. Что касается второго – монах не стал ничего объяснять.

- Мы готовы. Осталось дело только за тобой, - произнес священник.

- В такую погоду, - усмехнулся парень, - да еще и с женщиной на борту.

Монах только пожал плечами.

- Если ты передумал…. Что же, значит, я ошибся и зря проделал сегодняшний путь.

Девушка удивлено взглянула на своего спутника, не зная, что ей делать, а монах уже держался за ручку двери, готовый выйти навстречу ярившейся погоде.

- Подожди! – парень неосознанно двинулся вперед, пытаясь удержать монаха до того, как он откроет дверь, и все будет окончено, во всяком случае, для него.

Тот вновь повернулся.

- Я не ждал вас сегодня, - произнес парень, лихорадочно соображая, что еще сказать под этим вопрошающим взглядом, взглядом, ставшим невероятно холодным.

В какой-то момент парню захотелось, что бы странный монах все же открыл дверь и ушел. Пропади пропадом их уговор! Может ценой имени станет душа. Тогда зачем оно надо – имя.

Монах ждал молча, спокойно глядя на стоявшего перед ним парня. Марго показалось, что в губах этого человека притаилась улыбка – горькая, понимающая, но борода скрадывала очертания губ, искажала их. И девушка сомневалась. Сомневалась во всем. И в том, что поверила рассказу монаха. И в самом монахе. И в самой себе. И в том, что рассудок вернулся к ней, а окружающее – действительность. Она закусила губу и сильно впилась пальцами в грубую ткань монашеского плаща.

Очевидно, девушка чересчур сильно прикусила губу – из ее уст вырвался тихий стон, почти не слышимый в бьющемся об стены ветре.

- Я действительно не ждал вас, - парень выделил последнее слово и добавил, - тем более сегодня.

Голова его выразительно качнулась в сторону двери.

- Если вера твоя крепка, сын мой, тебе нечего бояться.

Парень смотрел на монаха. Смотрел, как плавится лед в его взгляде, и произнес.

- А как сильна ваша вера, отче?

Взгляд священника вновь застыл. И это холодный взгляд никак не вязался с улыбкой, игравшей в бороде в прятки.

- В свое время мы все проходим испытание на веру. Одно из твоих, сейчас перед тобой.

На этот раз парень думал недолго, и когда дверь вновь открылась, что бы впустить старосту, он сказало.

- Я готов, отче. Идемте.

Староста очень не хотел отпускать, даже попытался остановить, но потом отступил, понял по лицам собеседников, что продолжать бесполезно. Все уже было решено.

- На все твоя воля, Господи, - произнес он, когда за ушедшими закрылась дверь.

…За время их разговора ветер немного ослаб, и можно было идти, не опасаясь, что тебя бросит на землю, однако небо, укутавшееся в тяжелые покровы темных туч, обещало многое. Парень и девушка плотнее укутались в свои плащи, монах спрятал руки в широких рукавах рясы.

Когда они вышли на берег, то вновь встретили недоумевающие взгляды, как и у старосты. Трое рыбаков вытаскивали на берег небольшой баркас, последний из длинной череды уже лежащих на мокром песке.

Парень подошёл к рыбакам. Монах проводил его взглядом, оставшись стоять рядом с Марго. Сейчас многое зависело от разговора это парня, именно его, с промысловиками. Лодки и баркасы дорого стоят в жизни рыбака, и рисковать ими, для них равносильно риску жизнью. Парень уже начал разговор; монах отвёл взгляд, глядя, как волны лижут песок берега. Смотрел и ждал, время, от времени напрягаясь, что бы удержаться при резком порыве ветра.

Парень чувствовал, что ничего не выходит. Да что там чувствовал? Достаточно было увидеть красноречивые покачивания головы Джека Хембри. Они не хотели рисковать лодкой, и они были правы. Он бы и сам не вышел сегодня в море, но монах пришел. Если бы у него была своя лодка, но он так мало прожил среди них. Ни лодки, ни родственных связей. Ничего, но…. Это «но» прочно обосновалось около него, дёргало за рукав и указывало в сторону монаха. Парень был на грани отчаяния, и в то же время в нем теплилась надежда, что Джек не согласится. Два противоречивых чувства переплетались в парне, сливались, изменялись, но….

