Свободный код 2

Правила проведения марафона

1. Любой желающий может выбрать иллюстрацию и написать на неё рассказ.

2. Заявку на участие в марафоне оставлять под сборником.

3. Под каждой иллюстрацией может быть опубликован 1 рассказ или 1 стихотворение от одного автора.

Приветствуются дуэли авторов –

на одну иллюстрацию могут написать двое или более авторов,

подавших заявку одновременно.

Но на странице появится только один рассказ на усмотрение оргов.

Если рассказ застолбили (имя выделено красным над иллюстрацией) –

значит дуэли не будет!

Организатор оставляет за собой право публиковать рассказ не полностью

и заканчивать ознакомительный фрагмент ссылкой на страницу автора.

Размер стихотворения не должен превышать 2000 знаков по счётчику АТ.

Размер рассказа ограничивается 50 000 знаков по счётчику АТ

Если на момент подачи заявки иллюстрация занята —

участник выбирает другую иллюстрацию (можно написать в личку – поможем подобрать).

Срок проведения марафона - с опубликования 17 января до 23:59 по МСК 1 июля

4. Наиболее понравившиеся работы будут поощряться составителем сборника иллюстраций.

Вадим Куз выбирает участников, которым будут вручены

поощрительные обложки или иллюстрации исходя из своего вкуса и чувства прекрасного.

Нет работы жюри — только мнение и вдохновение художника

влияет на получение поощрительного приза.

Виктория. Конь потерявший седока

Виктория

https://author.today/work/411733?c=30282956&th=30282956

страница автора https://author.today/work/452775

Дополнительное условие :

Рассказ не более 10 000 знаков по счётчику АТ.

В этот день небо было особенно низким, грозовые облака словно хотели коснуться острых шпилей двух древних замков, что возвышались на холмах по обе стороны долины. Между ними располагалось поле, где когда-то цвели золотые пшеничные колосья, а теперь росла лишь трава.

Чёрный конь появился внезапно, словно материализовался из серых облаков. Его шкура блестела, как после дождя, а в воздухе разлился тонкий аромат сандала. На спине гордо восседал всадник в серебристых доспехах, его плащ развевался на ветру, как и гребень на шлеме, напоминающий языки пламени.

Лицо всадника скрывало забрало с изображением герба филигранной работы. Доспехи из серебра отражали свет, отчего силуэт всадника казался воздушным. Спереди доспехи были покрыты плотным узором переплетающихся созвездий и рун, а спину украшали, так же переплетённые, астрологические и алхимические символы.

В вытянутой вверх руке всадник держал длинное копьё с острым наконечником, направленное вперёд, а на бедре висел меч в ножнах, которые так же были покрыты филигранным изображением герба рода. Щит же висел с другой стороны прикреплённый к седлу.

Всадник только привстал на стременах, но от внезапного порыва ветра конь резко накренился, и он, не удержавшись, полетел вниз, прямо на камни, прикрытые травой.

Конь, пронзительно заржав, попытался выровняться, но было уже поздно — всадник начал стремительно падать. В тот момент, когда до земли оставалось всего несколько метров, конь каким-то чудом смог выровняться и, сделав круг над местом падения седока, опустился на землю.

Его нигде не было видно. Конь долго стоял неподвижно, прислушиваясь к чему-то, а затем, не найдя своего хозяина, издал протяжный тоскливый стон и медленно и понуро побрёл по полю, оставляя за собой цепочку следов в пыли.

С тех пор говорили, что по ночам можно услышать топот копыт и увидеть тёмную тень, мелькающую между двумя замками, что это чёрный конь всё ещё ищет своего потерянного седока, не в силах оставить место их последней встречи.

А на том поле, где упал всадник, каждую весну теперь расцветают необычные синие цветы, которых никогда раньше там не было. Местные называют их «слёзы чёрного коня», и никто не решается сорвать эти цветы, ведь говорят, что тот, кто это сделает, никогда больше не найдёт своего пути домой.

Но, со временем люди, живущие в деревне в окрестностях заброшенных замков, стали замечать странные вещи: по ночам, особенно в полнолуние и новолуние, над полем часто видели светящийся силуэт, а утром на земле оставались необычные следы — глубокие отпечатки копыт.

Однажды молодой пастух Колин, потерявший свою любимую овечку, решил проверить этот слух. Он пришёл на поле, где росли эти цветы, и увидел, как в лунном свете конь медленно кружит над землёй, но не решается приземлится. Колин замер, боясь пошевелиться, ведь никто не знал какой будет реакция призрачного коня, если он увидит человека.

Внезапно, из-за холма, появился призрак рыцаря в серебристых доспехах. Конь, завидев его, сразу же опустился на землю, а рыцарь медленно приблизился к нему и тихо произнёс:

— Мой верный друг, я нашёл свой покой, но ты всё ещё здесь, в плену воспоминаний обо мне.

Конь заржал и опустился перед ним передними ногами на колени. Призрак легко вскочил в седло, и они вместе поднялись в небо. С того момента синие цветы начали увядать, а следы на поле исчезли.

Но раз в год, в ту самую ночь, когда произошло их воссоединение, над полем можно увидеть два призрачных силуэта — чёрного коня и его седока. И если в эту ночь прийти на поле и загадать желание, оно обязательно сбудется.

И только старые жители помнят, что раньше эти цветы назывались «слёзы чёрного коня», а теперь они известны как «цветы примирения». А ещё, говорили, что, если собрать цветы примирения в ту самую ночь и высушить их особым способом, они приобретут волшебные свойства. Некоторые утверждали, что из них можно приготовить напиток, который позволяет видеть призраков, другие — что они помогают найти потерянную любовь.

Услышав об этом, в деревню пришла ведьма по имени Лира. Она была известна своим умением создавать целебные настойки и мази. Узнав легенду о синих цветах, она решила изучить их.

В ночь полнолуния Лира пришла на поле и увидела, как призрачные силуэты кружат в воздухе, а цветы в эту ночь светятся мягким, голубоватым светом. Она осторожно собрала несколько бутонов, стараясь не тревожить землю, где когда-то упал всадник.

Вернувшись домой, ведьма начала экспериментировать с цветами. После долгой череды неудач Лира создала особый эликсир, который, должен был помогать людям находить путь к своим потерянным близким.

Первым, кто решился попробовать эликсир, был старый охотник, потерявший свою дочь во время лесного пожара. Выпив напиток, он увидел яркий свет, стелящийся перед ним и ведущий его через лес к древнему дубу. Там, под деревом, он нашёл старую шкатулку с фотографиями и письмами дочери, а также её скелет. Охотник, похоронив дочь, взял шкатулку и направился домой по пути рассказывая всем о том волшебном элексире.

Слух быстро разлетелся по округе. Люди стали приходить к ведьме со своими историями о потерянных близких. Лира понимала, что её напиток не возвращает умерших, но помогает живым найти утешение и ответы на мучившие их вопросы.

А синие цветы продолжали расти на поле, теперь уже известные как «цветы Лиры». Каждый год, в ту самую ночь, они светились ярче обычного, напоминая всем о силе памяти и верности.

Лира стала главой деревни и её имя передавалось из уст в уста. Она не только помогала людям находить потерянных близких, но и исцеляла душевные раны, даря надежду и утешение.

Однажды, в разгар лета, на деревню обрушилось несчастье — засуха уничтожила урожай. Люди молили богов о дожде, но небеса оставались безмолвными. Тогда Лира вспомнила о легенде и решила отправиться на поле, чтобы попросить у чёрного коня и его седока помощи.

В ту ночь звёзды были особенно яркими, а синие цветы светились ярче обычного. И тут, ведьма увидела, как из темноты к ней приближается призрачный всадник. Конь заржал, и Лира почувствовала, как её сердце очень быстро забилось то ли от страха, то ли от восхищения.

— Мы слышали твои молитвы, — произнёс призрак, когда его конь опустился на землю. — Мы даруем вам дождь, но взамен вы должны сохранить память о нашей истории и передавать её из поколения в поколение. Как только вы забудете о нас — засуха вернётся и тогда уже навсегда.

Лира вернулась в деревню с удивительной новостью о дожде.

Со временем она создала новый эликсир, который помогал не только находить потерянных, но и даровал способность видеть ближайшее будущее. Люди стали предсказывать события и готовиться к ним, избегая бед и несчастий.

Деревня процветала, и синие цветы стали символом не только любви и верности, но и надежды на лучшее будущее. Каждый, кто приходил на поле, чувствовал особую энергию, исходящую от земли, и знал, что даже в самые тяжёлые времена есть место для чудес.

Но однажды в округе появились странники, принёсшие с собой новые истории и верования. Они рассказывали о великих городах и чудесах за пределами деревни, и многие жители начали задумываться о том, чтобы покинуть родные места в поисках лучшей жизни.

Лира, видя, как её народ теряет связь с корнями, решилась на отчаянный шаг. Она собрала ночью всех жителей на поле, где росли синие цветы, и произнесла пророчество:

— Наши предки оставили нам легенду о призрачном рыцаре. В тот год, когда была засуха, я молилась здесь о дожде. И в ту ночь, здесь, — указала она пальцем на землю, — мне явился всадник и сказал, что моя молитва услышана и что дождь (а значит и урожай) будет. Но, взамен он попросил лишь об одном — чтобы мы всегда помнили о нём и никогда не забывали. Конечно, если вы хотите, вы можете пойти за ними, — кивнула она в сторону странников, которые тоже здесь присутствовали и стояли отдельной кучкой недалеко от толпы, — но если вам дорога ваша земля и память о ваших предках, а также о том, кто нас постоянно защищает и оберегает, — показала она пальцем на небо, — то вы останетесь здесь.

И в этот момент чёрный конь и его всадник вновь появились над полем. Глаза коня светились ярче обычного, а рыцарь заговорил с людьми:

— Я — страж этой земли. Я буду защищать тех, кто помнит и чтит нашу историю. Но те, кто забудет, потеряют всё: и память, и семью и землю.

Люди прислушались к своему покровителю, и с тех пор в деревне появилась новая традиция — каждый год, в ночь перед большим праздником или важным событием, собираться на поле, чтобы почтить память чёрного коня и его седока. Они рассказывали истории, делились переживаниями и получали благословение от духа-хранителя.

Синие цветы стали не только символом любви и надежды, но и напоминанием о важности сохранения традиций. Те, кто собирал эти цветы в ночь перед важным событием, обретали особую силу, мудрость и удачу.

Деревня процветала, но уже не забывала о своих корнях, а люди научились сочетать новые знания с древними традициями. Чёрный конь и его рыцарь продолжали появляться раз в год в эту ночь, напоминая о том, что верность и память — это самые ценные сокровища.

И теперь, когда в деревне кто-то слышал топот копыт в ночи, он знал — это призрачный рыцарь на своём коне оберегает их мир и традиции, передавая мудрость и силу из поколения в поколение.

Виктория. Женский портал

Виктория

https://author.today/work/411733?c=30319641&th=30319641

страница автора https://author.today/work/454065

Дополнительное условие :

Рассказ не более 15 000 знаков по счётчику АТ.

Рассказ в жанре на выбор: юмор, мистика.

В тот вечер над Казанью собирались необычные тучи — они переливались всеми оттенками фиолетового и пульсировали, словно живые. Алиса сидела на диване, рассеянно переключая каналы. Её старый телевизор, доставшийся от бабушки, вдруг начал показывать помехи, но не обычные, а в виде замысловатых узоров, напоминающих древние руны.

Внезапно экран вспыхнул ярким светом, и Алиса увидела женщину в длинном платье, будто сотканным из звёздного света. Незнакомка улыбнулась, произнесла: «Каждая женщина хранит в себе силу древних. Пришло время пробуждения», а потом исчезла.

Когда Алиса очнулась, в её руках была старинная книга, а на запястье — странный браслет, которого раньше она никогда не видела.

На следующий день в социальных сетях начали появляться удивительные сообщения от женщин, которые видели тот же самый сигнал. Они рассказывали о появлении древних артефактов, новых способностей и необычных сновидениях.

Алиса наткнулась на закрытый женский портал «Эхо веков», где участницы делились историями о пробуждении скрытых сил, и здесь же они находили инструкции по контролю новых способностей и предупреждения о возможных опасностях.

Однажды вечером, когда Алиса смотрела на свою старую стену, та начала светиться тем же фиолетовым светом, что и небо в день появления сигнала. Стена истончалась, превращаясь в мерцающую завесу, за которой виднелся другой мир.

В этом мире женщины летали на мётлах, разговаривали с животными и создавали заклинания, используя силу звёзд. Они рассказали Алисе, что телевизор стал временным порталом между мирами, а их мир находится на грани исчезновения.

Оказалось, что каждая женщина хранит в себе частицу древней магии, которая дремала тысячелетиями. Сигнал пробудил эту силу, но не все были готовы к её появлению. Некоторые теряли контроль, другие боялись своих новых способностей.

Алиса научилась управлять своей силой под руководством наставницы по имени Венерия. Она узнала, что браслет, появившийся после первого видения, был ключом к полному раскрытию её потенциала.

Через портал начали проходить всё больше женщин из обоих миров. Они создавали сообщества, где делились знаниями и помогали друг другу. Оказалось, что сила древних может быть направлена не только на личные цели, но и на помощь миру.

Алиса научилась использовать телевизор как двусторонний портал, но только в определённые часы, когда миры максимально сближались. Она стала проводником между мирами, помогая женщинам найти свой путь.

Со временем женщины научились контролировать свои способности. Они использовали магию для исцеления, защиты природы и помощи другим. Портал на стене стал постоянным, но теперь его могли видеть только те, кто был готов ко встрече с древними силами.

Женский портал «Эхо веков» превратился в огромную сеть поддержки, где женщины делились не только магическими знаниями, но и советами по повседневной жизни. Они поняли, что истинная сила заключается не в способности творить чудеса, а в умении делать мир лучше.

Теперь, когда кто-то из женщин замечает странное свечение на экране телевизора, они знают — это знак. Знак того, что древняя сила просыпается, и что за гранью привычного мира их ждут новые возможности и древние знания.

Алиса часто смотрит на свой браслет и улыбается, вспоминая тот вечер, когда всё началось. Она знает, что теперь всё изменилось, и что каждый новый день может принести удивительные открытия. Ведь иногда, чтобы найти себя, нужно просто посмотреть в правильном направлении — даже если это направление ведёт через экран телевизора в другой мир.

В один из обычных вечеров портал на стене начал пульсировать неестественным красным светом. Алиса почувствовала тревогу и поспешила предупредить остальных. На «Эхе веков» появились сообщения о том, что в параллельном мире появилась тёмная сила, угрожающая нарушить хрупкий баланс.

Женщины-ведьмы из другого мира рассказали, что древнее зло пробудилось в их мире и начало поглощать магическую энергию. Оно питалось страхом и неуверенностью, распространяя тьму всё дальше.

Алиса собрала самых опытных ведьм из обоих миров. Они решили создать защитный купол над порталом, чтобы сдержать распространение тьмы. Для этого требовалось объединить силы всех пробудившихся женщин.

На протяжении нескольких ночей они проводили ритуалы, укрепляя барьер. Но тёмная сила оказалась сильнее, чем они предполагали — она начала проникать через телевизор в обычный мир, превращая обычные бытовые приборы в источники негативной энергии.

Женщины заметили, что тёмная сила особенно активно проявляется в тех домах, где телевизоры долго оставались включёнными на пустой экран. Они начали кампанию по очистке пространства — учили женщин правильно обращаться с техникой и создавать защитные амулеты.

Алиса разработала специальный ритуал, позволяющий очищать телевизоры от тёмной энергии. Он включал в себя использование кристаллов, свечей и древних заклинаний, передающихся через портал.

Во время одного из исследований Венерия сделала удивительное открытие — тёмная сила питалась не только страхом, но и одиночеством. Чем больше женщина чувствовала себя изолированной, тем сильнее становилась угроза.

Ведьмы начали создавать сообщества поддержки, где женщины могли делиться своими переживаниями и укреплять друг друга. Они организовали онлайн-встречи, где через защищённые каналы портала могли общаться и поддерживать связь с параллельным миром.

Постепенно женщины начали понимать, что истинная сила не в магии, а в единстве. Они создали сеть взаимопомощи, где каждая могла получить поддержку и наставничество. Портал стал не просто способом перехода между мирами, но и символом объединения всех женщин.

На «Эхе веков» появились новые разделы — о ментальном здоровье, о развитии личных качеств, о том, как использовать пробудившиеся способности во благо.

Тёмная сила постепенно ослабевала под натиском объединённых сил. Женщины научились создавать защитные поля вокруг своих домов, используя энергию портала. Они разработали специальные техники, позволяющие распознавать признаки проникновения тёмной силы через технику.

Алиса создала систему раннего предупреждения, основанную на наблюдении за поведением телевизоров. Если экран начинал показывать необычные помехи или цвета, это служило сигналом к действию.

После победы над тёмной силой ведьмы поняли важный урок — сила не в том, чтобы владеть магией, а в том, чтобы использовать её правильно. Они создали кодекс поведения, где главными принципами стали:

Использование силы только во благо;Поддержка других женщин;Сохранение баланса между мирами;Защита портала от нежелательных проникновений.Портал между мирами продолжает существовать, но теперь он служит мостом дружбы и взаимопомощи. Женщины научились использовать его для обмена знаниями и опытом, не нарушая хрупкого равновесия.

Алиса часто смотрит на мерцающую стену и улыбается, зная, что теперь они готовы к любым испытаниям. Ведь главное оружие против тьмы — это единство, любовь и вера в собственные силы.

С тех пор как баланс был восстановлен, портал начал проявлять новые свойства. В полнолуние он иногда расширялся, открывая вид на другие миры, о которых женщины раньше даже не подозревали. Эти миры были населены существами, похожими на людей, но обладавшими уникальными способностями.

Алиса и Венерия решили исследовать эти новые измерения, чтобы узнать, не нуждаются ли они в помощи или совете. Так начался новый этап в истории объединённых миров.

Женщины-ведьмы разработали специальные протоколы для общения с представителями других измерений. Они научились создавать временные мосты между мирами, используя силу звёзд и древние заклинания.

На «Эхе веков» появился раздел межмировой дипломатии, где женщины делились опытом взаимодействия с новыми цивилизациями. Они узнали, что во многих мирах женщины также обладали скрытыми способностями, которые только ждали своего пробуждения.

В параллельном мире была создана первая межмировая школа магии. Туда принимали женщин из разных измерений, желающих изучать древние искусства и развивать свои способности. Преподаватели делились знаниями о контроле энергии, создании защитных полей и исцелении.

Алиса стала одним из наставников, обучающих новичков искусству правильного использования силы.

Исследователи обнаружили, что телевизор обладает особыми свойствами, позволяющими создавать временные петли и порталы в конкретные эпохи. Они научились использовать его как инструмент для изучения истории разных миров.

Женщины начали проводить специальные ритуалы, позволяющие через телевизор наблюдать за ключевыми моментами истории и учиться на ошибках прошлого.

Для предотвращения новых угроз была создана специальная стража портала. Они научились распознавать признаки попыток несанкционированного проникновения в оба мира.

Венерия возглавила стражу, обучая новых членов искусству защиты портала и поддержания баланса между мирами.

«Эхо веков» превратилось в огромную межмировую сеть, связывающую женщин из всех измерений. Через защищённые каналы портала они могли общаться, делиться знаниями и оказывать друг другу поддержку.

Создались специальные группы по интересам — от изучения древних языков до разработки новых защитных заклинаний. Женщины обменивались рецептами, советами по воспитанию детей и методами развития способностей.

С развитием межмирового сотрудничества появились новые возможности. Они разработали специальные устройства, позволяющие поддерживать связь между мирами даже при отключении портала. Эти устройства работали на основе той же энергии, что пробудила древние силы.

Теперь портал стал символом единства и взаимопомощи между мирами. Женщины стали использовать свои способности не только для защиты, но и для созидания. Они создали множество проектов, направленных на улучшение жизни в обоих мирах.

Алиса часто смотрит на мерцающую стену и думает о том, как далеко они продвинулись с того вечера, когда всё началось. Она знает, что впереди ещё много открытий и испытаний, но теперь они готовы встретить их вместе, как единое целое.

А телевизор, когда-то ставший ключом к другому миру, теперь служит напоминанием о том, что чудеса могут происходить в самых обычных вещах, если смотреть на них с правильным настроем и открытым сердцем.

Виктория. Смешной или страшный?

Виктория

https://author.today/work/411733?c=30297071&th=30297071

страница автора https://author.today/work/413227

Дополнительное условие :

Рассказ не более 15 000 знаков по счётчику АТ.

Можно выбрать название.

«Лондон — Париж

Голуби вверх, блики крыш

Старый бульвар

И на деревьях пожар»[1], — напевал себе под передний бампер новенький Пежо, только что выехавший с завода и впервые оказавшись в большом мире.

Он медленно ехал по улицам, постоянно вертя авто регистратором в разные стороны.

— Эй, мелюзга, уступи дорогу взрослым! — вдруг пробасил у него за спиной огромный самосвал.

Оглянувшись, Пежо показалось, что та махина достаёт своим корытом аж до облаков.

— Да-да, пожалуйста, — испуганно пискнул он, и отъехав на обочину, замигал аварийными огнями.

— Вот так-то, — самодовольно хмыкнул самосвал и поехал дальше.

— Мелюзга? Я? — задумался Пежо и стал внимательно себя рассматривать в зеркалах. — Вполне обычный, — спустя время сделал он вывод. — Это просто Самосвал был слишком огромным, как великан, — а я — нормальный, как все. И даже красивый, — полюбовался он в зеркала на свои бока, переливающиеся на солнце всеми цветами радуги. — Я не просто нормальный, я — самый красивый автомобиль в городе, сделал вывод Пежо и бибикнув, поехал дальше.

«Place Pigalle, о, Париж!

Oui, monsieur, noblesse oblige

Place Pigalle, о, Париж!

Oui, monsieur, положение обязывает»

И теперь знаменитый певец

Не дождётся опять приглашенья

Чтоб поехать в Париж наконец

И воздать за свои прегрешенья

Пусть придурки в научной тюрьме

Ту же жижу разводят пожиже

А у барда не то на уме

Он найдёт, чем заняться в Париже

Vis-à-vis, rendezvous

Не зови меня в Москву,

Vis-à-vis, rendezvous

Не зови меня в Москву»[2], — напевал Пежо проезжая по пляс Пигаль и сворачивая на Монмартр напевал он.

— Хи.

–Хи-хи.

— Хи-хи-хи, — услышал наш Пежо и опасливо оглянулся.

— Девочки, посмотрите, какой он смешной, хи-хи, — сказала розовая в цветочек машинка, а присмотревшись к её логотипу, наш Пежо понял, что перед ним Ситроен.

— Да-да, — поддакнула ей точно такая же машинка, но золотистого цвета. — Он такой мелкий, толстый…

— Не толстый, а даже горбатый, — подала голос третья точно такая же машинка, но салатового цвета.

— Хи-хи, — хихикнула первая машинка, — он так смешно смущается. Правда, девочки? — сказала она и резко дала газу.

Её подружки, хихикнув на прощанье, тут же рванули следом за ней.

— Я смешной, толстый и горбатый? — обиженно буркнул он и остановившись у обочины вновь стал рассматривать себя. — Ну да, точно горбатый… И как я раньше этого не заметил… Они такие красивые, стройные, а я… Как они вообще обратили на меня внимание? Эх, жизнь моя — жестянка, — вздохнул Пежо и направился в сторону набережной.

«Под мостом Берси

Сидящий философ

Два музыканта, несколько зевак

И тысячи людей

Под небом Парижа

Будут петь до вечера

Гимн народа, влюбленного

В свой старый город»[3], — мурлыкал он, когда мимо него пронеслась какая-то машина.

«Вжих!» — раздалось резко справа, от чего малыш Пежо аж присел, затих и зажмурился.

Машина резко затормозила, а потом, задним ходом, медленно подъехала к Пежо.

— Малыш, я тебя напугал? — услышал Пежо тихий, спокойный голос и мигнул одной фарой.

— Н-нет, — робко ответил он и посмотрел на остановившийся рядом с ним спортивный чёрный автомобиль, бока которого сияли на солнце и по форме он напоминал каплю.

От осознания того, что он такой маленький и горбатый, стоит рядом с такой великолепной машиной, его форсунки жалобно скрипнули и на лобовое стекло потоком полилась вода.

— Что с тобой? — участливо спросил его спортивный автомобиль.

— Н-ничего… Просто я такой… А Вы такой…

— И какой ты? — хмыкнул спортивный автомобиль.

— Смешной, маленький и горбатый.

— А какой я?

— А Вы… Вы… — у Пежо перехватило дыхание от восхищения, и он не смог произнести больше ни слова.

— Ну, во-первых, я не «Вы», а Бугатти, — сказал спортивный автомобиль. — А, во-вторых, ты — не смешной и не горбатый, ты — симпатичный, красивый маленький автомобиль. И ты должен гордиться этим.

— Но…

— Никаких «но»! — строго оборвал его Бугатти. — Кто вообще сказал тебе такую глупость, что ты смешной и горбатый?

— Тут пронеслась стайка Ситроенов…

— Ну, девчонки, ну, я им… — заворчал спортивный автомобиль.

— А Вы их знаете? — удивился Пежо.

— Полагаю, что да. Это же были розовая, золотая и салатовая? Я прав?

— Д-да…

— Тогда я их знаю. Ну, я им!.. — сердито рыкнув мотором, Бугатти резко сорвался с места и за пару секунд исчез из поля видимости Пежо.

— Ух ты! — только и смог выдохнуть тот.

Немного придя в себя и вновь поверив в то, что он самый лучший автомобиль в мире, Пежо тронулся с места и решил посетить центр города.

«О! Париж, Париж, Париж,

Мы пели тебе без передышки.

О! Париж, Париж, Париж

О твоем обаянии мы все сказали …

Ни один город в мире не обладает твоей привлекательностью.

Это правда,

Но я говорю тебе это не поэтому

я тебя так люблю! …

Что я нахожу в тебе

То, что я снова вижу на твоем небе,

Что вызывает у меня трепет,

Лучше, чем дворцы твоих королей

— это маленькое гнездышко,

Простое и милое,

Где я всему научился.

О! Париж, Париж, Париж,

мой старый добрый Париж!»[4] — напевал малыш Пежо радостно подпрыгивая на кочках и «лежачих полицейских» и не глядя по сторонам.

— Совсем озверели! — вдруг раздался скрипучий, неприятный голос. — Смотри, куда едешь!

— Кто это? — резко затормозив, стал озираться по сторонам Пежо и не увидев ни одного автомобиля. — Кто это говорит?

