Свое место

Нет лица – нет и пощечины

— Пропустите меня к пасынку. Немедленно.

Императрица устала. Просто невероятно устала. Эта усталость копилась, кажется, с тех самых пор, как император сделал ее своей женой — каждый год в этот день она тайком подливала черного пионового масла в лампаду у своей кровати. Уже целых двенадцать лет не было ни дня без поганой тревоги, песком царапающей ей внутренности. Она боялась. Сначала только за себя. После за дочь.

И только Ланаси был ей бесконечной поддержкой. Всегда спокойный, мудрый не по годам. «Не ведитесь, матушка, император не знает вашего тайника у дальнего зеркала...» Вот уж интересно, откуда он сам-то о нем узнал? Всегда готовый помочь. Честный и добрый... Редкая светлая душа в этом бесконечном маскараде человеческого лицемерия, неуместный босяк на цветастом бале подлости и суеты. Императрица бы посвятила ему строчки хвалебных тоу, если бы поэзия была чуть более женским занятием.

Ланаси редко появлялся на людях. Легко понять — проницательным и чутким сложно терпеть то, во что превратился двор при этом безумце на троне. Все равно, что лучшего охотничьего ханши спустить в мастерские дубильщика кож.

Ланаси... Даже в толпе был в одиночестве, всегда как будто скучал. Когда-то императрица удивлялась, почему он даже семью не балует своим обществом, а потом поняла. Конечно, с таким-то отцом...

Есть он предпочитал у себя, где гулял и как развлекался, никто или не видел, или не доносил императрице. Не то чтобы она сильно интересовалась. Она сама видела его нечасто, но Ланаси непременно появлялся, когда императрица в нем нуждалась. Никогда не оставлял в беде.

Он был самую малость похож на того, кто ставит себя выше всего мира, того, кто снисходит до людей в нем редко и исключительно по собственной сердечной доброте. И он был совсем не похож на того, кого можно было бы посадить под замок в собственных комнатах. Совсем.

Но с каждым мгновением ожидания все больше недобрых сомнений закрадывалось в ее сердце — стража под дверью не расступалась, не стучала, и даже не думала уведомить принца.

— Я хочу с ним говорить. Сейчас, — императрица была не в настроении ждать. Стражи лишь пожали плечами. Они крайне непочтительно выстучали условную дробь по резному дереву и первыми толкнули двери.

Она впервые в его покоях: как странно у него все переставлено. Обычно спальню располагали в самых дальних комнатах, но его кровать стояла почти тут же, у двери. Ланаси... Он лежал, запрокинув голову. Его лицо в неверном пыльном свете смотрелось хуже посмертной маски, под тонким халатом грудь едва заметно поднималась — куда слабее, чем нужно. Простыни были смяты, худые руки неловко раскинуты. Волосы, уже порядком спутанные, рассыпались по слежавшимся подушкам. Императрица чувствовала, как ее собственное сердце все оглушительней гонит кровь к вискам. От его постели несло резкими духами, и отчего-то казалось, что он лежит так давно.

Чуть дальше, в тени, пара стражей замерла за столом — мгновение назад они кидали кости. Оттуда же на императрицу испуганно поглядывали служанки — до странного тщедушные, уродливые девки.

— Что с ним? — эта картина поражала ее своим нездоровым спокойствием. Можно подумать, все так и должно было быть! — Что?! Зовите лекаря! Немедленно!

Но все остались стоять. Как будто эти бездельники окаменели, забыли человеческий язык и окончательно потеряли страх.

— Приведите его в чувство! — она внезапно сорвалась на крик.

Императрица ничего не понимала. Совсем-совсем ничего.

Она кинулась к Ланаси, и ей вдруг стало все равно, насколько плохим тоном будет прикоснуться к императорскому наследнику, как она сейчас, так не благоговейно... И насколько дурно будет смотреться картина, где благородная женщина вдруг прикасается к кому-то, кроме мужа... Но ей это было неважно. Он не может вот так бросить ее! Не может!

Она трясла его, но голова не человека — шарнирной куклы только безвольно качалась в такт движениям плеч.

Не проснулся.

— Немедленно! Лекаря!

Все так и стояли. Где-то в отдалении, в императорском крыле, запели обеденные молитвы.

— Все в порядке госпожа...

Она совсем ничего не понимала.

Сил продолжать смотреть на бесчувственное тело у нее не осталось. Императрица встала на негнущиеся ноги и побрела, как во сне, вглубь комнат якобы Ланаси. Якобы потому, что она до сих пор решительно не могла понять, что могло бы держать здесь здравомыслящего человека.

Полузаброшенный внутренний сад, окружавшая его колоннада с остатками красной и жёлтой краски. Вместо потолка над ним — решетка от птиц, махровая от крепкой закаменевшей пыли. Совершенно пустые дальние комнаты. Все тут вгоняло в уныние. И еще эта зыбкая тишина... Неужели он и вправду жил здесь по своей воле и никому ничего не говорил?

В южной стене белым пятнышком светилось единственное окно во внешний мир — больше дань замшелым военным традициям, чем необходимость. Если к стенам дворца подходил враг, одаренные должны были его видеть. Теперь граница отодвинулась почти к морю, на башнях стояли литые пороховые пушки, выглядящие гораздо внушительнее каких-то магов, да и самих одаренных почти не осталось. Вон, один Ланаси, который даже не подумал приказать убрать с окна паутину.

Императрице, впрочем, тоже давно не было нужды смотреть в такое же окошко у себя в покоях — за ним все двенадцать лет был один и тот же мир, далекий и пустой с высоты. Дворец — это же почти небеса. Он должен стоять высоко-высоко, чтобы внутри все походило на величественные чертоги Агизадири — холодные и пахнущие смертью.

В собственных покоях точно такое же окошко, вечно открытое, без ставни, душило императрицу. Оно было злым напоминанием о мире, где она когда-то была свободна и счастлива. Уже недосягаемом с ее небес мире.

Интересно, знает ли Ланаси что-то о жизни за стенами дворца, он ведь, в отличии от нее, никогда там не бывал? Ах, ну да. Он как-то обмолвился ей, что знает все — в этом его дар. Поэтому она сейчас и пришла.

Она хорошо помнила, как придворные жрецы искали дар ее новорожденной дочери. И облегченный вздох Ланаси, когда так ничего и не нашли. «Все к лучшему, матушка, поверьте, вас бережёт провидение...»

— Когда он проснется, мы скажем, что вы заходили, госпожа...

Императрица взглянула на тупые испуганные лица еще раз. Уже почти спокойно. С тихой ненавистью. А потом взяла с тумбы кувшин и вылила Ланаси в лицо все, что там было.

«Прости, ты правда мне нужен».

Но он не проснулся.

— Госпожа, вам не стоит ждать пробуждения. Это может случиться очень не скоро...

Но императрица продолжала его трясти. Уже почти без стеснения. (Ланаси ей это простит). Пыль на его светлых волосах от воды расплылась в разводы.

— Все хорошо, госпожа...

Хорошо? Она все смотрела в его невидящие глаза и потихоньку тонула в отчаянии.

«Ты нужен мне».

Ланаси и вправду появился сам через два дня. Измятый и непричесанный, в неаккуратно запахнутом халате, в том же, в котором спал тогда. Растерянный.

— У вас ничего не случилось, — он не спрашивал, утверждал.

Императрица отставила пиалу с чаем — фарфор слишком звонко выдавал дрожь в руках.

— Нужен был совет.

— Уже не нужен.

— Да.

Ланаси удовлетворенно кивнул и засобирался.

Императрица ненавидела его в такие моменты. Будто она отвлекает его от его невероятно важных дел. Да, дел... Теперь-то она знала, что никаких дел у него нет.

— Что это было? Тогда. С тобой.

Ее голос предательски дрогнул, но Ланаси только странно и неловко пожал плечами.

— Считай, это часть моей магии.

— Я хочу, — она зло вдохнула, — поговорить наедине.

Он печально оглянулся на стражей, на прислугу, на носильщиков.

— Отошли охрану, пожалуйста, — чеканя каждое слово сказала императрица — Ланаси раздражал ее своим непониманием простых вещей.

— О чем говорить? О магии? Это не секрет, — он посмотрел куда-то в пустоту мгновение и изменился в лице, а потом прошептал уже тише. — Я не могу их выгнать. Их приставил отец.

Императрица зло глянула в сторону стражей, и те, чуть подумав, отправились караулить дверь с другой стороны. Прислуга разбежалась быстро и самостоятельно. Ланаси удивленно присвистнул.

— Идем в сад, — императрица встала, не дожидаясь ответа.

Она спиной почувствовала, как Ланаси сморщился — он не любил ходить пешком. Теперь он с грустью посмотрит на свои золоченые носилки, а потом поймет, что даже у самых последних носильщиков есть уши.

Они отошли в глубину цветущего моря, где сахарно-розовые кусты амга скрыли их фигуры и их слова за своим бумажным шелестом. Ланаси устало оперся о дерево, и с верхних веток на него полетела какая-то труха. На его висках поблескивали бисеринки пота. Он тяжело дышал.

— Почему ты решила, — он говорил, одновременно пытаясь отдышаться, и его голос отдавал неприятной хрипотцой, — что я тебе помогу?

Императрица мельком подумала, что стоит все же заманить к нему лекаря — не дело это, чтобы обычная светская прогулка у кого бы то ни было отнимала столько сил — но ответить ей было нечем, кроме взгляда, наполненного грустной надеждой. Впрочем, иногда для Ланаси хватало и меньшего.

— Ты с ума сошла? Он мой отец!

Жаль, не в этот раз. Императрица усмехнулась.

— Он — тиран и мерзавец, — об этом она могла говорить хоть целый день.

Ланаси все еще отчаянно впивался в дерево, как будто только в нем было единственное спасение, и кончики его пальцев уже совсем побелели. Императрица со вздохом помогла ему опуститься на землю. Если после сырой земли Ланаси вдруг хватит горячка, то она своими руками придушит этого несчастного в его же постели, и видят боги, это будет милосердием с ее стороны! Как она только раньше не замечала, что он так плох...

Она тихонько присела рядом, стараясь не пачкать юбки, и взяла его руку. Ланаси слегка потряхивало, и кисти у него были холодными и тощими, будто у нищего.

— Он запер тебя. Морит голодом. Снотворным приказал поить? — она старалась говорить спокойно, но Ланаси должен был почувствовать, ей тоже страшно.

Ланаси вдруг резко замотал головой.

— Нет. Нет, нет. Матушка, не смей! Забудь об этом.

Он вдруг замер, уперся рассеянным взглядом в куст и еще через секунду зашелся кашлем.

Ланаси неожиданно пришел на ужин. Обычно император ужинал с женой, приводил с собой знатных гостей, звал танцовщиц, музыкантов, но в этот раз отчего-то передумал и вовсе не пришел. Ланаси, разумеется, об этом знал.

Императрица предпочла бы поесть у себя с дочерью, но ведь она не могла привести мужчину к себе в покои. Даже Ланаси. Теперь они молчаливо сидели в слишком большой и парадной для них двоих зале.