Джек повидал многое на своем веку. Молодость, проведенная юнгой на паруснике торгового флота, зрелость - в родной деревушке, люди – разные и в то же время схожие. Все это научило его ценить три вещи – себя, семью, свое имущество. И сейчас его просили расстаться с его имуществом – его лодкой. Нет, Хембри бы уступил лодку. Он знал, насколько хорошо его собеседник управляется с ними, многим в деревне стоило поучиться у этого парня. Да, он бы уступил лодку. В любой другой день. Отдать ее сегодня, значит наверняка потерять. С другой стороны – парень едва не умоляет одолжить баркас. Чем его мог заманить монах? Девушкой? Вряд ли. Чем-то другим? Вот и его сыну и зятю стало это интересно. Правда, они стараются своего интереса не показать, но, Джек ухмыльнулся про себя, он-то легко мог прочитать по их лицам и глазам их мысли.

Хембри задумался, а нет ли у монаха чего-то, что заинтересует его – старого Джека? Он попытался поймать взгляд монаха, почти не обращая внимания на парня, все еще пытающегося его убедить – сын и зять разумно не вмешивались.

Священник заметил взгляд Хембри сразу, однако предпочел немного потомить старика. И только когда Джек уже в открытую, не обращая внимания на парня, стал глазами подзывать монаха, тот подошёл. Неторопливо, с достоинством епископа, снизошедшего до обязанностей рядового монаха, что еще больше разожгло интерес старика, укрепило его в первоначальном мнении.

Стоявшие позади Хембри, сын и зять, словно почувствовали себя лишними, и отошли в сторонку. Замолчавший парень перевел взгляд с Джека на монаха и тоже отошёл. Поближе к Марго. Девушка подалась к нему – ей уже было невмоготу удерживаться на ногах; почему-то прислониться к монаху она не могла, а к этому незнакомому парню оказалось так просто, словно было у них что-то общее, никак не связанное с телесной близостью.

Парень чувствовал упругое девичье тело. Даже через тяжелый плащ. Девушка так прижималась к нему, что он чувствовал, как содрогается ее тело. От холода ли, от страха – сейчас было все равно. Парень обнял одно рукой Марго за плечи. Она посмотрела на него, парень пожал плечами, а потом еще плотнее прижалась к нему.

Небо прорезала первая ветвистая молния, вслед за ней пришел гром….

Монах и Джек не торопились. О чем-то тихо беседуя, словно раскаты грома, звучащие все чаще, не существовали вовсе. Монах, отбросив капюшон, временами кивал в ответ на слова собеседника.

Как жаль, что в этот момент рядом не оказалось никого из великих художников. Они бы были в восторге, открывшегося зрелища. Две пары – двое мужчин и парень с девушкой – стоящие почти напротив друг друга, а, невероятно, ровно посередине еще двое – монах и уже не молодой человек, мирно беседующие. И все это освещается молниями под аккомпанемент грома и ветра.

Картина, написанная с этой сцены, стала бы шедевром и пережила бы создателя на многие века. Вот только часть персонажей преобразилась бы, став другими. И картина стала бы совсем не похожей на свой прообраз. Но все же она была достойна того, что бы быть написанной.

В какой-то момент картина дрогнула, поплыла под напором самого безжалостного губителя всех полотен – воды.

Небо, устав копить в себе влагу, открылось и даровало земле дождь.

Парень провел рукой по лицу – стирая с него воду, и понял, что что-то пропустил. Монах столь же неторопливо шел назад, поправляя на ходу капюшон. Джек что-то втолковывал явно растерянным родственникам. Похоже, им удалось договориться.

Парень ждал. Уже стараясь даже не моргать. Вода стекала по его лицу ручейками, словно слезы, но он боялся – если отвлечься, все вновь измениться, как секунду назад. И он неотрывно следил за каждым шагом монаха.

- Идёмте, дети мои, - произнес тот, подойдя поближе. – Досточтимый Джек согласился одолжить нам свой баркас. Так что не будем терять время.

Парень понял, что опять пропустил что-то, какой-то неуловимый момент. Голос священника привел его в чувство, и оказалось, что монах стоит почти вплотную, гораздо ближе, чем рассчитывал он, а девушка уже не прижимается к нему – стоит возле монаха.

Парень помотал головой, стряхивая с намокших волос воду, провел руками по лицу, убирая влагу и оттуда, и глубоко вдохнул. В конечном итоге все разрешилось, и такой исход был ничем не хуже других….