— Я говорю, — вновь раздался тот голос и только тогда малыш догадался посмотреть на дорогу.

— В-ворона?! — удивился он и от неожиданности даже засигналил.

— А ну, не повышай на меня голос! — прокаркала Ворона.

— Я и не думал…

— Тогда, что это было?!

— Удивление. Я никогда раньше не видел говорящую ворону.

— А говорящие автомобили… А, ладно… — махнула она крылом. — Но впредь, будь осторожнее, смотри куда едешь, — каркнула она.

И уже приготовилась взлететь, но её остановил Пежо.

— А хочешь, я тебя подвезу? — спросил он.

— Прям так и подвезёшь? — удивилась Ворона.

— Подвезу. Куда тебе?

— Мне в Лувр, пожалуйста, — сказала Ворона и уселась на крышу автомобиля.

— Щ-ще-щекотно! — засмеялся тот, когда её когти начали царапать его крышу. — Залетай в салон, — сказал он и приоткрыл окно, чтобы ворона могла залететь внутрь.

Кога она уселась на переднее пассажирское сиденье, малыш Пежо закрыл окно и тронулся с места.

«Но в той же улыбке

Мы снова совершаем простую и приятную поездку

С наших первых свиданий…

На набережных Старого Парижа

Вдоль Сены

Счастье улыбается

На набережных Старого Парижа

Любовь гуляет

В поисках гнезда

Старый букинист

Прекрасный флорист

Как мы тебя любим

Живая поэма!»[5] — запел он, выруливая на набережную Сены.

Ворона сначала удивилась, а потом включилась и стала ему подпевать.

Так, весело и непринуждённо, они доехали до места назначения. Вороне не хотелось уходить, но она видела, как её подружки кружат рядом с Лувром и поняла, что надо прощаться.

— Ну, мне пора, — прокаркала она и Пежо открыл окно, чтобы та смогла улететь. — А ты больше так не гоняй, а то знаешь, как страшно, когда на тебя несётся такой большой автомобиль?

— Хорошо, не буду, — извиняющимся тоном ответил он.

— Вот и ладушки, — кивнула ворона. — Ну, пока!.. — каркнула она и вылетела в окно.

— Пока… — вздохнул Пежо и медленно-медленно поехал сам не зная куда. — Я что, и правда страшный? — бормотал он. — И что же во мне страшного? Кто-то говорит, что я смешной, кто-то, что я страшный, кто-то, что я маленький, кто-то, что я большой… Так какой же я? — задумался он и остановился.

— Ты — это ты, — вдруг услышал он в ответ. — Ты не большой и не маленький, ты не смешной и не страшный, ты — это ты.

Повернувшись, он увидел ярко-красный кабриолет, на капоте которого красовалась гарцующая лошадь.

— Я это понял, как только оказался здесь, в Париже, — ответил на его взгляд незнакомец. — Мне, как иностранцу, было сложно привыкнуть к местным реалиям, надо мной многие смеялись из-за того, что я что-то не знал или не понимал, и я готов бы уже сдаться, но потом подумал, что «неужели я хуже их всех? Конечно, нет! В чём-то я их даже и лучше», и это помогло мне поверить в себя и понять, что если ты сам в себя не веришь, то и никто в тебя не поверит. Поэтому, малыш, не грусти. Ты такой, какой есть и для себя ты самый лучший. А те, кто говорит иное или завидуют или у них просто плохое настроение.

— Спасибо Вам, — хлюпнул форсунками Пежо и на его лобовое стекло вновь полилась вода. — А то мне сегодня столько всего все наговорили, что я запутался…

— Запомни, что ты — самый лучший, — подмигнул ему Феррари, — и как только слышишь о себе что-то плохое — сразу вспоминай об этом.

— Спасибо, — Пежо прижался боком к Феррари, — я запомню.

— Ты молодец, — похвалил его Феррари, — но, к сожалению, мне уже пора…

— До свидания, — замигал ему вслед фарами Пежо.

Когда Феррари скрылся за горизонтом, Пежо увидел, что солнце краем диска уже касается горизонта и задумался о ночлеге. Он долго катался по старому городу и остановился только возле библиотеки Мазарини, поняв, что ехать дальше у него просто нет сил.

«В большом и радостном Париже

Мне снятся травы, облака,

И дальше смех, и тени ближе»[6], — бормотал, засыпая малыш Пежо.

________________________________________

[1] «Лондон-Париж», исп. Иракли

[2] «Баллада о парижских похождениях А.Дулова», исп. Татьяна и Сергей Никитины

[3] «Под небом Парижа» исп. Ив Монтан

[4] «Mon vieux Paris» исп. Морис Шевалье

[5] «На набережных старого Парижа» исп. Жан Саблон

[6] «В Париже» исп. Тамара Гвердцители

Виктория. Скелет и золото

Виктория

https://author.today/work/411733?c=33270895&th=33270895

страница автора https://author.today/work/459081

Дополнительное условие :

Рассказ не более 25 000 знаков по счётчику АТ.

— Один человек на сундук мертвеца,

Йо-хо-хо и пять бутылок рома, — напевал себе под нос Филипп Дюран, капитан «Аве Марии» бредя по полоске пляжа вдоль моря.

— Неправильно поёшь, — вдруг раздался голос откуда-то сбоку.

— Санчес, ты? — пьяно икнув спросил капитан. — Ты же должен с командой быть, следить, как они дно просмолили.

— Не угадал, — хихикнул голос, — я не Санчес.

— А кто ты? – ещё раз икнув, стал оглядываться Филипп.

— Я — Диего, — ответил голос и через мгновение капитан увидел перед собой скелет.

Скелет был облачён в яркие, но потрёпанные временем, одежды, на черепе была ярко-красная банана, а чёрная повязка на глазу, придавала скелету таинственный и зловещий вид.

Филипп прищурился, пытаясь рассмотреть собеседника, а увидев перед собой скелет, пьяно махнул рукой, чтобы наваждение пропало.

Но оно не исчезало.

Дюран снова махнул рукой, как бы отмахиваясь от него, но поняв, что это бесполезно, лишь вздохнул и пошёл дальше.

— И тебе не интересно почему я здесь и почему заговорил с тобой? — поинтересовался он, идя рядом с капитаном.

— Я с галлю…ик…цинаци…ик…ями…ик, не разговариваю, — ответил Филипп и гордо выпрямившись, отправился дальше.

— А я и не она, — хмыкнул скелет. — Хочешь, я тебя ущипну? — спросил он, и не дождавшись ответа ущипнул Филиппа на кончик носа.

— Ей, ты чего?! — рассердился капитан и смахнул его руку. — Руки убрал!

— Ага! Значит, теперь ты убедился, что я никакая не галлюцинация? — радостно воскликнул Диего.

— Ладно, убедил, — махнул на него рукой, в которой была бутылка, капитан. — И чего ты от меня хочешь? Почему заговорил со мной?

— А ты разве не за моим золотом сюда пришёл? — удивился скелет.

— Золотом? Нет. Ик… — мотнул головой капитан. — Нас в бою с Армадой немного потрепало, и мы встали здесь на ремонт. А о золоте я ничего не знаю. А здесь есть золото? — встрепенулся Филипп и сразу протрезвел. — Где?

— Интересно? — хмыкнул скелет. — А вот не скажу! — захохотал он и скрылся лесу.

— Точно допился, — мотнул головой капитан, пытаясь вытряхнуть хмель из головы, — уже мерещится, что со скелетом разговаривал. Надо возвращаться и посмотреть, как там ремонт идёт… — пробормотал он себе под нос и пошёл в обратную сторону.

— А я думал ты за мной пойдёшь… — вдруг раздался у него за спиной обиженный голос.

— За тобой? — резко развернулся капитан, думая поймать шутника, а увидел скелет. — А-а-а! — заорал он и схватился за саблю.

— Чего орёшь? — фыркнул скелет, и поковырял пальцем в ухе, — я чуть не оглох. Нормально же разговаривали до этого…

— Я думал, что ты глюк…

— Нормальный я, а не глюк, — обиделся Диего.

— Какой же нормальный, если ты скелет? — хмыкнул Дюран.

— А что, скелет не может быть нормальным? — надулся Диего.

— А что ты там про золото говорил? — сменил тему разговора Филипп.

— Ага, значит моё золото тебя интересует? — оживился скелет.

— Ты же сам о нём заговорил… — пожал плечами капитан.

— Ладно, расскажу… — махнул рукой скелет. — Надоело мне его охранять, на покой хочу. Когда-то, — ностальгически заговорил он, — мы напали на испанский галеон, который перевозил золото Короны. Галеон был большой, неповоротливый, тяжёлый и нам не составило труда захватить его. Золото мы перенесли на свой корабль, а тот, вместе с командой, отправили на дно. Именно в том бою я потерял глаз, — гордо заявил скелет и прикоснулся к повязке на лице.

— А дальше? — поторопил его Филипп.

— А дальше… Мы решили на время спрятать это золото, так как понимали, что испанцы будут его искать. Для этого выбрали первый попавшийся необитаемый остров. А когда мы прибыли сюда… Команда взбунтовалась. Все были против решения капитана и решили разделить золото здесь и сейчас. В результате, из всей команды остался я один, — вздохнул Диего. — Я жил здесь до теп пор, пока не закончились припасы. Тогда я закопал золото и убил себя, сделавшись его стражем. И тогда я пообещал себе, что отдам золото достойному. И им казался ты.

— Почему я? — удивился Филипп.

— За всё время здесь было достаточно людей, но ты единственный, кто услышал и увидел меня. Пойдём, я покажу тебе, где золото, — кивнул на лес скелет и увлёк Дюрана за собой.

Алекс Бутаров. Драконье ущелье и мокрый гном

Алекс Бутаров

https://author.today/work/411733?c=30289699&th=30289699

страница автора https://author.today/reader/413361

Дополнительное условие :

Рассказ не более 10 000 знаков по счётчику АТ.

Дракон с восседающим у него на загривке гномом вылетели из открывшегося на почти километровой высоте портала. Зрелище могло бы быть удивительным, если бы это не были Полночный Рокот и Кривая Кирка. Оба до безумия любили науку, обожали разгадывать подкидываемые ею загадки и не жалели для этого сил. На этом, собственно, и познакомились, а потом, увидев, как много преимуществ дает объединение их магии, знаний и навыков, стали работать вместе. Так и сформировался, пожалуй, самый неожиданный, но самый продуктивный научный дуэт в этом Мире.

В этот раз для разрешения загадки одного древнего артефакта друзьям пришлось изрядно поскакать между Мирами, но в результате месяца обширнейших исследований завеса тайны пала. Обоим хотелось добраться до дома, маленько передохнуть, а потом вновь запустить зубы в соблазнительный краешек непознанного.

Полночный Рокот заложил вираж ко входу в ущелье и, пролетая над входом в ущелье, поприветствовал дозорных великолепной струей пламени, вызывавшей зависть почти у всего драконьего населения. К его глубочайшему удивлению, ответа не было ни с одной из сторон, где на выступающих кряжах в норме постоянно сидели двое дозорных. Даже если один улетал, например, искать потерявшихся путников, то ему на замену вскоре обязательно являлся другой.

Удивленный дракон долетел до своей террасы, но не встретил там никого. Поблизости был лишь отзыв от явно находящегося в стазисе яйца. Собственно, это, скорее всего, его внук или внучка, как раз перед экспедицией невестка хвасталась, что дело идет к пополнению. Но где остальные? Не менее удивленный и встревоженный Кривая Кирка через расположенную неподалеку щель спустился в подземелья гномов и через несколько минут опрометью выскочил с ужасными известиями...

Примерно через неделю после отбытия научной экспедиции среди драконов началась странная эпидемия. Чем она была вызвана — понять так и не удалось, как ни бились все маги. Любые драконы, что мелкие драконята, что сотрясающие горы главы семейств, заболевали и гибли в течение нескольких дней. В самый разгар эпидемии Ночной Шелест, старейший из драконов, обладающий провидческим даром, предсказал, что погибнут все драконы, живущие под этим небом, но, если удастся сохранить в стазисе не менее дюжины яиц, то вернувшийся сможет возродить их род в первые минуты летнего солнцестояния. Для этого яйца необходимо было поместить в стазис, как это делалось для доставки в инкубатор, и спрятать под землей.

Инкубатор представлял собой углубление в скале на другом конце ущелья, старательно выжженное драконами в месте выхода сильной энергетической жилы стихии огня. На дне этого углубления ближе к центру были сделаны дополнительные выемки, позволяющие правильно расположить яйца перед инициацией силой родной стихии. Каждый раз, когда набиралась дюжина яиц, помещенных для сохранности в стазис, один из старейших драконов принимал их из лап родителей, аккуратно раскладывал по углублениям, снимал стазис и омывал своим пламенем. В ответ проснувшаяся стихия в огненной вспышке наделяла будущих драконят своей силой. Как показывала вековая практика, драконята, вылупившиеся из яиц, прошедших инкубатор и росли здоровее и во взрослой жизни проявляли куда больше таланов. Иногда, правда, весьма неожиданных. Например, драконица Утренний Цветок однажды проявила такие способности в стихосложении, что и сладкоречивых эльфов неоднократно побеждала…

Полночный Рокот незамедлительно слетал к инкубатору, чтобы убедиться в его сохранности. К счастью, с ним все было в порядке. Теперь очередь была за яйцами. Причем немаленькая и пока доступно было только одно.

Дракон напрягся и послал Зов, как во время обычных поисковых операций. Ему уже не раз приходилось спасать потерявшихся или попавших под обвал путников. Но в этот раз было особенно тяжело. Обычно можно было и попросить кого-то из друзей проверить и усилия разделить для экономии времени. Сейчас он остался один. Или не совсем? Продолжая внутренним взором считать отозвавшиеся яйца, Полночный Рокот посмотрел на напарника. Такой маленький и такой умный. А вдруг?

— Мне удалось засечь как раз двенадцать живых яиц в стазисе, остальные или погибли или слишком хорошо спрятаны. Скорее первое. К тому же разброс такой, что и за два дня не собрать. А до тех самых первых минут летнего солнцестояния чуть больше суток. Что же делать? — с наплывающей тоской проговорил он

— А ну-ка покажи карту! — заявил гном и начал внимательно рассматривать расположение яиц. — Да, если по одному таскать будешь, то и на три дня хватит, а вот если вдвоем…

— Это как? — ошалело спросил Полночный Рокот.

— А очень просто, как сюда прилетели. Одно яйцо поместится в мой рюкзак, а второе, как обычно ты возьмешь в зубы. Тогда у нас формируются пять пар яиц, которые можно забирать в один заход, одно, за которым придется слетать отдельно и одно уже здесь. Полетели! — гном выбросил из рюкзака все, поправил кирку на поясе и запрыгнул на дракона. Через мгновенье оба скрылись в ночи.

Предложенная Кривой Киркой схема оказалась на удивление удобной и эффективной. Причем и знаменитой кирке работа находилась. В нескольких случаях яйца не просто засыпали землей, но и возводили сверху настоящее укрытие, на раскопку которого терялось немало времени. Но, тем не менее, десять яиц были успешно перемещены в Инкубатор. Проблема возникла с предпоследним. Его явно прятал какой-то параноик, так что не полети в этот раз гном со своей волшебной киркой, дракон копался бы до утра. К счастью, что-то подсказало Кривой Кирке отказаться от, казалось бы, лучшего и быстрейшего варианта. И теперь они, перемазанные землей, летели с максимальной скоростью, которую позволяли выжать переутомленные крылья задыхающегося дракона. Набегающие потоки воды великолепно смывали грязь и охлаждали перегретого дракона, позволяя лететь самую малость быстрее. И даже чуть-чуть быстрее. Но недостаточно быстро. Не хватало самую малость, но эта малость была катастрофической. Достаточно на мгновение опоздать к предсказанному времени и предсказание потеряет силу. Что же делать??? И вдруг уже паникующий разум гнома нашел выход.

— Сбрось меня на террасе, быстро отнеси яйцо и возвращайся к старой почтовой площадке.

Дракон чуть кивнул головой, заложил трассу чуть правее, чтобы захватить осиротевшую террасу. Над ней Кривая Кирка спрыгнул, частично погасив скорость магией, частично уйдя в перекат, вскочил на ноги и рванул все в ту же трещину. Это был единственный шанс успеть. Посадка дракона на террасу и последующий взлет займут слишком много времени, он не должен останавливаться ни на мгновение. А для этого нужно максимально быстро оказаться на открытом пространстве с яйцом в рюкзаке. Гном несся по переходам со всей возможной скоростью, яйцо практически на бегу поймал горловиной рюкзака, в том же темпе проскакал к расположенному над обрывом в пропасть выходу к бывшей почтовой площадке.

Давным-давно сообщения и прочие отправления между разными отдаленными поселениями доставлялись только драконами. Магическую почту тогда еще не изобрели, а потому во многих местах были вот такие почтовые площадки, пролетая мимо которых дракон цеплял когтями торбу с отправляемыми письмами и посылками, предварительно сбросив в установленном месте то, что адресовано в это место. С годами маги изобрели свой вариант почтовых отправлений, более быстрый и удобный, а драконья почта ушла в прошлое. Драконы занялись другими делами, а ставшие ненужными площадки потихоньку разрушались. Вот и от этой осталось лишь постепенно осыпающееся основание, вдвойне ненадежное и скользкое от дождя. После сегодняшних расходов магии и сил падать вниз очень не хотелось — убиться, пожалуй, не убьешься, но покалечишься точно. Но другого выхода не было. До предсказанного срока действительно оставались практически мгновения.

Гном встал на то место, с которого дракону удобнее всего будет подхватить рюкзак, и, наблюдая за делающим вираж другом, поднял бесценный груз повыше. Дракон пронесся мимо и вес рюкзака исчез, чуть не забрав с собой руку. От этого рывка и ударной волны Кривая Кирка неизбежно свалился бы в пропасть, но спасла его та самая кирка — он успел выдернуть ее из-за пояса и засадить в скалу.

Теперь он висел на рукоятке кирки и считал мгновения, протекающие между пальцев быстрее дождевой воды. Вдали показалась почти невидимая через ливень вспышка и сердце гнома пропустило удар. Успел или нет? После мучительного мгновения, которое было нужно стихии чтобы проснуться и ответить, в небо ударил знакомый столб огня, который после гибели драконов никто в этом Мире больше не ожидал увидеть. Успел. Драконы вернутся. Вылупятся, вырастут и вернутся. Да, драконова дюжина особей — это, конечно, то еще генетическое разнообразие, но на то они и ученые. И маги. Пробьются.

До нитки мокрый гном висел на кирке над пропастью и улыбался. Он даже удивился, когда его обхватили драконьи когти, аккуратно оторвали от ненадежной опоры и перенесли к инкубатору. Все яйца светились в глубине ровным красным светом, как и положено после успешной инициации. Дюжина здоровых драконят им гарантирована. Как и полное отсутствие скуки.

Полночный Рокот с нарастающим подозрением посматривал на непрерывно улыбающегося друга и не понимал, что с ним происходит. В норме характер у того был довольно-таки язвительным, а столь длительные упражнения мимических мышц были крайне нехарактерны. Наконец, гном поймал один из взглядов, улыбнулся еще шире и освятил природу столь необычного явления.

— Коллега, а ведь еще не разу жизнь не ставила перед нами столь интересную и важную научную задачу. Вырастить дюжину драконов будет весьма и весьма нелегко. И очень интересно!

И тут Полночный Рокот понял, что и с него куда-то сливается дикое напряжение последнего дня. Они победили, сделали невозможное и драконы уже почти вернулись в этот мир. Он посмотрел на яйцо, из которого через несколько месяцев вылупится его, как он уже точно ощущал, внучка, потом окинул остальные яйца и понял, что улыбнуться вслед за гномом ему мешает лишь бронированная чешуя на морде. Ибо без улыбки, хотя бы в душе, такое будущее встречать нельзя!

Алекс Бутаров. Фамильяр?

Алекс Бутаров

https://author.today/work/411733?c=30377105&th=30377105

страница автора https://author.today/work/415801

Локиэни сидела на пригорке, откинувшись на ствол древнего дуба и расслабленно наблюдала за восходом солнца. Сегодня он был особенно красив. Возможно, потому что имел шансы стать последним в ее жизни. Или не стать. Это уже от нее зависит. И от драконов. Через пару часов начнется церемония выбора дракона и именно тогда все и решится. Можно, конечно, не рисковать, но…

Лучницей она быть не хотела. А воинская повинность среди эльфов была всеобщей. Большинство женщин становилось лучницами, потому что учиться надо было всего год с неполным отрывом от дома. По факту в лагере такое обучение заняло бы от силы месяц. Оно включало в себя выбор стрел для разных целей и способы поражения магически защищенных объектов. Стрельбе как таковой эльфиек учить было не нужно – никто из их народа никогда не мазал из лука, сколь бы плохими не были условия для стрельбы. Локиэни прошла этот обязательный курс вместе со всеми, но ее мечтой было стать драконьим всадником. Как отец. Еще совсем малышкой она увидела его летящим на драконе и заболела небом. И драконами.

Драконьих всадников, в отличие от обычных стрелков, алебардщиков и мечников, не вызывали на тренировочные сборы раз в год или два. Потому что никаких сборов не было. Эта высшая каста воинов всегда жила на казарменном положении, иногда попадая домой в отпуск, да и то при условии, что в этот момент на границе зараженной зоны все было тихо. Ну, или по пути с задания, как отец в тот раз. Это не приветствовалось, но и не осуждалось. Никто не знал, какая встреча с родными может оказаться последней. Отец погиб через несколько лет, отражая нападение группы особо крупных и агрессивных горных чудищ. Им с драконом во время обычного дозора удалось вовремя выявить и заблокировать нападающих в узком ущелье и даже убить одного, но от когтей следующего раненый дракон увернуться не успел. Помощь опоздала буквально на минуту – второе чудище успело затоптать упавшего дракона и его всадника. Но больше чудища не успели ничего. Огневой вал от нескольких драконов оставил от них только пепел и судорожно дергающиеся обугленные лапы. Целитель пытался спасти отца, но повреждения оказались слишком тяжелыми. С тех пор Локиэни перестало интересовать все, кроме возможности стать драконьим всадником и беспощадно уничтожать горных чудищ. Желательно – всех до единого и навсегда.

И вот, свершилось. Позади двадцать четыре года интенсивной учебы и изнурительных тренировок. Драконьих всадников учили дольше, чем кого бы то ни было в их мире. В принципе, кроме эльфов, подходящие телепатические способности были еще у человеческих магов, но обучение мага при хороших способностях занимало лет пятнадцать, а если еще и базовый уровень Силы был слабоват, то могло приближаться к двадцати, если не больше. Так что в сумме получалось лет сорок, а то и сорок пять, что даже для магов, живущих в разы дольше обычных людей, было многовато. Так что среди драконьих всадников люди встречались, но были большой редкостью. И в основном это были маги, имеющие личные претензии к горным чудищам. В бою они, кстати, были великолепны – никто, кроме них, не мог так эффективно увеличивать мощь пламени своих драконов за счет вливания Силы чистой стихии Огня. Оборотной стороной была куда большая ранимость и куда худшая регенерация. Еще отец рассказывал, что они нередко теряли воинов-людей из-за не слишком опасных для эльфов ран. Отец…

Локиэни встряхнулась, встала, тщательно поправила брючный форменный костюм наездницы и пошла в сторону загонов. Там у небольшой калитки стояла короткая очередь из выпускников. Собственно, обретение дракона и было выпускным экзаменом. Его можно было успешно сдать, оседлав своего дракона, с треском и позором провалить, выскочив через эту же калитку, спасая свою шкуру от атакующего дракона, которому сильно не понравился очередной кандидат, и, наконец, погибнуть в огне все того же дракона, предпочтя смерть бесчестию. Каждый год один или два кандидата сохраняли жизнь и столько же честь. Перебраться через ограждение и продолжить атаку дракон, не обретший наездника, не мог, а обретший – не стал бы.

Вот, как раз такой случай. Ниэллон, великолепный музыкант из рода великих воинов, которого отец, величайший воин Охтарон, упорно пытался загнать в строй. С алебардой он был опасен для окружающих, мечом как-то на тренировке чуть не отсек себе ногу, а из лука чуть не застрелился – зачем-то отправленная в зенит стрела вернулась, промазав лишь на пару локтей. Хорошо хоть, что опытные сокурсники вовремя разбежались подальше и обошлось без жертв. Зато на его концерты, даваемые в рамках самодеятельности, за места дрались даже молокососы с ветеранами. С непредсказуемым, кстати, эффектом. И после каждого концерта начальство пополняло список кандидатов в отряды специального назначения, о возможностях и подвигах которых ходили легенды. Ибо первогодок, способный в честном бою на кулаках отбить желаемое у опытного ветерана – это не совсем обычный первогодок с не совсем обычным боевым потенциалом.

Каковым сам Миэллон, естественно, не обладал ни в коей мере. Так что будущий величайший бард, поступил очень мудро, своевременно выскочив за калитку и ограничившись вследствие сего маневра лишь частичной потерей бровей и ресниц. Обретя взамен уникальную дымящуюся слегка косую отрезную челку. А интересно, кстати, смотрится. Надо ему будет потом предложить так выступать. Теперь оскорбленный в лучших чувствах отец наверняка выпрет своего младшенького из дома, но за парня можно не волноваться – с лютни и голоса прокормится и батяню в богатстве превзойдет.

Через несколько всадников, благополучно обретших своих молодых драконов, подошел черед Локиэни. Для нее второго варианта не существовало. Да и третьего она не боялась. Не будет дракона – не будет цели в жизни. За своего дракона она готова отдать все. А если этого будет мало, значит, не судьба.

Локиэни вздохнула, открыла калитку и спокойно зашла в загон, по которому бродила пара дюжин молодых драконов, в основном темно-зеленых и серых. В дальней части громоздился целый чешуйчатый холм. Это был пойманный еще год назад огромный черный дракон, в отношении которого сначала питали нескромные надежды племенного характера, да и его боевые способности вызывали немалый интерес. Но… Дракон вдруг отказался от еды и залег в дальнем углу загона с кандидатскими драконами, куда его сдуру затащили, чтобы не сбежал.

В свое время, когда драконьи всадники только появились в ответ на первые и самые кровопроитные атаки горных чудищ, выяснилось, что драконы – существа социальные, а посему в одиночных вольерах чахнут. Будучи же объединенными в одном большом загоне, быстро кооперируются и находят способ этот самый загон разломать и улететь. А посему однажды несколько магов разных рас собрались и создали непреодолимую защиту, которая позволяла легко поместить внутрь любого дракона и не выпускала наружу, пока тот не обретет своего всадника. Пойманный молодняк редко задерживался там больше, чем на месяц-другой, свободно взлетая вместе со своим всадником, а вот с этой крылатой глыбой нашла коса на камень.

