Своей дорогой

Глава 1

Росший по краям гати рогоз шелестел на ветру. Едущий на первой телеге обоза монашек с тоской оглядывал безбрежное волнующееся травяное море – ни конца ни края. Дикие места, за что Господь только послал своего верного слугу сюда? В пустых темных кельях, пусть порой и безрадостно, а все ж спокойней, тише, благостней. А тут… Того и гляди, что попадешь прямиком пред светлые очи Его. Не звери так разбойные люди отделят трепещущую душу от бренного тела. Что хорошего в этих местах? Болото, что тянется уже второй день, комары или въевшийся тянущий страх?

Зачем только согласился?

- Н-но, пошла, - лошадка вздрогнула и зашагала чуть быстрей.

Поначалу, когда отец Василий, позвал и спросил: хочет ли он, божий человек Иван, послужить Господу, избавить заблудших людей от темных мыслей и направить стопы их по правильному пути, Иван, конечно, согласился. Разве не в этом смысл жизни? Разве не ради такого дарована она? Только вот спустя две седмицы уже много раз пожалел о собственном выборе. Да и как не пожалеть? Зачтутся ли ему эти муки?

Иван вздохнул, прихлопнул комара, оглядел сплошные камышовые стены и завертел головой в поисках солнца – далеко ли до обеда?

Расположились бойко и споро: дорога-дорогой, а котелок не трогай. Подвернувшаяся, словно загодя придумано, проплешина в камыше, где сквозь болотную почву проступила спина древней скалы, да еще студеный родник, бьющий с краю, из под камня – можно ли придумать место лучше? Правда, стоял посередине поляны, окруженный частоколом Перунов столб, да ведь столб и столб, не сам Перун.

- Сжечь, - указал рукой на капище иерей Василий.

Святого отца чтили, а сказать по правде, то и побаивались. Роста он, даром что монах с постригом, удался с доброго медведя, в плечах – не во всякую дверь сразу войдет. Ко всему голос зычный, громкий, и взгляд такой, что любого ровно насквозь пронзает. Сказывали, раньше был отец Василий знатным кузнецом, а потом восхотел славы воинской, дошел до самого князя, попал в дружину младшую. Долго ль продержался там, никому доподлинно ведомо не было, а только вдруг после одного похода за реку, на хазар, бросил воин-кузнец ратное дело и крестился Василием. Ну и тут не пропал: совсем, кажется, недолго и чиноположили в дьяконы, послужил вновь – в поход отправили. Говорили, свой удел готовить: недаром принял Василий иерейский чин.

Монахи дружно бросились разбирать частокол – дрова посредь болота редки, а с собой везли не то чтобы вдоволь. Загородь поломали скоро, а вот со столбом пришлось повозится – выломать его никак не удавалось, а гореть он не хотел ни в какую. Почитай весь частокол и сожгли, пока темная, словно мореная древесина занялась.

- Гори, гори, идолище, - пробасил святой отец, - Такую скверну только огнем да крестом.

«Крест из такого бы вытесать – за сто лет не сгниет», - пришла в голову мысль. Бесовская, худая. Василий перекрестился – негоже нечестивые вещи использовать… Хотя, на все воля Божья, ведь и люди исправляются. А дерево они и есть дерево, ни в чем не виновато, коли рассудить.

Дождались пока столб идола дотлеет, подтолкнули чуть вагами, поломали, радуясь, видя как иерей одобрительно кивает, оглаживая густую черную бороду. Сам святой отец не поленился, обошел бывшее капище по кругу, бормоча молитвы и осеняя там и тут крестами. Подумал, и обошел еще раз, побрызгал водой святой.

- Добро, православные. Обеденное время, разводи костры, грей кашу, уху. Рыбный день нынче-то, Божьим промыслом.

Перекрестились и загомонили, забегали шустрей, есть хотелось сильней с каждой минутой.

- Только огонь берите новый, - предупредил иерей, - Тот пускай свое дело делает.

Глянул на торчащий дымящийся пенек и полез к себе в крытую повозку.

Иван достал топор и принялся было рубить твердые, словно камень, лесины из ограды, как к нему подошел Борис, из младших иноков.

- Послушай брат, - нерешительно начал он.

- Чего тебе, Борь? Да ты не робей, говори, - вообще-то инок Ивану даже нравился: работящий, тихий. Только вот пугливый и забитый очень. Сам-то тоже не храбрец, да только так вовсе нельзя, так и своей тени бояться будешь.