Баркас уже лежал носом на песке – семейство Джека начало его вытягивать. Поэтому пришлось его вновь сталкивать на глубину. Упираясь в скользкий борт лодки, парень бросил взгляд на монаха, толкавшего баркас с другой стороны. Тяжелая ряса набрала по пояс воды – священник не подвернул ее – сверху ее основательно промочил дождь. Сейчас она казалась почти черной, а сам монах поборником веры….

Додумать - каким именно, парню не удалось. В его мыслях уже начали тесниться различные противоречивые образы поборников, когда их стер тихий голос. Перекрывая раскаты грома, до него донеслись слова монаха.

- Знаешь, есть в этом что-то от судьбы. В названии баркаса. «Сын глубин».

Продолжать монах не захотел. Да и не успел бы он продолжить. Баркас наконец-то сдался и скользнул по воде. Мужчинам ничего больше не оставалось, как перевалиться через его низкие борта.

И парень был уверен – монах не выглядел при этом смешным.

6.

Священник так и не пояснил, что он подразумевал, говоря о судьбе и названии баркаса. Вначале у них не было времени – все внимание уходило на то, что бы удержать их лодку на плаву. Растревоженное море играло баркасом, то поднимая его на гребне волны, то роняя вниз, между двумя водяными стенами, готовыми в любой момент опрокинуться и разбить в щепы нежданную игрушку. Ветер хлестал судно и людей не менее жестоко, чем били его волны. Любая попытка поднять парус заранее была обречена на провал; хуже того – на гибель. На что рассчитывал монах, было не ясно. Ясно было одно – если природа не успокоится, или рука Всевышнего не утвердит добродетель, то берега им не видать. Парень горько улыбнулся - по крайней мере, он мог получить отпущение грехов и отправиться на страшный суд с благословением церкви. Хотя, глядя сейчас на монаха, трудно было поверить, что многочисленные его братья ведут мирную жизнь. Скорее уж они должны походить на... Парень на секунду задумался и наконец-то мысль, начавшаяся формироваться еще на берегу, обрела свое завершение. Точно, парень кивнул сам себе. Монах напоминал ему инквизитора. Говорили, что папский престол упразднил их организацию, но мало ли что говорили.

Парень нахмурился. Последняя мысль была не из его ближайшего прошлого. Память стучала в закрытые двери, и робкие воспоминания проскальзывали в еле заметную щель. От неожиданности он едва не выпустил рулевое весло – оно больно ударило его по ребрам. Парень поспешил вцепиться в него посильнее и сосредоточиться исключительно на лодке и море.

Через какое-то время к нему перебрался монах и, не говоря ни слова, перехватил управление баркасом. Парень хотел, было запротестовать, но монах бесцеремонно и ловко оттолкнул его на середину лодки, туда, где сидела Марго, и резко изменил курс. Парню ничего не оставалось кроме как ждать.

Они сменяли друг друга еще два раза. Всякий раз монах резко менял курс, но ни разу они не шли в обратную сторону. Было, похоже, что монах ориентируется по одному ему известным вехам. В очередной раз, оказавшись не удел, парень стал наблюдать за своим попутчиком. Тот, не отрываясь, вглядывался в небо, прямо по носу лодки. Парень попытался проследить взгляд монаха, но натолкнулся только на плотное переплетение тяжелых облаков. Он вздохнул – или глаза святого отца были зорче чем его, или там не было путеводного знака ведущего их вперед.

А монаху и не надо было видеть что-либо в небе. Если бы у него была возможность, он вцепился бы в рясу на груди. Туда, где на волосяной веревке, жег тело его путеводный знак. Они были близко от цели, и малейшее отклонение заставляло пульсировать невидимым пламенем, жгущим даже не плоть, а само естество монаха. Раз за разом менял он курс, как сменяла его цель поиска. Этот безымянный парень не мог его понять, и монах стал всматриваться в небо – давая ему хоть какое-то направление для догадок. Пусть думает, что хочет. В этой круговерти ветра и волн ему ничего не увидеть, но уверенность моряка будет даже лучшим убеждением, чем вера своим глазам. Ведь ты моряк, парень, морской офицер. Это видно по тебе. По твоим действиям. Вот только тебе не чужды и знания простого матроса. Ты долго шел к своей цели, как и я. Монах в очередной раз сменил курс. Но теперь я близко. Скоро, очень скоро. Подожди немного и я приду. Мы придем. Монах изо всех сил вцепился в руль, когда очередная волна, упав рядом с лодкой, окатила его каскадом брызг. Парень прижал Марго одной рукой к дну лодки, другой пытался удержаться за жесткий трос мачты.