Самостоятельно огромный дракон к кормушке не шел, а принесенную к самому его носу тушу быка спалил дотла, но настолько аккуратно, что никто не пострадал. Горе-кормильцы намек поняли и больше не совались. Естественно, ни о каком обретении всадника и речь не шла. Такая попытка явно привела бы претендента в то же состояние, что и давешнюю тушу. В результате эльфы уже и рады были его отпустить, но защита не пускала, а лезть в ее магические дебри они побаивались, логично опасаясь испортить ценное творение древних магов.

Локиэни смотрела на примерно дюжину подошедших драконов, а они смотрели на нее. С одной стороны, их явно привлекала ее сильная аура. Драконы в стае всегда подчиняются сильнейшему. С другой – они явно опасались подойти, создавая странное впечатление, что для них эта аура слишком сильна. Ну вот, лучшая выпускница года, похоже, останется без дракона, потому что всех их распугала. А пересдачи именно этого экзамена, между прочим, не предусмотрено. И что теперь? Сидеть здесь до победного и ждать, пока эта мелочь хвостатая перестанет бояться?

Внезапно драконью мелкоту аккуратно распихала огромная голова черного дракона и уткнулась ей практически в лицо. Только носовой щиток был почти в ширину ее плеч… Из ноздрей активно сопящего ящера шло марево и ресницы явно демонстрировали тенденцию к внезапному укорочению. А за ними и брови с челкой. Дракон стоял, пошатываясь, и упорно сопел, принюхиваясь. Локиэни дышала через раз и стояла не шевелясь. Через какое-то время, показавшееся ей бесконечностью, дракон чуток отодвинул и повернул голову, чтобы со всеми удобствами рассматривать эльфийку левым глазом. Этот осмотр занял времени не меньше, чем предшествующее обнюхивание. А потом дракон осторожно повернулся боком и опустил на землю левое крыло, предлагая взобраться на холку. Всадник обрел своего дракона, а дракон – всадника. Теперь их разлучит только смерть. На полет у шатающегося от голода дракона не было сил, но, спотыкаясь через шаг, прокатить Локиэни вдоль периметра загона он смог. А потом аккуратно спустил ее у калитки по правому крылу и поплелся в сторону кормушки.

Вышедшую из загона уже полноправную всадницу встретили мертвая тишина и круглые глаза сокурсников, преподавателей и пары проходивших мимо старших коллег. Все были настолько потрясены, что даже не поздравили ее с обретением дракона. Оглушенная случившимся эльфийка доползла до арендованного на время обучения домика, с изрядным удивлением полюбовалась на каким-то чудом уцелевшие ресницы брови и волосы и стянула форму…

Когда ей потенциальные ухажеры говорили про «клин клином», надеясь все же охмурить неулыбчивую и неразговорчивую отличницу и перфекционистку, то она интерпретировала эту идею несколько иначе. И вот теперь испытала действие того самого клина на себе. Нет, никаких развязных мужланов в поле зрения не наблюдалось. Аки обухом по голове ее ударил вид собственной формы. Точнее – брюк. А уж если совсем точно – той их части, которая в рабочем положении прикрывала сзади ее нижние девяносто.

Обычно драконы были редкостными чистюлями и при каждом удобном случае полировали чешую собственным пламенем, которое не оставляло от любых загрязнений даже пепла. Но это обычно. А доставшийся ей великан целый год не только пребывал в глубочайшей депрессии и морил себя голодом, но и за собой не следил абсолютно. И, как бы это сказать… Изрядно запылился. И сейчас эта самая пыль совершенно неприличным пятном украшала ее форму. Кошмар! Хорошо еще, что у калитки все чуть ли не в обмороке были, так что шансы, что кто-то заметил такое позорище, минимальные. Уф…

Локиэни привычно пробормотала заклинание очистки, благо, и в бытовой магии была лидером курса. Однако, результат явно оставлял желать лучшего. Безобразное пятно значительно побледнело, но никуда исчезать не собиралось. А это означало, что в составе переселившейся на штаны грязюки была изрядная часть микрочешуек, каковых с дракона сыпется не меньше, чем с любой кошки или собаки. Вот только драконы, в отличие от остальных, на любую магию, которую не считали для себя полезной, чихать хотели с высокой башни. Как и их, драконья, перхоть, которая игнорировала вообще любые магические воздействия. И удалить ее с одежды можно было только путем стирки. Да-да, в тазике с мылом, самым, что ни на есть крестьянско-человеческим способом. И стирать придется ей самой, она такое позорище никому чужому в руки не даст.

Так что пришлось топать в санузел, брать до того годами мирно висевшую на стенке кадушку и тщательно застирывать горячо полюбившиеся штанишки. Трижды пришлось менять только горячую воду, благо ею же регулярно подзаряжаемый артефакт нагрева в домике работал самым лучшим образом, а потом еще и полоскать. Наконец, когда форма обрела первозданную чистоту, Локиэни повесила ее, а затем старательно высушила и выгладила магией. В этот раз ничего процессу не помешало.

Осознавшая всю меру проблемы с драконом, эльфийка повесила летную форму в шкаф, вытащила рабочий комбинезон, натянула и галопом рванула обратно в загон. Допустить, чтобы ЕЁ дракон пребывал в таком безобразном и позорном состоянии, она никак не могла.

Дракон с интересом отнесся к скоропостижному возвращению своей новообретенной боевой подруги. Да и против генеральной помывки вовсе не возражал. Вот только проблема оказалась в другом – этот красавчик, лежа на пузе, был вдвое выше в холке, чем остальные обитатели загона в стоячем состоянии. В загоне были специальные швабры, позволяющие отмыть молодых драконов, если они умудрятся испачкаться в чем-то огнеупорном, но на такого монстра длины ручек не хватало категорически. Локиэни со шваброй в руках сделала пару кругов вокруг дракона, сама себе напоминая лису под соблазнительным птичьим гнездом, расположенным на высокой ветке. На втором круге в глазах дракона появилось странное выражение, подозрительно напоминающее веселье. А третьего круга не свершилось – дорога оказалась перекрыта отставленным в сторону крылом, по которому так удобно взбегать на спину дракона.

Ну Локиэни и взбежала. Не забыв швабру и ведро. Бегать каждый раз за новым ведром воды было далеко и нелогично, так что к магии воды она обращалась практически непрерывно. К вечеру вымоталась так, что пару раз чуть не навернулась с дракона, зато хотя бы голова, шея, спина, лапы и крылья просто блестели. И верхняя часть хвоста тоже. Хоть платочком проверяй! Брюхо дракон мыть не дал, оставалось надеяться, что сам удосужится.

Впрочем, чистота чистотой, а летать изможденный годичной голодовкой дракон пока не мог. Сначала его пришлось месяц откармливать и выгуливать. Силы помаленьку возвращались. через несколько дней он перестал спотыкаться на все лапы сразу, потом стал не только ходить, но и бегать. Ближе к середине месяца пробежки дополнились взмахами крыльев, пока слишком слабыми, чтобы взлететь. К концу начались небольшие подлеты, в ходе которых дракон держался в воздухе буквально два-три взмаха крыльев и, наконец, он смог сделать круг над загоном сам, а чуть позже и прокатить свою всадницу.

Все это время Локиэни тихо радовалась тому, что мудрые древние маги встроили в загон систему удаления отходов. Ибо дракон жрал как не в себя, вырабатывая соответствующее количество навоза. И все это добро арена убирала сама, переправляя к корням растущих в окрестных лесах драконьих деревьев, для которых не существовало лучшего удобрения. В природе драконы сами частенько удобряли эти деревья, привлекаемые к ним особым ароматом. А вот людям и эльфам их древесина была жизненно необходима. Нет, срубить само дерево никто и не мечтал. Даже небольшую ветку приходилось пилить особой алмазной пилой два-три дня. Если повезет. Зато из этого дерева делали особые вставки в наконечники стрел против горных чудищ. Такая стрела не только успешно пробивала их бронированную шкуру, но и затем взрывалась внутри, нанося огромные и не поддающиеся регенерации раны. При везении на чудище могло хватить пары стрел, а при большом везении и небольшом чудище – и одной. Но из-за жуткой трудоемкости производства такие стрелы были редкостью. У ее отца таких с собой не оказалось…

Взлетевший дракон был не только символом победы, но и знаком окончания вольной жизни. На следующий день Локиэни переселилась в казарму, а дракон – на полигон. Именно здесь им предстояло проходить боевое слаживание и догонять ее сокурсников, приступивших к тренировкам сразу после обретения дракона. Отставание, впрочем, оказалось незначительным, дракон с эльфийкой понимали друг друга с полуслова и полумысли. У остальных всадников проблема была в том, что для молодых драконов было характерно конкретно-образное мышление, так что точное формулирование и доведение задач до их ума требовало изрядной изворотливости. В то время, как черному гиганту Локиэни можно было просто на словах объяснить, что нужно сделать. Мало того, как позже выяснила эльфийка, он неплохо воспринимал даже рисунки и карты. Конечно, умеющий читать тактические карты дракон не просто находился на грани чуда, но и изрядно заступал за нее, но Локиэни в глубине души считала, что для её дракона это абсолютно нормально. Все же не какой-то недоросль, как у остальных, а серьезный взрослый зверь.

Наконец, после бесчисленных тренировок и стрельб как огнем самого дракона, так и из лука с его спины, наступила время первого экзамена. Именно после него наставники определят, готовы ли дракон и всадник биться с горными чудищами как единое целое, дополняя и усиливая возможности друг друга. Посылать в бой недоучек или недостаточно слаженные пары никто не собирался – с текущими задачами вполне справлялись имеющимися силами, а потеря молодежи сейчас означала серьезный риск недостатка сил в будущем.

На экзамен Лониэни вышла в состоянии холодной ярости, идеальной для боя. Все чувства обострились, она замечала каждое движение ветерка, каждый звук, каждое колебание настроения своего дракона. Единственное, что несколько портило картину, это отсутствие имени у дракона. Возможно, уже сегодня будет написан приказ о завершении обучения и переводе в действующую армию. И этот приказ должен содержать два имени. Как же его назвать, чтобы не обидеть? Эльфийка ломала себе голову над сим сложным вопросом и, в смутной надежде найти решение, разглядывала голову дракона, на котором сидела. Внезапно она услышала в своей голове глубокий густой голос, который произнес: «Апала!», заставив ее вздрогнуть от неожиданности.

- Апала? – удивленно спросила она, даже не зная, что хочет получить в ответ.

Впрочем, почти незаметный кивок драконьей головы и чуть ли не заискрившийся от удовольствия его эмоционональный фон стали лучшим ответом. Дракон сумел представиться. Это имя что-то напоминало, но сейчас не было времени рыться в памяти. Ее, как бессменного лидера курса, пригласили на полосу первой. Предстояло во всей красе показать, чего они с драконом достигли. Пока в битве с магическими фантомами, но при удачной сдаче и самые настоящие горные чудища будут ждать их с драконом на границах зараженной области.

- Ну что, Апала, покажем им всем? – произнесла эльфийка и вновь окунулась в фонтан искристого драконьего удовольствия.

Надо ли говорить, что все задания были выполнены на отлично? Фантомы уничтожались чуть ли не тот же миг, как появлялись в поле зрения, не имея ни малейших шансов хотя бы приблизиться к черте, после преодоления которой начинали начисляться штрафные баллы. Комиссия в один голос сетовала, что процедурой не предусмотрены поощрения, но на результат это не влияло никак. Локиэни и Апале предстояло новое переселение, на сей раз фактически на постоянное место жительства. Она получила бумаги о сдаче экзамена, карту с обозначением ее нового места службы (к ее радости это был тот же отряд, где служил и ее отец), попрощалась с теми, кто только собирался попытать счастья на полосе, зашла в казарму, собрала в рюкзак нехитрые пожитки, убрала лук в чехол… Больше ее тут ничего не держало. Она привычно подержала развернутую карту перед носом дракона, вскарабкалась на свое место и дальше просто наслаждалась полетом.

Через пару часов впереди показались крыши и башня заставы. Когда-то давно на таких башнях стояли дозорные и неусыпно контролировали подходы со стороны гор. В какой-то мере это решало проблему более-менее своевременного оповещения, особенно при недостатке драконов. Потом, по мере комплектации личным составом, принцип работы изменился. Драконы барражировали от внешних границ гор до Предела и встречали появляющихся горных чудищ огнем, пока всадник вызывал подмогу. Для единичных мелких чудищ с запасом хватало и одного дракона, но проблема была в том, что вслед за мелочью могли идти настоящие чудовища, для победы над которыми требовалось объединение сил нескольких, а то и пары десятков драконов. Поэтому при появлении даже одного чудища всегда незамедлительно вызывалась дежурная группа, а при необходимости в воздух подымалась вся застава.

Обращала на себя внимание явно новая пристройка к драконятне. То, что драконы были покрыты бронечешуей, никак не уменьшало их любви к комфорту и в плохую погоду они предпочитали открытому лугу теплое и сухое стойло в драконятне. И вот одноместное стойло для большущего дракона явно и было новым украшением заставы. Похоже, что в успешной сдаче сегодняшнего экзамена никто не сомневался и к прибытию пополнения приготовились самым серьезным образом.

Дракон, тем временем, аккуратно зашел на посадку и приземлился на лугу перед главным зданием заставы. Навстречу вышел довольно пожилой эльф, в летной форме, лицо которого пересекал основательный шрам, деформирующий левые щеку и веко. Это как же нужно было ранить эльфа, чтоб такой шрам остался? Впрочем, вопросы подождут. Пора представляться.

- Всадница Локиэни и дракон Апала к месту несения службы прибыли! – отрапортовала она.

- Начальник заставы Белеготар. – приветственно взмахнул рукой встречающий. – Для дракона мы уже подготовили домик, сейчас принесут пару барашков. А женское общежитие здесь на втором этаже. – он указал себе за спину. –Вас там всего трое, так что разместитесь без проблем. Комната семнадцать. Столовая на первом этаже справа. Завтра на восходе пробный вылет в дозор со мной. До встречи! – Белеготар кивнул и ушел в здание, а Локиэни отправилась провожать дракона к его новому месту жительства. Как не крути, а забота о своем драконе это ее наипервейшая обязанность! Впрочем, волновалась она зря. Стойло к драконятнику пристраивали явно по меркам будущего обитателя, пол был приподнят и вымощен камнем, чтобы в любой дождь оставаться сухим, а в кормушке уже лежали обещанные овечьи туши. Дракон осмотрел свое жилье, потерся носовым щитком о плечо Локиэни и аккуратно подтолкнул ее в сторону выхода. Дескать, я уже приступаю к обеду и отдыху, а тебе тоже пора.

Комната номер семнадцать оказалась не многоместной, как ожидала Локиэни, а вполне симпатичной и уютной однушкой со своим санузлом, полуторной койкой, шкафом для одежды, оружейной стойкой, рабочим столом и стулом. Условия, можно сказать, королевские. И из окна было видно стойло Апалы. Дракон, похоже, почуял взгляд и выглянул из ворот. Эльфийка помахала ему рукой, удостоившись ответного кивка, поставила лук в стойку, развесила вещи на плечики в шкафу, умылась и отправилась добывать пропитание. А то, если честно, двухчасовой полет вызвал столь хороший аппетит, что драконовы барашки вполне могли оказаться под угрозой.

К счастью, в столовой была учтена возможность неурочного возвращения голодных всадников, так что в специальном стазис-шкафу стояло несколько порций супа, макарон с мясом и даже компота. Как раз то, что надо. Локиэни обзавелась комплексным обедом из трех блюд, быстренько его умяла и даже помыла посуду, чтобы не напрягать лишний раз посудомоек, а скорее всего – дежурных всадников. Оставалось лишь нормально помыться, поставить внутренний будильник на час до рассвета и рухнуть на кем-то заботливо застеленную постель. Своих соседок она сегодня так и не увидела…

Утром они с Белеготаром изучили карту (черный дракон с интересом поглядывал через плечо своей всадницы) и вылетели сразу, как только стало достаточно светло для полета. У начальства был взрослый черно-зеленый дракон, тоже самец, но заметно уступающий в росте Апале. Для начала требовалось быстро осмотреть ближайшие долины между отрогами гор. На вид горные чудища представляли собой большие лохматые комки бурого меха, перемещающиеся на четырех не менее лохматых лапах. Спереди имелась столь же лохматая голова, на которой выделялись два ярко-красных глаза и пасть. У основания головы вперед торчали две лохматые лапы поменьше, выполняющие хватательные функции. Все когти на лапах и зубы были ядовитыми, практически мгновенно убивая человека при любой царапине, а эльфа или дракона отравляя в руки целителей. Если, конечно, повезет.

По непонятной причине горные чудища, которые вполне имели физическую возможность взбираться в горы, предпочитали ходить по ровной местности. Даже самые крупные, в сотню локтей высотой, не любили перешагивать валуны больше, чем в два-три человеческих роста, хотя эти камушки преспокойно проходили у них под брюхом. Нет, если уж совсем пути не было, то могли и перелезть через небольшой завал, но не более того. И почему-то никогда не поворачивали назад. В результате от места своего появления где-то в центре зараженной области чудища шли в сторону расположенных вокруг горного массива селений. В самих горах давно уже никто не жил – добыча была единственной причиной, по которой чудища могли полезть вверх. И тут уж они не останавливались.

Программа дозора уже почти была выполнена, когда Апала вдруг потянул вперед. Локиэни только и оставалось, что предупредить ведущего, что она заметила что-то подозрительное. Так оно и оказалось. За поворотом вышагивали несколько средних, локтей по шестьдесят, чудищ. Увидев врага, дракон все же остановился и дождался начальства. Сначала эльфы обстреляли чудищ теми самыми стрелами, уполовинив каждому число глаз, а потом Апала, не дожидаясь приказа, вдруг сорвался в пике и одной мощнейшей струей пламени сжег всех чудищ. Локиэни даже не успела магически усилить огонь. Да это и не понадобилось. Дозорные еще раз облетели дымящиеся остатки чудищ, убедились, что живых не осталось и отправились проверять оставшуюся пару долин.

По возвращении Белеготар отозвал Локиэни в сторону.

- Я наблюдал за поведением твоего дракона. Такое впечатление, что он сам искал чудищ и атаковал по своей инициативе.

- Да, залетел он чуть дальше сам, иначе мы могли не увидеть их. Потом спокойно дождался завершения стрельбы, но атаковал еще до полной формулировки приказа. Такое впечатление, что отреагировал на изменение эмоционального фона и сам знал, что именно нужно делать.

- Странно, обычно драконы так себя не ведут. Но у нас никогда не было таких взрослых. Будь с ним поосторожнее и повнимательнее.

- Хорошо. – ответила Локиэни и отправилась в столовую. Полеты всегда пробуждали аппетит. Вот только замеченная начальством особенность поведения ее дракона не давала покоя. Чем же, кроме возраста он отличается от остальных? И почему ей показалось, что у него самого есть серьезные личные претензии к чудищам?

Следующий примерно месяц они с Апалой летали почти каждый день. Как выяснилось, огромный дракон уставал куда меньше молодых, так что само собой получилось, что патрулировали они с Белеготаром, дракон которого был на заставе единственным, способным выдержать такую нагрузку. В результате боевой опыт их пары рос не по дням, а по часам, зато с соратницами-соседками и прочими сослуживцами знакомиться пришлось урывками. Практически ежедневные взлеты на рассвете с возвращением чуть ли не после заката, короткий ужин, помывка и сон просто неоставляли на это места. Впрочем, постепенно выяснилось, что девушки живут в комнатах, предназначенных для старших офицеров, каковых строителями заставы было заложено в избытке. Фактически же на более чем два десятка комнат приходилось всего шестеро жильцов. Три эльфийки, включая саму Локиэни, справа от входа, а слева эльфы начальник заставы Белеготар и штатный целитель Эрестор, а также повар Вульф, который был оборотнем. Всадникам-мужчинам достались менее комфортные условия, они жили в комнатах по четверо с душевыми и туалетами в конце коридора. Зато за душевыми был великолепный спортзал, в который девушки с удовольствием отправлялись в свободные от полетов дни. Тут, правда была маленькая проблемка - строители заставы явно планировали, что здесь будет сугубо мужское царство, так что и душевая и раздевалка при ней существовали строго в единственном числе. Так что после тренировок проще было добежать до своей комнаты, чем выпихать из столь важных помещений несколько десятков эльфов и пару человек.

День за днем всадники находили и уничтожали чудищ. Все шло нормально, пока однажды они не засекли группу чудищ, только вышедших за Предел. Против двух драконов, усиленных магией огня, у чудищ шансов не было. Однако, как только они сожгли первую группу, на дальнем конце долины показалась вторая и Апала незамедлительно бросился атаковать. Вот только вторая группа находилась за Пределом, за который драконы со всадниками залетать не могли. Вернее, сами-то драконы вполне могли, но при этом всадник терял управление, и дракон летел куда угодно, только не туда, куда нужно всаднику. Этот эффект был связан с каким-то странным излучением, исходящим откуда-то из центра зараженной области. Примерно оттуда же, откуда появлялись чудища.

Локиэни успела только услышать испуганно-удивленный возглас начальника, а дракон уже пикировал на чудищ. Ей только и оставалось, что усилить его огонь, так, чтобы хватило одного захода. Уничтожив врагов, Апала спокойно вернулся к тому месту за Пределом, с которого сорвался в атаку. Назад летели в глубокой задумчивости.

- Опиши, что происходило во время второй атаки. – попросил Белеготар по возвращении.

- После уничтожения первой группы Апала почувствовал вторую. Я так и не поняла, как именно, мне пришел готовый образ – количество и примерные размеры чудищ, иза поворота они чуть позже вышли. С моей стороны реакцией были удивление и любопытство. Последнее, похоже, дракон воспринял как команду атаковать, тем более и сам был готов напасть. Чудищ он терпеть не может, только не знаю, почему именно. Во время атаки связь была идеальной, я смогла абсолютно точно усилить его огонь. После атаки пришла эмоция удовлетворения и мы вернулись. – ответила она, старательно вспомнив все ощущения.

- Очень интересно. Я сохраняю контроль над драконом примерно на двести локтей после Предела. И это считается великолепным результатом. Даже для ветеранов. А молодежь, которая без году неделю на драконе сидит, обычно начинает терять контроль за тысячу, в то и полторы-две ДО Предела. Ты же спокойно залетела чуть ли не на три тысячи локтей и не просто сохраняла связь, но и сохраняла ее идеальной! Такое не по силам никому из тех, кого я знаю. На завтра ты отстраняешься от полетов, я вызову специалистов и будем изучать сие явление.

- А почему отстраняете? Я что-то плохо сделала? – расстроенно спросила Локиэни, опасаясь остаться без неба.

- Да нет же, все хорошо. Просто такое происходит впервые, нужно понять, в чем дело. А посему я вызову ведущих магов и друидов. Надеюсь, что они-то смогут докопаться до истины. А важно это потому, что есть одно старое, почти забытое предсказание, в котором говорится, что избавить мир от чудищ могут только объединившиеся дракон и всадник. А пока внутри Предела вместе смогли действовать только вы двое.

- Только мы??? – удивилась Локиэни.

- Вот именно. За многие сотни лет. Никто не знает, почему за все эти годы в зараженной зоне ничего не меняется. Но Чудища продолжают нападать, Предел, принцип действия пока никто не может понять, находится все там же. Посему ваша пара уникальна. Так что завтра к магам, а чудищ я и один погоняю денек. Поняла? – ошарашенной своей уникальностью эльфийке только и оставалось, что кивнуть.

На следующий день Локиэни и Апалу трясли просто как грушу. Обоих проверяли с помощью всяких артефактов, а ее просто замучили разными вопросами, требуя рассказать о том, чего она никогда не знала и вспомнить то, чего она никогда не помнила. К вечеру вопрошающие несколько поутихли, исчерпав свои вопросы и, наконец, старший из них подошел к Локиэни.

- Мы проверили все, что могли. Ваша связь с Апалой явно отличается от обычной. Если бы двуипостасные драконы были бы живы, то мы могли бы предположить, что это связь дракона с его Истиной парой. Вот только дело в том, что Апала очень сильный, но обычный дракон. Его потенциал намного больше, чем у любого другого дракона, но он не имеет второго пика, характерного для оборотней. - маг прервался и обратился к проходящему мимо повару заставы, которому всадники были обязаны своим великолепным столом. – Вульф, можно Вас попросить приложить руку к артефакту. – оборотень с улыбкой выполнил просьбу. – Вот типичный двойной профиль оборотня. – показал он артефакт. – А у Апалы он вот такой, как и у остальных местных драконов. И ни малейших признаков второй ипостаси. Ошибки быть не может, этот артефакт создан самими драконами. Так что единственным более-менее логичным вариантом является фамильяр.

- Фамильяр??? – удивилась Локиэни, которая вполне представляла себе в этом качестве милого черного котика или ворона, но никак не огромного черного дракона. Нет, с цветом ведьмы уже давно не заморачивались, делая упор на магическую совместимость, но веками сформированные стереотипы держались стойко. Да и цвет совпадал.

- Да, именно фамильяр. Скорее всего, со временем и обмен магическими силами наладится. Весьма полезная способность при вашем роде деятельности.

На сем позитивном моменте маги раскланялись с ошалевшей от внезапно обретенных статуса ведьмы и ма-а-ахонокого фамильярчика Локиэни и скрылись в портале.

Последующие события подтвердили правоту магов. В одном из боев внезапно взбежавшее по склону ущелья мелкое чудище в прыжке распороло дракону крыло, хотя целью его явно была сама Локиэни. Дракон успел сжечь всех врагов, но последних пришлось добивать уже с земли, неуклюже приземлившись на бок и чудом не сломав ногу всаднице. Локиэни так остро почувствовала его боль, так глубоко сочувствовала, что что от неё вдруг потекла Сила, преобразующаяся в теле дракона в магию исцеления и буквально на глазах сращивающая порванное крыло. На такое действительно были способны только ведьмы по отношению к своим фамильярам. А те, в числе прочего, служили для них

весьма емким дополнительным внешним резервом. И это коты, а сколько силы мог накопить дракон — даже представить страшно.

Эпизод с исцелением раненного дракона окончательно убедил начальство в особенном характере связи. К тому же старое предсказание не давало никому покоя — впервые появилась пара из дракона и всадника, способные действовать за Пределом. А это дорогого стоило.