Императрица выжидающе смотрела на Ланаси. Ланаси смотрел в темные углы, на мелькавших там слуг, и совершенно не интересовался ни собственной тарелкой, ни императрицей. Камни в его наспех подобранных крупных кольцах задорно перекликались с вареньем из айвы и разрезанными фруктами. Острое жаркое и душистые перетертые травы с горохом наполняли воздух вокруг сладковатым теплым дымком, свет от витражных фонарей растекался медом, и в нем впалые щеки Ланаси казались зелеными. Императрица смотрела, как худые руки неловко касаются бумажно-тонкого фарфора и как тарелки принца отправляются на кухню ровно такими же, какими их оттуда приносили. Смотрела и хмурилась.

— Я не голоден, — она этого так и не спросила, но он ответил. — Это специфика дара. И мне не грустно у себя. Жить во дворце гораздо хуже. Мне казалось, ты это понимаешь... Я не могу тебе помочь, — он смотрел в самую душу. Как всегда. — Только не в этот раз.

Принц ушел под конвоем своих телохранителей.

Вот как. А он и вправду так живет.

***

Ланаси гулял по городу. Стертый камень улиц еще покрывала скользкая утренняя роса — надо было быть аккуратнее на лестницах. Сейчас воздух обдавал холодом и пах свежестью, но уже к полудню станет душно. Ланаси подумал, что было бы здорово сходить на реку в долине: всего несколько часов по широкой дороге, а у воды прекрасно даже в самую жару. Оттуда можно было бы подняться выше по течению, куда обычно не доходили прачки и водоносы с их грустными осликами, там река блестела как драгоценные слезы богини Барухт, сколько бы жрецы не уверяли, что ее единственные четыре слезы застыли алмазами в императорских браслетах. Прекрасное место. Но нет, сегодня не до реки, ноги сами собой шли в сторону от главных ворот.

Высоко над головой, где-то справа, красно-золотым облаком парил дворец, и то, что по нему можно было определять направление, едва ли оправдывало это громадное безобразие, как считал Ланаси. Правда, никто его мнения и не спрашивал. Он — другой он — с сожалением отвел глаза. Все же негоже пялиться на обиталище императора, говорят, тот чувствует неуважение. Только тогда непонятно, какого беса этот дворец видно почти отовсюду. Ноги, тем временем, привычно свернули в темный лабиринт переулков.

Ланаси неосознанно зажмурился. На узких улицах пахло неприятно, но это был правильный запах. Запах жизни. Он понял, что идет к старой Зин. Это было кстати, после целой ночи на ногах страшно хотелось есть, и мысли о миске горячих ику мигом вытеснили все остальные. Зин, к слову, на улице кликали ведьмой за ее нечеловеческое умение ладить с тестом, но на всякий случай всегда вкладывали в это слово побольше уважения — никто не хотел потом получать от нее только пустые пирожки. Хотя Зин была отходчива. И всегда давала еды в долг, пусть и с руганью. В этот раз у Ланаси даже найдется пара монет, чтобы пропустить всю ругань и сразу перейти к еде. Это ли не счастье. Глиняная миска с дымящимися сочными ику волнующе жгла пальцы. И пахла... Пахла неправильно. Не как обычно. Пахла даже мерзко... Что же...

Пахло ядом мурены с полынью, и странной неуместной болью, быстро расползавшейся от левой щеки в виски. Чудные ики вдруг утонули в темноте, там же исчез и солнечный день и Ланаси вдруг уперся взглядом знакомый потолок.

Щека все еще горела, у стен скучающе переминалась императорская стража в железных масках и бряцающих заклепках. Старик-лекарь убирал своими загребущими костлявыми руками вонючий пузырек в большую деревянную шкатулку. Слева, рядом с кроватью стоял командир отцовской личной охраны с наглой ухмылкой, не обещавшей ничего доброго.

— Я хочу, чтобы ты посмотрел, где она! — отец метался в бешенстве по своему кабинету.

В прошлый раз, когда он был в таком бешенстве, Ланаси лишился матери.

— Где она?!

Надо же, как это Ланаси не заметил, что матушка сбежала? Командир больно толкнул его под ребра, выражая нетерпение императора.

Ну, что ж... Ланаси вздохнул, выбрал точку на стене с красивой фреской, и понадеялся, что он не упадет, пока будет смотреть. Сесть бы ему все равно не дали. Сознание уплывало. Он видел.

Каменистый пригорок, увитый цветущей сорной травой, большой-маленький домик, как будто снизу. Ах, вот что. Сестренка. Ланаси любил смотреть глазами детей, они видели так ярко...

Чуть в отдалении паслись козы с кудрявой шерстью золотистого цвета. Он видел таких как-то на базаре и слышал, что их разводят только на западном перевале. Всего день пути.

Пряно пахла ужовка и златоцвет, и от желтой пыли, летящей с потревоженных цветов, хотелось чихать. И он чихал. На далеком крыльце мама в свободном платье простолюдинки разговаривала с мужчиной. Дядя Эот.

Дядя ли?

А, ну да, незаконнорожденный брат, вывез ее из дворца три дня назад под личиной какой-то служанки. Отвез в дом ее бывшей кормилицы, о котором уже давно все забыли...

— Ты увидел, где она? — спросили издалека.

— Нет. Я не вижу ее, возможно она уже слишком далеко, мой император, — Ланаси услышал свой голос со стороны и отметил, что прозвучало невозмутимо.

Ответом была звонкая пощечина. По уже пострадавшей, левой щеке. «Это было некрасиво, отец. Даже для тебя».

— Она не могла уйти далеко!

А их предки, вовсе, должны были держать человека в поле зрения, чтобы чувствовать, так что пусть не жалуется. Ланаси вздохнул еще.

— Бесполезный сучонок!

Император улыбнулся отчаянно и зло.

— Всегда бесполезен, что бы я не спросил.

Ланаси подумал, что, если бы отец когда-нибудь спросил про местечко в городе с приличными ику, Ланаси бы с радостью ответил...

В камере, куда его затащили, было холодно. Когда он проснется, все тело будет ломить. Если вообще проснется.

Хотя бы его перестали кормить насильно. Они давали сухари, казавшиеся Ланаси вдвойне мерзкими оттого, что он был не голоден. Он всегда мог поесть там. На свободе. Где по утрам пахло свежестью и гулял прохладный ветер. Где у него была молодая жена. Она нежно смотрела на него и называла Энси. Забавно, это имя было чем-то похоже на его собственное. Энси за жизнь называли десятками имен, но она обращалась к нему именно так. Что это, если не судьба? Они были созданы друг для друга.

Любимая так и льнула к нему, и от ее прикосновений по коже расходились мурашки. У Энси были темные волосы и сильные руки. Ланаси знал его с самого детства. Они вместе играли в речке, бегали по улицам города, воровали соседский миндаль вдвоем. (Энси об этом не знал, но это ничего не меняло). Они были влюблены в одну девушку. И теперь она обнимала его. Ждала его дома с горячим обедом. Жаль, Энси слишком много работал (он сам называл это работой), а Ланаси было совсем не интересно таскать храмовничьи пожитки вместе с ним.

Еще Ланаси мог заглянуть на обед к матушке и сестренке. Им было хорошо и спокойно в их маленьком доме, пропахшем хлебом и травами, которыми перекладывали в сундуках дорогую ткань. Думали, что еще потанцуют на балах? Или можно было заглянуть к их брату. Эоту. Он всегда был так уверен в себе... Ланаси пару раз сходил с ним по делам и решил, что его уверенность его не обманывала. У него могло получиться. У них могло получиться. «Ох, отец, повезло же тебе с женой».

На худой конец, можно было навестить самого императора — он снова праздновал что-то и закатил обед, похожий на пир. Император вкушал терпкое западное вино и прерывался на сладкое мясо и острые овощные лепешки, но Ланаси это было не интересно — на кухне это все уже попробовали не один раз. Поваренок Камо снимал кипучие пенки с раскаленного варенья из айвы и ягод физалиса. Его дивный цвет походил на карамель, но в Камо даже оно уже не лезло — наворовался за день.

Так что пусть стражники сами давятся своими сухарями.

Ланаси с Камо пошли за сыром во двор прислуги. Там же Камо принял деньги и странную склянку.

Когда Ланаси заглядывал в сознание отца последний раз, там было весело, он не думал о жене, где-то наверху, в ворохе подушек его ждала прелестница немногим старше его дочери. Тем более он не думал о сыне, с чего бы? А Ланаси сначала волновался, что тот его почувствует, но нет.

Вот он посмотрел снова, перед отцом был кубок, в котором Ланаси смутно узнал тот, что подал служанке лично Камо, в обход всех правил. Отец выпил. И выпил еще. Ланаси, кажется, вскрикнул. Ему казалось, что он первым почувствовал острую боль, как от кинжала. За ней пришел солоноватый вкус крови, и руки перестали слушаться их обоих. Быстро накатывала густая темнота. Когда Ланаси было восемь, он посмотрел глазами человека, которого казнили на главной площади, и с тех пор больше так не делал. Но не бросать же теперь отца одного. У него уже не будет другого... Что ж. Вы победили, императрица.

Ланаси снова оказался в камере. Тело не слушалось, все кости ныли. Ланаси не знал, сколько он так лежал. Обычно чужая боль уходила быстро, значило ли это, что эта была уже его?

Кажется, под ногтями были следы игл. Его пытали? Тогда почему не привели в чувство? Или это все еще боль от чужой смерти? Ланаси решил, что это было уже не важно. Скоро брат матушки найдёт его и отрубит ему голову на площади. Он пока не говорил об этом императрице, но уверен, что это правильно и она должна согласится.

Он снова откинулся на жухлую траву, покрывающую каменный пол. Свои последние часы он проведет со старым другом. В даре все же есть плюсы. Другим бы о таком только мечтать.

***

Императрица шествовала по дворцу, и ее шаги твердо разносили ее славу среди фресок и гобеленов, резной мебели, слуг и бесполезных расписных вазонов.

Этот мерзавец кинул собственного сына в темницу! Она едва узнала в этой безумной мумии пасынка, и ей страшно было думать, что было бы, подожди она еще с этим глупым вином.

Ланаси жутко выглядел даже для самого себя. Лекарь пообещал сделать все возможное, но, по его же словам, принц был слишком истощен. Его упрятали так далеко и глубоко, что она бы никогда не нашла его, если бы не Эот. У дорогого Эо везде были свои люди, даже в императорской темнице.

С другой стороны, императрице было невероятно обидно, что Эоту не пришло в голову хоть немного помочь Ланаси... Когда она сказала об этом брату, в его глазах мелькнуло только очень странное непонимание. И никакого сожаления.

После этой бесовой темницы Ланаси еле разбудили. Императрица вдруг поняла, что ненавидит, когда его невозможно разбудить.

Он теперь приходил на все семейные трапезы. Точнее, его приносили. (Еще императрица поняла, что больше не хочет ждать, пока Ланаси сам решит что-то сделать). Перед ним ставили тарелку перетертой каши с ложкой меда, молоко со специями в маленькой глиняной пиале. Императрица сидела напротив и выжидающе смотрела. Как с маленьким. Он не должен был выйти из-за стола, не съев положенное. Ланаси неохотно ковырял ложкой в каше.