Лодка балансировала на грани между жизнью и смертью. Казалось, еще один толчок и она перевернется, выбросив всех своих пассажиров в море, став плавучим надгробием для их общей могилы. Однако монаху удалось удержать ее и выровнять крен. Он продолжал безумную гонку…

Ветер стих только под утро. Вместе с ним успокоилось небо и море. Обессиленные люди смотрели на тающие тучи со смешанными чувствами, но главным из всех чувств было облегчение. Они не сомневались – продлись шторм еще немного и им его не пережить.

Сидящий на руле парень с удовольствием расслабил затёкшие мускулы, как только понял, что угроза миновала. Все его тело тряслось мелкой дрожью – окаменевшие мускулы никак не могли поверить в отдых.

Монах вслушался в свои чувства. Медальон на груди пульсировал в едином ритме, но это не был привычный ритм его сердца, как это было до этого. Тяжелый размеренный. Священник знал, кому он принадлежит. Теперь больше не надо метаться – цель его поисков наконец-то почувствовала его, и теперь будет искать. Не менее настойчиво, чем делал это сам монах.

А Марго просто радовалась, что Господь не оставил их в этом испытании. Проведя руками по мокрым волосам, она в испуге осмотрела себя и тихо ойкнула. Одежда промокла настолько, что облепила все тело и, хотя она и не была настолько тонкой, что бы сквозь нее просвечивало тело, девушка почувствовала себя голой.

Услышав вскрик девушки, парень взглянул на нее и почувствовал, как краснеют уши. Их цвет вполне мог соперничать с цветом щек девушки, перехватившей направление его взгляда. Она поспешно прикрыла руками грудь, четко очерченную мокрой тканью, затвердевшие от холодной воды соски, смутили обоих еще больше. Парень смущённо опустил голову, изо всех сил стараясь, что бы его взгляд был направлен куда угодно, но только не на девушку. Он попытался вспомнить, забирал ли монах свой плащ, или девушка сама его потеряла. Такие мысли вновь вернули его к тому, что он увидел, и ему показалось, что кончики ушей превратились в две яркие свечи, выдающие окружающим, о чем он думает.

Что бы хоть как-то отвлечься, он поднял взгляд к небу, отыскивая точки чаек. Конечно, они должны были далеко уйти. В этом он не сомневался. Шторм нес их на себе так, как никогда бы не смог нести ни один ветер. Но парень все же надеялся, что не настолько далеко, что бы птицы исчезли совсем.

И все же, сколько он не вглядывался, все было напрасно. Небо, очистившись от одеяла туч, пронизывало взгляд слепящей синевой. И не одной черной точки на мили вокруг. Они были в открытом море.

Монах молчал, задумчиво глядя куда-то за горизонт. Девушка, найдя в небольшом рундуке на носу матросскую куртку и закутавшись в нее, пыталась привести в порядок растрепавшиеся волосы. Парень немного изменил курс, потом еще раз и еще.

Монах никак не реагировал на его действия, и парень решил уже в открытую изменить курс. Солнце, до того гревшее его правую щеку, оказалось слева.

- Напрасно стараешься, сын мой, - проговорил монах, переводя взгляд на него. – Теперь курс не имеет значения.

- А что имеет? – девушка уже привела волосы в порядок и убрав гребень, невесть каким образом оказавшийся в ее руках, куда-то в складки платья, стянула их в хвост.

- Время, - ответил монах. – Так что можешь менять курс сколько угодно.

В его словах звучала ирония, и парень понял – монах не упустил ни одного его движения. Хотя, наверное, было бы правильнее сказать - движения лодки.

- Чего же ты ждешь, отче? – спросил парень.

- Скоро увидишь, - ответил монах и наклонившись к Марго, начал с ней шептаться.

Не смотря на слова монаха, парень продолжал держать рулевое весло. Так было правильно. Что ли?

Ближе к полудню они перекусили скудным запасом провизии, хранившейся на носу.

Парень начал возиться с парусом, пытаясь хоть чем-то себя занять. Монах извлёк из, казавшегося бездонным, рукава четки, и теперь сидел прикрыв глаза и отсчитывая молитвы. Марго, подобрав ноги, сидела на носу лодки. Вид ее говорил о принятом решении. Нелёгком, но, по мнению принявшего его, единственно верном.