- Да тут такое дело, - замялся тот, - не знаю как сказать.

- Говори как есть, коли правда, так по делу, коли нет, что ж.., - Иван размахнулся и рубанул по колу.

- Ты это, когда идола валили, - Борис торопливо перекрестился, - ничего не заметил?

- А чего ничего-то? – Иван примерился и рубанул снова.

- Ну, вроде как зашумело округ, вроде как ветер.

- Так и был, верно, ветер.

- Не смейся, брат, не ветер то. Словно… кто обрадовался.

Иван взглянул на инока: по всему видать было – напуган тот сильней обычного. Хм, чудно, конечно, но вспомнил Иван, а ведь и в самом деле зашуршало кругом, ровно дюжины две людей разом побежали по рогозу. Только кто ж по нему бегает? Поранишься, да и растет-то он в воде – как побегаешь?

- Ветер это был, Борь. Отец Василий обошел, сказал: божье теперь место, Не даст Он нас в обиду, не трусь.

Размахнулся, вновь ударил по непокорной лесине. Расколол, подхватил и наступил ногой, доламывая.

- Вот видишь, - улыбнулся. – Давай помогай!

Вскоре затрещали на каменной спине маленькие костерки, пристроились над ними медные котелки – добро церковное, дорогое, но отец Василий для благого дела в поход выбил. Поплыли над шуршащим камышом болотом вкусные запахи, да так, что слюна наполнила рты, а животы заурчали.

Иван отдыхал и радовался – вон как ладно все получилось. Немного их, вместе со святым отцом двух десят не наберется на одного, а как складно работают! Угодное дело, зря он с утра приуныл! Пахнуло вареной рыбой, Иван принюхался. Как есть благодать! Он вдохнул носом, повел по ветру, разыскивая самый вкусный котел. Чу! В ноздри ударила болотная вонь: водяная гниль, протухшие водоросли, рыбья чешуя.

Он вскочил с камня и завертел головой – откуда? Прислушался. Тихо, лишь плюхнуло где-то громко водой, замолкли на миг зеленые ляги. Иван перекрестился и отвел глаза от стены осоки. И наткнулся на Бориса. Тот стоял, вслушиваясь и вглядываясь. Хм. Странное дело, Иван вспомнил запах вони, дернул плечами и перекрестился еще раз. Спаси и сохрани. Болотище, не земля, кто знает – подул ветер, может… а, ладно! Зовут кашевары на трапезу.

Отобедали, отдохнули чуть, да и тронулись дальше покуда солнце высоко. Путь неблизкий, а Василию нетерпелось за сегодня пройти гатью, выйти на сухую землю.

- Андрий сказал день почти дорога по болоту, - рассуждал святой отец, самочинно проверяя лошадок: накормлены ли, напоены? – Даже с задержками, все одно к вечеру должны выйти. Пусть и затемно. Николай! Проследи, чтобы с собой все дрова отсюда забрали, неизвестно куда выйдем, а ну как в поле!

- Сделаю, святой отец!

Василий кивнул: добро. Дошел до седьмой, последней, телеги и собрался было повернуть к своей повозке, как нога вступила в полосу темной влажной слизи. Тянулась дорожкой от края камышей до самых колес, будто протащили мокрое, облепленное илом бревно.

- Что за? – пробормотал иерей. – Откуда такое непотребство?

Святой отец вздохнул. Богомерзкое все же место, ничего святого, даже земли настоящей нет.

- Трогай! – зычно крикнул. Прошел тут, и дальше, с Божьей помощью пройдет.

Отдохнувшие лошади побежали куда как веселей, застучали под ободами выпирающие порой бревнышки. С серединной повозки донеслась негромкая песнь, а Иван все не мог успокоится. Упало в душу зерно черное неведомой и непонятной жути, чудились теперь отовсюду глаза, что следят, и рты мерзкие, кривящиеся в глумливых улыбках. Бесовщина, как есть. По привычке отчитал молитву: раз, другой… полегчало. Не сильно все ж, не как всегда. Захотелось ехать хоть на второй, хоть на третьей, чтобы не впереди вдвоем с глухим Николаем, а с другими братьями, покрепче.

Камыш да рогоз, больше ничего видно не было. Время шло неспешно, и давешний испуг уходил понемногу. Солнце пекло по-летнему, разморило, захотелось спать. А в таком деле самое лучшее – не сидеть. Иван взглянул на дремлющего старого монаха, соскочил и зашагал рядом с телегой. Пройтись – не грех, грех спать, коли нынче впередсмотрящим поставлен.