В конце она ставила перед ним пузырёк.

«Это снотворное. Твоей душе тоже надо отдыхать».

— Кхари будет следить, чтобы ты его пил.

Императрица нуждалась в нем, да и он сам нуждался в жизни, а не ее жалком подобие, но, не смотря на это, Ланаси все равно так и норовил трусливо провалиться обратно в свои видения, бросив на прощание свое любимое: «Давно не навещал старого друга...» И императрица беззвучно бесилась. Вот же упрямый мальчишка, не думающий ни о ком, кроме себя!

А следить, чтобы его не уносило из реальности, было сложно. Как выяснилось, ему и спать для этого было не обязательно. Ланаси мог сидеть со всеми за чаем, мог выстаивать службы, и никто бы ничего даже не заподозрил. Он мог сколько угодно скучать, смотря мимо всего — в это время он был в другом месте. Ему, кажется, это даже нравилось.

Он соврал ей тогда, он знал не все. Но мог узнать то, что было нужно. Он безошибочно понимал, когда ему врут, он видел все планы наперёд и боялся только физической силы. И ответственности. Он мог советовать, но боялся решать.

«Нужно учить твою дочь», — однажды сказал он и сбежал ото всех сидеть с бедняжкой целыми днями. Это случилось после того, как императрица намекнула, что хорошо бы ему подготовиться к коронации. Эот тогда посчитал ее умалишенной: зачем короновать то, что можно убить? Сам Ланаси, кажется, даже был с ним согласен. За кого эти двое ее принимали?

Она уничтожила старого змея не для того, чтобы сесть на его место. Нет. Ей не нужен трон. Тем более, у трона был наследник. Она была уверена, когда Ланаси окрепнет, он станет куда лучшим императором, чем был его отец, и чем могла быть она сама... С его пониманием, с его умением смотреть в людские сердца, с его вездесущим взглядом. Но имея все это, Ланаси загорелся мыслью посадить на трон ее дочь и очень с этим спешил. Все замечали, что с каждым днем он увядает все больше, но лекари лишь разводили руками. Может это все потому, что он кашу не ел?

Они шли по ступенькам из дворца к нижним балконам. Ланаси сосредоточенно переставлял ноги в блестящих сапожках и очень старался не свалиться, хотя под руки его держали два крепких детины.

Императрица всегда чувствовала прилив сил от взгляда своего народа, она подумала, что Ланаси это тоже могло помочь. Ему давно было пора перестать прятаться от людей, но он все отшучивался, что умрет со стыда, когда увидит свое отражение в чужих глазах. Только в день восхождения Барухт никто из императорской семьи не мог отсиживаться во дворце — ему пришлось уступить.

Представление на площади была бедным и едва ли могло заинтересовать даже маленькую принцессу, а Ланаси должен был сбежать в чужие головы сразу же. Императрица не сразу поверила, что он ещё с ними. Но он уверенно смотрел в толпу на самом краю площади и этот взгляд не был пустым, как во время видений. Он смотрел на девушку.

Если бы в день, когда императрица узнала о смерти мужа, ей сказали, что она однажды будет радоваться ещё больше, она бы рассмеялась в ответ. Но теперь она была счастлива. Ланаси заинтересовался чем-то! Увидел что-то собственными глазами и остался доволен! Пусть пока это была всего лишь девка из города, ничего. Чуть позже она легко найдет ему приличную фаворитку, которой всенепременно захочется быть императрицей, сидеть на лазурных подушках у ног любимого мужа и подарить ему жизнь, от которой не захочется бежать...

Императрица прочертила взглядом в дальние ряды.

— Приказать привести ее тебе? — промурлыкала она, но встретилась с холодным, как последний чертог, взглядом Ланаси.

— Никогда.

Ей показалось, или он оскорбился? Интересно.

У дочери теперь было много учителей, и Ланаси был неизменно самым страшным и самым строгим. Только он один необъяснимо точно знал все ее грешки. Ему не нужно было смотреть в ее сторону, чтобы увидеть, как она чиркает в свитке каллиграфии забавные закорючки. Ему не нужно было приходить на службы, чтобы знать, что она тайком подсматривает строчки молитв, которые надо помнить наизусть. Он узнавал о всех ее шалостях, как только она начинала их всерьез обдумывать. Он был повсюду, вездесущ и жуток. Принцесса боялась его больше чудовищ из священных текстов, а императрица с улыбкой думала, что нового императора будут уважать все.

Традиции требовали, и Ланаси ходил почти везде, где должно. И почти не позорился. Если только самую малость. Он улыбался народу, но никогда не спускался на площадь. И взгляд у него был растерянный, а руки легонько тряслись. Ничего. Он привыкнет.

Теперь императрица часто заставала Ланаси у окна, он задумчиво переминался с ноги на ногу и отчаянно цеплялся в раму. Неужели, право, надеялся увидеть там, внизу, свое безродное счастье? Нет, он не мог быть таким наивным. И он твердо ей сказал...

Ту девушку звали Амгу. У нее уже был муж — работник или носильщик, императрица не вникала. Неблагонадежный тип, как ей доложили. Она знала, исчезни такой — все равно никто не заметит. Но Ланаси почему-то отказывался. Лекарь шепнул императрице, что оно и к лучшему, для любви у принца слишком слабое сердце. А чтобы вечерами пить вино с Эо не слабое, значит? Императрицу это злило. Она даже попросила брата больше не развлекать Ланаси. Он, конечно же, и не подозревал, что у него была компания. Может быть и с этой девушкой Ланаси гуляет так же, в своей голове? Да нет, быть не может.

***

Его предки могли управлять людьми, но Ланаси и пробовать не хотел. Еще предки могли разделить себя и не-себя. Не поддаваться чужим чувствам так слепо. Но Ланаси никогда не знал, в чьем теле он живет больше. Что из его эмоций действительно его?

Его жизнь вдруг стала похожа на жизнь Энси. Теперь с ним разговаривали, гуляли, играли в кости, даже не слишком часто смеялись за спиной... Но чувства все не приходили. Может быть, если бы он смотрел на это глазами Энси, он бы понял...

Придворные были злы и лживы. Эот честен, но все равно зол. Ланаси порой против собственной воли, по чистой привычке ускользал мыслью из дворца и бесконечно корил себя за это после.

Милый Энси никогда не умел работать. Ланаси не мог ему с этим помочь, он тоже не умел. Глупый Энси крал из храма. Ланаси дал бы ему добрый совет никогда этого не делать (в конце концов, сама императрица не гнушалась его советами). Красть из храма нельзя. Ланаси очень хотел сказать, но не мог. Его предки смогли бы. Он только смотрел.

Смотрел, как его поймали на горячем. Чувствовал, как руки заламывали за спину. Как его кинули в темную тюремную камеру (опять этот холодный пол).

Их с женой казнят на площади. Большая честь — Амгу вдруг оказалась сбежавшей дочерью Ато, смотрителя южной провинции. Он все это время жил со знатной, подумать только. Жаль. Если бы его поймали в чьем-то доме, то хотя бы ее пощадили. Ланаси дал себе клятву больше не смотреть глазами будущих покойников. И нарушил ее ради отца. Отца и редкостного мерзавца. Неужели после этого он оставит умирать друга детства одного?

Ланаси мог бы рвануться прямо сейчас, из своих покоев, как есть: без краски на лице и дорогих одежд. Туда, прямо к ложе дворца, что выходит на площадь. Остановить казнь. Его ведь послушают? Зря он так упорно откладывал коронацию, император мог бы пощадить даже храмового вора... Ланаси должен проснуться. Сейчас. Он хочет проснуться, но не может. Он понял, он не успеет добежать. Никак не успеет. Только не на своих ногах. Только не с его сердцем.

Ланаси все понял.

Кем он, в конце концов, будет, если не разделит со своими друзьями их последний миг?

Свое место

Столица все же пала. И пусть теперь Брек подавится своей серебрушкой. Подумаешь... Мэд бы только от души пожелал старому хрычу, чтобы выигранная монета не стала последней радостью в его пьяной жизни. С каких пор мельники стали разбираться в войнах? Впрочем, не суть.

Не то чтобы в своей жизни Мэд видел много городов, но столица ему уже основательно не нравилась. Она казалась гадостно выцветшей, и дело было даже не столько в мрачной погоде. Деревенские бабки болтали, что грозовые тучи всегда следуют за прóклятым королем, как знаменье его огромной силы, и, пока он на троне, никто в этой стране не увидит ни одного солнечного луча. Мэд в это не сильно верил. Всего лишь обычная осень. Каждый год бывает, между прочим. Да, даже если так, куда больше мрака было в самих горожанах. Те, кто не пропивал последнее, как бедный старый мельник, ходили унылые и потерянные. На таких только посмотришь, и сразу хочется пойти повеситься от радости. На улицах как будто свое законное место заняли всяческие отбросы, еще недавно не смевшие даже носа высунуть посреди бела дня. А стража, выставленная новым королем, состояла из тех же отбросов и куда охотнее защищала себе подобных от горожан, чем наоборот. И еще поговаривали, что прóклятый шутки ради выпустил в город эльфов — жутких тварей мрака, любящих кровь больше всякой наживы. Теперь в самом сердце страны могло произойти, что угодно, и никто бы даже не удивился, право слово.

Мэд был бы счастлив и близко не приближаться к этому месту, но в родной деревне стало совсем глухо. Двадцать лет назад, как рассказывали Мэду родители, набеги тоже случались — темное войско уже тогда теснило армию. Набег — это всегда страшно, и восстанавливаться после него деревне несколько лет. А теперь мародерам просто нет дела до деревень — в их распоряжении города и замки. Но и в родном доме уже нечего брать. Попытать удачу в городе казалось таким разумным. Казалось. До того, как он этот город увидел.

Пять лет назад старший брат Мэда тоже ушел сюда в поисках лучшей жизни. Но насколько эта жизнь лучше, Мэд, правда, так и не понял, как и то, выгнали ли Ника тогда или он сам сбежал так скоро, как только встал на ноги. Неприятная история, которую не любили вспоминать.

Нику всю жизнь приходилось тяжко в собственной семье. Он всегда считался причиной всех бед, тогда как, на самом деле, был скорее их следствием, а заодно и главной жертвой. Ребенок насильника и убийцы, вызывавший у матери лишь слезы, чудовище и урод для отчима. Вечная тема почесать языком для деревенских ведьм: «Как только его не убили еще в колыбели!» А Ник так старался. На поле он мог и работал за двоих. Никогда ни с кем не пререкался. Выполнял все, о чем бы ни просили. Он был бы безобразно идеальным сыном, если бы не был самим собой, какая жестокая шутка судьбы.

А еще Ник был лучшим братом на свете. Мэд точно знал, Ник всегда прикроет, поможет, защитит, даже если потом незаслуженно получит взбучку. Ник не жалел времени и сил, был готов отдать даже самое ценное. Он говорил, это обязанность всех старших братьев — заботиться о младших. Теперь Мэд старший ребенок в семье, но ему не справиться и с половиной того, что делал Ник. Никто никогда не осмеливался обижать Мэда, все деревенские дети знали, что старший брат за него вступится. А ведь кажется, Ник так ни разу и не дрался — считал, что сильному стыдно обижать слабых. Хотя ему и не нужно было. Он и без того был, как ожившая страшилка.