Вскоре лодка побежала быстрее. Ветер надувал парус, забавляясь столь неожиданной игрушкой. Парень закрепил рулевое весло и перебрался поближе к девушке. Ему очень хотелось узнать – почему же она решила пойти вместе с монахом. Что он пообещал ей? Или, может, это была плата за вернувшийся разум?

Он еще не успел произнести ни слова, а девушка, словно догадавшись о его намерении, покачала головой и накрыла его руку своей. Тепло ее тела оказалось для парня внезапно приятным. Ему захотелось, что бы Марго удерживала так его руку подольше, но девушка уже освободила его кисть и указала куда-то в море. Парень перевел взгляд туда, и губы его зашевелились в беззвучной молитве, а просохшая, было, одежда вновь стала влажной.

К ним двигалось нечто. Словно гигантская медуза, внезапно обзаведшаяся кожей и могучими щупальцами, это нечто быстро приближалось к лодке. В первую минуту парню показалось, сто это создание размером с кита. Кажется, ему уже доводилось видеть их раньше. Потом он понял, что ошибся. Существо было гораздо, гораздо больше кита, пожалуй, кит рядом с ним был все равно, что мышь, рядом с человеком, а когда оно, не доплывая до них, внезапно нырнуло в глубины, оставив после себя водоворот, парень попятился в суеверном ужасе. Через мгновение, вскипевшая вокруг лодки вода швырнула его на мачту. Больно ударившись спиной и затылком, парень начал сползать на дно их маленького судна, а вокруг уже поднимались, подобно гигантским морским змеям, гибкие подвижные щупальца, густо усеянные присосками, в центре каждой из которых тускло отсвечивал коготь. Когда вокруг лодки поднялось восемь смертоносных колон, из воды начала подниматься голова их обладателя, ибо тела у него не было.

Хотя нет. Пожалуй, тело у монстра было. Только тело и голова составляли единое целое. Свитое из тугих мышц, без единого намека на кости, Обтянутое гладкой зеленоватой кожей, покрытой прозрачной слизью.

Во всем своем леденящем ужасе кракен явил себя людям.

7.

Парень посмотрел на монаха. Зачем он привел их сюда, или он и впрямь не монах…, или даже не человек.

Монах стоял в лодке с непокрытой головой, повернувшись лицом к чудовищу. На его груди, рядом с крестом, сверкал золотой медальон страшной, причудливо изломанной формы. Приглядевшись, парень понял, что это уменьшенная и отлитая в золоте копия кракена, запутавшегося в собственных щупальцах.

Губы священника шевелились в безмолвной молитве. Парень по губам узнавал привычные, заученные наизусть, слова. Вокруг шевелился лес щупалец, воздетых вверх. Казалось, чудовище прислушивается к стоящему перед ним человеку в рясе. В гигантских глазах светился нечеловеческий разум. Должно быть, именно такими изображались прислужники противоречащего в запрещенных церковью книгах.

В какой-то момент монах перестал шептать молитву, и теперь на распев произносил литанию на неизвестном языке.

Чудовище еще немного приподнялось. На поверхности показался его мощный клюв, раскрывающийся в такт словам монаха. Голову парня наполнил пронзительный писк, звучавший на пределе слышимости, он вызывал дикую боль – кракен начал свой «разговор».

- Мне страшно, - голос Марго, прозвучавший рядом, отодвинул писк чудовища на второй план.

Парень обнял девушку и почувствовал, как она к нему прижимается. Ему очень хотелось, что бы Марго не могла почувствовать, как у него дрожат руки. Он очень боялся.

- Зачем он привел нас сюда? – он не спрашивал девушку, скорее самого себя.

- Он хочет усыпить…

Марго не успела закончить - в этот момент монах повернулся к ним.

- Подойди сюда, дочь моя, - голос его звучал очень тихо и парень понял, что звучавший писк прекратился. Тяжелые слова падали, словно молот на наковальню.

Расстояние между ними было совсем маленьким – шага четыре, не больше. Но каждый шаг девушки был словно застывшая вечность неторопливым и неотвратимым. Парень понял, зачем нужна была Марго. Наверняка она все еще оставалась девушкой. И вот сейчас ей предстояло стать жертвой на алтаре восставшего из бездны демона.