Так и прошел день: то в телеге, то рядом. Комары к вечеру зажужжали сильней, жабы и лягушки заорали, призывая дождь, и вроде как накликали: на небо поползли облака, потащили за собой темные тучи. Вначале редкие, одинокие, к сумеркам они сбились в плотную стаю, залепили собой все небо, губя и без того несильный свет заходящего Солнца. Да и дорога, будто нарочно, запрыгала кочками и ямами – быстро не поедешь.

Отец Василий, хмурился, часто выглядывая из своей повозки, призывал ускорить шаг. Вот и теперь зычный бас разнесся над болотами.

- Патаропись братья, время службы вскоре, хорошо бы до земли добраться!

Иван даже оглянулся, а когда поворотился, то обомлел – дороге конец. Нет, не закончилась гать, зато перегораживала ее – от осоки до осоки – преграда из коряг и бревен, черная и липкая. Лошадка прошла еще с двудесять шагов и встала не доходя до препоны, пугливо прядя ушами.

- Стой, - запоздало крикнул Иван.

Спрыгнул с телеги, подошел к преграде. Как есть, совсем недавно положена! Сырая, еще тиной пахнет, только-только из-под воды, с донной тины вытащена!

Подошло еще несколько монахов, забубнили, кто-то рванул обратно – за Василием. Тот и сам уже спешил, подобрав подол рясы, чтоб не замарать в проступающей кое-где воде.

- Почто встали?

Иван махнул рукой, вот мол, препона какая: ни объехать ни обойти. Ветер пронесся по камышу; словно захихикал кто, заскрипел зубами, до того вдруг зябко и тоскливо стало. Разом припомнились все страхи давешние, все сомненья, о чем и думать боязно было.

Отец Василий меж тем сунулся влево, вправо, осмотрел, что и так понятно – нет пути в обход – и засучил рукава.

- Навались братья, что нам преграда, что помеха? Господь глядит на нас, неужто остановимся?

Первым схватил скользкое бревно и потащил в сторону. И верно, чего ждать? Разобрались, потянули…

- Держи, - подал конец тяжелого бревна Иван стоявшему рядом Стасу: закинуть бы подальше, один не сдюжит.

Подал, а принять никто не принял. Иван огляделся. Темно, спешит ночь занять место.

- Стас! – позвал.

Нет ответа.

А потом кто-то закричал. Громко и страшно.

Сердце, и без того стучавшее словно молот на кузне, ударило мощно и провалилось куда-то в пятки; залил спину студеной родниковой водой ужас.

- Кто кричал? – раздалось недалече. Иерей! Святой отец!

Иван бросился на голос Василия, насколько позволяли занемевшие враз ноги, подбежал, в полутьме спотыкаясь, разглядел испуганные лица вокруг. Все галдели и вызнавали друг и друга: кто орал. Потом один, вроде Семен, предложил посчитаться: все ли. Тут и выяснили – нету Стаса, Николая и Фрола большого. Покричали, позвали, и не дождались отклика.

- Утопли что ли? – предположил кто-то, и сам же поправился, – Не дай Господи.

- Зажгите огня, масло возьмите в повозке, чтоб ярче горело! – раздался голос иерея. – Иван, Семен. Живо!

Хоть и боязно сильно отходить от Василия и остальных, а бросились тут же. Иван знал, где хранился елей, вскочил на подножку, нырнул внутрь, нашарил. Вылез и столкнулся с Борисом.

- Вы чего? Где колья?

- Тебя ждем, страшно вдвоем.

- А мне не страшно? Ладно, побегли.

Дрова везла самая последняя телега, только вот… не было ее. Борис, ехавший на ней, недоуменно прошептал:

- Была, Богом клянусь, вот тут стояла.

«Может чуть дальше?» - подумалось Ивану. Он сделал шаг, другой, третий… И тут, из темноты на него уставились, глаза. Зеленые, мертвенные, круглые, как плошки. Немигючи смотрели, нечеловечески.

Незверино.

Неживо.

- Матерь Божья! - Он стремительно развернулся и кинулся обратно, - Бегите, братья! Бегите!

Те не заставили себя просить дважды, метнулись вслед. И всем троим казалось, что хватают из за ноги синюшние холодные руки, когти впиваются в спины, а вострые зубы – в горло. Как добежали, Иван не помнил, до того перепугался.