Мэд улыбнулся. Воспоминания были теплые и одновременно грустные. Но он отчаянно надеялся, что если он сможет найти Ника здесь, то он и сейчас ему поможет. Обязательно поможет.

Ох... Тот день. Отец снова был пьян. Первым под руку снова подвернулся Ник. Он был сильнее отца, он твердо стоял на ногах, он всегда мог победить, но только останавливал, запирал где-нибудь. Никогда не трогал. А тогда, в тот последний раз... Отец добыл где-то нож и напал, прежде чем Ник заметил. Отец метил в лицо. Что-то в его помутненном сознании требовало бить в лицо, которое он ненавидел.

В этот последний раз Ник ничего ему не сделал. Как и всегда. И за это Мэд был бесконечно ему благодарен. Брат долго не вставал после, лежал на боку, уткнувшись в стенку. А потом нашел запасную рубашку, взял пару кусков хлеба и ушел. Отец тогда запретил его провожать. Мэд слышал после от соседей, что мать догнала его у мельницы, быстро сунула в руку мешок с бронзовой мелочью и убежала. И если это правда, то Мэд готов был поклясться, ничего теплее между ними не случалось за всю жизнь.

— Так кого ты ищешь? — глубокий и насквозь огрубевший голос торговки рассеял воспоминания и вернул Мэда назад, в такую же грубую и глубокую ж... жизнь.

Он растерянно заморгал. Вокруг него улицы столицы, за спиной уже никому не нужные вечно открытые ворота крепостной стены. Жуткая бабень возле своей лавки, показавшаяся ему самым дружелюбным созданием в округе — истинный признак того, насколько все печально.

Мэд еще раз оглянулся, надеясь на чудо, которых все равно не бывает. Большой город, столько камня, и как найти здесь всего одного человека? Точнее получеловека. А это еще меньше и значит еще сложнее.

Мэд замялся. Спросить по имени? Нет, откуда ей вдруг его знать. Может он его вообще давно сменил. А может Ник вовсе и не здесь, может уже отсюда сбежал или даже никогда не был. Да что б его прóклятый король побрал! И если Ник здесь и жив, будет ли он скрывать свое происхождение? Ох, как же сложно! Мэд ищет призрака, и он в этом кошмарно, непередаваемо, до смешного плох.

— Эльф-полукровка, — он выдохнул. — Без правого глаза, — надо же, слова дались куда легче, чем он думал.

В глазах женщины внезапно зажглось кристально-чистое понимание, мгновенно согревшее Мэду душу.

— Иди прямо по главным улицам, пацан, выйдешь на рыночную площадь, увидишь арену для драк. Спроси там у кого-нибудь, — бабища улыбнулась жирными губами, — личность известная, сразу подскажут.

Арена для драк? Что Ник там забыл? Что с ним там делают?

***

Толпа захлебывалась восторженными воплями. Привычно и в то же время со своим особенным, едва-различимым, по-музыкальному тонким характером. По одному только звучанию толпы Ник уже смог бы точно назвать день и даже время. Сегодня, например, толпа звучала, как в осенние вторники после обеда. В это время королевские проверяльщики обычно подсчитывали заготовки дров в ближайших деревнях и для удобства гнали оттуда самих лесорубов. Мужики приходили на площадь, их голоса были куда восторженнее, и при этом глуше, чем у завсегдатаев. Прекрасная благодарная публика.

Противник на пару секунд замялся у противоположного края с безвредной, но неприятно кровящей царапиной на скуле и сбитым дыханием. Скучный. Перед дракой Ник подслушал, что он здесь только ради денег. Оно сразу и видно.

Как же сложно выдержать бесконечно долгие пару минут показательно несерьезной драки. Очень сложно, но нужно. Пусть все надумают себе невесть что. Чем непредсказуемей драка, тем интереснее. Зрителям. Конечно, зрителям. И самую чуточку Нику. Нужно тянуть дальше, еще немного потерпеть... Еще самую малость.

Его противник из новых стражей — гора мышц и природная подлость. Зато Ник мелкий и юркий. В каждой новой драке он фанатично доказывал это себе и каждый раз ликовал от этого чувства, как в первый. Да, это он, он здесь, ему так легко и приятно двигаться, это и есть жизнь. Он жив. Пояс уютно обхватывала родная кожаная перевязь с формально запрещенными на арене ножами. Кулачный же бой. «А это значит, можно только кулаки!» — орал один честный идиот с месяц назад на этой же площади. Да сжалятся над ним все подземные твари, и в первую очередь черви. У противника Ника обломок деревяшки, обитый железом. Отличная дубинка в помощь кулакам. Кому вообще могут быть интересны формальности? Толпа все продолжала заливаться. Никому. Ну и чудно.

Ник все выжидал. Странный взгляд полоснул его из толпы, и ему это не понравилось.

Толпа, толпа. Он прекрасно чувствовал людей за небрежно сколоченным тонким заграждением. На него смотрели всегда. Он любил читать людские взгляды, и они ему ничуть не мешали, когда были к месту. Жадные, жестокие, нетерпеливые. Они попадали в тон его собственных чувств и он рад был разделить свой азарт со всеми. Но вот этот взгляд говорил совсем другое... Разочарование, страх. Мрак их побери. Кто-то опять додумался привести на драку девку.

Девке лучше было бы исчезнуть с площади к концу боя, потому что Ник отвлекся, а противник воспользовался шансом. Секунда, и Ника снесло с ног истинно звериной уличной силой, хотя удара о землю он не почувствовал. Он все же дотянулся. Он успел зацепить мерзавца ножом, и этот бросок внезапно стал самой большой ошибкой стража за весь бой. Горячая кровь брызнула в Нику в лицо. Еще секунда, и весь внешний мир для него перестал существовать. Сознание залило бешеным весельем. Все его существо требовало продолжения. Еще. Больше этого запаха. Больше этого цвета. Больше этого вкуса. Его, кажется, ударили еще раз, но это было не важно. Боль придет, только когда отпустит.

Наконец, он дождался. Теперь можно было сыграть по-настоящему.

***

Мэд не смотрел на бой. Разве что только урывками. Но он вообще не хотел на это смотреть.

Все очень быстро закончилось. Бандитского вида мужик лежал на земле и тяжело дышал, его грудь и руки покрывали глубокие царапины, до жути ровные, как будто нарисованные краской. Он уже не пытался подняться.

Чуть поодаль, пошатываясь на тонких ногах, утопая в оглушительном торжестве зрителей и опьяненный им, лыбился эльф, забрызганный кровью с ног до головы. Он не отводил безумного хищного взгляда от лежачего, один прыжок — и мужику конец. Мэд не хотел этого видеть. Очень не хотел. Пожалуйста. Всего один прыжок — и чья-то смерть развлечет чудовище.

Чудовище улыбнулось еще шире. Странно, что до сих пор не треснуло.

Один прыжок.

Он прыгнул. Кинулся вперёд, пока толпа еще не отошла от прошлого приступа злого веселья. И чьи-то цепкие руки поймали его в захват.

Зрители утихли, как по команде. Нож успел прочертить только одну маленькую царапину. Через бровь. Человек остался лежать и думать о своей жизни. Эльф забился в истерике, но ни сила, ни ловкость не помогали. Он выл, извивался, и никак не мог выбраться.

— Да стой, ты, малявка. Тут не добивают.

Мэд неверяще пялился. Он запоздало понял, что боец на арене был слишком похож на человека. И это создание смотрелось почти безобидно по сравнению с тем, кто тащил его прочь. С настоящим эльфом.

На две головы выше толпы, с неестественно-светлыми волосами, в которых отлично смотрелась грязь. С сухими и твердыми движениями. С жестоким и спокойным лицом. Монстр из тех, что сперва залили эту землю кровью, а потом пировали на костях. Ожившие ночные кошмары. Что им тут понадобилось?

В это время эльф простовато хмыкнул, перехватил свою отчаянно и безуспешно брыкающуюся ношу поудобнее, и, как тряпичную куклу, кинул в ближайшую дверь замызганной трактирной пристройки, подперев подгнившим обломком деревянной балки.

— Я победил! Так не честно! — изнутри в дверь отчаянно колотили, но эльфа это не волновало.

Он развернулся и исчез в тени под навесом таверны. Только теперь Мэд заметил во мраке дверного проема жуткие огоньки светлых глаз. И сразу же понял странную невидимую стену, отделявшую вход в трактир от шумной площади, — стену людского страха.

— Ну дайте мне его добить! Пожалуйста! — все еще доносилось из зарешеченного окошка пристройки. — Я выиграл!

— Заткнись уже, — кинул со своего места эльф, не отрывая глаз от начинающегося нового боя, и коротко кивнул, получив в ответ свежую порцию скулежа и брани. — Терпи, скоро пройдет.

Мэд опасливо поежился. Заложив дугу сквозь толпу, он побрел к сараю, где заперли бойца, и уже на полпути проклинал себя всеми известными ему словами, встретившись с двумя людоедскими взглядами из темноты. Эльфы заметили, но останавливать его, кажется, не собирались.

Этот полукровка на арене был слишком похож на Ника, но то, что он делал — ничего близкого. Ник никогда бы не смог вот так упиваться чужой болью. И никогда бы не стал играть с жизнью человека. Ни за что на свете. Так что это, очевидно, не Ник. Вообще ерунда. Недоразумение. Мерзкий город, населенный чудовищами, крадущими чужой облик. Та баба ошиблась. Он ей все выскажет. Только сейчас окончательно убедится. Только посмотрит одним глазком.

Он несмело подошел к окошку, поднялся на носки и аккуратно заглянул. За решеткой было лишь темное ничего. Тогда он прижался вплотную, жадно впившись взглядом в затихшую пустоту. Пустота в ответ впилась взглядом в него. Мэд ничего не видел. И не понял, как через мгновение скользкие пальцы играючи схватили его за воротник, а потом почти сразу же что-то твердое больно нажало на горло, не давая вдохнуть. Он судорожно дергался и все никак не мог оторвать взгляд от страшных рук с напряженными нитками сухожилий и бурыми разводами, подозрительно свободно прошедших сквозь решетку из темноты. Пустота наконец ему показалась. Безумные глаза, точнее только один, грязные короткие волосы, с одной стороны слегка прикрывавшие, но толком не скрывающие пустую глазницу, перечеркнутую рваным шрамом, и кошмарный нечеловеческий оскал.

Мэд пытался вырваться. Ему страшно захотелось оказаться как можно дальше от этого проклятого окна и дважды проклятой площади. И от этого города. Уйти обратно в деревню. Он хочет увидеть мать и отца. Он хочет домой!

Краем уха он уловил обрывок чьего-то заливистого смеха, а ноги все не могли нащупать опору. В глазах уже плыло, вокруг плясали веселые цветные круги, почти избавив Мэда от уродливого сумасшедшего призрака. Без него было гораздо лучше. Кажется, небо прояснилось и забрезжило солнце. Наконец все будет хорошо?

Что-то изменилось. Что-то изменилось и воздух снова можно было проглотить. Мэд пришел в себя сидящим на земле и судорожно обнимающим деревянную стенку. Все еще жив. Что же, это все ему показалось?