Начались беспрестанные тренировки, во время которых Локиэни с Апалой залетали все дальше и дальше за Предел. Они специально не атаковали, чтобы пока не привлекать внимания и изображать случайно залетевшего дикого дракона. Судя по всему, такая тактика себя оправдывала — никаких изменений в поведении горных чудищ не отмечалось. И вот однажды напарники совершенно случайно наткнулись на то, что собирались искать и уничтожать по завершении тренировок.

Впереди виднелась большая переливающаяся арка, из которой спокойно вышла и отправилась в соседнее ущелье группа горных чудищ. А подгоняемый любопытством всадницы дракон взлетел повыше. Отсюда было видно, что перед ними не арка, а кольцо, которое как-бы стояло на какой-то почти скрытой его сиянием конструкции. Через кольцо, слегка погруженное в землю, проходил настил, по которому чудища и проходили.

Через мгновение разум дракона захлестнуло море огня — он жаждал атаковать и уничтожить это чужое сооружение. Локиэни согласилась и максимально сконцентрировалась — такой атаке не жалко отдать все силы. Пике и в основание портального кольца ударила струя драконьего пламени. Такой мощи этот мир еще не видел — и дракон и эльфийка выкладывались до конца, будто это был их последний бой. Странная штука в основании кольца довольно долго держалась, но все же потекла, поддаваясь силе стихии огня. Еще несколько мгновений ничего не менялось, а затем гигантский бублик вздулся и ударил в ответ. Локиэни пыталась выставить щит из жалких остатков силы, но он был мгновенно смят, а эльфийку с драконом протащило по ущелью, нещадно впечатав в склон.

Когда Локиэни пришла в себя, то ощутила океан боли и увидела упирающийся в лицо рассеченный носовой щиток дракона. А вот какое-то гнетущее ощущение, к которому привыкаешь и не замечаешь, пока не избавишься — исчезло. Похоже, что у них получилось. Хотя и заплатить пришлось дорого. Своими жизнями. Тут она криво улыбнулась и сделала то, что давно хотела, но никогда бы не решилась в другой ситуации. Поцеловала своего любимого, но умирающего дракона.

— Я люблю тебя, Апала… — с трудом выговорила она и уже начала терять сознание от боли, когда дракон вдруг исчез, а на его месте оказался симпатичный молодой брюнет в жутко старомодном костюме, в руках которого вспыхнула всепроникающей зеленью мощнейшая целительская магия и боль внезапно исчезла.

— Не умирай, Локиэни! Я тоже тебя люблю! — заявил он и вторая волна исцеляющей зелени охватила эльфийку. Та успела порадоваться восхитительным галлюцинациям и канула в такую уютную темноту…

Пробуждение было… Неожиданным. Локиэни лежала на носилках, а целительная брюнетистая галлюцинация все тем же странно знакомым густым голосом, в который хотелось окунуться, спорила с донельзя удивленным Белеготаром. Её дракона нигде видно не было, а вот дракон начальника преспокойно лежал на заднем плане. Но они же сейчас за Пределом! Как это возможно? И куда делся ее собственный дракон? Он вообще жив? И что это за тип из предсмертной галлюцинации? Кстати, как-то он очень уж активно с начальством спорит….

Наконец оба спорщика обратили внимание на признаки жизни с ее стороны.

— Поздравляю с успешным выполнением задания! — торжественно заявил Белеготар.

— Какого? — промямлила удивленная Локиэни, не помнившая никаких заданий, кроме тренировок на деятельность за Пределом.

— А вы его официально получить не успели, зато успели выполнить, что гораздо лучше, чем наоборот. Уничтожение источника горных чудищ и зачистка зараженной зоны. Портал между мирами вы ликвидировали, ни одного чудища при этом не уцелело, Предел исчез. Все то, о чем мы мечтали века, но не могли сделать. А вы все выполнили в довесок к программе тренировочного полета. Ну и заодно оставили без работы несколько сотен всадников вместе с драконами. Куда их теперь девать прикажете? — на последних словах эльфийка заметила ироничный прищур глаз и решила дать соответствующий ответ.

— Ну-у-у… Будут почту возить, детей катать… — выдала она и начальник чуть не поперхнулся от столь широких перспектив. — А что все-таки с моим драконом? — вернулась она к куда более важному вопросу.

— А это пусть он сам расскажет. Для меня слишком сложно и неожиданно.

Белеготар отступил в сторону, а его место занял тот самый брюнетистый незнакомец. Чем-то очень знакомый. Но чем??? Всадница была твердо уверена, что никогда его не видела, но… Голос и… Аура. Это же…

— Локиэни, я тоже тебя люблю! Я тебе это уже говорил, но ты тогда была слишком занята тем, что умирала. И могла не расслышать. Но мне нужно, чтобы ты это услышала и приняла. Я! Тоже! Тебя! Люблю! — проговорил дракон максимально членораздельно, дабы исключить даже намеки на возможное недопонимание. Эльфийке оставалось только исполнять свою недавнюю мечту и купаться в голосе, который она наконец опознала. Это был тот самый голос, который когда-то очень давно, в совсем другой жизни назвал ей имя ее дракона. И ей очень хотелось поцеловать того, кто этим голосом говорил. Она даже потянулась…

— Кхм! — вторгся в этот волшебный момент куда менее соблазнительный голос Белеготара. — Вообще-то, после уничтожения портала кое от кого мало что осталось. Не говоря уж о том, что на этом кое-ком было надето. И если этого кое-кого один дракон умудрился полностью исцелить, то по бытовой магии в способностях упомянутого дракона имеется изрядный пробел. Так что если кое-кто не собирается прямо сейчас приступать к исполнению супружеских обязанностей, то я бы порекомендовал еще немного полежать под покрывалом и подождать, пока Эльфрида не принесет новый комплект формы. — заключил он, загнав Локиэни в краску по самые уши.

Пока эльфийка пыталась вернуться к нормальному цвету лица и тайком (как ей казалось) нервно ощупывала все свои части, до которых могла дотянуться, прилетела ее соседка по общежитию со сменной одеждой. Используя конструкцию из Эльфриды и покрывала в качестве ширмы, ей удалось переодеться. И заодно убедиться, что Белеготар не шутил. От старой одежды остались лишь жалкие обгорелые и подранные ошметки, прикрывающие преимущественно далеко не стратегические, а, скорее, случайные места. Так что краска на лицо вернулась даже быстрее, чем новый комплект формы на уже вовсе даже не помятую тушку.

А дальше уставший ждать дракон заполучил-таки свою эльфийку и начал каяться во всех грехах, как своих, так и чужих. И история оказалась крайне интересной.

— Меня действительно зовут Апала, я наследный принц Империи драконов, располагавшейся вот в этих горах. Теперь, надо полагать, уже император, но без единого подданного. Незадолго до того, как появились горные чудища, на Империю обрушилась странная эпидемия. Никто из целителей не мог определить ее происхождение, но удалось выяснить, что заражение происходит строго тогда, когда двуипостасный дракон находится в человеческой ипостаси. Все старшие драконы императорской фамилии к тому моменту уже заболели, только маленький я пока был здоров. И кому-то из придворных магов пришла в голову идея для профилактики заблокировать мне оборот. Так и сделали. Вот только, накладывая условие, больше думали о том, чтобы глупый малыш не мог даже случайно обернуться во время эпидемии, чем о том, как ему потом снова обрести вторую ипостась. А посему условие наложили хитрое. Будущего Императора должна была поцеловать девушка, которая полюбит его в драконьем обличии, не зная кем он является, и при этом готовая ради него на все. Даже жизнь положить. Естественно, таких девушек мне-дракону не попадалось и через столетия я понял, что дальше вот так бессмысленно тянуть свои годы не хочу. Самостоятельно бороться с горными чудищами не получалось, так как без магической помощи всадника зачастую просто не хватало силы огня. В итоге окончательно разуверился в будущем. А тут как раз охотники подвернулись. Я практически сдался им в надежде, что прибьют и растащат на декокты, а вместо этого меня засунули в загон, из которого не было выхода. При этом категорически не желая убивать и избавлять от моральных мучений. Пришлось морить себя голодом. И вот, когда я уже почти преуспел в своей затее, в загон вошла девушка, которая была готова на все ради дракона. Лаже умереть. Скольких сил мне стоило встать, как я спешил, чтобы ни один молодой дракон не успел ее признать… Они успели бы, конечно, но сила ауры девушки не только привлекала, но и отпугивала молодых неопытных драконов. Для них такая всадница была слишком сильна. Так что я все же их опередил, после чего просто стоял и с удовольствием вдыхал ее запах. И тут я заметил, что случайно от слабости и невнимательности немного пыхнул огнем, но у девушки даже ресницы не обгорели. Для дракона это могло означать лишь одно — эта девушка была его истинной парой, хотя и была, вроде бы, чистокровной эльфийкой. Я с огромным удивлением рассматривал ее одним глазом, боясь лишний раз шевельнуться и упасть. А потом понял, что именно сейчас должен сделать главное — демонстративно признать ее своим всадником. Так что я отставил крыло, позволив девушке влезть на спину, а затем, буквально держась зубами за воздух, чтоб ветром не качало, сделал круг почета по загону. О большем пока можно было и не мечтать. Главное — теперь моя истинная никуда не денется. Когда эта девушка вечером пришла и начала меня мыть, то это было очень приятно. И очень стыдно, потому что я понял, что запустил себя до безобразия и причинил неприятности своей Истинной. Ну а потом я узнал, что у нас у обоих серьезные счету к горным чудищам и делал все возможное в борьбе с ними. В результате вместе мы смогли сделать то, что до того не удавалось никому — проникнуть за Предел и уничтожить портал. Кстати, в хранилище дворца есть старые карты с расположением мест, где граница нашего Мира с чужими слаба. С помощью нее маги смогут обеспечить защиту от повторных попыток проникновения.

— А почему ты так уверен, что хранилище цело? — поинтересовалась Локиэни.

— А потому, что там же хранятся родовые брачные браслеты. Вот эти. — показал Апала на свое левое запястье. И в тот момент, когда дракон встречает свою Истинную или Истинного браслеты представителя старшего рода перемещаются на его запястье. Их можно поменять с помощью несложного обряда, если представитель старшего по каким-то причинам собирается войти в младший род. Но это большая редкость. Как видишь, браслеты появились, значит, и с остальным все в порядке. И теперь у меня к тебе жизненно важный вопрос. Ты примешь мое небо, мой огонь и мою кровь?

— Уже приняла, если ты не заметил. И почему мужчины такие ненаблюдательные? Надевай уж, Истинный мой. И поцеловать не забудь.

Браслет защелкнулся на ее запястье, а потом провернулся синхронно со вторым и оба превратились, а брачные татуировки.

— Вместе навсегда! — сказал дракон ей на ухо.

— И, заметь, уже не первый месяц. А какой-то огнедышащий нахал нагло прогулял весь конфетно-букетный период и теперь будет отрабатывать.

— Обязательно, моя Императрица! А теперь давай слетаем и посмотрим, что осталось от моей столицы. Нам ее еще к свадьбе готовить.

Брюнетистый Император сделал несколько шагов в сторону, сменил ипостась и привычно отставил крыло.

Антон. Ярыгин. Женщина в чужом городе

Антон Ярыгин

https://author.today/work/411733?c=30419352&th=30419352

страница автора https://author.today/work/416591

Дополнительное условие :

Рассказ не более 15 000 знаков по счётчику АТ.

Можно выбрать имя героине и заменить в названии «Женщина…».

Жила-была одна женщина. Было ей на момент событий двадцать пять лет. Была красавицей от природы И так получилось, что ей понадобилось пойти в магазин — в холодильнике стало как-то пустовато. Как бы не хотелось ей посмотреть «Звёздные войны», но делать нечего — она одна. И она в отпуске… Муж придёт с работы голодный, дети. Хотя что дети? Там уже пусть бабушка в деревне с ними разбирается.

Думала — а что бы одеть? И, так как на улице было жарко, и настроение хорошее, она одела белое платье. Вышла за порог квартиры, покинула подъезд и пошла до метро. Зашла в поезд, села и уснула.

***

В это же время, на планете Татуин, учёные из джедаев решили открыть портал в другой мир. И, так получилось, что они ошибочно его приоткрыли именно в том вагоне. И именно под сиденьем той самой женщины. И это ещё не всё! Куда её переместило — она сама не поняла! Вернее — вообще никто не в курсе! Одно знают точно — где-то на планете Татуин.

— Так, надо найти! — сказал один джедай другому.

Второй начал прощупывать колебания силы. Но:

— Нет ничего.

***

Она резко проснулась оттого, что шлёпнулась пятой точкой на горячий песок. Открыла глаза — какой-то непонятный базар. Как будто на Ближнем Востоке. Вот только от него отличается тем, что мимо ходят разные гуманоиды и антропоморфы.

— Эй, уйди с дороги! Чего расселась? — услышала она.

Она обернулась и увидела повозку, в которую были запряжены два каких-то существа с хоботками, как у муравьедов.

— Буа! — завопил один из них.

Она с ужасом поднялась на ноги, и тут же ударилась спиной в кого-то.

— Эй, осторожнее! — проворчал тот, в кого она ударилась.

— Извините, случайно, — сказала она.

После чего попыталась выйти с территории рынка. Но куда — представления не имела. Она поняла, что это не сон. И она — не на родной планете. Мимо пролетел дроид, чуть не врезавшись ей в лицо. После чего, поддавшись панике, она побежала, куда глаза глядят. И ей удалось выйти с рынка. Она огляделась, и поразилась нечеловеческой архитектуре. Которая ударила повсюду — казалось, весь город строился инопланетянами.

— Ух ты! — воскликнула она, глядя на высоченные здания.

Среди них летали различные машинки. Грузовики, полиция, такси… Но внизу также ходили люди и не совсем люди: роботы-андроиды, роботы-дроиды, какие-то инопланетяне. «Да где же это я?» — думала она. Ей было страшно, неуютно. И она понимала, что ей никто не поможет. Ей хотелось плакать, но она понимала, что слезами делу не поможешь. Поэтому она собрала остатки силы воли в кулачок, отошла в тенёк, там присела и начала обдумывать дальнейший план действий. Но, как назло, ничего ей в голову путнего не приходило. И она, глядя на высоченное здание, пошла искать вход, в надежде хоть там узнать подробности.

Полчаса обходила здание, но вход так и не нашла. Но всё-таки ей повезло — из здания кто-то выходил. Она побежала в тот же проход, успела.

— А вы кто? — спросил её антропоморф, судя по голосу — женщина.

— Ну… Я… Эта, как её… — замялась она.

— Вы из ремонтной бригады? — спросила антропоморф.

— Да, — с готовностью ухватилась за спасительную идею землянка.

— Странно. Обычно они всегда со своим… Ну ладно — есть дежурный костюм. Сделаете?

— А куда деваться? — ответила она.

— Пойдёмте, — сказала антропоморф.

Женщина пошла за ней. Они зашли в какую-то кандейку, там антропоморф помогла женщине одеться. Костюм, честно говоря, был необычным: вроде как для ремонтников, но вроде как и скафандра. «Не удивлюсь, если в них можно в космосе работать» — подумала она.

— Ну, вы, наверное, в курсе, что у нас проблема с лифтом, — сказала антропоморф. — Идёмте.

Они прошли к лифту. Ксенос нажала кнопку — ничего не произошло. Постучала — результат тот же.

— Лифтёрная на сотом этаже, лестница — там, — сказала антропоморф.

После чего вернулась на ресепшн. Наша героиня с тяжёлым вздохом пошла пешком. Долго ли, коротко ли, но всё же добралась… Долго искала, где находится машинное помещение лифта, но так и не нашла. Однако вместо этого нашла выход на крышу. Пошла наверх…

И вот, стоит она на крыше, обдуваемая ветром под палящим солнцем, и смотрит на то, что творится вокруг. Огромные футуристичные здания, нечеловеческая архитектура, нелюди… В этот момент с рёвом мимо неё пролетает непонятный объект — вроде как космический корабль. «Но я ведь не в космосе?» — думает она. И тут до неё начинает доходить мысль… Но она её тут же отогнала — у неё была задача отремонтировать лифт. И неважно, что конструкция незнакомая. «Технарь я или нет?» — подумала она.

Нашла кабинку, где было оборудование лифта. Открыла, зашла… А там всё непонятное: какие-то кристаллы, непонятные светящиеся провода, периодически били молнии между электродами. «Какая же я наивная…» — покачивая головой думала она. Но, деваться было некуда, пошла искать хоть какие-то указания. Но вместо комплекта схем нашла инопланетный аналог «Плейбоя». «Извращенцы и здесь существуют!» — думала она. Однако, полистав дальше, нашла записку. На вполне понятном человеческом. «Если видишь, что где-то провод светится синим — пинай оба места соединения». Огляделась, увидела, пнула. Где-то что-то возмутилось, однако все провода стали зелёными. И разряд между электродами стал постоянным.

Она спустилась на сотый этаж, оттуда на лифте спустилась вниз. Прошла в комнатку, где ксенос дала ей костюм, переоделась обратно, и вышла к ресепшену. Где сидевшая там антропоморф смотрела в экран телевизора. На гонки. Вот только гонки были какие-то не совсем понятные.

— А что это? — не стесняясь, указала пальцем в сторону гонок.

— О, вы сделали лифт? — обернулась к ней ксенос.

— Да, — кивнула женщина.

— Хорошо, вот ваша плата, — ксенос передала ей что-то, что, очевидно, являлось в этом мире деньгами.

— Извините, что же всё-таки там, по телевизору, — повторила она свой вопрос.

— А, это — гонки на подах, — спокойно ответила антропоморф. — Скоро у нас, на Татуине, будут проводится.

«Татуин» — подумала женщина. И ей стало понятно, куда её занесло.

— А Себулба будет участвовать? — спросила она ксеноса.

— Да, как же без него? Он абсолютный чемпион! — с восторгом сказала ксенос.

У женщины затеплилась надежда. «Надо найти Анакина Скайуокера! За ним должны будут придти!». Но она не знала на тот момент, что Анакин ещё не родился. Более того она — его будущая мать. До той встречи с джедаями оставалось… 17 лет.

Антон Ярыгин. Опасная гонка. Блэк-рок

Антон Ярыгин

https://author.today/work/411733?c=30277072&th=30277072

страница автора https://author.today/work/414119

Дополнительное условие :

Рассказ не более 15 000 знаков по счётчику АТ.

Название рассказа можно изменить!

В результате проводимой правительством Соединённых Штатов политики на территории самого государства произошла гражданская война. Но, поговаривают, что и Москва там руку приложила. Для простого населения, которые поделились на два лагеря — республиканцев и демократов, это не имело значения. Правительство пало, везде царит хаос.

Штат Невада. Вернее — бывший штат Невада. Раньше здесь колебались — за демократов или за республиканцев. Теперь же здесь — одно из мест самых жестоких противостояний. В этом штате есть одно место — пустыня Блэк-рок, в которой раньше проводили фестиваль Бёрнин мэн. А также извесно тем, что именно в этой пустыне поставлен мировой рекорд скорости на автомобиле. Но всё это — дела прошлых лет. Сейчас на границе пустыни шли ожесточённые сражения.

Джон Смит — усатый, с большим носом фермер возрастом сорок пять лет. Обычно одевается в синий джинсовый комбинезон, рубаху с длинным рукавом и широкополую соломенную шляпу. Его семья поддерживала республиканцев, но он не торопился принимать участие в этом побоище. Ему хватило и того, что было на Евразийском континенте, когда он был в «Миротворческих силах». И, больше того, никому из семьи не разрешал идти воевать против своих же. Его жена, Кэтрин — невысокая кареглазая блондинка, поддерживала его. Его старший сын, Хантер, помогал отцу по хозяйству. Средний сын, Дэни, наоборот — был непоседой. Ему хотелось действий, но отец пресекал его попытки. Дочери Джона, Сьюзи и Лили, мечтали о том, что когда-нибудь этот кошмар закончится, и они наконец-то найдут себе нормальных парней. А не Хосе или Рамиреса — папиных работников.

В хозяйстве Смитов, как и положено фермеру, была техника — пикап «Форд Рейнджер», мини-трактор и небольшая машинка типа «Шевроле Спарк». На ней обычно Кэтрин ездила. До войны глава семейства ещё успел приобрести «Ниссан Навара» для Хантера. Как-никак, на двух пикапах легче и быстрее получалось всё перевозить. Всё было как обычно — Джон с семейством работали. Как раньше, так и сейчас. Выезжали иногда в город, чтобы продать свою продукцию и закупиться необходимым. Но однажды гражданская война постучала в их двери. И вся эта идиллия была разрушена…

***

Как-то раз мистер Смит, утром, причесал свои пышные светло-коричневые усы перед зеркалом. Накинул рубашку с длинным рукавом и одел свой любимый комбинезон. Достал шляпу, нацепил, глянул на себя и улыбнулся отражению. А затем обул свои чёрные кожаные сапоги, и пошёл в гараж.

В гараже не было «Форда». Джон обернулся — как и ожидалось, Дэни взял машину без спроса. Подъезжая к гаражу он увидел отца. И, понятное дело, испугался. Но, так как деваться было некуда, он оставил машину возле гаража и вышел. Сегодня младший одел свою оранжево-серую толстовку, штаны камуфляжные и берцы. И когда Дэни вышел, Джон устроил ему трёпку.

— Дэни!!! — орал отец сыну. — Я тебе сколько раз уже говорил, что топливо надо экономить?!!!

— Пап, — спокойно ответил ему Дэни. — Ну мы же потом ещё купим?

— Сколько мы его купим?! — рычал отец. — Сейчас оно на вес золота!!! А ещё ты, небось, через вот те кусты и овраги ездил???

Отец указал на кусты, за которыми были серьёзные такие буераки. Которые были дополнены воронками от прилетевших снарядов.

— Я же тебе сколько раз говорил — не смей там ездить!!! — Джон не удержался, и схватил Дэни за ухо.

— Ай!!! — заорал Дэни, вытягиваясь вслед за ухом. — Пап!!! Отпусти!!! Больно!!!

Экзекуцию прервал подбежавший Рамирес, который дежурил ночью:

— Мастер! — сквозь одышку сказал он. — Там!

Его брезентовый комбинезон был серым от пыли. Сомбреро было снято и висело на шнурке за спиной. Он указал на дорогу, которая вела в город. Джон глянул в ту сторону — там поднимались клубы пыли.

— Проклятье! — воскликнул он, резко отпустив ухо сына.

Демы! Джон подозревал, что либо его кто-то сдаст, либо же вычислят. После чего начал чётко, по военному, раздавать указания:

— Рамирес! Хватай Хосе и в оружейную! — а затем повернулся к сыну: — Буди маму, сестёр и Хантера! Затем — к трактору! Быстро!

Все побежали выполнять указание главы семейства. Но никого будить уже не надо было — проснулись все. Они были в разной степени готовности: сёстры были в пижамах, тогда как мама была одета полностью. Равно как и Хантер.

— Папа сказал всем бежать к трактору! — крикнул всем Дэни. — Демы на подходе!

— Что??? — воскликнула мама.

После чего, подгоняя дочерей где добрым подзатыльничком, где просто незлым тихим матерком, мама помогла девочкам собраться. После чего все дружно выбежали во двор и направились к ангару с трактором. Джон уже стоял возле него. Рамирес и Хосе открывали ворота.

— Хантер! — начал отец. — В ангаре стоит машина.

— Трактор? — спросил Хантер.

— Нет, — ответил отец.

Вместо слов отец семейства подбежал к трактору и прицепил к нему какой-то крюк. После чего, ловко запрыгнув в него, завёл и выехал. Крюк потянул за собой огромное покрывало, за которым, как все думали, лежал мусор. Вернее — запчасти на всю технику. Но когда все увидели, что за этим покрывалом скрывалось, все ахнули!

— Вау! — воскликнул Дэни от восхищения с широко открытыми глазами.

Перед их глазами оказался огромный монстр-трак. Цвета "Мокрый Асфальт" с оранжевыми полосами. Дэни подошёл к нему и потрогал.

— Хантер, садись за руль! — сказал отец. Затем, обращаясь к Дэни: — Дэни, там в салоне оружие. Защити маму с сестричками!

— А ты? — спросил Дэни.

— Я вас прикрою, — ответил отец.

— Пап, я — с тобой! — Хантер подошёл ближе к отцу.

— Нет, — сказал отец. — Кто-то должен увезти девочек. И это будешь ты. А мы с Рамиресом и Хосе вас прикроем.

— Но, — начал опять Хантер.

— Это приказ! — перебил его отец.

— Тогда пусть Дэни ведёт! — сказал Хантер. — Я стреляю лучше него!

Все удивлённо глянули на Хантера, ожидая реакции главы семейства. Но тот лишь одобрительно кивнул.

— Дэни, — начал проникновенно отец. — Увези их всех.

— Да, пап, — опустив глаза ответил младший.

— Теперь тебе нужно ехать именно через те кусты — так ты быстрее выедешь на дорогу, ведущую в Айдахо. Там республиканцы. Нам придётся выбрать сторону, — пояснил отец. — Топливо не жалей — оно никому не понадобится, если вы погибнете.

Стал слышен гул моторов — демократы подъезжали. Рамирес и Хосе убежали к воротам ранчо, а Дэни и Хантер помогли маме и сёстрам залезть внутрь. Отец сел на трактор и тоже укатил. Заглянув в машину Хантер схватил винтовку, висевшую на специальном подвесе.

— Давай, братишка, ты это сделаешь! — подбодрил Дэни Хантер, высунувшись из салона.

Дэни залез за руль, закрыл дверь и пристегнулся. Хантер за это время обошёл машину и уселся рядом. Поворот ключа, и двигатель завёлся с пол-оборота.

— {Поразительно}! — воскликнул Дэни. За что тут же отхватил от мамы подзатыльник.

— Не смей при матери материться! — отчитала она его.

— Мам! — возмутился Дэни. — Ну здесь же вэ-восемь с турбиной от Мустанга?

— Чего? — не понял вообще никто.

Однако Дэни это не волновало — отец, стоя на крыше трактора, махнул им рукой. Тем самым намекнул, что надо валить отсюда. Что сын тут же и сделал. Он включил передачу, а потом рванул так, что всех прижало к спинке сиденья. Вернее — головы стукнулись об подголовник. Они выехали, но слишком поздно: Рамирес и Хосе как могли обороняли дом, пока семейка Смитов прощалась. Но они погибли. Отец семейства, оставшись один, попытался остановить боевиков. И ему какое-то время это удавалось. Однако он был один. А боевиков — много. И поэтому за монстр-траком помчались практически сразу.

Дэни, как ему и сказал отец, помчал через кусты по буеракам. Преследователи — за ним. Однако тут, на ужасной дороге, проявились все преимущества тяжёлого внедорожника: он топил под сотню миль в час, глотая все кочки. В салоне было слышно, как колёса по ним стучат. А пассажиры ничего не ощущали. Тогда как преследователи, ехавшие на более лёгких машинках, вынуждены были снизить скорость.