- Там! Там! Глаза! Много! – закричал он, едва разглядел в темноте мощную фигуру святого отца.

- Солому из телег зажигайте! – громко скомандовал иерей, - Бери с ближней!

Метнувшиеся иноки уже выкидывали из телеги стельную солому, чиркали кремнями, выхватили из руки Ивана амфорку с маслом. Всего ничего прошло, как показался дым, а потом и первый язычок пламени, быстро набирающий силу. Всего ничего – а уже горел на сырых бревнах гати костер, вселяя надежду и разгоняя страх.

Только и рогоз, словно бы ждал этого. Едва разгорелось пламя, как ожили камыши вокруг монахов, замерших перед полуразобранным завалом. Зашуршали пуще прежнего, наполнились злобным кваканьем и причмокиванием. Не лягушачьим, безвредным и всего лишь надоедливым, а голодным, грумкающим. И замельтешили на самом краю огненного света темные уродливые фигуры.

- Утопленные, – выдохнул Семен, - Упырье племя!

- Господь защитит! – громко и уверенно крикнул иерей Василий, - Но ежели сами не развалим преграду, то тут и останемся! Навались! Не дайте братья себя страхом задавить, повторяйте за мной: «Отче наш…»

Среди кинувшихся на завал, святой отец выдернул Бориса и Фрола младшего:

- Следить за огнем, нужно будет, жгите телегу! «…иже еси на небеси…»

Мороз раздирал Ивану спину и нутро, в голове звенело. Как оголтелый повторял он слова молитвы, руки хватали и откидывали…

А потом поднял взгляд и обмер: прямо к нему тянулась черная скользкая лапа с кривыми когтями, а поверх нее успел разглядеть горящие зеленые глаза и раззявленную пасть, долгую как у лягушки, полную мелких желтых зубов.

- Изыди! – закричал он и ударил прямо в пакостную морду сучком, что держал в руках.

Палка ткнулась словно в густое тесто – мягкое, упругое. Заверещало — уши заложило, морда пропала, утягивая за собой сук. А на ее месте тут же возникла новая.

Иван отступил, сердце колотилось, во рту разливалась горькая слюна. Глаза метнулись налево-направо. Господь всемогущий! Куда ни глянь – везде одно и тоже – тьма горящих злобой и голодом глаз, мерцающих зеленой болотной гнилью. Что не кидаются разом? Огня боятся?

- Костер поддерживайте! – крикнул отец Василий, - И всякое порождение нечистого вернется во тьму и забвение!

Он решительно сорвал с груди массивный крест, подхватил из под ног обляпанную грязью дубину и двинулся, обходя огонь, в темноту к лошадям, ржущим от ужаса. Едва дошел до края света, как тут же к нему кинулись безобразные фигуры. Иерей широкими махами дубины разметал их и пропал в темноте.

- Отец святой! – отчаянно крикнул Борис, - Не оставь в милости своей!

Из темноты слышалась молитва, прерываемая сочными ударами. Верещало и квакало поганое воинство, бесилось в яростной злобе.

- Пропал, - убито сказал кто-то.

И тут же в кругу света возник Василий: он втащил взмыленную лошадь:

- Прими! – и снова скрылся в темноте.

Фрол младший бросился, перепрыгнул костер, подхватил удила и заставил лошадку войти в круг света.

Стоявший рядом с Иваном инок Димитрий вдруг неловко взмахнул руками, повалился и тут его потащило, да так споро, что ни Иван ни кто другой даже вздрогнуть не успели, как Димитрий исчез. Только остался в ушах его полный боли крик.

Хуже всего становится, когда уходит вера и надежда, нельзя без них. А на что надеяться, когда кругом темнота, злоба и смерть? Иван беспомощно огляделся, и почуял удар: в голову ему врезался комок ила, пахнущий тухлой рыбой. Он поспешно содрал с лица пакость: «В костер метят!»

- Береги огонь! – закричал он.

В ответ еще пуще заквакало и загорлопанило болото. Летела тина, сильней, гаже, больше. Раз попала в горящую солому, вскинув сноп искр в темное небо. Еще, еще!

- Хватайте колья и огонь, - средь них вновь оказался иерей, весь покрытый черной слизью, - Будем прорываться, берег должен быть рядом!Тут до утра нам не сдюжить!

Вмиг похватали кто что может.

- Господь, не оставь в милости своей! – выкрикнул Василий, - За мной, божьи люди, с нами правда!