Поборов головокружение, он взглянул вверх, но вместо неба увидел кривую стенку сарая и Ника, повисшего на решетке. Потрепанного, но все же Ника. Неестественно довольного жизнью, но совершенно точно брата. Забрызганного чем-то, но...

Мэда замутило. Он, наверное, должен был что-то сказать, но не мог. Слова совершенно не собирались в голове, а в горле было слишком сухо. Ник скептически оглядел его и заорал куда-то в сторону.

— Эй, Роу, выпусти меня! Уже все.

Один из эльфов оторвался от боя и подарил ему полный сомнения взгляд.

— Правда!

— Ник, я... — Мэд сглотнул и как будто снова почувствовал безжалостную твердость мерзко-мокрых пальцев, давящих на горло.

— Эй, ну вы чего?

Кто-то из эльфов, тот же, кто запер, или уже другой, проклятый король их разберет, подошел и неторопливо откинул балку. Ник мгновенно вылетел, хлопнув дверью так, что она должна была разлететься в щепки, споткнулся и впечатался в грязь, удачно замаскировавшую его кровавый боевой раскрас. Роу протянул ему рукоятки ножей, и тот, одарив эльфа радостной улыбкой, распихал их по местам, быстро кивнул и скрылся, утаскивая за собой Мэда.

Что это было. Что. Это. Было?

— Не бери в голову, иногда со мной такое случается. После драки же, — Ник ловко поддерживал Мэда, ноги которого все еще заплетались, и быстро шагал в известном одному ему направлении, голос у него был, впервые на памяти Мэда, веселый и беззаботный. — Как ты здесь оказался? Как мама, как ребята?

Мэд почти ничего не понимал. Слова доносились, как сквозь толщу воды, голова кружилась.

— Ну же, что ты? А? Я же не сильно вроде, — он остановился.

Мэд устало прислонился к стенке, чуть подумав, тихонько сполз по ней и сел на землю. Он чувствовал только бесконечную опустошенность.

— Мать с отцом как раньше. Мисси. Вышла замуж и уехала. Остальные пока в порядке. Разъезжаемся потихоньку, кто куда. Если интересно, пришел бы сам и посмотрел.

— Да ни за что на свете! — Ник расхохотался. — Но это славно! Так славно. Пойдем, выпьем чего-нибудь за это. Я знаю очаровательное место в замке, в бывшей столовой для слуг, там всегда такие интересные люди! И...

— Ник, — Мэд со злостью перебил, — нам надо уходить отсюда, — его мысли наконец обрели предельную четкость. — Тут нельзя оставаться.

— Это еще почему? Мне тут нравится, — Ник невозмутимо присел рядом с братом, звякнув ножами на поясе.

— Тебя сегодня запросто могли покалечить в той драке. А этот город скоро сожрет сам себя. Надо где-то переждать.

— Эй, меня же не заставляли участвовать. И это весело. И все равно сейчас у нас заказов нет. Скучно.

— У нас?

— У нас. Там же были эльфы, видел? Это мои друзья.

Мэд уставился в пустоту и болезненно выдохнул.

— Ты нанялся в армию прóклятого... Совсем рехнулся?

— Армия... — Ник замотал головой. Ему до сих пор было весело.

Хоть бы эта улыбка слетела с его лица от таких резких поворотов. Улыбающийся Ник внезапно странным образом раздражал.

— Армия, это слишком громко сказано. Скорее карательные отряды. А на голову пока не жалуюсь.

— Незаметно. Ты хоть знаешь, что они творят? — сквозь зубы выдавил Мэд, чувствуя себя разговаривающим с ребенком. С очень тупым ребенком.

— Ну конечно. Грабят, убивают, насилуют. В перерывах, от скуки, иногда выполняют приказы. А пока никуда не посылают, вот и приходится скучать. Я уже целых два дня никого не убивал. Руки так и чешутся соорудить алтарь во славу проклятого короля и заколоть на нем всех окрестных девственниц.

Ник рассмеялся, искоса глядя на ничего не выражающие лицо брата.

— Мэд, ты чего? Мы такие же наемники, как и остальные. Ну, может чуточку получше. Нам платят, мы работаем. Мы можем убить, нас могут убить. Все честно.

— И ты с этими...

— Вообще-то, эльфы — славные ребята, хочешь я тебя с ними познакомлю?

Мэд глубоко и безнадежно вздохнул.

— Ты сражаешься за того, кто захватил нашу землю, порушил все человеческие законы и призвал на нее свой проклятый мрак, но этого тебе мало. Воюешь ты бок о бок с уродливми тварями, самыми первыми сбежавшимися на запах крови беззащитных. Забыл, кто приходил грабить наши деревни? Ты вообще помнишь, что случилось с мамой? Кто это сделал, по-твоему? — голос Мэда сорвался на крик.

Прохожие начали оборачиваться на них, но натыкались на колючий взгляд Ника, методично покручивающего нож, и шли мимо.

— Ну, я для них хотя бы не чудовище, — он до странного зло посмотрел снизу вверх на вскочившего брата.

— Ну разумеется! Для таких же чудовищ — нет! — тут Мэд осекся.

Ходят легенды, что под взглядом твари, наполненным первородным мраком, человек должен мгновенно осыпаться пеплом, но Мэд почему-то остался цел. А было бы поделом. Лишние и жестокие слова. Ник выглядел почти человеком, если не считать длинного тонкого хвоста с кисточкой на конце и слегка заостренных ушей. Хвост можно спрятать в штанину, а уши закрыть волосами. И волосы у него тоже были вполне человеческого, каштанового цвета. Если бы захотел, Ник легко сошел бы за человека, может быть только прямой тонкий нос и узкие глаза вызвали бы смутные подозрения, но и то, только у самых внимательных. Не то что эти громадные и жуткие бледные поганки с раскосыми глазами и ослиными ушами, от которых за версту разило их родным мраком и смертью.

— Ты же знаешь, я никогда не считал тебя чудовищем.

Сейчас, правда, Мэд уже не был так уверен. Он вдруг понял, будто прозрел: Ник больше не прятал свою сущность, он нарочно выставлял её. Как гордо он теперь держался, хвост непрерывно вился в такт движениям и жестам у всех на виду, ремни с ножами как будто специально подчеркивали тонкую талию и безупречно изящные линии торса. О, проклятый...

— Считал. Не надо. Тебе просто нравилось, что чудовище было на твоей стороне.

Нет! Никогда! Это неправда. Мэд беззвучно хватал ртом воздух и, должно быть, выглядел жалко.

— Забудь, — Ник вдруг махнул рукой. — Мы уже не дети, чтобы дуться друг на друга. Но, пойми, мое место здесь. Останься ненадолго. Кто знает, может ты тоже найдешь свое?

— Ты изменился, — наконец выдавил Мэд.

— Да, — Ник тепло улыбнулся, — мне кажется, это от возраста. Эзо говорил, что эльфийская кровь — штука упрямая, и она бы все равно проявилась. Даже хорошо, что только сейчас, я ведь вполне мог кого-то из вас еще в колыбели сожрать. Хотя очень странно, что я был таким мирным.

Мэд вдруг почувствовал, как его облили ледяной водой, но никакой воды не было.

— Эзо... Это же?..

— Прóклятый король? Да. Мы как-то случайно виделись, когда только взяли город.

***

Солнце уже село, а буря все продолжалась. На небе и на земле. Бежавшие из города славили небеса за стену дождя, она их спасала, скрывая от ненужных глаз. Защищавшие город проклинали тьму, что заволокла небо — город был обречен.

Нику было все равно. Что по сути для него менялось? Ему, в конце концов, не было дела, перед кем унижаться. «Что угодно, только не прогоняйте», — горькие слова, которые он повторял слишком часто. Про себя и вслух. Слова его спасения и проклятия. Ему было некуда идти.

Слуги проклятого короля с завидной быстротой наполняли город болью и отчаянием, а Ник продолжал грузить уголь в пасть кузнечных печей. Что-что, а ковать оружие не прекратят ни при одном правителе.

Правда, скоро и к ним в кузню зашли.

Кто-то.

Ник уловил запах страха, и усмехнулся, представляя, как им там воняет на верхних этажах. Хотя люди, вроде как, совсем не чувствуют эмоции. И он рано радовался. Скоро источники вони сами ввалились к нему в подвал. Обычно они не обращали на него внимания, а Ник был всегда занят. И в этот раз не обратили.

За его спиной разгорались бурные споры, слышались всхлипы. И, наконец, странно-тихий шепот, почти что молчание, когда Ник почувствовал скользкие и опутывающие его взгляды, так похожие на щупальца гадов, которые развелись в местных реках после того, как мрак переступил границу. Гады жалили, медленно душили свою добычу и не отпускали, даже если не нуждались в еде. Как это похоже на созданий мрака — мучить потехи ради. И на людей, впрочем, тоже. Что людям понадобилось от него?

Они были так ласковы. Никогда никто не был с ним так ласков.

«Ник, ты такой смелый и сильный, помоги нам, поднеси господам несколько красивых ножей и немного вина».

«Ник, ты же не человек, ты не должен бояться созданий мрака».

«Ник, ты же хочешь остаться на службе. Занеси господам образцы оружия или можешь идти куда глаза глядят. Глаз».

Он всегда знал, что хорошо о нем скажут только на похоронах, а так он хотя бы это услышал. И остался не впечатлен.

Он стоял и боялся пошевелиться. В двух шагах сидел проклятый король. И может быть Ника подводил последний глаз, но он был окружен дымкой и будто плыл. Ан, нет. Все же показалось. А рядом с ним сидела эльфийская тварь, небрежно закинув ногу на ногу — телохранитель? Ник впервые увидел их так близко. Столько боли принесли эти... Надо же, здесь, в этой комнате, они уже не казались ему такими непобедимыми.

До этого Ник только однажды видел эльфийского солдата. На поле. Издалека. Такая была громадина. Огромный каменный столб, которого природа по ошибке научила ходить. Неспешно так. Ему же все равно никто ничего не сделал бы. Но каменным статуям не нужна еда, а эльфы, говорят, были прожорливей людей. Ну, да. Вон, сколько в него всего лезет. Если бы Ник жрал так, как этот телохранитель, то помер первой же зимой после набега.

Прóклятый король выглядел усталым. Его движения медленные и неловкие. Напротив стояли хозяева кузни, бледные как покойники, они только и могли, что заикаться и просить прощения.

Когда столица пала, страшных сказок стало много. Прислуга хозяев шепталась между собой постоянно, как будто за них работал кто-то другой. А у Ника был чуткий слух. Он слышал, что они говорили, спиной чувствовал их взгляды. Его ненавидели так же, как и этих тварей. Он для них ничем не отличался от мраковых убийц. Его бы сотню раз выставили вон, если бы хозяева не были такими жадными. И вот он смотрит на этих чудищ. И чем он на них похож?

Король не притронулся к угощению. За все время, что он держал кубок с вином так и не сделал ни одного глотка. Ник видел, его пальцы все слабее и слабее сжимали гравированное серебро.

Чем же? Чем? Ему самому мерзко на них смотреть! Ему тоже страшно стоять рядом!