Монах снял с шеи медальон с кракеном и приготовился надеть девушке на шею. Позади него, накрыв баркас гигантской тенью, застыл кракен, пристально вглядывающийся немигающими глазами в приближающуюся девушку. Длинное щупальце скользнуло вниз. Свиваясь кольцом, оно окружило девушку, словно желая ее сжать. Холодная плоть почти прикоснулась к ее телу, но в последний момент, когда девушка была готова закричать от нахлынувшего на нее ужаса, щупальце распрямилось и вновь устремилось вверх, оставив на платье Марго склизкий след. Парень заметил, что ткань на плече девушки разодрана и сквозь нее проглядывает кожа. Каждый шаг девушки сопровождало новое щупальце. Четыре шага и четыре щупальца. И с каждым разом на платье марго появлялись новые дыры. Оголилась одна грудь и на спине появилась дыра. Чудовище словно наслаждалось диким страхом девушки.

Парень посмотрел на монаха. По его лицу струился пот, стекая мутными дорожками к подбородку, под глазами словно залегли глубокие тени. Но вот сами глаза были холодными и сосредоточенными – лишенными каких-либо эмоций. Он молча ждал, когда Марго сделает последний шаг и приблизиться к нему.

Девушка сделала последний шаг и оказалась рядом с монахом. Тот протянул руки и надел на ее шею медальон. Золотой кругляш прикоснулся к оголенной коже, и Марго вздрогнула, словно от ожога. Было такое ощущение, что медальон хочет прожечь себе путь внутрь нее, к сердцу. Она потянулась сорвать его, и в тот же момент очередное щупальце скользнуло к ней. Острые когти сорвали верхнюю часть платье, оставив девушку по пояс оголенной и с кровавой полосой вдоль руки. В застывшем взгляде девушка прочитала неприкрытую злобу и предостережение. Потом щупальце скользнуло вдоль спины, оставив теперь след на коже. Девушка застонала от ужаса и опустилась на колени, инстинктивно стремясь сжаться, в безнадежной попытке исчезнуть.

Парень не выдержал и бросился к ней.

Перед глазами мелькнуло гигантское щупальце, грудь пронзила боль, а потом его отшвырнуло в другой конец лодки. По его груди струилась кровь. Рана оказалась неглубокой, но рваной. Он попытался встать, опираясь на край борта. В голове снова раздался писк. Угроза, древнее, чем мир, звучала в нем: «Мое! Убью! Не смей! Смерть!». Лес щупалец закачался, заставив воду вокруг лодки взбурлить. Стоявший монах пошатнулся, но тут же выпрямился и впился взглядом в глаза монстра. Из его уст вновь полилась странная литания. Через минуту кракен успокоился и умолк. Монах помог подняться перепуганной девушке, ни на мгновение не умолкая. Они вместе сделали шаг. Клюв кракена затрепетал в жестоком предвкушении.

Парень беззвучно взмолился о спасении. Сейчас он жалел, что согласился последовать за этим странным человеком. Однако он еще больше сожалел, что за ним последовала эта девушка. Парень не сомневался, что именно сказал ей монах, как он сыграл на ее воспоминаниях и событиях приведших девушку к безумию.

Тяжелые капли упали на лицо парня, заставив на миг оторваться от жертвоприношения. Небо невероятно быстро темнело. Низкие черные тучи, набухшие дождем, словно стремились закрыть от взора небес разыгравшуюся драму. Парню показалось, что небо отвернулось от них, он бессильно застонал. Что? Что он совершил такого в прошлом? Почему Он не хочет услышать?

- Mae maxima culpa, - внезапно услышал последние слова монаха. Тот уже стоял с девушкой у самого борта. В глазах монстра зажёгся темный свет предвкушения – он был готов принять жертву

- Mae maxima culpa, - зашептал парень. - Mae maxima culpa, - шепот перешёл в надсадный крик, пронзивший внезапно повисшую тишину; монах замолчал, Марго была не в силах даже стонать, щупальце кракена, уже готовое обвить свою жертву, застыло на мгновение.

Парень кинулся вперед. Рана отозвалась дикой болью, чуть не лишившей его сознания. Однако ему хватило сил, что бы добраться до Марго. Он потянулся сорвать с ее шеи медальон…

И рухнул у ее ног, окончательно обессиленный.

- Mae maxima culpa, - продолжал произносить он снова и снова, глотая внезапные слезы.

Все вокруг окутала тьма. Под струями дождя щупальца кракена медленно шевелились.

- За все есть расплата, - холодно произнес монах. – На земле ли, на небе. Иногда грех перевешивает чашу терпения Его и проклятая душа, пытавшаяся сбежать от кары, отправляется в чистилище. Иногда Он посылает слуг своих вершить суд над грешниками. Ты ведь помнишь тот договор, Эбанизер Стамп?