И они полезли через полуразобранный завал, стараясь не свалиться, не застрять, не остаться последним. Болото орало, словно и само оказалось живым.

Иван перебрался, помог подвывающему Борису. Хоть и страшно самому, аж мочи нет, но бросать позади себя слабого… Он отпихнул цепляющиеся за ноги лапы, махнул колом, задев по жесткому. Впереди ревел медведем святой отец. Среди упырьего верещания слышались и человечьи крики: яростные, но чаще боли, страха. Монахи, пробежав разом десяток шагов, остановились не в силах сдвинуться дальше: спереди, сзади, по бокам, кишела лютая нечисть. «Вот и конец», - вдруг понял Иван, до того ясно и четко, что даже и не испугался вовсе. Руки отмахивались колом, ноги отбрыкивались, а сам Иван уже словно и не тут жил.

Только бороться до последнего решил твердо. Опускать руки перед поганью? Ну уж, дудки!

Жаль силы людские не вечны. Вскоре руки и спина начали уставать, все реже и реже летел кол, а когда с другой стороны в него вцепились и дернули, то чуть из рук не вырвали.

- Люди! Держитесь! – перекрывая ор, донеслось издалека.

- Помощь! – взревел иерей, - Идут! Идут!

Вот когда есть вера, то и силы приходят сами, незнамо откуда! Сердце возликовало, и Иван закричал:

- Борис, идет помощь, слышишь?

Но и болотное воинство почуяло, забурлило, заголосило…

Вскоре стали слышны звуки другой драки, тут на монахов насели, стараясь взять нахрапом, повалить, уволочь, сбежать. Видно большая сила шла на подмогу, чуяли упыри свой последний шанс. Кол у Ивана все же вырвали и теперь он лягался и махал кулаками, мало что не кусался. Хотя, если б пришлось, то даже не задумался бы – укусил.

Перебивая болотную вонь пахнуло сосновым лесом, так что даже голова кругом пошла. И тут же наседать перестали – как отрезало; зашумели камыши, зашуршали, завизжали убегающие нелюди.

- Спешите люди, долго не выдержать.

Ивана дернули за плечо. Он обернулся – Борис – пошли, мол. Кивнул, побежал следом. И вновь, какой уж раз за сегодня, сердце стукнуло о грудь: разглядели глаза, что вдоль гати стояли будто огромные шишки; чешуйки, с ладонь размером. В темноте добром не разглядеть, но точно нелюди: одни белесые буркала, словно миски…

Да возле них старичок, с малой лучиной в руке.

- Беги шустрей, - сказал он.

Иван больше не думал, рванул, как мышь от кота. Бежали недолго, ноги вскоре перестали ощущать скользкие бревна гати, затопали по твердому. Дорога пошла вверх, а уж как забежали под высоченные сосны, тут и понял Иван – спасли их, как есть спасли.

Недавний старичок стоял тут же. Распознав главного, подошел к иерею, светя лучиной.

- Эх ты, человече... Почто Перуна свалил? Думаешь, так просто поставили?

Против обыкновения святой отец смолчал, только дышал тяжело.

- Спите спокойно, в лесу никто не тронет. Нежити не будет поживы, не должно такому быть на земле. Костер можете запалить, сушняка по краю много. А утром чтоб духу вашего не было. Завтра не буду такой.

- Спасибо, добрый… человек, - ответил Василий.

Но старичок сгинул, будто и не было никогда. Только лучина горела, воткнутая в трещину на поваленном дереве.

Иван перекрестился, а затем прошептал в темноту:

- Спасибо, Лесной Хозяин. И... прости за Перуна.

- Как же так? – спросил Иван. - Разве должно?

Не спали, недосчитались больше половины, дрожали всю ночь Уцелели всего семь, вместе с иереем Василием, грязные, в тине и засохшей черной слизи. Трое с глубокими черными царапинами, одного цапнули за руку, как не отхватили всю…

- Неисповедимы пути, - вздохнул отец Василий, - Хозяин нужен везде и всегда… За тем мы и идем. Помогать, но и присматривать.

Он снова вздохнул.

- А как же эти… старые?

Василий посмотрел на него, оглядел недалекий с дороги лес, в котором переночевали, злокозненное болото, оставшееся позади.

- Пойдем, Иван божий человек, у нас с тобой своя дорога в этой жизни. С ними может и спокойней, да не по пути нам. Не по пути.

Вставало Солнце.

Начинался новый день.