— Фуф, — воскликнул Хантер, обернувшись назад. — Оторвались!

Но его радость была слишком ранней: пустыня Блэк-рок, конечно, не Сахара. Но и она имеет в длину более шестидесяти миль. И у противников тоже может оказаться монстр-трак. И он появился. Водитель вражеского аппарата мчался не хуже Дэни. И, судя по всему, мотор Смитов был слабее — их догоняли. Младший сразу не заметил, как в корму их автомобиля врезался трак противника. Машину ощутимо тряхнуло. Сёстры завизжали, мама начала орать, пытаясь их успокоить. Хантер посмотрел назад — было видно, что водитель трака врага очень нехорошо так скалился.

— Дэни! Добавь газу!!! — крикнул Хантер.

— Педаль и так в пол!!! — не отрывая взгляд от дороги крикнул Дэни.

Хантер взял винтовку и попытался высунуться в окно. Его чуть не сдуло.

— Блин!!! — воскликнул Хантер. — Я не смогу в него выстрелить!!!

Лили, обернувшись назад, полезла в багажник. Благо никаких полок не было. В другое время Дэни или Хантер пошутили бы над сестрой. Но не сейчас. Потому, немного поковырявшись, она достала Хантеру пистолет:

— Держи, братишка!

Однако тут, как назло, появились ещё три монстр-трака. Они попытались схватить Смитов в коробочку. Дэни, который до этого никогда не гонял на таких скоростях, растерялся. Поэтому, когда к нему справа начал прижиматься один, а слева — другой, он разнервничался и резко крутнул руль. Трак Смитов резко переместился в сторону правого противника, тот увернулся от него. Но Дэни каким-то чудом умудрился вернуть трак на колёса. Однако машину понесло влево. И именно в этот момент трак противника спереди решил резко остановиться. Дэни не успел среагировать, и трак впечатался в зад впереди едущего. Машина подпрыгнула, потеряла устойчивость. Но в этот момент трак, который ехал слева, попал под удар трака Смитов. Сами того не желая, противники остановили раскачку трака Смитов. Хантеру, несмотря на то, что его грозило выбросить в открытое окно, удалось открыть огонь по противнику, который справа. Но что такое калибр 0.45 для тракторных колёс? Правильно — ничто. На очередной кочке он уронил пистолет себе под ноги. И тут ему повезло найти под сиденьем гранату. Он выдернул чеку и кинул во вражеский трак. Граната попала в какую-то щель и закатилась куда-то во внутрь. Затем взорвалась, выведя трак из строя. Дэни этим воспользовался, выйдя на оперативный простор. Противники сначала начали суетиться, но потом организовались и погнали за Смитами.

— Лили! Ещё гранаты есть? — крикнул Хантер сестре.

— Подожди! — сказала та, перелезая обратно в багажник.

— Лили! — воскликнула мать. — Достань и мне с чего пострелять!

— Сейчас, мам, — сказала, на этот раз, Сьюзан.

После чего, ворча, в багажник перелезла мама. Она нашла кнопку, которая позволяла опустить стекло в двери багажника. После чего, достав немецкий MG-34, выставила его туда и открыла огонь. Прилёт от такого пулемёта озадачил преследователей. У того трака, который собирался их таранить, на лобовом стекле появились трещины. Потом, наконец-то, стекло не выдержало. И водитель был убит. Трак, потерявший управление, вильнул влево, теряя по пути скорость. Однако, после резкого поворота, он исполнил оверкиль через правый борт.

— Мам, ты где так научилась? — спросил недоумённо Хантер.

— Папа научил, — сказала мама.

Это были её последние слова — она упала на пол багажника с пулевым отверстием в голове. Её глаза были открыты, Лили заверещала, Сьюзан… Сьюзан хладнокровно взяла пулемёт и саданула очередью по следующему за ними монстр-траку. Стрелок, который был там, дёрнулся пару раз. И остался висеть, высунувшись из окна. То, что он был мёртв, не было сомнений. С последнего трака по Смитам прилетела очередь. Сьюзан как раз в этот момент опустилась вниз, чтобы перезарядить пулемёт.

— Откуда он у родителей? — прокричал Хантер.

— Папа с войны привёз, — ответила Сьюзан, пожимая плечами.

— Держитесь крепче! — воскликнул Дэни. — Попробую оторваться.

Ещё одна очередь ударила по корме трака. Однако Дэни съехал с прямой. Более того — он сбросил скорость, позволяя вражеским тракам приблизиться к нему. Из одного из них вылез человек, который, похоже, собирался брать машину на абордаж. Но не тут-то было: машины оказались в довольно узком коридоре, который был образован двумя скалами. Дэни, не снижая скорости, принялся маневрировать. И ему это удавалось - машину качало влево-вправо, непристёгнутые пассажиры орали, визжали, летая по салону. Но тут, впереди, показался узкий проезд. Девчонки завизжали сильнее, Хантер орал. У всех были выпучены от страха глаза, и волосы стояли дыбом. Младший был напряжён: он смотрел вперёд, его глаза аж начали краснеть. Пальцы, держащие руль, побелели. В этот момент трак с абордажником приблизился настолько близко, что почти толкнул Смитов. Однако это ему не удалось: Дэни слегка притормозил, а затем, проехав узкий проход, повернул направо, чтобы ехать дальше. Противник не успел повторить манёвр: он всё же столкнулся со Смитами. Абордажник, не ожидавший этого, слетел с машины, но ещё держался за неё рукой. Однако тут произошло то, на что и строился расчёт младшего: машина преследователей притёрлась к стенке коридора, размазав абордажника, как паштет по куску хлеба. В неё въехал следующий за ним трак, тем самым надёжно закупорив этот коридор.

— А-А-А-А!!! — визжала Сьюзан, старшая из сестёр. — ТЫ НАС ЧУТЬ НЕ УБИЛ!!!

— А-А-А-А!!! — вторила ей Лили. — ЧТО ЭТО СЕЙЧАС БЫЛО???

Хантер был на их фоне самым спокойным. Но и он орал. Но потом, успокоившись, всё же сказал брату:

— Ты так больше не пугай!

Дэни ехал молча… За эту поездку он успел поседеть.

***

Оказавшись в лагере республиканцев в штате Айдахо, они расслабились. Маму в этот же день похоронили по всем христианским канонам. Детям выделили места в доме, и они расположились. После чего они просто вышли немного погулять перед сном. В этот момент командир лагеря подошёл к ним. Посмотрел на них, и сказал:

— Ваши родители гордились бы вами.

Глянул на Дэни:

– А ты молодец! Прямо как взрослый, – после чего потрепал его по шевелюре.

Марина Милова. Где мы?

Марина Милова

https://author.today/work/411733?c=33014823&th=33014823

страница автора https://author.today/post/619745

Дополнительное условие :

Рассказ не более 15 000 знаков по счётчику АТ.

Где мы проснёмся завтра неизвестно.

Ночь, надвигаясь, гасит солнца свет.

И выживем иль сгинем мы безвестно,

В параде звёзд, вселенных и планет.

Мы возрождались фениксом из пепла.

И умирали сотни тысяч раз.

Мир распадался на осколки реплик.

Лишь на границе яви находясь.

Мы провожали, чувствуя лишь горечь.

Прощаний эхо ветер унесёт.

И просыпались, в полдень или в полночь,

В опасной гонке двигаясь вперёд.

В ущелье тьмы последнего портала

Холодный дождь смывает все следы.

Но понимали, что прошли немало.

И скоро наши сбудутся мечты.

И временны́е шутки неизбежны.

Не остановим времени мы ход.

Но продолжаем мы искать погрешность.

И слышим как звучит: Свободный код!

Станислав Дементьев. Разлом миров

Станислав Дементьев

https://author.today/work/411733?c=30274440&th=30274440

страница автора https://author.today/work/453469

Дополнительное условие :

Рассказ не более 15 000 по счётчику АТ.

Лан остановился у Разлома, там, где почти вертикальный обрыв служил пределом мира живых. Позади него — лес. Густой, тёмный, опасный. Но, можно сказать, родной для опытного разведчика из клана волколаков. Особенно по сравнению с тем, что ждало впереди и внизу.

Лан сбросил на землю заплечный мешок и аккуратно вытащил оттуда мертвецкое облачение. Предки Лана поколениями ходили в Мир Мёртвых, за Разлом. Говорят, во времена его прадеда некоторые ещё умели менять облик, притворяясь мертвецами. Кто знает. В такой глубокой древности, когда даже лесные боги были иными, могли случаться любые чудеса. Лан был уверен только в том, что его род ещё не пресёкся лишь благодаря обычаю носить в Мире Мёртвых одежды мёртвых. Странные одежды — из ткани, которой не существовало в обычном мире, с уродливыми, блёклыми украшениями, тоже сделанными непонятно из чего. Дед когда-то нашёл таких целую кучу и сразу догадался — это облачение для важных церемоний, как у тирана и его подручных. Разве мертвецам и демонам нужно носить одежду для спасения от холода?

Демоны, бродившие внизу и в самом деле принимали носителя облачений за кого-то важного и не заступали ему дорогу. Обычно. Если их не насторожить. В общем, спуск в Мир Мёртвых становился немногим опаснее заурядной охоты. А ещё облачение, которое сейчас носил Лан, не тлело и насекомые его не касались.

У него имелся только один недостаток — одевать его было очень неприятно. Неудобное, сковывающие движения, мерзкое на ощупь. Понятное дело — эта вещь не для живых. Нечего жаловаться. Без мертвецких облачений, он не стал бы лучшим знатоком Мира Мёртвых, уважаемым в клане. И не протянул бы на свете… родичи Лана не считали годы, но он дожил до сияния души и первых седых волосков в шкуре — уже почти старейшина.

Одевшись, Лан наполнил оба бурдюка водой из ручья. Повесил их на себя, подобрал заплечный мешок, где был его запас еды — вяленого мяса и орехов. Найденное в Мире Мёртвых есть и пить, как известно, нельзя, если не хочешь там и остаться — а путь на этот раз предстоял долгий. Поглядел вниз, на полуразрушенные башни и крепости, чьи колоссальные силуэты были еле видны в сизо-серой дымке, вечно висевшей там. Проверил, как сидит облачение и начал осторожно спускаться по крутому обрыву Разлома между мирами.

Лан знал полдюжины тропинок ведущих вниз. Будь эти тропинки в ином месте, ловкий и выносливый волколак легко и непринуждённо сбежал бы по ним. Но Мир Мёртвых — дело особое. Сказки о том, что сам воздух здесь пронизан проклятиями, которые могут превратить слабую душу в шар льда прямо в груди, появились не просто так. Дымка над мёртвой землей воняла, отбивая весь нюх. В ней было трудно дышать. В ней всё тело быстро наливалось тяжестью. Если задержаться внизу — сперва нападёт изнурительный кашель, потом станешь харкать кровью. Если есть сияние души, протянешь дольше, а всё-таки итог один. И даже выбравшись в мир живых отлежаться можно не всегда. Отец Лана, в конце концов, не отлежался.

Страх проклятий заставлял многих, идущих в Мир Мёртвых, спешить и суетиться. И погибать зазря. Но не Лана. А сейчас Лан был осторожен вдвойне, потратил на спуск больше времени, чем обычно. Он заночевал у края обрыва. И для того, чтобы пройти через мертвецкие крепости, у него оставался почти целый день.

Первое правило Мира Мёртвых — спускаться туда только днём, при ярком свете солнца. Вроде бы простое правило, но немало юнцов лишились своих шкур от того, что думали, будто привычная ночь их защитит. Как же.

Спустившись, Лан первым делом юркнул в чёрный провал, зиявший в стене ближайшей крепости. Лишь потом прислушался — не жужжат ли где крылья летающего демона. Летающие демоны нынче стали совсем редки. Но они среди самых опасных. Как пчёлы, замечают движение поблизости, и атакуют всех, кто подошёл слишком близко к их гнёздам вдоль Разлома. Если такой заметит, то уже не отвяжется, будет преследовать везде, пока не проткнёт пылающим жалом. И мертвецкое облачение не поможет. Второму дядьке Лана когда-то не помогло. А вылетают демоны чаще всего на рассвете и в сумерках — вот одна из причин идти днём.

Сейчас Лан не услышал ровно ничего. Отлично. А всё же сразу выходить на открытое место он не стал. Пошёл дальше по тёмной, сырой крепости, легко ориентируясь в каменной утробе, где простой охотник запаниковал и растерялся бы. Лан не раз бывал в цитадели тирана, когда доставлял ему дань. В мире живых та цитадель внушала страх всем окрест. Но любая из бессчётного множества крепостей мёртвых не уступала ей в размерах.

А их действительно было бессчётное множество. Сам Лан, правда, не умел считать дальше двадцати. Но был вполне уверен, что никакому умнику не счесть строения, вздымающиеся словно поднятые неведомым колдовством горы. Лабиринт из камня.

Большинство тех, кто спускался в Мир Мёртвых за добычей, за металлом и таинственными реликвиями его обитателей, не уходили далеко в этот лабиринт, опасаясь заблудиться. Лан знал, как пройти его насквозь. Часть знаний он собрал сам, часть, включая информацию о том месте, куда он шёл, ему передали старшие. Жалко, что у него самого долго рождались одни дочки, а единственный сын ещё слишком мал, чтобы всё запомнить.

Едва Лан подумал об этом, как убедился, что сколько ни запоминай, а Мир Мёртвых до конца не постигнешь. Он моргнул, когда на его лицо алым светом упал взгляд демона.

Рассказывая друг другу страшные истории о демонах, волколаки обычно имели в виду именно этих тварей. Демон стоял на двух ногах, но был выше и шире в плечах любого волколака, нет, вообще любого яогуая. С силой, огненным дыханием и взглядом, способным убивать. С драгоценной шкурой и когтями из которых делались самые лучшие ножи. Многие из ходивших в мир мёртвых мечтали добыть двуногого демона и разом стать первым охотником в племени, да немногим это удавалось. Говорили, что легендарные воины с многоцветным сиянием души могли одолеть любого демона один на один. Но Лан знал лишь одного такого воина и тот уже давно именовал себя «тираном».

Так что сейчас Лан испытал сильнейшее желание броситься наутёк. Демоны были тяжеловесны и не слишком быстры. Многие страдали от старых ран, чуть ли не с того времени, когда живые одержали победу над мёртвыми, изгнав нечисть под Разлом. Если увидевший его демон покалечен, неспособен испепелить добычу на месте — сбежать возможно!

И всё же Лан подавил порыв к бегству. Даже голова не дёрнулась, чтобы получше разглядеть демона, почему-то зашедшего в узкий проход между двумя стенами, куда эта порода обычно не совалась. Даже шаг не сбился — он продолжил идти, как если бы имел полное право здесь находиться. И демон поверил, что Лан имел право находиться здесь — спасибо мертвецкому облачению! Просто проводил волколака алым взглядом, который так и не стал убийственным.

Лишь уйдя на несколько сотен шагов, Лан позволил себе свернуть в сторону, привалиться к стене и схватиться за бешено бьющееся сердце. Да уж, в Мире Мёртвых расслабляться нельзя. Особенно сейчас.

*****

Лан миновал каменный лабиринт как и планировал, до наступления сумерек. Теперь, глядя назад, он видел бледное сияние, охватывающее крепости и башни там и здесь. Вместе с сиянием выходили на охоту сами мёртвые. У демонов были повадки, как у простых зверей. Изучив эти повадки, от демонов можно спасаться. У мёртвых же обычай лишь один — не выходить в Великое Ничто, лежавшее за их владениями.

Многие из молодых волколаков вообще не верили, что Великое Ничто существует. Что за обиталищами мёртвых лежит бесконечная пустошь, от горизонта до горизонта, без единого деревца, без животных — лишь песок, жёсткая трава, колючки и затянутое мутью небо, в котором не видно ни одной звезды, не проглядывает даже сверкающая Небесная Река. Сама мысль о подобном месте пугала больше чем крепости мёртвых и смертоносные демоны.

А вот Лан не только бывал в Великом Ничто, но и знал, что не такое уж оно страшное. Здесь даже воздух становился чуть чище, менее удушающим. И обычные демоны не появлялись. Можно было спокойно остановиться на привал.

Найдя ложбинку, где его не будет видно издалека, Лан поужинал, снял с себя мертвецкое облачение, свернулся в клубок, накрылся им сверху. Ночь предстояла холодная, но костра Лан разводить не стал. Отец говорил, что делать этого нельзя. Пламя могло привлечь ужасного демона, повелевающего осквернёнными небесами Мира Мёртвых. Отец, конечно, умер, вернувшись больным из похода в Великое Ничто и как знать, возможно костёр спас бы его от проникающей в тело скверны. Или, по крайней мере, от холода.

Но отец тогда всё же вернулся. Вернуться будет достаточно. Лан ясно, словно всё произошло пять минут назад, припомнил недавний разговор с двоюродным братом, нынешним предводителей воинов клана:

«– Тиран сказал, что мы уже дважды приносили не дань, а мусор. Ржавое железо? Медь на украшения? Какие-то детские игрушки? Ему нужно оружие, оружие мёртвых! Оружие, которое убивало даже великих предков и лесных богов!

— Оружие там под ногами не валяется, — покачал головой Лан. — Даже простые огнеплюйки. С которыми я бы на лесного бога не вышел. А что валялось, то давно прогнило. Клянусь моими родителями, если бы я знал какой-нибудь тайник…

— Клянусь нашей общей кровью, лучше было бы, если б ты тайник знал! — зашипел двоюродный брат, понизив голос. — Знаешь, что мне сказал тиран? Что он позволяет нам жить по-старому лишь из-за того, что мы тащим из Мира Мёртвых. И если не притащим ему ничего полезного, прежде чем сменится луна то весь клан отправится в каменоломню. В смысле, все мужики. Бабам применение получше найдётся. Жене твоей, выводку дочек. Ты там точно-точно никакой добычи не заначил на чёрный день? А? Потому что чёрный день — вот он.

— Да что ж тиран так взбесился?!!

Двоюродный брат оглянулся, по сторонам. Потом заговорил ещё тише, словно в лесной чаще откуда-то мог взяться шпион грозного владыки:

— Он с отбросами вроде меня, знаешь ли, не делится своими горестями. Но слухи ходят всякие… Одни говорят — будет война. Дескать, первый из тиранов откинулся и вся тысяча готовится выяснять, кто станет первым теперь. Другие говорят — объявился великий воин, с белой шерстью и сияющими глазами, который убивает одного тирана за другим. Только нам с тобой это всё без разницы! — он ткнул Лана тупым когтем в грудь. — Звёзды в небе безразличны, лесные боги беспощадны, а мы беспомощны. Тиран даже в одиночку, без своих солдат, догонит нас где угодно и распотрошит весь клан как сова голубей. И ты, да, ты, Лан — единственный, кто может что-то сделать. Можешь ведь?

Некоторое время Лан молчал. Облизал пересохшие губы и нос. Наконец, ответил:

— Могу.»

*****

Сухой кашель впервые скрутил Лана после полудня третьего дня в Мире Мёртвых, незадолго до того, как он увидел Кладбище Демонов. Что ж. Если проклятие будет въедаться в его грудь с обычной скоростью, сил выйти обратно у него ещё хватит. Немного отлежавшись в земле живых, он сможет даже донести свою добычу тирану. А дальше уже неважно.

Лан знал, что по выносливости уступает покойному отцу и прежде не решался заходить глубоко в Великое Ничто. Поэтому Кладбище Демонов предстало его глазам впервые. И когда он понял, что именно видит, его сердце пропустило удар. Прямо перед ним, почти занесённый песком, лежал двуногий демон, разодранный чуть ли не надвое когтями невообразимой силы и остроты. Там торчала из песка источенная ветром огромная рука. Здесь кусок шкуры. Вот бугор, который на самом деле был скрюченной фигурой необычайно большого демона — ему сорвали голову с плеч.

Кто мог так расправиться с могучими существами? Древний лесной бог? Один из легендарных предков? Не было времени об этом думать. Он на Кладбище Демонов и здесь всё примерно так, как говорил отец. Значит, сохранились и врата в самый нижний из всех миров.

*****

Каждый следующий шаг вверх по тропинке Разлома давался Лану всё труднее. Слезящиеся глаза почти ничего не видели. В грудь словно напихали колючек. Каждый новый приступ кашля оставлял тёмную кровь на камнях и грозил выбить его из равновесия, отправить в пропасть. Всё чаще и дольше Лану приходилось отдыхать. Мир Мёртвых не хотел отпускать свою жертву.

Выносливость Лана кончилась почти у самого верха скалы. Возможно, он упал бы на предпоследнем шаге, если б его не подхватила сильная рука и не втянула к живым.

Позже они с предводителем воинов сидели при свете звёзд. Лан всё пил и пил свежую воду, но сил съесть что-то уже не было. А его двоюродный брат рассматривал добычу Лана. Продолговатый сосуд из странного, блестящего металла. С одной стороны весь изукрашен мистическими знаками мёртвых. Самый большой, непохожий на все остальные, устрашал — скрещенные кости и голова мертвеца в ромбе.

— Это какой-то убийственный талисман?

— Ага. Дед рассказывал про такие отцу и мне. А ему рассказал его дед, который эти знаки умел разбирать.

— Тиран захочет узнать, как им пользоваться.

Лан оскалился. Выглядело вдвойне жутко из-за кровоточащих дёсен.

— Дед говорил, что самым страшным оружием мёртвых теперь не воспользоваться никак. Кроме оружия с такой вот печатью. Тут достаточно разбить сосуд. Разорвать, разрубить металл чем-нибудь. Он, вроде, не очень прочный. Стоит проделать дыру — проклятие убьёт всех на полсотни шагов вокруг. Вот только… — он закашлялся снова. — Куда уж мне теперь разрубить металл.

Предводитель воинов содрогнулся от ужаса. Поглядел в сторону Разлома в котором скрывался Мир Мёртвых. Хотел было сказать, что такое чёрное колдовство, которое убьёт виновных и невиновных без разбору слишком чудовищно, что ему не место в мире живых… Но понял — это пыталась подать голос его робость.

— Ясно, — кивнул он. — Я сам отнесу твою добычу к тирану. Значит, достаточно пробить дыру? Как думаешь, топор из простого мертвецкого металла с этим сосудом справится?

Светлана Кузнецова. Мечта сбылась?

Светлана Кузнецова

https://author.today/work/411733?c=30282611&th=30282611

страница автора https://author.today/work/413703

Дополнительное условие :

Рассказ не более 35 000 знаков по счётчику АТ.

Странная ночь. Клим стоял у окна, вглядываясь в темноту. Смотрел на крышу дома напротив и три силуэта, сидящих на ней: аккурат на границе непроницаемой мглы и неба. Обычное человеческое зрение различало редкие звезды, только Клим порядком давно научился смотреть иначе. С его то ли даром, то ли генетической мутацией подобное давалось легко, только и приходилось слегка сощуриться. Пред его внутренним взором пролегали орбиты, проносились трассирующие пули болидов. Звездный ветер подхватывал волосы, с усилием приглаживал, затем заново ерошил.

А вот кошек Клим разглядеть не мог, хотя в какой-то момент понял, что они самые обыкновенные гладкие дворняжки, каковых в городе огромное количество, неопределенно серого цвета с редкими проблесками рыжего. Кошки тоже глядели на небо, следили за гонкой ночных светил и видели — это уж наверняка — значительно больше человека. Они, скорее всего, умели слушать музыку вселенной, а может, не только ее.

— Ну и по чью душу явились эти… норны?

Клим не боялся разорвать тишину и магию ночи неосторожным вопросом. К тому же свое обиталище он делил с несколькими сущностями, которые могли ответить так или иначе.

Могли, но, видимо, не захотели. Клим постарался не обращать внимания на черную трехпалую конечность, вынырнувшую из сгустившейся тени. Лапа или скорее все-таки рука опустила на подоконник телефон.

— Это намек? — поинтересовался Клим. — Пора звонить Паше и требовать группу поддержки?

Он постарался не подпустить в голос обеспокоенности. Вот только его то ли питомцев, то ли соседей невозможно было обмануть.

— Насколько помню, подобные триединые сущности отвечали за судьбу. Прошлое, настоящее, будущее — слева направо, — проговорил Клим. — Исходя из этого, опасность ожидает…

Крайняя левая кошка резко обернулась. Ярко-желтый немигающий взгляд пронзил насквозь. Клим отшатнулся: будто кто-то со всей дури засветил ему в лоб — в район третьего глаза — жеваной бумагой. И ведь расстояние оставалось приличным, он недавно даже масти этих пришелиц не различал, а теперь мог рассмотреть в мельчайших подробностях.

— Прошлое…

Рука зашарила по подоконнику, однако, уже ухватив телефон, замерла. По полу прошел холодок, как если бы кто-то притащил из кухни морозилку и открыл в непосредственной близости от его ног. Клим обернулся. Конечно, никто не стал бы прикладывать такие усилия ради глупой шутки. Вот только ламинат выстыл на самом деле. Тонкие подошвы домашних тапочек не спасали, словно Клим вдруг очутился в пещере на никогда не прогревающемся камне. А хуже холода был туман. Он медленно поднимался от пола, скользил по стенам и мебели. По потолку разлилось бирюзовое сияние. Его удалось бы отогнать электрическим светом, но Клим уже понял: дотянуться до выключателя не сможет. Да даже если и получится, вышибет пробки, одномоментно перегорят все лампочки — мало ли что еще можно устроить, лишь бы помешать добыче обороняться? Его наметили в жертву — Клим не сомневался в этом. Как и в том, что у него не достанет сил противостоять. Это в сновидениях он был всесилен, в разговорах с духами и призраками. Однако если некое существо умудрилось взломать защиту его жилища и войти в реальность, исход предрешен.

— Наберешь Паше, когда все закончится, — отдал последнее распоряжение Клим. — Не хватало еще, чтобы и его… — договаривать он не стал, посчитал неверным пророчить беду.

Телефон остался на подоконнике, Клим же медленно, как сомнамбула, направился к коридору. Оттуда на него уже надвигалась черная лоснящаяся осязаемая тень. Изящная рука в черной перчатке коснулась плеча. Тихий будоражащий голос молвил:

— Ну здравствуй, Климушка…

1

Пашка позвонил, затем постучал. Пробормотав непечатное, зато яркое и образное выражение, достал связку ключей, нашел нужный.