Пальцы разжались, и кубок полетел вниз. Ник поймал на лету. Так же делают слуги? Ник плохой слуга и плохо ловит кубки. И это могло быть последним резким движением его поганой жизни, потому что длинный клинок, один из образцов, им же и принесенный, уперся ему в горло. Король может двигаться быстро и метко. И больно. Надо же. Ник зажмурился, но природная чуткость, всегда так помогавшая, легко заменила зрение. Вот же проклятье. Ему было страшно и он ничего не мог сделать. Он еще не готов. Нет. Пожалуйста.

Вдруг холод у шеи ослаб, Ник знал — это потому что кончик кинжала поднялся выше, едва не задевая кожу, и откинул прядь волос, подстриженных ровно так чтобы закрывать шрам и уши. Говорила мама, надо их отрубить. Король молчал, но его взгляд прожигал насквозь.

Может быть обойдется и его просто накажут? Пусть просто накажут. Ему очень не хотелось умирать. Пусть побьют. Хоть как побьют.

Смертельно колючий холод лезвия исчез совсем, и Ник готов был валяться в ногах прóклятого и плакать, но король жестко притянул его к себе. Ник упал в кучу подушек, холодные пальцы блуждали по его лицу, а он изо всех сил пытался не морщиться. Над ухом неприятно рассмеялись.

— Кто это тебя так? — Ник не видел, куда показывали, но и без того точно знал.

Как же больно снова об этом вспоминать.

— Что стало с тем, кто сотворил это с тобой?

Ник несмело открыл глаз и слегка покачал головой. «Ничего». «Надеюсь, он счастлив».

Лицо короля изменилось, и Ник невольно дернулся. Ласковые руки и мягкие подушки стали казаться страшнейшим из капканов.

— Кто посмел вырастить тебя таким? Волка воспитали как последнюю беззащитную овцу!

Король, кажется, очень злился.

Ник почему-то посмотрел на хозяев кузни и подумал, что они уже много раз прокляли тот день, когда пустили его на порог. Да он и сам бы пожалел, что связался с собой. Ходячая плохая примета.

Король что-то шепнул своему телохранителю. Ну вот теперь точно все. Ему конец.

Следующее, что Ник помнил — до хруста затягивающиеся на теле ремни, под которыми сразу же стало отвратительно жарко. Сердце сошло с ума и колотилось как проклятое. Что они с ним сделали? Такое чужое и страшное, так мешает дышать. Широкая и жесткая перевязь, с боков и на плече — тонкие и тяжелые ножны — не пустые. Рукоятки холодно поблескивали. И пахли. Мраком и смертью, наверное. Вещь из другого мира — жестокого и злого. Зачем она ему?

— Отныне пусть никто не смеет лишить тебя оружия. Никогда не оставайся беззащитным, это против твоей природы.

А Нику было страшно прикасаться к ножам. Они как зубастые рыбы. Обязательно цапнут неумелого его. И ему страшно не хотелось дальше держать их на поясе и у сердца. Но король распалялся все больше. Остаток дня Ник должен был ходить за ним и его телохранителями. Жесткие ремни непривычно сковывали движение. На бёдрах не смолкая бряцало что-то тяжёлое, холодное и смертельное. Он не мог думать ни о чем, кроме того, когда же королю наскучит этот балаган. Тогда Ник наконец сможет скинуть мраковы ремни. И почему они так больно врезаются под ребра?

Их замечали. Почти все взгляды были наполнены желчью и страхом — ничего нового. На Ника слишком часто так смотрели. Интересно, какого королю?

И вот взглядов оказалось недостаточно. Кто-то плюнул проклятому прямо под ноги. И этот кто-то даже не успел поднять голову. Его уже прижимали к стене, улица, как по волшебству, пустела. Эзо — король сказал, его зовут так — улыбнулся, но глаза не были веселыми. Он остановил своих эльфов жестом.

— Ник. Ты убьешь его.

Ник почувствовал легкий толчок в спину. Его рука несмело коснулась рукояти ножа, и не к месту промелькнула мысль, как вдруг в каком-то куске железа может быть заключено столько силы.

— Быстрее!

Ник не помнил, как он это сделал. Только как тот человек неловко взвыл и опустился. Что он сделал. Несчастный стонал, а Ник отступил на шаг назад и уперся в кого-то. Руки так и не двигались. В одной все еще был нож, испачканный человеческой кровью.

Потом он шел, куда вели. Как-то оказался в доме. Каком и где именно — он не знал. Того горожанина добил кто-то из телохранителей. Тусклый блик на лезвии разогнанного меча, шея, разрезанная до кости, его последние судорожные движения. Ника усадили за общий стол и подали глиняную кружку.

— Это тебе поможет.

Ник несмело подвинул кружку к себе и заглянул в темную жидкость. Эзо улыбнулся. Он пил, и все пили.

— Твоё здоровье, Ник, ты начинаешь новую жизнь.

Нику показали койку, он упал туда не раздеваясь. И ремни так и не снял.

«Поживи тут. Вспомни, кто ты есть», — сказал ему тогда Эзо и ушел. А Ник остался под одной крышей с эльфами.

Он не знал, что с собой делать. Он прожил в своем теле всю жизнь и совершенно не умел им пользоваться. Глядя на тренировки эльфов, Ник мог лишь пожать плечами — если людские солдаты проиграли вот им, то поражение отнюдь не так позорно.

Всю жизнь Ника убеждали, что он устроен неправильно. Он и сам чувствовал — на задворках души, если, конечно, она у него была, таится что-то сильное, страшное, нечеловеческое. Его тело говорило с ним особым языком, но этого языка Ник не понимал. Он боялся себя, любые знаки изнутри не сулили ничего доброго, он так старался их не замечать... Он думал, что с этим телом можно мириться. Все мраковы дары он использовал грубо, но во благо. Он мог слышать дальше любого из людей, мог видеть лучше них, и для этого ему даже не нужны были глаза. Он мог за раз поднять втрое больше того мерзкого типа, которому матушка позволила стать своим мужем и отцом ее новых детей. Зачем она вообще выходила за него замуж? Почему не могла остаться жить вдвоем с Ником? Он и один легко бы справился с хозяйством. И со всем остальным тоже! Но это уже в прошлом.

Ник был идиотом. Он думал, что он сможет смириться со своим телом. Снести это, как еще одно наказание судьбы. Но видит мрак, породивший эльфов, эта земля еще не видела более совершенных созданий. Теперь он это понял.

Прирожденные убийцы, прекрасные в ореоле своей страшной славы. Как существа из плоти и крови вообще могли так сражаться? Их каждое движение оттачивалось годами или было идеально уже от природы? Интересно. Достоинство и сила у них чувствовались во всем и получались так естественно. Эльфы были мучительно далеки от людей. А Нику было только больнее от того, что, принадлежа наполовину их крови, он стоял ни на шаг не ближе к ним. У него не было ни единого шанса встать с ними в один ряд.

Они издевались над ним. «Глупый бродяжка, неужели ты никогда не хотел взять в руки клинка и пробить чей-то плебейский череп?» И он, как завороженный, брал в руки мраков клинок и пытался драться, а они со смехом смотрели на его неловкие попытки защищаться, не нападая.

Роу, десятник, неоправданно терпеливый с Ником, которого он по неизвестным причинам не гнал от себя, говорил мало и только по делу.

«Не прячь хвост. Он помогает держать равновесие».

«Твои мраковы волосы мешают смотреть!»

Эльфы будто ломали в нем что-то, раз за разом заставляли сомневаться в том, что много лет было опорой его мира, человеческого мира. И Ник прекрасно понимал это, но ничего не мог возразить.

На следующее же утро Ник ловил себя срезающим действителько мешающие пряди.

С перевязью короля Ник больше не расставался. Он наконец понял, какое, оказывается, пленительное чувство защищенности давало заточенное лезвие под рукой. Дай ему волю, он, пожалуй, и спал бы вместе с ножами. А с тех пор, как он обмолвился об этом Роу, и тот тоном довольного учителя сказал, что это отличная привычка, Ник так и делал. Мало ли, кому что взбредет в голову. Его новые друзья любили поиграть.

У эльфов были свои законы и своя странная мораль: бой без клинка должен быть выигран не силой, а ловкостью. Бой на клинках должен быть выигран непременно отравленным ножом из рукава или другой подлостью. Бой для них никогда не прекращался. Вся жизнь — это бой. И они были несравненны.

Вэй — почти ровесник Ника, неугомонное и вечно радостное создание, крутился возле полукровки больше других, ему всегда все было слишком любопытно. Ник как-то подумал, что они могли бы даже стать друзьями, если бы, конечно, Вэй не был так мучительно идеален. Он иногда подстерегал Ника в общей комнате, подбегал, как веселая грозовая тучка, и ворковал на глазах у всех. «Ник, милый, взгляни же на себя. Такие хорошенькие ушки, такие изящные ручки. Какой ты гибкий. Ты не представляешь, как выручает гибкость в нашей работе. Представь, как красиво будешь выглядеть в бою, когда научишься». Из его уст это звучало издевательством, но необъяснимо приятным, и Ник краснел до кончиков злополучных ушей. А все вокруг смеялись.

На него впервые смотрели с интересом, а не злобой. Ему нравилось, невероятно нравилось, но любому гостеприимству должен прийти конец. Рано или поздно его погонят отсюда, и что тогда с ним станет? Он вновь будет никем? Презираемым, ненавистным, неприкаянным оборванцем? Лучше бы тогда он никогда здесь и не бывал.

— Что мне теперь делать? — Ник пришел к Роу после ужина, когда старшие выставляли ночных дежурных.

Роу понял. Он всегда его понимал.

— А что ты умеешь?

Ник только грустно вздохнул.

— Я знаю, что у него точно получится! — Вэй уже стоял рядом. — Точно знаю!

И вечером они пошли гулять по городу. Ник думал так. А Вэй шел убивать.

Они нашли кого-то под окнами дома, покрытого светлой известкой. Ник даже не видел, кто это был. Несчастный успел испугаться, да и только — у человека не могло быть и шанса. Вэй подошел, ковырнул что-то в мертвом теле. А потом подскочил к Нику и измазал ему лицо. С секунду посмотрел на результат, весело рассмеялся, и они пошли дальше. Ночью город целиком принадлежал им.

От металлического вкуса на губах сердце Ника забилось чаще. Голова шла кругом. Они шли и болтали о разной ерунде, сливаясь с темнотой улиц. Чужая кровь приятно согревала. Ник забывал, кто он и где. И впервые в жизни ему было так хорошо.

Они смеялись. Если надо кого-то убить, ради того, чтобы снова было так же хорошо, то он это сделает. Сделает вообще, что угодно.

Вэй повернулся к нему.

— На сегодня есть еще одно дело, ты со мной?

***

— То есть. Прóклятый гад засунул тебя в компанию отморозков, которые быстренько натаскали тебя на ручного и преданного монстра. А еще теперь тебя тянет убивать, если я правильно понял, всегда. И ты совершенно счастлив. Все правильно?

Ник смотрел на брата в упор, и в его взгляде плескался среднего размера океан молчаливого ледяного бешенства.