Парень только дернулся, словно его тело обожгло раскаленным хлыстом.

- Ты получил то, чего хотел. Взамен ты выпустил это порождение преисподней. Сколь долго оно терзало людей, пожирая их, губя корабли и оставляя сиротами детей, а жен вдовами?

- Десять лет, - голос парня стал похожим на голос безумца, срывающимся, с плохо скрываемым смешком. – О, да я помню договор… Mae maxima culpa.

Эбанизер вскочил на ноги, глаза его больше не были глазами нормального человека. В их глубине пылало безумие, которое боролось с остатками сознания. Всполох молнии, разорвавшей темноту, выхватил скрюченные пальцы, тянувшиеся в сторону Марго, к ее шее. Монах хотел остановить обезумевшего человека, но тот уже сорвал золотого кракена с девушки и с криком бросился в сторону чудовища.

Щупальца в одно мгновение устремились к нему, отбрасывая девушку в сторону борта. Священник бросился ей на помощь и в последнюю минуту успел рвануть ее на себя, не дав свалиться за борт.

В тот же момент, за внезапным раскатом грома, новая молния разорвала небо и устремилась вниз. Она впилась в гигантское тело кракена.

Чудовище завизжало, судорожно дергаясь, а все новые и новые молнии поражали агонизирующее тело. Склизкая плоть чудовища лопалась, разлетаясь обугленными ошметками.

Судорожно сокращающиеся щупальца метались из стороны в сторону. В очередной раз, они обрушились на лодку, разбив ее в щепы и выбросив ее пассажиров в кипящий водоворот. Кракена охватило пламя, он пылал, вторя грому пронзительным визгом. Захлебывающейся Марго казалось, что она раньше умрет от этого проклятого визга, чем захлебнется. В этот момент что-то больно ударило ее в ребра. Инстинктивно она вцепилась в это нечто, оказавшееся куском широкой доски. Она покрепче вжалась в мокрое дерево моля всех святых защитить ее и ее душу.

Тем временем кракен начал погружаться в пучину океана. Он все еще продолжал визжать, но его визг звучал как предсмертный хрип. Он стремился укрыться от преследовавших его молний в глубинах, что породили его. Но спасения для него не было. Кто-то в небесах направлял сверху пылающие мечи и ни один не прошел мимо. Щупальца тяжело рухнули в воду, подняв небывалый вал. В небо взметнулось угольно-черное облако, исторгнутое чудовищем.

Волна, поднятая кракеном, оглушила Марго, а в следующую секунду она потеряла сознание и уже не видела конца этой битвы неба с демоном. Она не видела, как гигантское обгоревшее тело с почерневшей плотью опускается в глубины, как на том месте образуется водоворот, всасывающий в себя останки погибшего судна и несколько человеческих фигурок. Она не видела, как чудовище выпустило еще одно облако и как последняя, самая мощная, молния расколола поверхность воды в последний раз впилась в уходящего все глубже и глубже кракена. И она не чувствовала как ее тело, все еще сжимающее доску, наполняется соленой водой…

Живое тепло огня разливалось по телу, прогоняя сковавший его холод смерти. Марго открыла глаза, с удивлением понимая, что осталась жива. Она приподнялась, невольно вскрикнув при этом – все тело мучительно болело.

- Тебе не стоит пока двигаться, - до слуха голоса донесся мужской голос; Марго густо покраснела, представив, в каком виде ее должны были найти. – Я не лекарь и поэтому единственное, что мог сделать, это промыть и перевязать твои раны. А заодно избавить тебя от морской воды. Вот, поешь.

На кровать присел человек лет двадцати пяти – двадцати восьми. Лицо его было лицом моряка, или рыбака – обветренное и загорелое. Но больше всего девушку удивили глаза. Широко раскрытые, они казались слепыми. И хотя взгляд казался ясным, Марго тут же убедилась в том, что ее новый знакомый ничего не видит.

- Тебе повезло, - произнес он, протягивая тарелку с горячим бульоном девушке, - тебя нашел Лорд, - откуда-то донесся басовитый «Гав», человек улыбнулся. – Да, он мои глаза. Теперь, - добавил он, секунду помолчав.

Он встал и ушел вглубь дома.

- Ты ешь, - донеслось до Марго. – Набирайся сил. Думаю, дня через три ты сможешь отправиться домой.