Клим жил один, а к тому же скрывать что-либо от коллег не видел резонов. Как и большинство людей, имевших дело с потусторонним, он не слишком дорожил обитанием по эту сторону реальности и уж точно не держал в ней никаких секретов. В отличие от мира снов. Пашка запомнил, как его перекосило, стоило узнать о трех соглядательницах. Впрочем… чужая душа потемки. Пашка не любил лезть в чужие дела сам и не терпел, когда настойчиво ломились в его. Однако это вовсе не означало будто ему было наплевать на друзей.

Телефонный звонок, поднявший его аж в половину третьего ночи являлся тем самым поводом мчаться и разбираться, где горит и куда медиум снова влез. И к черту тактичность. Пашка рассчитывал, что и с ним самим в случае чего не станут разводить вежливости и куртуазности.

Ключ в замочную скважину вошел, но двери не открыл. По ту сторону оказался воткнут такой же. Это уже было поводом для тревоги. Вполне вероятно, дверь запирал не Клим. Не имел Сребров привычек перекрывать проход в собственное жилище, прекрасно осознавая, чем ему подобное может аукнуться.

«А если не он, то кто? — задался вопросом Пашка и выругался снова, намного забористее и громче, чем в первый раз. — Но не ломать же?»

По ходу, ничего иного не оставалось, да и самому Пашке с железной дверью было не справиться. Мастеров вызывать нужно, но мастера быстро не приедут, тем более в такую рань. Часы показывали три пятнадцать. Привлечь своих? Знать бы, что Климу действительно нужна помощь... Да и кавалерия вряд ли быстро подтянется, когда как Пашка уже на месте.

Разбудить кого-нибудь из соседей и, воспользовавшись их балконом, пробраться в квартиру? Стар он для подобных выкрутасов, к тому ж клаустрофобия может напомнить о себе. Да, именно так — Пашка не перепутал ее с боязнью высоты — сорваться вниз не так и страшно в сравнении с попаданием в гроб.

Имелся еще способ: достучаться до существа, обитавшего у Клима под кроватью. В конце концов, именно подкроватный монстр набирал Пашке, когда чувствовал опасность для своего хозяина, значит, был хотя бы полуразумен и более-менее социализирован (ох, слышал бы его сейчас кто-нибудь из работников молоточка и веселых таблеточек!). Способен ли монстр выползти из-под кровати и повернуть ключ — вот в чем вопрос. И как до него достучаться, конечно, тоже.

Подстегнув себя хлестким выражением в третий раз, Клим убрал ключи, вздохнул и уставился на замок так, словно намеревался расплавить тот взглядом.

— Ну и как там тебя звать? — прошептал нараспев. — Кис-кис-кис? Как же я не люблю приманивать нехов…

Так прошло пять минут, затем — десять. Потом Пашка ударил себя по лбу и обозвал идиотом. Подкроватный монстр давно и вполне успешно наладил с ним контакт посредством телефона. Ну и к чему теперь фигней маяться и искать иные пути общения? Пашка достал айфон, опасаясь, как бы телефон Клима не разрядился или не выкинул еще какую пакость, быстро набрал сообщение, отправил.

Поначалу казалось, идея успехом не увенчается. Затем за дверью завозились. По ламинату будто бы кто-то прошлепал мокрыми ластами. Пашке представился огромный человекообразный лягух, почти сразу сменившийся морским котиком, и он с трудом подавил смешок.

— Давай, ну же… — уговаривал Пашка. — Ты ведь мне постоянно звонишь. Значит, понимать должен: я человек нужный. Временами даже душевный и понимающий.

Шлепки прекратились.

Пашка ждал, хотя уже и подумывал, что вызвонить коллег проще.

Шлепки не возобновились, а вот цокот коготков, какой издают по полам квартир собаки — да. Существо остановилось у двери, явно прислушиваясь.

— Умница, — похвалил Пашка, — а теперь поверни ключик, впусти дядю, сделай милость.

Прошло еще минуты три, после чего замок-таки щелкнул, рычаг ручки самопроизвольно опустился, а дверь приоткрылась на два пальца. Пашка не стал ждать, немедленно распахнул ее и влетел в квартиру. Взвизгнув, удрало обратно в комнату нечто мохнатое и темное, Пашка старательно не смотрел ему вслед. Монстр и так сделал для себя и хозяина практически невозможное.

— Клим?!

Встретившая его тишина Пашке не понравилась совсем. Было в ней нечто зловещее, затаившееся. Длинный коридор утопал в тени гораздо более плотной, чем стоило ожидать. Ламинат, который в принципе холодным быть не должен — это вам не плитка — холодил, как в морозильной камере. Когда Пашка щелкнул выключателем, и в плафоне загорелся желтоватый огонек искусственного света, тьма лишь отступила, впитавшись в углы, а вовсе не развеялась.

— Так-так…

Тик-так — «ответили» часы. Их тиканье показалось слишком громким, неестественным. Что-то здесь произошло неправильное — Пашка чувствовал это явно, жаль пока не мог сообразить в чем же дело.

Тихое поскуливание со стороны комнаты отвлекло его от созерцания угла. Казалось, чем дольше он вглядывался, тем сильнее размывался рисунок на обоях. Подумалось, это уже и не квартира вовсе, а нечто, выросшее на границе между реальным и черт его знает каким миром. Пятый угол, пространственный, так его и эдак, континуум…

В комнате что-то упало и, судя по звуку, разбилось. Пашка не без труда отвел взгляд и направился туда. Посреди комнаты на полу лежал Клим Сребров. На спине, так словно улегся специально: вытянувшись в струнку и чуть запрокинув голову. Прикрытые веками глаза устремил к потолку: обычному, ничем не примечательному, ну разве лишь нечасто обыватели обклеивают их белыми обоями с фосфоресцирующими звездочками.

Пашка выдохнул с облегчением: не походил Клим ни на труп, ни на умирающего. Чуть бледнее обычного, но не мертвенно синюшный. В теле не было той отвратительно-жуткой расслабленности, которая появляется у мертвецов. Пульс прощупывался, пусть и замедленный. Выходило, Клим спал. Просто выбрал для этого непривычное место? Вот только ни на зов, ни на прикосновение он не отреагировал. Совсем.

— Да что ты будешь делать… Эй! — позвал Пашка. — Что случилось-то?

Подкроватный монстр не ответил. Сказать по правде, Пашка не был уверен, умел ли тот говорить вообще. Потерев виски — голова разболелась в самый неудачный момент — он вытащил телефон и набрал номер Велеслава. Чтобы не транслировать эмоции очень уж явно, отошел к окну, посмотрел на темный двор, крышу дома напротив… Ничего интересного по ту сторону стекла, разумеется, не происходило.

***

— Пал Лексеич… — шипел Велеслав разъяренной коброй.

— У тебя в роду случайно поляков не было? — огорошил судмедэксперта вопросом Пашка.

— Нет. А что?

— Да припомнилась миниатюра. «Поляк и кобра»: — пшшш. — пше-пше-пше. — шшшшш. — пше-пше.

Говорящий взгляд, которым наградил его Велеслав, Пашка счел нужным проигнорировать.

— Пал Лексеич, я ехал сорок минут, — продолжил возмущаться Велеслав, но внутреннего змея все-таки утихомирил, — за это время всю квартиру можно было перевернуть сверху донизу! А ты? Все это время на полу просидел рядом с бездыханным…

— Типун тебе на язык, — беззлобно пожелал Пашка.

— Бесчувственным, — поправился Велеслав, — телом боевого товарища, смотря в одну точку.

— Не в одну, — возразил Пашка, разминая плечи. — А в телефон.

— И что ты там высматривал?! — взъярился Велеслав.

— В морской бой играл, — Пашка кивнул на незастеленную кровать, которой Клим почему-то не воспользовался, вернее, под нее, — с чудом подкроватным.

— Ох…

На этом слова у Велеслава закончились, и он приступил к своим прямым обязанностям: не судмедэксперта, но медика. Какие манипуляции он проделывал с Климом осталось неясным. Пашка в какой-то момент понял, что отводит взгляд точно так, как и от открывшего ему дверь монстра, удивился, обиделся и решил, что ему знать и ни к чему. Из него медбрат, как из Велеслава балерина.

— А в прихожей открылся пятый угол, — сообщил он минут через десять, поняв, что Велеслав более не занят. К сожалению, Клим в себя так и не пришел и признаки жизни если и подавал, то только наличием дыхания и теплотой кожи. Медиум спал, вернее, почивало его тело. Где при этом находилось его сознание оставалось загадкой.

До тех пор, пока Велеслав не вышел из комнаты, сделал несколько шагов по направлению к входной двери, вернулся, ухватил Пашку за плечо и поволок в коридор.

— А ну показывай!

Пашка не сопротивлялся. Пожалуй, в этот момент он ощутил нечто вроде злорадства: такой знающий и многое умевший Велеслав, строящий из себя невесть кого (вообще-то, кого именно, понятно уже из имени), не в состоянии ощутить того, что подвластно самому обыкновенному Пашке, между прочим, никогда не отличавшемуся выдающимися способностями.

— Чувство превосходства не то, чтобы хорошее, — тотчас заметил на его мысли Велеслав. — Я так понимаю, проход от меня и прячется именно потому что я… могу многое. Пал Лексеич, у тебя как с совестью сегодня? Не пробудилось по раннему часу?

— Еще в первом классе на ластик выменял. И вот ни разу не стыдно, — сказал Пашка.

— Вот кто бы сомневался...

Перепалка могла продолжаться долго, причем ее участники не стремились задеть друг друга или выяснить отношения. Для Пашки участие в словесной баталии сейчас было необходимым: так он занимал рациональную часть сознания, заставлял отступить свой извечный скептицизм наряду с критическим мышлением и позволить иррациональной части взглянуть на вроде бы обыкновенный мир.

— Вот, — он ткнул пальцем во вновь «поплывшие» обои, кажется, оборвав самого же себя на половине фразы.

Велеслав медленно приблизился к на вид обыкновенной стене.

— Как интересно, — проговорил он едва слышно. — Один ноль, Пал Лексеич, иногда тебе удается видеть сокрытое.

— К черту это сокрытое, — огрызнулся Пашка, — ты мне друга и коллегу верни.

Голос Велеслава упал до шепота. Пашке показалось, его послали, но возмущаться повременил. Велеслав же медленно ведя ладонью у стены, переместился к полу, собрал пятерней воздух так словно ухватил за невидимую ткань и дернул на себя. С такой силой, что перекувыркнулся назад. Ну или вырвавшаяся из проема… портала… а не суть из чего сила его перекувыркнула. Велеслав тотчас вскочил на ноги, ринулся вперед, но не сумел приблизиться и на шаг. Его буквально протащило по полу и впечатало в стену. В лицо Пашке дохнуло стылым, тягучим и тоскливым… замогильным.

— Паша, не лезь! — изменив своему извечному «Пал Лексеич», предупредил Велеслав. Когда он так делал, слушаться стоило. Впрочем, Пашка, не сумел бы сейчас направиться к проему, что зиял в большом ростовом зеркале. Ветер, вырывавшийся оттуда, обтекал его как… мед мелкое насекомое: не пошевелить и мизинцем, не говоря уж о том, чтобы сделать шаг.

***

Александр Викторович Вяжин появлялся в своем кабинете нечасто. Каждый сотрудник Особого отдела, вероятно, по пальцам мог пересчитать сколько раз за год бывал на ковре у начальства. Невероятное дело для правоохранительных органов, в которых начальники всех мастей только и делают, что лезут к подчиненным за отчетами, контролируют ход расследований, советуют, а то и приказывают приоткрыть глаза на это или призакрыть на то. Как бы считается, если вышестоящий не станет теребить подчиненных, то последние не будут ничего делать окромя как получать зарплату. Они ленивы от природы, ни мычат ни телятся и вообще, как тот ежик: пока не пнешь, не полетит.

Но то ли в Особом работали немного иные сотрудники, то ли привычная система не функционировала, то ли Вяжин попросту доверял коллегам, и тем было совестно его подвести и разочаровать. Конечно, пройти мимо произошедшего он не мог. Похищение Клима Среброва было делом особым, сколь ни нелепым казался подобный каламбур.

— Что говорит Велеслав?

Вяжин восседал за столом, если не как гора, то уж точно подобно утесу над морем — представительный, с осанкой, какой только завидовать и остается, седой — и прожигал Пашку невероятного сине-бирюзового цвета ярким-преярким взглядом. Такого у людей, вроде как, быть не может, а вот ведь, случается. А еще генерал-майор не имел возраста. По крайней мере, Пашка видел его, абсолютно такого же, когда только перевелся в Особый отдел.

Пашка потер переносицу, ответил:

— Говорит: не его специализация. В эту дыру он не полезет, вернее, не пролезет.

Вяжин покивал, побарабанил по столешнице костяшками пальцев.

— Чем Клим занимался в последнее время?

Пашка проверил список дел в первую очередь. Однако были они до зубной боли скучными и заурядными. Один мужик, разведшийся с супругой лет десять назад, однажды увидел ее в кафе с мужчиной, причем веселой и ухоженной, а не той лахудрой, которой все это время представлял, воспылал застарелой ревностью, замешанной на зависти и хронической неудовлетворенности, обозлился, заснул и, конечно, нацеплял на себя паразитов из мира сновидений выше крыши. Клима вызвали, когда МЧСники бедолагу с Крымского моста сняли, а затем в дурку свезли. Клим все, что мог, на тонком уровне бытия почистил, мелкую паразитическую нечисть разогнал. В общем, бедолага теперь проходил лечение и реабилитацию. Два следующих дела касались приблизительно того же: люди по собственной дури привлекали к себе внимание слабых нехов, Клим тех выявлял, находил, разгонял и уничтожал.

— Своей обычной текучкой. Есть шанс, что, гоняясь за шантрапой, он прижал хвост чему-то или кому-то сильному? — прямо глядя в невозможные глаза Вяжина, спросил Пашка.

Главу Особого отдела следовало расспрашивать. Пашке временами казалось, будто тот знал все заранее, или, скорее, узнавал моментально, стоило прозвучать правильному вопросу.

— Исключено, Паша, — уверено заявил Вяжин и указал на стул. — Ты присаживайся. В ногах правды нет.

— Как нет ее и выше, — пробормотал Пашка, но, разумеется, сел.

— Ответы стоит искать в прошлом.

С этими словами Вяжин достал из верхнего ящика стола черную безымянную папку и подтолкнул к Пашке. Черная папка была в Особом отделе и известным мемом, и поводом для анекдотов, и… гораздо более странной и важной вещью. Сотрудники перешептывались, будто в ней можно найти ответы буквально на все интересующие вопросы. Некоторые предполагали, текст самопроизвольно набирается на кристально-белых листах, стоит ищущему взять папку в руки. Другие отмахивались, мол, баян это все, делать вам нечего байки плодить.

Пашка открыл папку, пробежал взглядом первые строчки и удивленно посмотрел на Вяжина.

— Личное дело?

Он, конечно, не был настолько наивным, чтобы полагать, будто досье сотрудников не раскрывают посторонним. Но все же…

— Ищи, — подтолкнул словесно Вяжин.

Пашка углубился в чтение. Глупая принципиальность уж точно не спасла бы никого. Перед глазами замелькали символы, строчки, абзацы… Родился, учился… В какой-то момент Вяжин поднялся из кресла, встал позади Пашки и опустил руку ему на плечо, сжав, как тисками.

Пашка вздрогнул, моргнул. Взгляд сам собой перескочил.

«Вуз», — прочел он.

Ничем примечательным Клим в университете Дружбы Народов не отметился. Разве лишь участием в команде КВН и то на сильно второстепенных ролях. Не происходило с ним ничего сверхъестественного. С его знакомой — Екатериной Викулиной — возможно, а вот с Климом — нет.

— Кто такая Екатерина Викулина? — имя отчего-то показалось Пашке знакомым.

— В примечаниях посмотри, — Вяжин вновь постучал по столешнице.

Пашка перелистнул несколько страниц. На последней действительно нашлись примечания.

«Екатерина Викулина, уроженка Москвы. Бесследно пропавшая…»

Пашка потер переносицу, вновь прочел формулировку, но нет, он не ошибся.

— Что значит, бесследно пропавшая? — поинтересовался он.

— А это, Паша, — чуть понизив голос, произнес Вяжин, — когда и следов в нашем мире не остается. Ты ведь в курсе, чем занимается Терехов?

Пашка неприязненно поморщился и, сглотнув, пробормотал:

— В общих чертах.

Если Особый отдел занимался расследованием мелких дел с так называемым мистическим уклоном. Ну в самом деле, разве можно считать чем-то из ряда вон выходящим нанесение тяжкого вреда здоровью? А с помощью порчи? Или проделки какой-нибудь в конец охреневшей твари, принявшейся жрать прохожих. Или мечтунов, жертв которых, можно сравнить с любителями халявы, попавшимися на байки мошенников. То Терехов Олег Станиславович занимался глобальными проблемами. Сущностями более высокого порядка, как Женщина в белом, недавно посетившая Москву; попытками нажравших массу и силу сект и отдельных идиотов открыть портал рыл на сотню кровожадных нехов; а еще — профилактикой. Сводилась последняя к тому, что Терехов выявлял необычных людей со способностями, которые те готовы были обращать во зло, и делал так, чтобы они исчезли. Не способности, само собой, люди. Причем, в отличии от сотрудников Особого отдела, время от времени расправлявшимися с гнилодушниками, которые уже совершили преступления и чью вину было легко установить, Терехов работал с людьми только способными свершить преступление и умел не оставлять следов. Совсем. Человек не просто пропадал без вести. Он будто стирался из мира. Его не могли вспомнить знакомые, у его родителей оказывались совсем другие дети, имя пропадало из всех метрик и баз данных. И вставал вполне закономерный вопрос — а вдруг тот, кто может и пусть даже стремится сделать что-либо гадкое, передумает в последний момент? Имеет ли право кто-либо карать за пока не совершенное преступление. Терехов полагал, что да. И Пашка не любил его именно за это.

***

По документам Терехову Олегу Станиславовичу значилось тридцать девять лет, хотя выглядел он значительно моложе. Видимо, хотел смотреться пореспектабельнее в чужих глазах. Пашка не сомневался: точно такой же паспорт с той же фамилией и возрастом он носил во времена Союза, а до этого — Российской Империи. На Руси паспортов не было, потому Терехову приходилось сложнее: люди в те времена подмечали больше и не были отравлены скептицизмом. Если некто не менялся с течением времени, он считался далеко не обычный человеком, скорее всего, колдуном, а то и кем-то похуже.

— Интересно, вас на костре никогда не сжигали?

Придерживать вопросы с Тереховым не стоило точно также, как с Вяжиным. Скрытность самому боком выйдет, а мысли, на них направленные, эти «люди» так и так прочтут.

— И на кострах сжигали, и в проруби топили, и камнями забрасывали, и вешали, и расстреливали… Продолжать?

Пашка поморщился.

— То есть, вы, как тот Горец…

Терехов тяжело вздохнул.

— Павел Алексеевич, мое время сильно ограничено. Господин Вя-жин, — то ли специально подчеркивая ведомое лишь ему, то ли намекая, Терехов произнес фамилию генерал-майора по слогам, — настойчиво просил встретиться с вами как можно скорее. Что вам нужно узнать?

— Екатерина Вениаминовна Викулина, уроженка Санкт-Петербурга, студентка РУДН, — начал Пашка, но Терехов водрузил поверх его руки свою, заставив умолкнуть.

— Не стоит бередить пространство этим именем, — предупредил Терехов. Руку он убрал и очень вовремя: за такие жесты в их интересный век и по физиономии получить недолго. — Связи больно нестабильны.

— Всегда таковыми являлись или лишь в последнее время? –заинтересовался Пашка.

— Вы в курсе, что перепрограммировать реальность невероятно сложно? Любое неудачное слово и…

— Мир на грани ядерной войны, а у власти безумцы, умиляющиеся на извращенцев, — прервал его Пашка. — Окей, давайте без имен.

— Просто зовите ее Катериной, без литеры «Е».

— Вы выдернули из реальности, подчистив следы, знакомую моего исчезнувшего друга. Я так понимаю, вы при этом сильно накосячили, в результате Клим и стал шаманом или, как он сам это называет, медиумом.

— Насколько мне известно, мертвых он слышит.

— А в квартире у него зоопарк из самых разных духов. Один из них, подлец, уже дважды обыграл меня в шахматы, что говорит о высоком интеллекте данного существа.

— Или вашей невнимательности, Павел Алексеевич, — ввернул Терехов и, прежде чем Пашка ответил, произнес: — Хорошо, я готов признать, что, убирая из мира эту барышню — между прочим, она доставила бы вам хлопот, не сделай я этого, — не учел ее связи с вашим коллегой.

— Подробнее?

— Люди — очень сложные существа. Более того, люди — существа скрытные.

— Ой, можно подумать, вы не люди, — припечатал Пашка.

— Тоже, конечно… — потер лоб Терехов, — но… в той же степени, что и вы.

— Между ними был роман?

— Будь между ними роман, я действовал бы тоньше! — Терехов в сердцах хлопнул ладонью по столу, хорошо, к этому моменту Пашка убрал руку. — Но откуда же мне было выяснить, что ваш друг сохнет по этой злой ведьме с самой первой встречи? При этом делает все, только бы его интерес не заметила ни она, ни кто-либо другой?

— Когда вы убрали Катерину, Клим остался единственным, кто о ней помнил.

— В точку. Образовался открытый энергетический канал, — начал объяснять Терехов, затем посмотрел на Пашку и умолк. — Впрочем, вам, Павел Алексеевич, вряд ли интересны научные тонкости процесса.

— Это уж точно. Итого: некая обиженная вами ведьма умудрилась не просто выжить там, куда вы ее засунули… — Пашка коротко хохотнул. — Твою мать, а я еще не понимал, почему шняга про попаданцев настолько популярна, да она просто… реакция общества на ваши якобы очень тайные действия.

— Вмешательства не проходят бесследно.

— В общем, ведьма не только выжила, но и нажралась этой… энергии… — Пашка сверился с блокнотом. — У Екатерины Вениаминовны, — Терехов вздрогнул при упоминании полного имени, но ничего не сказал, — сегодня день варенья. Наверняка, восхотела устроить себе праздник с блэк-джеком и шлю… я хотел сказать друзьями, а помнил-то ее один Клим.

— В общем и целом…

— Меня не интересуют подробности! — разозлился Пашка. — Я хочу знать, как мы вытащим Клима из этой дурацкой истории.

— Все усугубляется тем, что я, как и еще один ваш друг, Павел Алексеевич, не смогу пройти тем путем…

Пашка очень громко скрипнул зубами и стиснул кулаки.

— Но сможете вы, а потом уже позовете меня, — договорил Терехов.

***

Празднично. Пожалуй, именно это слово подходило лучше всего. Просторный зал ресторана, столик для двоих и огромное обзорное окно на расцвеченный огнями город. По ту сторону шел дождь, но сквозь облака полыхало солнце: закатное, красное. Париж? На это намекала Эйфелева башня. В остальном же Пашка сомневался. Скорее, город был красочной картинкой, созданной по мотивам: так, как представлял себе художник. А художник, как видит, так и творит, иногда вытворяя. Его, конечно, может обидеть каждый, кто не боится получить по башке мольбертом. Пашка понимал, что в его случае только лишь мольбертом может и не обойтись.

За столом расположились двое: мужчина и женщина. Красивые, молодые. Катерина в красном коктейльном платье была притягательна и слегка иронична. Клим усмехался уголками губ и выглядел таким, каким ни Пашка, ни кто-либо еще давно его не видел. Беззаботная наивность в чистом концентрированном виде, ну прям умилиться и уронить скупую мужскую слезу впору.

«А вот на этом стоп», — приказал самому себе Пашка и зажмурился.

Когда он снова открыл глаза, псевдо-Париж остался неизменен. Дождь и закат по-прежнему заливали широкий проспект, ведущий к самому распиаренному символу Французской столицы. В небе кружили крупные, похожие на жирных альбатросов птицы. Зато странной оказалась обстановка на столе. С него исчезла вся еда. На пододвинутой к даме тарелке лежала сложенная гармошкой салфетка. Креманка осталась девственно чистой и неясно к чему вообще была поставлена. Кавалер и дама сидели, рассматривая друг друга через поднятые бокалы, при этом перед Климом на столе располагался еще один бокал, наполненный… вероятно, вином. Когда Катерина сделала глоток из своего, красная жидкость в нем уменьшилась. Неспроста — уж это Пашка понял наверняка.

— А картинка-то двоится, — на этот раз во всеуслышание заметил Пашка.

В образе беззаботного влюбленного Клим по-прежнему улыбался своей спутнице, но через него проступал совсем иной: бледный, осунувшийся и бесконечно усталый человек средних лет, отнюдь не мальчишка-студент. Катерина, продолжая счастливо улыбаться кавалеру, повернулась к Пашке.

— О-ля-ля и прочие… бля-ны, — не сумел не прокомментировать он, поскольку глаза Катерины были абсолютно черны: не содержали ни белков, ни радужек. Кожа казалась пергаментной, скулы заострились, изо рта высунулся раздвоенный змеиный язык и тронул воздух.

— Не порть мне праздник, уходи, пока цел, — потребовала ведьма.

— Что-то мне подсказывает, моему другу не слишком приятно находиться на этом празднике жизни.

— ВОН!

— Ну вот зачем же так орать? — Пашка почесал в ухе. — Спокойнее, дамочка, а то вызову, кого следует.

К нему уже подступили официанты непроницаемые и бездушные, словно манекены в модном бутике, но остановились, повинуясь изящному взмаху руки ведьмы.

— Кого-кого вызовешь? — заинтересовалась Катерина.

— Кого следует, — повторил Пашка и нахально усмехнулся.

— Ну попробуй, — она повела плечиком. — А я посмотрю.

— Ага… — Пашка кивнул скорее самому себе, чем ведьме. — Океюшки, — и толкнув официанта в грудь велел: — А ну уйди, пентаграмму чертить мешаешь.

Официант действительно отступил. Катерина скрестила на груди руки и склонила голову, глядя исподлобья и сильно недобро. О своем бокале она на время забыла, что уже было хорошо.

— Если ничего не выйдет, я тебя съем, — предупредила она.

Клим, судя по виду, силился что-то сказать, но не мог.

— А им, — Катерина кивнула на него, — запью. После чего вернусь в наш общий мир и…

— Цыц, — Пашка достал из кармана мелок и присел на корточки, — не мешай.

— Это изолированное пространство, — начала было Катерина, но махнула рукой и плотоядно воззрилась на своего спутника. — Климушка, я не предполагала, будто у тебя настолько отчаянные друзья.