— Не смей такое говорить. Никогда.

— А что же не так?

Ник вскочил и схватил его за ворот.

— Все равно ничего другого в этом мире для таких, как я, не предназначено.

— Это не так!

— Так. Именно так!

Мэд неловко вывернулся из его рук под треск ткани.

— Так ты не пойдешь со мной?

— Зачем? Слоняться, скрываться и терпеть унижения?

— Что ж, мне все ясно. Только теперь не отпирайся. Ты все же стал чудовищем, и тебе это нравится.

— Вовсе нет! Может ты в конец ослеп, если не понимаешь? Я не стал чудовищем, а перестал быть ничтожеством! И наконец могу жить как человек!

К Нику сзади подошел один из его друзей-уродов и аккуратно тронул за плечо.

— Не хотел вас отвлекать, — он показал Мэду клыкастую улыбку. — Прибыла повозка смертников. Эзо просил для них самую интересную казнь, которую мы сможем придумать.

Он снова улыбнулся, и Мэд отправил ему полный отвращения взгляд.

— Ой, что это с ним?

— Не обращай внимания, Вэй, он недолюбливает нашего брата.

И Ник с другом пошли назад на площадь.

Мэд пошел к северным воротам. В этом городе ему больше нечего искать.

Легенды о звёздах и холмах, что лежат под ними

Хочу когда-нибудь эту историю в комиксе, поэтому текст — немного картинка (много картинка).

Виллем почесал щетинистый подбородок, поправил пару худых подушек под спиной и неторопливо принялся протирать золотой узор на кадиле. Уже который раз, кстати. Его пальцы медленно бродили по лабиринту чеканных завитушек, и это замечательным образом приводило мысли в порядок. Молитвы в этом деле, правда, помогали лучше, но молиться при мальчишке никогда не получалось.

Ивен сидел смирно на узкой скамеечке напротив и смотрел на Виллема так, как будто хотел спросить, как часто настоятель требует в храм новую утварь только оттого, что старая истирается до дыр. Но он знал, что после таких вопросов его точно погонят домой, где ему из природной вредности, вероятно, быть не хотелось, и потому молчал.

Старик взглянул за стекла узкого стрельчатого окошка, где завывал уже совсем по-весеннему злой ветер со снегом, затем снова на мальчишку. Ему бы свернуться в клубочек, накрыться какой-нибудь меховой шкуркой из отцовских трофеев и жевать пирожки с вареньем. Но в келье нет ничего мягкого и теплого, и тем паче пирожков, а шевелиться и шуметь ему страшно, потому что, опять же отправят домой, благо недалеко, и в метель доберется. И терпит он уже даже слишком долго...

Ивен Виллему никогда не нравился, и старик не считал нужным такое скрывать. Непопулярное мнение.

Пожалуй, будь Ивен постарше, Виллем не позволял бы ему постоянно ошиваться в церкви и путаться под ногами, сыну ведьмы-то, но безгрешное дитя, вроде как, полагалось... терпеть. И воспитывать. Что удручало священника больше всего, за проявленный недостаток терпения и воспитания, венценосный отец Ивена всячески сулил Виллему потерю прихода. И любой конечности на его выбор.

Настоятель тяжело вздохнул.

— Неужто у тебя совсем нет других дел, дитя? — настоятель теперь аккуратно и долго подбирал слова, но недовольство в них все равно чувствовалось явственно, что с этим сделаешь.

Юное голубоглазое создание неловко поерзало на скамье.

— Я стар и устал. Ты же отнимаешь у меня, возможно, последние минуты покоя.

Кукольное личико принца стало пронзительно-печальным, но сердце Виллема от этого не дрогнуло. Он уже научился. Лица ведьм всегда вызывают слишком сильные чувства.

— Святой отец, вы обещали рассказать историю про матушку.

Виллем непроизвольно дернулся. О, он бы много чего рассказал про эту развратницу и еретичку, если бы совсем недавно король не имел с ним личной аудиенции на этот счет. Конечно же, кто может сравниться с светлейшей из покойных королев?! Виллем почти уверовал. Левая рука у него до сих пор болела...

Ко всему прочему, у дверного косяка статуей застыл нянька Ивена. При мече и ушах. И наглом злом взгляде, какого раньше он себе и близко не позволял. Безбожные настают времена. Все ополчились против божьего человека.

И за какие грехи несчастному старику это все?..

— Тогда я поведаю тебе историю про мир, откуда пришла твоя мать. Она сама когда-то мне это рассказывала и даже оставила записи, чтобы я изучал, — Виллем опасливо взглянул на воина в дверях и, получив нечто похожее на позволение (вот уж наглость!), поглубже завернулся в накидку и начал:

«Есть в далекой стране холмов легенда о том, как однажды люди, в чьих руках была власть, ошиблись и осудили на смерть невиновного. Говорят, тот человек был непростительно юн, и потому, возможно, сама судьба пожелала ему помочь — он сумел сбежать прежде, чем приговор был исполнен.

Вырвавшись из мрачных застенков, он бежал изо всех сил, толком не выбирая направления, так долго, что, в конце концов, оказался на самом краю человеческого мира. Тогда он понял, что не будет уже дальше дороги, и теперь уж точно он обречен: впереди был лишь обрыв и бездонная пропасть, а в пропасть лилась вода с самого неба, непрерывно, осязая сверкающей колдовской пылью на холмах вокруг. И в ночном свете сияла эта вода ярче луны...»

Виллем задумался, тихонько разминая несчастную левую руку.

— А до края света и впрямь можно добраться? — аккуратно разбавил тишину Ивен.

— В стране холмов верят, что да. Я же полагаю, что это одна большая ересь. Как и многое в тех местах. То нечестивое место. Как и вся эта история, к слову, — священник поймал неодобряющий взгляд от охранника.

«Юноша... Тот юноша, посмотрев в пропасть, захотел уже возвратиться обратно, но вот беда — настигли его преследователи. Непреодолимой стеной встали перед ним солдаты, и закрыли пути, те, что были или могли быть... И он отступал, назад, к обрыву, шаг за шагом, и пятки его уже чувствовали леденящие мелкие брызги росы на траве, что клонилась в пропасть.

Брызги звездного водопада, разумеется, и не могли быть обычной водой. Они остро мерцали маленькими алмазами, и скользили они, как оказалось, куда лучше воды. С едва различимым звоном касались они его босых стоп, кололи, впивались каждой сияющей песчинкой, словно иглой. А сзади всей своей бесконечной глубиной разинул пасть обрыв, глотая столб воды с неба, но юноша все шагал и шагал назад, до крови кусая губы...»

— Красиво, наверное... — прошептал принц себе под нос, но Виллем услышал.

— Порой, за красотой стоит лишь пустота. Дитя. А может, и вовсе зло, — священник показательно посмотрел мимо мальчика, но со стороны охранника все равно донеслось что-то невнятное (и совершенно недопустимое в святых стенах). — Помни это. В этой истории все именно так, а не иначе, — старик нравоучительно кивнул сам себе.

«И не почувствовал юноша тогда падения. Его слабый разум заворожило и захватило странное и пьянящее чувство не падения, но полета — то начало действовать колдовство. Падение — это всегда падение, и ничего, кроме страха, оно внушать не может.

Сам юноша даже не понял, как коснулся поверхности озера на дне пропасти, в самом низу бытия — плотный туман поднимался много выше воды и почти ничем не отличался от нее самой. Перламутр пыли окутал его, и переливалась та пыль холодным и дивным светом, но юноша не мог насладиться окружавшей его красотой — пыль нещадно колола глаза, замораживала волосы в хрустящие колтуны. Блестящие пылинки забивались ему в рот и в нос, не давали дышать, и запах у звездной пыли был ничуть не лучше, чем у обычной человеческой, не лучше каменной крошки и песка. Юношу пробрал страшный кашель, и каждый следующий вздох делал только хуже: тогда он понял, что скоро захлебнется.

В этом сверкающем сотней дробленых звезд озере живое божье создание было лишь несуразным темным пятном, таким маленьким, одиноким и чужим. И звезды не щадили его, стремясь уничтожить это возмутительное несовершенство, грязь в их безупречной вселенной. Застывшие волосы юноши отламывались, пыль забивалась ему под ногти и кололась, замерзала там. Губы окончательно высохли, нос перестал улавливать запахи...

Все время он падал вниз. И когда, наконец, долетел до другого конца, вынырнул уже по ту сторону...»

— Но как же? Святой отец, вы обещали рассказать про звёзды, а звёзды наверху, на небе! Почему он летел вниз?

— На небе только Господь, сын мой, — Виллем злобно зыркнул на принца. — А звёзды. По. Ту. Сторону. Понятно?

Ивен коротко кивнул. Он не понял, но поверил.

«Юноша оказался в огромном сияющем озере, и прохладная пелена тумана над ним окутывала все вокруг.

Густая жемчужная жидкость расходилась от человека кругами, и с его волос, внезапно слишком черных, какими они никогда не казались, мерно стекали такие же странно-черные струйки и, как смола, все тянулись, не желая обрываться. Лицо, и глаза его были покрыты крошкой из звезд, и казалось ему, что все вокруг плывет. Он не мог разглядеть ничего, кроме света водопада, а силы тем временем все быстрее покидали его, и держаться на воде становилось все труднее. Он раз за разом жмурил глаза и с бесконечным упорством вглядывался туда, где должен был быть горизонт, но все также ничего не видел, кроме бесконечного поля блеска и брызг. И тогда юноша поплыл по озеру, сам не зная, куда и зачем».

У Виллема пересохло во рту, и он потянулся за оловянным кубком и сделал глоток. Ивен ждал, гипнотизируя его своими прелестными огромными глазами в густых ресницах, а настоятель который раз подумал, как сложно, в действительности, отличить ангельскую красоту от колдовской.

Вот перед ним сидит этот ребенок. Золото волос, прекрасное, нечеловечески прекрасное лицо, мечты о небе... Но Ивен не ангел, нет. Не стоит обманываться. Вылитая мать. Такая красота может быть дана только на погибель души.

Это сейчас он ходит в его приход, как к себе домой. Уже через несколько лет принца наверняка перестанут занимать россказни старого священника (если Виллем вообще до этого доживет), а мирские развлечения, наоборот, начнут, и кто из бесхребетных придворных подхалимов к тому времени будет способен ему в чем-то отказать? Что уж, даже Виллем теперь выполняет его прихоти (пусть и под угрозой), и то ли ещё будет... Вспомнят все ещё старого мудрого человека, который знал, что надо делать с ведьмами.

Ивен молчал и смотрел, теперь уже вопросительно. Старик вновь тяжело вздохнул. Единственное, чего он не мог сам себе объяснить — это нечувствительность мальчишки к такому явному пренебрежению. Может быть, было бы и лучше, если после каждого резкого слова он бежал обратно к своим нянькам? А может, и вправду, хочет что-то понять?