Потом скрипнула дверь и Марго поняла, что ее собеседник вышел на улицу.

Девушка поднесла ложку ко рту. Это оказался куриный бульон, на удивление вкусный и еще более горячий. Марго с наслаждением съела все, на секунду пожалев, что в тарелке оказалось так мало. Она еще раз попыталась встать, и на этот раз ей это удалось, хотя грудь и живот отозвались ужасной болью и ей пришлось прикладывать усилия, что бы не вскрикивать при каждом движении.

На Марго оказалась только сорочка. Платье лежало рядом с кроватью, на стуле. Конечно, это было не ее платье, девушка с трудом могла представить, что те жалкие лохмотья можно было как-то починить. Однако наличие платье вселило в нее надежду, что парень живет не один, и по крайней мере одна женщина в доме есть. Она быстро оделась и решила осмотреть дом.

Дом оказался не большим, даже меньше чем их дом. Всюду были развешаны снасти рыбака, в одном из углов лежали инструменты плотника. У самого порога она увидела того самого пса, о котором говорил мужчина. Это был очень большой волкодав, покрытый густой белой шерстью, из-под низко нависшей челки за девушкой наблюдали умные глаза. Пес зевнул, показывая мощную пасть, а потом встал и отошел, приглашая Марго выйти на улицу. Девушка решила последовать приглашению пса, все-0таки он вызывал у нее легкий страх.

Вначале ей показалось, что она попала в тот же рыбачий поселок, из которого ушла с монахом и тем странным парнем. Однако тут же убедилась, что ошиблась – да они были похожи как близнецы, но были разными. Значит она далеко от дома.

Приютивший ее человек сидел возле стены дома и ловко пропускал через пальцы тяжелую сеть. Пустой взгляд был устремлен куда-то вдаль, а пальцы ощупывали, и сами правили, каждый поврежденный кусочек снасти. Волкодав вышел вслед за девушкой и лег у ног хозяина. Тот положил руку на мощный загривок пса и потрепал его. Волкодав удовлетворено рыкнул.

- Ты все-таки встала, - сказал он. – Надеюсь тебе лучше. Лорд и я нашли тебя несколько дней назад на берегу. Ты была очень плоха, и мало кто в поселке думал, что ты выживешь. Интересно, с какого ты корабля.

- «Сын глубин», - ответила Марго и быстро добавила. – Мы попали в шторм.

Человек хмыкнул…. В это время волкодав насторожено поднял голову и поглядел куда-то за спину девушки. Парень, словно ему передалась тревога его проводника, отложил в сторону сеть и поднялся на ноги.

Марго уже хотела обернуться, что бы посмотреть, что так насторожило их, но тут она сама услышала мягкие шаги по песчаному берегу, а потом и знакомый голос.

- Мир вам, дети мои.

- И тебе мир, отче, если ты пришел с миром, - тихо произнес человек, положив руку на высокую холку пса.

Марго медленно обернулась и побледнела. Она не хотела верить, что это произойдет вновь, но, увы.

Монах стоял, спрятав руки в широкие рукава и склонив голову таким образом, что лица не было видно. Тот самый монах. Его ряса была истрепавшейся, но целой.

- Я ищу девушку, ее не приняло море.

Марго сделала один шаг назад, в испуге оглядываясь.

- Зачем она тебе?

- Я отведу ее домой, сын мой.

Девушка очень хотела броситься в дом, спрятаться среди утвари и надеяться, что ее не найдут. Она сделала еще один шаг и вдруг поняла, что больше не сможет идти. Нечто сковало ее тело, заставив застыть на месте.

- Не думаю, что она должна идти с тобой.

- Сын мой, неисповедимы пути Господа нашего. Ты станешь противиться ему?

- А ты, святой отец? - человек сделал шаг вперед. – Она останется здесь, а потом сама вернется домой.

- Ты уверен? - голос монаха прозвучал знакомо холодно.

- Mae culpa, отче, - произнес спокойно человек, а волкодав у его ног оскалил зубы, - Mae maxima culpa.

Девушка вздрогнула, теперь страх вызывали у нее двое.

Монах тоже вздрогнул, словно ему нанесли удар плетью, он резко поднял голову, вглядываясь в лицо стоящего напротив него человека. Марго прочитала в них удивление, а потом и испуг. Странный священник отступил на шаг назад потом еще на один, а потом он развернулся и торопливо пошел прочь от хижины. 26.02.2006 – 1.05.2007. Левикин А.