Пентаграмма вышла кривой и скособоченной, но это было абсолютно неважно. К тому же чем позже ведьма заподозрила бы Пашку не в жесте отчаяния, тем лучше. Пока Катерина потешалась над ним, не приносила вреда. Она веселилась ровно до тех пор, пока из центра пентаграммы не повалил дым и не завоняло серой.

— Остановись! — выкрикнула Катерина, вскочив со стула, но было поздно.

Терехов легко переступил черту пентаграммы и осмотрел зал.

Катерина изрекла проклятие и села обратно так, будто ноги ей отказали.

— А неплохо! — Терехов чуть приплясывающей походкой дошел до стола и тронул за плечо Клима: — Позвольте занять ваше место, сударь.

Сударь был явно не против и даже оттаял, наконец сумев пошевелиться. Пашка подошел тоже, подставил свое плечо, помогая другу подняться, мельком глянул на ведьму.

Катерина больше не угрожала ни ему, ни кому-либо еще из присутствующих. Сидела, обняв себя руками, скрестив ноги. Жаль ее не было. Пашка не альтернативно одаренный жалеть всякую дрянь.

— Что? Сбылась мечта? — поинтересовался у нее Терехов.

— Если прибавишь идиотки, я тебе глаза выцарапаю, — прошептала Катерина.

— Зачем же так грубо, — сказал Терехов и обратился к Пашке: — Выход, думаю, найдете.

Ну чего еще было ожидать? Великий маг — или кто он там на самом деле? — выставлял необразованных подмастерьев.

«Ну и ладно, — решил Пашка, — не очень-то и хотелось лезть в ваши выси».

— У дамы все-таки праздник. Нехорошо заставлять ее скучать.

Пашке еще одного приглашения удалиться не потребовалось, он потащил Клима к пентаграмме. Тот глядел на него, как на приведение, но сумел проговорить одно единственное слово. И было оно:

— Сволочь.

***

На кухне за распитием не самого дорогого, но и далеко не худшего коньяка сидели двое человек и сложно сказать наверняка сколько существ. Существа хоть и не пили, зато вынюхали уже полторы рюмки.

Клим вытянул руку, на стене отобразился явственный теневой отпечаток и к нему сразу прильнула кошка, а затем — сова, после — лисица и… похоже, капибара. Пашка фыркнул и передвинул черного офицера на клетчатой доске.

— Зря, — сказал Клим, — Я ведь предупреждал на счет вон той кобылы.

Белый конь, неуважительно поименованный женским родом, приподнялся над доской и оставил Пашку без туры. Подкроватный монстр, за ради разнообразия и игры в шахматы устроившийся под столом, издал булькающие звуки, проассоциировавшиеся со смехом.

— Я так не играю, — возмутился Пашка. — Три-ноль!

— Ну, еще не вечер… — Клим улыбнулся уголками губ и тотчас посерьезнел. — А Терехов все равно сволочь.

— Да я и не спорю, — сказал Пашка.

— Но сволочь честная, — признал Клим. — Правду сказал: и я, и Велеслав тебе друзья, потому никогда не пустили бы воплоти на ту сторону. А Терехову все равно, если бы ты заблудился и сгинул в бесконечности миров.

— Да ладно, — Пашка потер переносицу. — С чего бы мне там блудить?

— Поверь, это проще, чем может показаться. А уж если тобой заинтересуется некто или нечто… — Клим зябко передернул плечами.

Пашка разлил коньяк по стаканам для виски — иных не нашлось — и предложил:

— Вздрогнули.

Стаканы соприкоснулись.

— Я сделаю тебе защиту, — пообещал Клим. — Этакую татуировку на руке. В нашем мире она останется незаметной, но, если ты сам провалишься или кто-то утянет тебя в иной мир, она проявится и даст знать, что находишься ты не в своей реальности.

— Не откажусь, очень полезно будет, — Пашка прикусил губу. Был в его прошлом момент утягивания и стоил ему весьма дорого и здоровья, и нервов. — А эта Катерина…

— Я был влюблен в нее на первом курсе.

— И так и не признался?

— Я учился на первом курсе, а она — на четвертом, — Клим посмотрел на него с мимикой наигранного ужаса на физиономии. — Смеешься?

Пашка пожал плечами. Он не понимал игр ни в статусность, ни в возраст. Вероятно, еще в детстве они достали его хуже горькой редьки и рекламы по телевизору (в инете ее хоть отключить после пяти секунд просмотра можно, а то и заблокировать). Быть может, не прояви Клим робость, и Катерину не пришлось бы выпроваживать из их реальности без следа?.. Впрочем, история не имеет сослагательного наклонения.

— Все это время она искала лазейку, чтобы выйти обратно, — продолжил рассказывать Клим. — Можешь представить, насколько была зла, когда отыскала. Мы ведь были знакомы. Ну как… мельком. Меня в общагу подселили к парню на три года старше, а у него собирались компании. Катя тоже заходила.

— Так и не остыл за столько лет? — удивился Пашка.

— Из-за нее во мне проснулся дар, — заметил Клим, — но… остыл. Даже подумываю на кое-кого заглядеться. Только… — он бросил взгляд за окно, но там было темно и неинтересно. — Если уж проложил тропку до сердца, неважно сколько прошло времени, да и… уже ничего неважно. Тот, кто умеет и отыщет ее, непременно пройдет.

— Спасибо за предупреждение, — Пашка помрачнел. — Она может вернуться?

— Вряд ли Терехов оставит ей такую возможность, но я… приму меры.

— Прими, — попросил Пашка, — уж очень мне не понравилось там, куда угодил.

— Не поверишь, мне тоже!

Пашка рассмеялся и тоже бросил взгляд за окно. На крыше дома напротив сидели кошки и смотрели в небо, полное звезд.

Элли де Хаар. Последний портал

Элли де Хаар

https://author.today/work/411733?c=30325481&th=30325481

страница автора

https://author.today/work/418122

Дополнительное условие :

Рассказ не более 30 000 знаков по счётчику АТ.

Ветер гнал пыль и сухие ветки по бесплодной земле. Вокруг только пустыня и руины древнего замка. Ни зверей, ни птиц. Лишь безмолвие, нарушаемое шелестом песка. И среди этого запустения возвышался портал. Вернее то, что от него осталось: высокая рама из сплава серебра и неизвестного в этом мире металла с осколками стекла. Вот и всё, что напоминало о том, что когда-то здесь было огромное зеркало, занимавшее почти всю стену в зале, больше похожем на пещеру.

Здесь я в последний раз видел Эйру. И ничего не смог сделать. Её затянуло в портал. Я хотел последовать за ней, но вдруг он взорвался, рассыпавшись тысячей острых осколков. Несколько воинов теней получили ранения, но, к счастью, не смертельные. Я не мог поверить своим глазам. Такого не могло случиться. Но факт оставался фактом: портал снова стал зеркалом. Разбитым. Я бы так и стоял, уставившись в пустоту, туда, где мгновение назад стояла Эйра и улыбалась. Но в этот момент раздался треск, и по стенам зала побежали трещины.

— Забираем раненых и уходим! — крикнул я, подставив плечо ближайшему ко мне воину.

Мы поспешили к выходу. Со всех сторон вокруг нас падали камни. Пыль забивала глаза, и приходилось идти почти наугад. О том, что произошло, будем думать позже. Сейчас главное — выбраться из этого ада.

Память снова вернула меня в тот день, когда я коснулся осколка, застрявшего в раме. Все воины уцелели. Но боль в сердце не покинула меня до сих пор. Ведь, пусть и косвенно, но из-за меня погибли люди, ставшие жертвами исчадий из портала. И я до сих пор не теряю надежду найти Эйру. Чего бы мне это ни стоило. Даже если придётся отправиться в самое сердце тьмы.

***

Утро началось с раздражающего звука, словно маленький молоточек стучал прямо по нервам.

Я не сразу понял, что звук идёт от браслета связи. Как же я умудрился оставить его на мраморной стойке? Не открывая глаз, нащупал рукой источник этого назойливого звука, нарушившего мой единственный выходной в декаде. Ну, относительно выходной, конечно. Какой там отдых у командира секретного отряда?

— Касс, как только получишь сообщение, жду тебя в малом зале. Знаю, что у тебя выходной, но дело срочное.

Император. Мы с ним знакомы с детства. Нас отбирали из разных семей, чтобы создать будущее окружение для него. Мы вместе учились, играли, устраивали розыгрыши и даже тайком сбегали в город. Как, впрочем, и большинство наших ровесников. Но каждый из нас понимал: Алард — будущий император, а мы — его вассалы.

Потянувшись, я развернулся и… Как она умудряется так незаметно уходить? У меня очень чуткий сон — результат многолетних тренировок в полевых условиях. Когда находишься на враждебной территории, потеряешь бдительность — и тебя уже нет. Никто раньше не мог подобраться ко мне так близко. Но Эйра… Она двигается как тень — легко и бесшумно. Если бы не её едва уловимый запах, не тепло её тела, я бы подумал, что она призрак.

Едва слышный шорох шёлка по каменным плитам заставил меня улыбнуться. Я выждал, когда она приблизится и, резко повернувшись, схватил в охапку, прижал к постели и навис сверху.

— Поймал? — рассмеялась она.

Чёрные пряди рассыпались по подушке, в зелёных глазах искрилось веселье, а на щеках играли ямочки. Я, человек далёкий от сантиментов и романтики, был влюблён в неё как мальчишка.

Закрыв глаза вдохнул её запах, как же не вовремя я понадобился императору. Что за срочность? Но ничего не поделаешь, надо идти.

— Что-то случилось? — в голосе Эйры проскользнула беспокойство.

— Мне надо идти.

— Мы же хотели провести этот день вместе.

— Приказ императора не обсуждается.

Я с неохотой поднялся, чувствуя её тепло на своих руках. Быстро оделся, бросив последний взгляд на неё, такую желанную и вышел из комнаты. Мысли о том, что император вызвал в такой день, вызывали раздражение, но долг есть долг.

***

В малом зале дворца Алард стоял у огромного окна с видом на город. Выражения его лица было не видно, но напряжённая поза говорила о том, что его что-то беспокоит.

Кроме императора в зале так же присутствовали префект полиции Герт ван Дайк, мастер теней Абель Нокс и незнакомый мужчина. По виду охотник. Они сидели за столом разглядывая карту. Странная компания. Абель Нокс никогда не появлялся на заседаниях. Если он здесь, значит произошло что-то, действительно важное. Кивнув в знак приветствия и получив знак от императора я сел за стол.

— Касс, — начал император, не отрывая взгляда от окна. — Произошло ещё одно убийство. На пороге храма Священного древа обнаружен труп человека, опознать который пока нет возможности. Он частично… растворился. Кто-то снова открыл портал.

— Но мы вычислили все порталы и уничтожили.

— Получается, что не все. И так же нам не удалось найти кто за этим стоит.

Кассий почувствовал, как холод пробежал по спине. Твари, выходящие из портала убивали превращая плоть в пыль. Те, кого коснулась их магия были обречены. И только разрушив порталы, удалось прекратить этот ужас.

— Тени взяли след и он вывел нас к месту, где, как мы предполагаем, был активирован портал, но… — продолжил Алард, наконец повернувшись к нему. — Полагаю тебе знакомо это место?

Я посмотрел на карту со светящимся маячком и замер. Замок Эйры? Этого не может быть. Я бывал там не раз и…

— Ошибки нет? — спросил, стараясь сохранить спокойствие.

— Нет, — ответил император. — Магический след ведёт туда. И я не могу допустить, чтобы это осталось без внимания. Информация пока засекречена, но если… Касс, я тебе доверяю, но если подтвердится, что Эйра Вилар причастна… У меня не будет выбора.

— Я понимаю.

— С тобой пойдёт отряд теней. Своих не бери. Чем меньше людей знает, тем лучше, — предупредил Алард. — Арлейв будет сопровождать тебя. Он прибыл из Нурлимура. Там был похожий случай. Он знает, как действовать, если эти твари нападут. Больше пока ничего сказать не могу.

Тот, кого я принял за охотника, поднялся и пошёл к выходу. В дверях он остановился и посмотрел на меня.

***

Я вышел из дворца, не сознавая что делаю. Вскочил на коня и пришпорив, погнал его по знакомой дороге. Замок Вилар был недалеко, но я знал, что должен добраться туда как можно скорее. По дороге в голову лезли разные мысли не давая сосредоточиться: может это ошибка? И что, если всё это время она играла со мной?

Но в глубине души я не хотел верить в это. Эйра была для меня больше, чем просто возлюбленная. Она была той, с кем я хотел пройти свой путь и умереть в один день.

Арлейв следовал за мной молча не задавая вопросов и я был благодарен ему за это.

Когда мы приблизились к замку, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Спешившись, я остановился у ворот. Арлейв положил руку мне на плечо, положив другую на рукоять меча и кивнул в сторону открывшейся двери.

Я кивнул в ответ, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Мы вошли в замок. Внутри царила тишина, её нарушало лишь эхо наших шагов по каменному полу. Я знал, что Эйра должна быть здесь. Скорее всего в большом зале похожем на пещеру с огромным зеркалом почти во всю стену. Я часто находил её там.

Вдруг Арлейв остановился. Из зала доносились голоса. Один из них принадлежал Эйре, другой был мне незнаком.

— Ты уверена, что он не заподозрит?

— Он доверяет мне, — ответила Эйра. — И ничего не узнает, пока не станет слишком поздно.

— Кассий ван Дьен будет достойной жертвой для Дарст’Га. Сильный воин, с чистой душой и отважным сердцем. Он послужит великому делу, — в голосе послышалась насмешка.

Арлейв стиснул рукоять меча, но я поднял руку, попросив его подождать. Мне нужно было услышать больше.

— Портал может пропускать только пожирателей, — продолжал мужчина. — Но после жертвоприношения через него смогут проходить наши воины. Чем быстрее это произойдёт, тем лучше.

— Я хотела провести ритуал сегодня, но его так некстати вызвал император, — Эйра говорила спокойно, как будто речь шла о чём-то обыденном.

Внутри меня всё застыло. Женщина, которую я любил оказалась… Кем?

Слушать дальше не имело смысла. Я вошёл в зал и остановился. Эйра стояла у зеркала, в котором вместо стекла плескалась энергия. Портал. Напротив стоял человек в чёрном плаще, чьё лицо скрывала маска. Они оба резко обернулись.

— Кас… — начала Эйра, но я перебил её.

— Эйра? — я не знал что сказать. Во мне боролись гнев и боль. Как воин я должен поступить с ней как с преступницей. Но мне вопреки всему услышанному, хотелось думать что это ошибка, что всё не так и есть что-то…

Я посмотрел ей в глаза. В них не было ни страха, ни раскаяния. Только усталость.

— Ты не должен был этого узнать, — прошептала она.

— Кто он? — кивнул на человека в плаще.

— Это не важно, — ответила она, не отводя взгляда. — Ты не поймёшь.

— Попробуй объяснить, — я шагнул вперёд, но человек в плаще поднял руку. Шаровая молния зависла над его ладонью готовая сорваться в любой момент.

Маг универсал. Один из самых опасных противников.

— Ты не знаешь, во что вмешиваешься.

Арлейв обнажил меч, но я остановил его.

— Эйра, — я смотрел только на неё.

Она закрыла глаза, словно собираясь с мыслями, а затем произнесла:

— Портал… он откроет путь к силе, которая изменит этот мир. Но чтобы активировать его, нужна жертва.

— Жертва? — я почувствовал, как холод пробежал по спине. — А тех жертв было не достаточно?

— Нужна особая жертва. Мы выбрали тебя. Ты станешь воином нашего бога. И мы сможем быть вместе. Навсегда.

В комнате воцарилась тишина. Я не мог поверить в то, что слышал.

— То есть убивать вы меня не собираетесь?

— Нет, ты пройдешь посвящение и станешь воином Дарст’Га, — в голосе незнакомца проскользнула еле заметная усмешка. — Тебе оказана честь.

— О! Я польщён.

Человек в плаще засмеялся.

Арлейв метнулся тенью и почти достал незнакомца, но тот видно почувствовал и ушёл от атаки запустив в меня молнию. Я уклонился, но не достаточно быстро. Плечо обожгло резкой болью.

Прежде чем я успел что-то сделать, появились тени. Они скользили по залу как призраки, появляясь и исчезая. Я впервые видел их в бою. Казалось, заклинания выпущенные незнакомцем, не приносят им вреда. Но это оказалось не так и вот один воин лежит у портала. Маскировка исчезла и я понял, что воины тени тоже люди.

Бой был неравный. Нам критически не хватало магов стихийников. Да хоть каких магов. Тени, зачарованное оружие ни шло ни в какое сравнение с магией незнакомца. Надо было уйти, составить план, но нет. Мне захотелось узнать правду!

И сейчас я вижу как падает уже вторая тень. Тени не владеют магией. Абель мне этого никогда не простит.

Уничтожить портал. Но как это сделать без магов?

— Отойди, — мне на плечо легла рука. — Уведи женщину. Приказ императора.

Я оглянулся. Немного позади меня стоял Бреннан, первый маг империи. Он что-то прошептал и незнакомец застыл не в силах сдвинуться с места.

— Это не надолго. Силён, гад.

— Он универсал. Кидается шаровыми молниями, — попробовал придать голосу шутливые нотки.

— То то я чувствую, палёным пахнет, — ответил маг и уже более серьёзно. — Женщина.

Стараясь не попасть под заклинания я направился к Эйре. Увидев, что я приближаюсь, она попятилась и остановилась только у портала.

— Мне жаль, — грустная улыбка мелькнула на мгновение.

Я подошёл почти вплотную и протянул руку, но не успел коснуться как Эйра исчезла, а портал рассыпался на мелкие осколки.

Продолжение следует...

Элли де Хаар. Холодный дождь

Элли де Хаар

https://author.today/work/411733?c=30276760&th=30276760

страница автора https://author.today/work/412965

Дополнительное условие :

Рассказ не более 15 000 знаков по счётчику АТ.

Капли дождя стекали по оконному стеклу и, превращаясь в ручейки, срывались вниз с подоконника. Ракель стояла у окна и смотрела как потоки воды превращают улицы в полноводную реку. Казалось, что кто-то силой обрушивает воду на город, чтобы смыть его с лица планеты.

Совершенно случайно подслушанный разговор не оставлял никаких сомнений. Министр по межпланетной дипломатии добился своего и теперь брак с его дегенератом сынком стал реальностью.

Больше всего её шокировало то, что отец согласился даже не возразив. Хотя знал что из себя представляет Карл и как она его ненавидит.

И вот сейчас, стоя у окна, Ракель понимала что единственный выход — бежать. Скорее всего за дверьми её апартаментов уже выставили охрану. Чтобы не убежала. Но у неё есть козырь в этой игре и имя ему Мартис.

Сквозь шум дождя послышался еле различимый свист и в следующий миг перед окном повис страховочный трос с креплением.

Не раздумывая, она распахнула окно, втянула трос и, закрепив на себе крепление, встала на подоконник.

Трос натянулся и через несколько секунд Ракель стояла на крыше, а молодой брюнет снимал с неё страховку.

— Ты как?

— Не знаю. Я до сих пор не верю. Сейчас оказаться далеко отсюда это всё, чего я хочу.

— Байк внизу, сразу за выходом для прислуги, — Мартис положил руки на плечи и легонько встряхнув заставил поднять голову. — Езжай осторожно. И не глупи.

Ракель усмехнулась, только усмешка была горькой с привкусом крови. Она прикусила губу, чтобы не заплакать. Обида, боль, предательство родного человека — и всё это так неожиданно, что даже не верилось.

— Обещай, — пальцы до боли сжали её плечи. — Я приеду через два дня. Надо убедиться, что они не напали на след и пустить по ложному. Я с тобой.

Ракель кивнула. Сейчас её союзниками были только Мартис и холодный дождь. Даже природа была на её стороне. Дождь скроет не только её следы, но и слезы, которые несмотря на попытки сдержать их всё же текли по щекам сливаясь с каплями дождя.

В старинном особняке в самом центре Агриниона было много тайных ходов. Одним из них Ракель и Мартис выбрались на улицу минуя стражу. Камеру её друг предусмотрительно вывел из строя.

— У тебя мало времени, — парень подтолкнул девушку к байку. — Камеры скоро включатся. Пусть думают, что сбой в системе. До встречи.

Ракель завела байк и узкими улочками двинулась прочь из города. Скорость. Все, что сейчас ей было нужно больше всего на свете — скорость. Выжать газ до отказа и как можно быстрее оказаться за тысячи световых лет от этого места, этого города, этой планеты. То, что сегодня произошло на рауте, повергло ее в шок. Такого предательства, да еще от самых близких людей, она не ожидала. Ее просто продали. Вот так, просто. Как рабыню, как ненужную, но ценную вещь, которая присутствовала в их жизни и ждала своего часа. И вот час настал.

Девочка из богатой семьи, золотая молодежь, она думала, что все уготованное ей — образование, брак, ее место в обществе — всего этого можно будет избежать. Потом, когда-нибудь. Что у нее есть право выбирать, как прожить свою жизнь, ведь она не какая-нибудь девушка из низов, а дочь представителей элиты города. Самого большого города на этой планете. Города, где сосредоточилась власть. И все законы, действующие в городах, состоявших в Зета-альянсе, принимаются именно здесь. Агринион — город, поражающий необычным сочетанием архитектуры народов, входивших в альянс. Центр власти, силы и роскоши.

И вот она, одна из представителей сильных мира сего, вдруг почувствовала, что ни ее статус, ни происхождение, — ничто не имеет значения. Всего лишь разменная монета в игре тех, кто правит в альянсе. И то, что ее родители принадлежат к элите — не значит ровным счетом ничего. Для нее. И сегодняшний вечер обрушил на нее эту убийственную правду.

Пелена дождя сводила видимость почти к нулю. Мокрый асфальт отражал как зеркало огни неоновых вывесок и фонарей, освещающих улицы вечернего города, свет фар встречных машин ослеплял. Несмотря на погоду, движение в городе было почти как в час пик. Сейчас важно выехать за пределы города, где нет камер, найти какое-нибудь местечко, где можно переждать дождь и хорошенько подумать. Только бы подальше отсюда.

На комм пришло сообщение: «Тебя ищут, с ног сбились. Приходится делать удивленное лицо и тупить. Ракель, ты уверена в том, что делаешь?» Еще как уверена. На душе потеплело. Мартис здорово рисковал, помогая ей сбежать. Ее единственный друг. Они познакомились два года назад, когда она бесцельно гоняла на байке по окраинам города.

Чуть не подрезав ее на повороте, он не уехал, а остановился и поинтересовался, что такая девушка делает на задворках. Мартис ей понравился. От него так и веяло силой и авантюризмом. Он предложил ей не гоняться бесцельно по улицам, а попробовать себя в гонках на байках. «Ты хорошо держишься в седле», — сказал он. Воспоминания вызвали улыбку.

Огни города погасли. Здесь она остановилась. Впереди развилка и три дороги. Одна ведет к загородным резиденциям элиты, другая к фермам и заводам, а третья… Эта дорога вела к резиденции консульств и гостей города, которые по разным причинам не желали останавливаться в городе. Одной из таких резиденций было загадочное консульство планеты Триайя с их не менее загадочными обитателями. О них много говорили, но мало кто видел. Теаре, кажется, так их называют. Не любят посещать рауты и прочие светские приемы — только политика. Только бизнес. Выбрав третью дорогу, Ракель направила байк в сторону неизвестности.

Ей нечего было терять и некуда было спешить. Дождь так и шел сплошной пеленой. Освещение на дороге было минимальным, лишь слегка обозначающим контуры дороги, чтобы не съехать на обочину. По краям росли сосны, но из-за погоды они казались размытой неровной стеной, окружающей шоссе с двух сторон. Неожиданно поднялся ветер. Достаточно сильный. Надо было скорее найти временное убежище. Где-то недалеко должна быть заправочная станция. Она запомнила ее, когда гоняла на байке по окраинам города. Вдалеке, за размытой стеной мелькнули огоньки, тоже размытые, но достаточно четкие, чтобы понять, что цель близка. Еще один поворот и она сможет отдохнуть.

Свет фар, вынырнувшей как будто из ниоткуда машины, ослепил. Всего на мгновение, но этого оказалось достаточно. Байк занесло, и следующее, что она почувствовала — удар. Ее подбросило вверх и с силой швырнуло об асфальт. Байк упал рядом и придавил ногу чуть выше колена. Боль была нестерпимой, судорога пронзила все тело. Дышать стало невозможно — из легких вырывался только хрип. «Ну вот и все, — пронеслось в голове. — Вот так все и закончится. Но все же лучше, чем…»

Сквозь шум дождя и звон в ушах она уловила звук, похожий на шаги. С трудом приоткрыв глаза, увидела склонившегося над ней… ангела? Длинные светлые волосы, алебастровая кожа и необычного насыщенно синего цвета глаза с кошачьим разрезом. Рука, протянутая к ней, была в белой перчатке. Ангел-медик? Забавно. Шлем никак не хотел сниматься, и ангел попробовал проверить пульс. Нет, это все-таки забавно, разве ангелы так поступают? Она попробовала рассмеяться, но боль в ответ на это усилие волной прошла по всему телу, и девушка отключилась.

Мужчина нащупал слабый пульс — есть. Уже хорошо. Оказать первую помощь? Но он не врач. Набрав быстрый вызов по комму, дождался ответа:

— Райс, я попал в аварию… Я — цел, но пострадал человек… Не знаю, шлем снять не смог, но пульс прощупывается… Хорошо, так и сделаю. Я возвращаюсь — готовь операционную. «Совсем еще дитя, — подумал Атран, разрывая одежду на груди пострадавшего, чтобы облегчить дыхание. — Сумасбродный маль… — оборвался на полуслове, уставившись на девичью грудь».

Продолжение следует...

Галина Евдокимова. Погоня за призраком или лесные духи предпочитают...

Галина Евдокимова

https://author.today/work/411733?c=31424706&th=31424706

страница автора https://author.today/work/436302

Их разбудили на рассвете, как только пришла весть о новом нападении.

Бертрам огляделся, разыскивая среди других рыцарей Эмара де Карне.

Он словно впервые видел друга: грязная изодранная куртка, изношенный полинялый плащ с крестом на спине, неопрятная борода, кожа, иссушенная беспощадным южным солнцем, когда-то твёрдый, а теперь увядший рот, и глаза, мерцающие в глубоких впадинах, словно искры в чёрной золе потухшего костра. В них Бертрам видел ту же муку, тот же стыд, что сжигал и его душу. Бертрам знал, что выглядит так же.

Они двинулись к собору – оставшиеся в живых рыцари, вольные всадники, присягнувшие наемники. Их возвращение во Францию было бесславным, да и карманы были по-прежнему пусты, но, хвала Господу, они живы, а епископ Клермонский нашёл для них работёнку.