Священник прокашлялся и продолжил:

«Когда юноша уже совсем выбился из сил и отчаялся, из-под воды, прямо перед ним, как во сне, встал остров с яркой изумрудной травой, и обрамлен тот остров был высокими ровными скалами с трех сторон. Обрадовался было юноша, своему спасению, но стоило только ему схватиться за уступ, как он почувствовал невероятную тяжесть — его голову клонило назад, будто веревками, тянуло обратно в воду. То — волосы его, теперь черные как ночь, струились по плечам и уходили в озеро, расплываясь узорами по поверхности, и чем выше на берег юноша карабкался, тем дальше расходились узоры, тем длиннее и тяжелее была копна волос. И когда он, наконец, целиком вытянул их из воды, волосы оказались так длинны, что только серединой своей доходили ему до пят».

Ивен украдкой заправил локон за ухо.

«Юноша впервые ступил на волшебный остров и на миг обомлел: никогда прежде нигде нога его не ступала по такой траве; не трава — слюдяные пластины, острые камни, но на ощупь мягче заморских шелков. Тогда его взгляд пал и на собственную ногу, скользнул дальше, на руки и грудь, и юноша чуть не вскрикнул. Он сам, его волосы светились. Однако то переливчатое свечение исходило вовсе не от остатков звездной воды, которую можно было бы стряхнуть, а откуда-то изнутри, из-под кожи.

Подумалось юноше, что он был в водопаде так долго, что свет теперь въелся в него, засел в мышцах и костях. Быть может, свет даже уже тек в нем вместо крови, ведь все его тело потеряло вдруг живые краски и мерцало теперь тускло и холодно. И в волосах мальчика будто запутались звезды, луны и кометы, оттого и показались ему сначала, что стали волосы тяжелее тюремных цепей, а тянулись они за ним и впрямь не хуже цепей.

В белых, как мел, запястьях пульсировало что-то неясное и страшное, будто юноша сам больше не был хозяином себе, а владел им ослепительно холодный свет, что привел его сюда».

— Какая-то странная сказка, святой отец, — буркнул со своего места воин.

— Ее Величество тоже была непростой, если помните.

Страж зло замолчал.

«Со страхом юноша, наконец, огляделся — куда только завела его судьба, раз уж не позволила людскому суду свершиться?

Непривычен во всем был тот остров. Перед скалами по изумрудной траве гулял хрустальный ветер, и пробежал холод по коже мальчишки, не спасали от этого ледяного и острого, как лезвие, ветра его лохмотья. Тогда подошел он к дереву с голыми ветвями, отломил несколько и стал разводить огонь. Но вдруг зазвенело все вокруг, и запело, и услышал юноша хор голосов, как ему показалось, добрых и будто даже родных:

— Зачем тебе стирать свои руки, зачем разрушать этот хрупкий мир?..

А он стоял и не мог понять, откуда исходят эти голоса.

— Мы позаботимся о тебе, мы поможем тебе... — продолжали те.

И в мгновенье осыпались по нитке лохмотья, и обволокло юношу в бархат цвета такого синего и глубокого, какого нельзя было увидеть нигде, кроме самого неба. А остатки его цепей обратились в чудные золотые доспехи, блестящие как само солнце. Покрывал те доспехи тончайший узор, и как из букв складываются слова, складывались из того узора песни. А в ножнах на поясе, тонкий как игла, и острый, как луч звезды, лежал кинжал.

Юноша вытащил его с осторожностью и недоумением, ведь никогда прежде он не держал в руках оружия, разве только видел у других. Но все же он не растерялся. Он занес его над копной волос и враз перерубил ее. И в мгновенье отрезанные волосы осыпались серым грязным песком, и вновь все вокруг зазвенело и запело — заплакало, но ничего не сказало».

— Оно заплакало, потому что он отверг их дар?

— Потому что зло не любит сопротивления. А все, что сулит тебе богатства без труда — есть зло.

— Люди подают на храм, это что же, тоже зло?

— А это и не богатство. Для будущего короля ты, дитя, слишком плохо знаешь цену денег. Может мне не продолжать?

— Простите, святой отец.

"Юноша вошел в ущелье среди сизых скал, их каменные стены были гладкие и мутные, как старые зеркала, и отражали не самого юношу, но его сияние. Он шел, и все сильнее обступали его острые деревья, все темнее становился лес, и от этого только ярче сияла его кожа, светились концы его отрубленных волос. Все меньше сил у него оставалось, и все больше его одолевал голод.

Вдруг он заметил, как большая птица впорхнула в гнездо. И тогда мальчишка вновь схватился за рукоять кинжала, но снова зазвучал странный хор:

— Зачем тебе пачкать свои руки чужой кровью, зачем разрушать этот хрупкий мир?..

Юноша отдернул руки от оружия, а голос продолжал:

— Мы позаботимся о тебе, мы заботимся о каждом создании в этом мире. Мы поможем, верь нам.

И расступились острые ветви, и открылись ему странные, неведомые ягоды, полупрозрачные, будто изнутри звеневшие от переполняющего их сока.

Тогда юноша упал на колени и начал горстями глотать ягоды, и казалось ему, что ничего вкуснее он еще не пробовал в жизни.

Принесла сытость дремоту, и страшно захотелось юноше отдохнуть и поспать. Тогда он оглянулся в поисках листьев для лежанки, но не нашел их на острых и голых ветвях деревьев.

И позвал он те голоса:

— Эй! Вы, кто бы вы ни были. Вы уже помогли мне дважды. Поможете ли теперь?

И тут же раздался ответный звон:

— Мы помогаем всем в этом мире, теперь и ты его часть. Мы всегда позаботимся о тебе.

И расступилась обочина, и покрылись камни мягкой изумрудной травой. Тут же упал туда мальчик и заснул крепко и тихо, не снились ему сны.

Он не знал, сколько спал, потому что, когда проснулся, было все также темно, и только он сам: его кожа и звезды в волосах, его глаза и губы, пальцы на руках светились голубоватым переливчатым сиянием. И ничуть не угасало оно, а наоборот, кажется, после отдыха, стало лишь сильнее.

Вдруг до юноши донёсся слабый обрывок беззаботного смеха. Он пошел на звук и вскоре оказался на огромном лугу, который тянулся своей яркой изумрудной ширью до самого горизонта. Недалеко от леса, из которого он вышел, водили свой веселый хоровод пять прекрасных девушек и девочек. Волосы у них были длинными, цвета золота, но сияли куда ярче самого чистого и начищенного металла, и спадали они вниз идеальными волнами, доставая до самой земли... Их кожа также ярко светилась и переливалась. А рядом сидел такой же прекрасный мальчик, который на флейте наигрывал прелестную в своей простоте мелодию...

И юноша вдруг понял, что перед ним не люди, а звезды. И мир этот — вовсе не его дом...«

— В смысле только тогда, — донеслось от стены. — Он совсем дурак?

Ивен обернулся, и под его взглядом телохранитель мгновенно замолк.

— Продолжайте, пожалуйста, святой отец.

Святой отец помедлил, подбирая слова.

«Тогда объял его... страх и ужас. И начали его тяготить чудесный наряд и кинжал в ножнах, и ягоды, которые он ел с таким наслаждением, и все, что дали ему голоса. Странным и чуждым показался ему этот мир, и захотелось ему поскорее вернуться обратно».

Ивен по-детски мило нахмурился и задумчиво потер крохотные алмазные искорки на своих пальцах.

— Хватит смущать ребенка, старый ворчун. Не хочешь ли ты сказать, что мой принц не достоин того, что имеет?

«Но заметили его веселые звезды и подбежали к нему, и он тут же вынужден был опустить глаза: звезды были обнажены, и только длинные волосы немного прикрывали их изящные тела. А девушки будто бы совсем ничего не замечали, и лишь звонко смеялись над смущенным гостем. Они были ласковы и приветливы, их простые радости манили мальчишку, и будь он звездой, тоже с радостью пустился бы в пляс...

Но он еще помнил свой дом, и от этого только сложнее ему становилось стоять на этом изумрудном лугу. Как же теперь ему отыскать обратную дорогу, и не обидеть этих озорных созданий? А звездам будто бы была неясна его молчаливая отстраненность: отчего нельзя играть и веселиться? Им нравились его черные волосы, которые сияли даже ярче, чем их золотые, и холодный блеск его кожи, столь необычный для них и притягательный одновременно.

Они взяли его под руки и отвели к себе на луг, в окружение гладких камней. Своими тонкими пальцами они надели на него золотые серьги-полумесяцы и бусы, стали звать его в свой хоровод, где забываются все тревоги и печали, ведь сам мир помогает им во всем...

Но в какие бы веселые игры они его ни вовлекали, глаза его все также оставались грустны и задумчивы. Тогда стали расспрашивать его звезды, в чем его печали и почему не радостно ему на этой дивной земле.

И рассказал им юноша о мире ином, подлунном, и о том, как хочется ему туда вернуться. Удивились звезды, и подумав повели его к озеру посреди луга. Озеро это было как гладь стекла растянутая над всем человеческим миром, и видно через него было, как гулял там по холмам солнечный свет, и стояли людские дома, и пахали крестьяне землю. Но ни звука не исходило из этого озера, не долетали земные голоса до звезд. Тогда обратилась к юноше старшая из девушек, сказала ему тихо: «Если хочешь — иди. Да только знай — не радушно встретят тебя там. Раз принял тебя этот мир, открылся тебе, одарил и сделал частью себя, то и жить тебе тоже здесь. На людской земле каждая пылинка, каждая букашка будет причинять тебе боль. Ступив на землю, ты будешь страдать. Останься с нами, где никто и ничто не ранит тебя».

Будто мед, лились слова звезды, и была она ослепительно прекрасна, как и подобает, наверное, быть звезде. И ее рука нежно скользнула по его щеке, и спустя миг губы ее коснулись его губ...

Но никто уж не знает, что было дальше, да только ходят слухи, что однажды люди в холмах нашли мальчика необыкновенной красоты, одетого в роскошный наряд и золото, и кинжал невероятно тонкой работы торчал у него из груди...

Потому что нельзя доверять ведьмам".

Виллем вновь коротко кивнул.

Ивен первый нарушил установившуюся тишину:

— Святой отец, при всем уважении, но вы уверены, что мораль именно такова?

— А какая же? — старик и сам удивился.

— Ну, человек из другого мира мог и не привыкнуть к их обычаям... Культура — это важно. Мог сам захотеть смерти от этого... Или... Или вовсе стоило бы закончить на поцелуе... Такая странная получилась история.

— Сказки еретиков, — Виллем невозмутимо пожал плечами и снова глянул на охранника принца. — Давай я лучше почитаю тебе житие праведного Сигмунда, уж там не будет таких... оплошностей. А Его Величеству ты скажешь, что иное я рассказываю неинтересно?

За окном начало темнеть и все еще завывало.

— Было бы невероятно интересно, святой отец, — Ивен одарил его еще одной чародейски-мягкой улыбкой.

Телохранитель в темном углу безнадежно вздохнул.

________________________________________________

Собственно, звали героя Касо, и был он (относительно линии комиксного сюжета) древним алхимиком, в тюрьму попал, к слову, совершенно за дело. Но эпический побег состоялся, и по классике жанра попаданства, не понятно, за какие-такие заслуги его наградили крылышками (чтобы в случае чего не упал обратно), и звездным гаремчиком. Назад к людям он, естественно, никогда не рвался.

С Ивеном имел крайне задорные отношения и искренне считал принца своим наказанием.