Они шли, расталкивая перепуганных горожан: седых стариков, равнодушно взирающих на них из окон; неподвижных старух, похожих на огромные мешки, набитые тряпьём; молодых женщин, худых, жёлтых, бессмысленно перемещающихся среди грязи и мусора, словно каждый их шаг — последний в жизни.

Разорвав недобрую тишину громким криком, над ними пролетела одинокая ворона.

- Чувствуешь это место? – втянув носом вонь мусорных куч, мрачно произнёс де Карне. - Чувствуешь, оно как чума?

- О да, – ответил Бертрам. – Запах порчи и богохульства.

Этот городишко выглядел нагромождением прогнивших домов, перемежающихся узкими улочками. Покосившиеся крыши, раскрошившиеся дымовые трубы,обветшалый шпиль полуразрушенной церкви без креста.

Всюду воняло затхлостью и гнилью. И чем ближе они приближались к центру, тем удушливее становился смрад. Всё говорило о бедности и отчаянии.

Крысиная дыра.

Они знали, что городок уже давно стал местом мрачных шёпотов и отвратительных теней. Знали, какие отвратительные обряды проводятся в наглухо запертых подвалах, какой ужас скрывается на заколоченных чердаках.

Бертрам сжал рукоять меча, её холод успокаивал.

Когда они подошли к церкви, старший рыцарь открыл массивную железную дверь и провёл их в просторную залу с голыми каменными стенами. Здесь было холодно и сыро.

То, что Бертрам увидел, поразило его сильнее, чем зрелище нищеты, сильнее, чем резня на пути к Никее, когда их отряд наткнулся на засаду, и хорошо вооружённые сарацины сначала расстреливали их из луков, а затем добивали мечами. На длинном деревянном столе лежал командор. Бледное лицо, красные от разлившейся крови глаза. Скользнув взглядом по его телу, Бертрам увидел оперение стрелы, торчавшей в боку. Рядом с раненым стояли два монаха. По их скорбным лицам он всё понял и стиснул зубы, не позволяя слезам пролиться.

Бертрам не привык плакать.

Говорили, в бою он глух к стонам, но его жестокость искупалась прелестью непостижимой тайны, безмерностью обещаний, волшебной властью сулимого благоволения Господнего.

Когда-то в Краонском лесу седовласый монах-отшельник раскрыл пред ними двери в неведомые небесные миры. Они избрали эту лесную обитель среди многих других, рассыпанных по всей Франции, только потому, что здесь был он – Робер Арбриссельский. Именно он вдохновлял тех, кто оставил кузницы и мастерские, предпочтя мирному труду меч и седло! Тех, кто просил для себя нижайшую должность брата при представлении командору! Сильные мужчины с горячими сердцами были верны ему, были рады служить ему, умереть его волей.

Больше всего Бертрам гордился своим глубоким убеждением в верности Господу, тайным чувством своего безошибочного знания Истины.

Да, война, которую затевал Рим, вполне соответствовала и его собственным интересам. Сходя с узкого пути обедневшего рыцаря, графа без графства, жалкого бездетного вдовца, он принял твёрдое решение вернуться на стезю добродетели, как только его блуждание по дорогам Святой Земли окажет желаемое действие. Жена… Он внутренне содрогнулся. Некрасивая нелюбимая женщина с испуганными глазами и скорбно опущенными уголками рта, вечно слушавшая его с болезненным удивлением, в покорном молчании. Он слишком быстро потратил её наследство… Будь она жива, ей бы всё равно не удалось удержать его.

Бертрам во все глаза смотрел на командора. Тот приподнял голову и застонал. Зажав рану ладонью, другой рукой он сделал знак де Карне, который, опустившись на колени рядом с умирающим, накрыл его ладонь руками.

— Её видели у развалин кельтского кладбища, возле деревни Сюр-Озен, там она вызывает своего покровителя, — задыхаясь, произнёс командор, голос звучал слабо, но отчётливо: — Молю Господа нашего, чтобы вам удалось отыскать её. Торопитесь! На округу наложено проклятье: люди покрываются ужасными волдырями, посевы высыхают, вымирает скот. Люди говорят, что за этим стоит ведьма из Сюр-Озен. Она молода, сильна и полна ненависти. Сегодня понедельник, а, значит в эту ночь будет проведён обряд наречения ведьмы. Ступайте! Ступайте, и да пребудет с вами Господь!

Нет, ни епископ, ни командор, ни де Карне не знали её имя, не представляли, как она выглядит, но точно знали, что она - как и все ведьмы - была расползающейся опухолью в мире Господнем.

– Нет ли каких-нибудь примет, которые помогли бы быстрее туда добраться? – спросил Бертрам.

Де Карне наморщил лоб, обдумывая вопрос.

— Возьмём проводником отца Адемара. Он всю жизнь провёл в этих местах. Если кто и сможет показать это место, так это он.

Они дождались, пока священник выйдет из алтарной. Отец Адемар испуганно покосился на рыцарей, и улыбнулся, показав беззубые десны.

— Что за место? — спросил де Карне.

Внимательно выслушав расспросы, священник ответил, кивая головой:

– Бывшее кельтское кладбище. Мальчишкой я частенько забредал туда, разыскивая заблудившихся коз.

И, пожав плечами, добавил:

– Там только руины. Высохший колодец.

Отец Адемар насупился, словно подыскивая нужное слово:

— Мёртвые корни очень большого дерева. Ивы.

У де Карне заблестели глаза:

— Ну, что думаешь? — обратился он к Бертраму. – Руины языческого капища. Ива. Где же ещё ей быть, как не там!

— Это сумасшествие. Нужен кто-то более опытный в подобных делах.

— Ты кое-о-чём забыл, — настаивал де Карне. — Мы не раз это проделывали.

— Да, но не при таких обстоятельствах. Мы никогда не гнались за призраком…

Впрочем… Разве не за призраком гнались они, год назад отправляясь на Восток, разве не за призраком? Призраком счастья, призраком справедливости. «Кто здесь горестны и бедны, там будут радостны и богаты! Так хочет Бог!» Разве одна лишь верность долгу перед Господом двигала их выбором? Тысячеустая молва быстро разнесла по Франции вести о Клермонском соборе и предстоящем походе на Иерусалим. Тысячи крестьян и прочей голытьбы сошлись на Овернской равнине. К ним присоединились бедные рыцари, многие и прежде бились в священных войнах с сарацинами во искупление грехов.«Становитесь на стезю Святого Гроба, исторгните землю эту у нечестивого народа, покорите её себе!» По дорогам, уже проторенным паломниками, - вдоль Рейна, Дуная и дальше на юг, к Константинополю, - потянулись длинные обозы. Над их головами северный ветер теребил золотые знамена.

Лошади нервно заржали, когда раздался звук трубы, зовущей оставшихся в живых рыцарей покинуть проклятый город.

- Едем скорее, - кивнул де Карне. – У нас приказ командора, считай, самого Господа Бога, и мы его выполним.

- Едем, - ответил Бертрам, натягивая повод, чтобы успокоить коня.

И они отправились… Они, рыцари, когда-то одетые в плащи с крестами, охваченные единым духом, ясным и безмятежным, всецело преданные служению Господу. Сегодня – оборванные, тощие, немытые, но столь же полные решимости.

Сборы были недолгими, и вскоре остатки отряда мужественно преодолевали выбоины и колдобины, направляясь в глубь леса Креси. Но продвижение было медленным, и оттого долгим: приходилось то и дело отводить нависающие ветки, перебираться через поваленные стволы мёртвых деревьев. От холода и колотившей их дрожи они стали неуклюжими.

Отряд бесшумно двигался по тропинке. Был отдан строжайший приказ не растягиваться и сохранять молчание, ибо лесные духи предпочитают тишину, но Бертрам понял, что особой необходимости в этом не было. С наступлением темноты лес замер. На деревья упал лнный свет. Земля лежала беззвучная, недвижимая, сверкающая под выпавшим снегом, уничтожавшим всякий звук и всякое движение, поглощавшем все тени, душившим всякий вздох. Ничто живое не смело противиться ясности белого снега и чёрного неба. Сила и воля, тело и ум были бессильны перед натиском небесного сияния. Время от времени раздавался хруст ветки, и всякий раз при этом рыцари вздрагивали и напрягались. Они косились на деревья, ожидая увидеть врага, но ничего, кроме неясных тёмных теней, проплывавших по снегу, не видели.

За год Крестового похода они привыкли к непроходимым дорогам и кровавым сражениям, но сегодняшняя ночь сулила совсем иное. В этой тьме таилось нечто, заставлявшее волосы вставать дыбом. Они ехали на север, всё дальше от города, преследуя безымянный призрак. Дул холодный ветер, деревья стояли по сторонам, как живые, и Бертраму казалось, что за ним следит нечто холодное и жуткое.

Де Карне возглавлял отряд, восседая на спине рослого вороного коня. Он был самым младшим отпрыском древнего, но обедневшего рода, одним из множества наследников. По бокам его сопровождали два рыцаря и присоединившийся к ним один из Чёрных Братьев, некто Гвиберт, человек молчаливый и мрачный.

Бертрам как обычно занял место за боевым товарищем и смотрел на голубое сияние лунной ночи, на лес, как бы стараясь сквозь темноту и даль определить его форму и размер. Очертания колебались, утончались, растворялись в воздухе. Теперь перед его глазами была только сплошная волнующаяся синева, большое, пустое небо… Глаза закрывались, открывались, закрывались снова.

Он задремал.

Но вдруг его разбудил какой-то шум. Звук невнятный, и, слушая его, он почувствовал что-то терзающее и рвущее душу. Он вздрогнул всем телом и выпрямился, схватившись за рукоять меча и стиснув захрустевшие пальцы. На лбу выступил пот. Он огляделся. Над бесформенной тьмой леса подымались ели чёрными пятнами на фоне бледного неба, — словно куски ночи, плавающие в лунных лучах.

А ещё он понял, что безнадёжно отстал от отряда. Каким-то невероятным образом он выбрался с узкой тропы на более широкую дорожку, и перед его глазами предстало неожиданное зрелище. Из снега поднималась каменная статуя странного существа с широко расправленными крыльями и развалины небольшого каменного строения. Неподалёку торчал заросший мхами кельтский крест и огромная раскидистая ива.

Облитая лунным светом, она казалась не тем, чем была на самом деле, а чем-то иным. Каждая веточка красноватой древесины, одетая инеем, словно была живой! Казалось, соки текут в ней, подобно крови. Бертрам невольно вздрогнул, поддавшись мимолетному впечатлению.

И вдруг почувствовал, как кто-то тянет его за полу.

Он быстро обернулся, и то, что на первый взгляд показалось ему худеньким мальчиком, отскочило за дерево с удивительным проворством.

— Кто тут? — окликнул он.

Выступившую вдруг из темноты голову он принял сначала за бред, за обман утомлённого мозга. Лицо с закрытыми веками, худое и жёлтое, с длинными волосами, падающими до земли. Голова без тела поворачивалась медленно из стороны в сторону. Изумлённый, он наблюдал, как голова делалась более отчётливой, будто бы приближаясь к нему, как выступали смутные очертания туловища, ползущего на четвереньках.

Бертраму показалось, что это женщина в красном платье. Неожиданное, знакомое и противное видение. Он выругался сквозь зубы. Недоставало, чтобы такое привиделось! Да он болен, болен… Но в следующий же миг он убедился, что к нему идет… его жена!

Он переменил положение головы, но снова ясно увидел тот же призрак. Призрак продвигался всё ближе, крадучись бесшумно, подобно кошмарной тени, и теперь был совсем близко. Бертрам видел перед собой изможденное лицо, блестящую кожу на выступающих скулах, чёрные тени впалых висков и щёк, два тёмных пятна безжизненных глаз. Он смотрел зачарованный на это лицо, замкнутое и непроницаемое, как замурованная дверь.

Он спрыгнул с коня в снег.

Женщина смотрела на него влажными сверкающими глазами. Под этим взглядом исчезло и тревожное изумление, и смутный страх перед странным привидением.

– Жоанна? – Бертрам сделал шаг вперёд, но она, гневно взглянув на него, крикнула:

— Останься там! Не подходи!

Он сразу остановился с неподвижно повисшими руками, как будто эти слова превратили его в камень. Он не решался подойти.

Он снова почувствовал, как что-то коснулось его. Это прикосновение, нежное, ласкающее, произвело на него впечатление уничтожающего удара. Лицо Жоанны было спокойно и неподвижно, точно окаменело. Долго и тяжело, как траурный день после её похорон, длилось мгновенье, полное горькой печали об утраченной жизни, чувства непрощённой вины. Ему захотелось припасть к её груди, почувствовать тепло руки. Его тянуло к ней, и вместе с тем хотелось от неё бежать. Сначала он не мог двигаться, а потом не хотел. Он хотел узнать, что будет.

Охвативший его безмерный страх отнял у него волю и желание сопротивляться или двигаться. Немного он стоит, если боится встретить собственную жену. Даже умершую. Но жену! Это был не страх перед смертью, — он храбро встречал опасность и раньше. Это был не страх перед концом, а безотчетный страх перед проявлением неизвестного. Он ужасался не смерти, а сложности жизни, в которой он не мог разобраться и где всё было ему непонятно, даже он сам. Под этим взглядом постепенно исчезли и тревожное изумление, и смутный страх перед странным привидением, и он погрузился в покой.

В течение одного короткого, тёмного и одинокого мгновения он всего яснее почувствовал громадность перемены в себе самом. У него теперь другая жизнь, он другой человек — без веры в Бога, без веры в себя.

Вдруг сквозь завесу тьмы, безмолвия и времени он услышал голос, резкий и взволнованный, голос де Карне, невесть откуда взявшегося:

– Бертрам, чёрт побери! Да очнись же ты, наконец!

Де Карне стоял между ним и ведьмой, а это несомненно была она – ведьма из Сюр-Озен.

В ответ раздались проклятия, произносимые высоким протяжным голосом, пока он не оборвался в сильном крике, перешедшем в хриплое бормотанье, закончившееся глубоким долгим выдохом.

Де Карне едва успел выхватить меч, как ведьма набросилась на него и оседлала, взгромоздившись на плечи. Борьба вспыхнула с неестественной свирепостью, как нечто чудовищное, извращенное, делая и его, Бертрама, соучастником во мраке этой ужасной ночи.

Освобождаясь от оцепенения, Бертрам почувствовал внутренний удар; тело его оставалось всё так же неподвижным, словно он по-прежнему оставался в инфернальных объятиях Жоанны, и он понял вдруг, что его собственная смерть крадется за ним.

А ведьма стремительным движением отбросила Де Карне в сторону, он тяжело ударился головой о каменный крест и теперь лежал лицом кверху не шевелясь. В следующий миг ведьма уже тащила его тело, оставляя на снегу яркий кровавый след.

Затем она разделась донага. В мертвенном лунном свете обнажился живот, покрытый синяками и с жутким следом, оставленным чем-то тяжёлым, и длинные мускулистые ноги. Потом медленно окунула руку в рану на теле де Карне и густо окрасила кровью полные, красиво очерченные губы.

Её глаза вылезли из орбит, на губах пузырилась кровавая пена, словно она прокусила собственный язык.

- Шалику! - прокричала ведьма. – О, Шалику, владыка могил! Ты – полночь! Ненасытный, гложущий, полный мёртвых желаний.Ты – обитатель склизких тёмных глубин! Вижу глаза твои - мёртвые диски лун, слышу голос твой - шёпот веков - глухой, как полый барабан.

С её окровавленных губ срывались заклинания, всё громче и громче, пока звук её голоса не перешёл в бессловесные созвучия.

И тогда огромная фигура, темней самой ночи, зависла над деревьями. Сначала бесформенная, она стремительно обретала очертания. Чем бы это ни было, оно раскинуло чёрные кожистые крылья, неся с собой смрад мертвечины. Плотоядное, костлявое, с длинными когтями и зубами, вместо головы - огромный череп со сверкающими красными глазами.

Ведьма упала на колени и закрыла глаза, словно ей было запрещено смотреть на тёмного владыку, которого она призвала приношением христианской плоти и древними заклинаниями.

Рука Бертрама крепко сжала рукоять меча, и он подумал о том, сможет ли он свести счёты и с ней, и с этим существом. Он не мог смириться с мыслью, что оно может ускользнуть от него. Он держал меч в руках и намеревался убить.

Говорили, в бою он глух к стонам людей. Нет, даже в бою он слышал голоса женщин и детей. Они вопрошали, как вопрошал его сейчас демон:

– Во чьё имя убиваешь?

Он должен произнести Его имя! Но язык прирос к гортани. Он тяжело перевёл дух и лихорадочно нащупывал большой серебряный крест, который перед походом повесил ему на шею отец.

Мгновение, и когти тёмного существа царапнули ему грудь.

Бертрам понял всё слишком поздно, когда крест, висевший у него на груди, уже вспыхнул. Мгновение, и он сгорел дотла.

Когда он очнулся, уже светало.

– Ну, что, дружище, задремал? – спросил де Карне, он сидел на коне, чуть сгорбившись, прищурив серые жестокие глаза. – Мы подъезжаем. Будь готов.

Оказывается, всю эту безмолвную ночь он боролся с неосязаемым, боролся с тенями, с темнотой, с тишиной. Боролся без единого звука, бросаясь из стороны в сторону, упорно и безнадежно, как заколдованный внутри невидимого магического круга.

Бертрам нахмурился и пошарил рукой под плащом. Креста на нём не было.

Первому Крестовому походу предшествовал так называемый «Крестовый поход бедноты» или Крестьянский крестовый поход. В него отправились в основном крестьяне и бедные рыцари. Папа Урбан II обещал участникам похода отпущение всех прошлых и будущих грехов.

Наиболее известными среди добровольных пропагандистов были монах Робер д’Арбриссель и отшельник Петр Амьенский, прозванный за свой аскетизм Пустынником.

Поход продлился с апреля по октябрь 1096 года. На пути в Святую землю крестоносцы занимались грабежами и разбоем. Были почти полностью разбиты сельджуками.

Елена Станиславова. Я тебя провожу...

Елена Станиславова

https://author.today/work/411733?c=30342029&th=30342029

страница автора https://author.today/work/413860

Сиреневый плен сумерек

На перекрёстке рек...

Взгляд являет ответ,

Живой или нет человек.

(Ольга Гусева)

Калерия раздевала ёлку, которая росла рядом c дачным домиком. Январь перевалил через экватор, ослепительно светило низкое зимнее солнце, а снег, накануне насытившийся оттепельной влагой, покрылся даже не настом, а настоящей ледяной бронёй. И Калерия подумала, что вот, дни уже становятся длиннее и светлее, скоро весна, и снова наступит май…

Прозрачные пластиковые новогодние украшения, блестящие красные бантики, такая же красная мишура и смотанная в клубок гирлянда с тихим шелестом улеглись в большой пакет из «Пятёрочки», и Калерия, завязав ручки пакета узлом, отнесла его в пристройку. А затем поднялась на веранду, уселась в кресло, глотнула из рыжей керамической кружки остывший кофе и то ли замечталась, то ли задремала, одним словом, провалилась в зыбкое вязкое забытьё…

…Калерия сидит в своём любимом кресле на веранде – не на жёстком пластиковом, а на летнем – мягком и уютном. Белые ночи еще не наступили, и недавно окончательно проснувшийся от зимней спячки сад, окутали сиреневые сумерки.

Калерии достался участок на самом краю дачного массива, прямо на границе между негостеприимным на вид лесом и ухоженными, иногда разделёнными низкими сетчатыми оградами садовыми участками, недалеко от Т-образного перекрестка двух рек. Одна речка, без названия обозначенная на топографической карте, неторопливо течёт к большой воде, а вторая, совсем маленькая, можно сказать, ручей, впадает в эту более солидную. И через ту речку, что поосновательнее, к владениям Калерии перекинут дощатый мостик…

Калерии много лет. Хоть волосы ее и упорно не желают седеть, лицо уже покрылась морщинами, а тело отяжелело, колени и прочие суставы болят на смену погоды и похрустывают при каждом третьем шаге. Калерия вышла на пенсию и теперь обитает в своём маленьком дачном домике. Муж ещё работает, живёт в городе с кошкой, навещает Калерию по выходным и ещё пару раз в неделю по вечерам после работы. А дочь… о дочери отдельный разговор…

Калерия всегда была домой весьма прагматичной, крепко стоящей на Земле, но почему-то иногда её захлёстывали мысли, что та жизнь, которой она живет, вроде как понарошечная, а вот завтра, ну, или послезавтра случится чудо, и начнется какая-то другая, настоящая жизнь. Однако эта настоящая жизнь всё так и не начиналась. И в какой-то момент, когда Калерия вдруг поняла, что никакого чуда не будет, до неё вдруг дошло, что свою настоящую жизнь она прожила понарошку.

Довольно поздно родив свою единственную дочь, все свои лучшие годы Калерия положила на то, чтобы судьба дочери сложилась лучше, чем её собственная. Пусть хотя бы в жизни дочери случится какое-нибудь чудо. А повзрослевшая дочь никакого чуда не хотела. Она просто хотела успешного успеха, любовной любви, счастливого счастья. Дочь хотела жить по своим законам и решила, что любовь и забота родителей, особенно матери, уж слишком навязчивы и стреноживают её порывы к вольному полёту. И однажды дочь заявила, что хочет жить своей жизнью и отдалилась от родителей, перестала приезжать из почти столичного города, звонить и писать сообщения в мессенджере. Муж Калерии перенёс это спокойно – дескать, дочери просто некогда, а Калерии было больно.

… И вот поздним майским вечером Калерия, окутанная сиреневым мороком сумерек и забытья, сидит в мягком уютном кресле на своей веранде. Глаза её закрыты, ноздри наполнены пьянящим ароматом буйного черёмухового цвета, лёгкий влажный ветерок, дующий со стороны большой воды, нежно касается её растрёпанной, скучающей по парикмахеру стрижке – как будто мама в далёком детстве гладит её по голове… И вдруг слух Калерии улавливает какой-то странный шум, похожий на звук шагов по гравийной дорожке. Калерия нехотя открывает глаза. Перед верандой стоит мужчина. Незнакомый. Навскидку лет двадцати восьми или около того. Высокий, крепкий, красивый. Но, боже мой, какой же он странный. Дело даже не в двух длинных светлых косах, лежащих на его груди, и не в причудливой одежде (похожую она видела у реконструкторов на фестивале в Крепости). Весь облик этого мужчины совсем не соответствует окружающей Калерию действительности – как если бы он случайно подъехал к её дачному домику на машине времени из самого начала прошлого тысячелетия или из ещё более далёких времён.

– Приветствую тебя, добрая женщина. Моё имя Гестар[1] сын Вальгеста[2]. Не знаешь ли ты пути на берег?

Низкий раскатистый голос Гестара звучал глухо, как будто в его речи не хватало звонких согласных звуков. И почему-то Калерию совсем не удивило, что сказанные на неведомом языке слова ей абсолютно понятны.

– Привет, Гестар сын Вальгеста. Меня Калерией назвали, – тут наша героиня намного запнулась и вспомнила своё детское семейное имя. – Можешь звать меня Ката[2]. Тебе ведь нужен берег большой воды?

– Да, Ката, мне нужен берег моря, там меня ждут товарищи на корабле, – рокочущий бас чужака ласкал слух Калерии и буквально обволакивал её с ног до головы.

И она решилась:

– Пошли. Я тебя провожу. Тут недалеко.

Калерию удивила та лёгкость, с которой она вылезла, нет, вскочила с кресла, но наша героиня сначала отмахнулась от этой мысли. Её занимал только этот чужак со светлыми косами, которому она едва доставала до плеча. Он Гестара исходила какая-то мощная, почти звериная мужская сила, немного жутковатая, но страшно притягательная. И Калерия повела его к берегу. Через мостик, а потом кратчайшим путём через лес.

Калерия ни за что не решилась бы пойти по этой тропинке в полутьме майской ночи одна. Но если она не испугалась этого огромного незнакомого пассажира машины времени, чего ей ещё страшиться? Калерия шла между сумрачно-сиреневыми стволами деревьев на пару шагов впереди Гестара, глядя только вперёд. Днём она бы обязательно увидела корень полузасохшей сосны, коварно змеившийся поперёк тропы, но ночью его не заметила, споткнулась и распласталась на травянисто-песчаной дорожке. Однако же вовремя подставила руки.

Ладони уже зазудели и засаднили, но Калерии стало всё равно, когда её тело взлетело над тропинкой, а душа воспарила куда-то к тёмно-синему небу с каймой фосфоресцирующих в лунном свете облаков. Руки Гестара были крепкими, словно высеченные из мрамора, вот только и эти руки, и вся его плоть под несусветной одеждой были тёплыми, потому что живыми.

Калерия чувствовала удивительную лёгкость в своем теле. Она и не вспоминала, что у неё в руках и ногах есть суставы, а в спине – позвоночник, и всё это хозяйство должно было отозваться хрустом и резкой болью при падении. Её почему-то не остриженные волосы цвета тёмного шоколада рассыпались по плечам, а пальцы рук, кольцом обвивших мощную шею мужчины, – были вовсе не узловато-артритными, а тонкими и изящными.

– Куда идти? – зачем-то спросил Гестар.

– Вперёд, никуда не сворачивай.

Калерия выдохнула эти слова, и её щека уместилась было на крепком плече мужчины, но шерсть его синей рубахи показалась слишком уж колко-щекотной, и Калерия чуть подняла голову. Борода мужчины тоже оказалась колко-щекотной, а его губы – жадными и горячими. Поцелуй закончился вместе с воздухом в груди обоих. Но тут же возобновился. Их сердца перестукивались глухим стаккато[4], пока не слились в едином звучании. Калерии хотелось, чтобы это продолжалось вечно, но увы, всё рождается, живёт и умирает.

– Ты сможешь идти? – наконец, спросил её Гестар.

– Да, конечно.

И ноги Калерии почувствовали под собой твёрдую землю. Дальше по тропе они шли рядом. Рука мужчины обхватила Калерию подмышкой, так что его пальцы касались её тяжёлой налитой левой груди, подрагивающей при каждом шаге.

Лес расступился внезапно. Волны весело набегали на прибрежные камни и о чём-то с ними шептались. Видимо, не договорившись, убегали обратно, чтобы тут же снова вернуться. А чуть вдали в чернильной синеве между водой и небом виднелся силуэт приближающегося к берегу корабля с большим квадратным парусом, вероятно, выбеленным солнцем и водой, но казавшимся густо-тёмным.

– Это мой корабль, – обрадовался Гестар. – Ты пойдёшь со мной.

В этих его словах не было вопроса, только уверенность. И Гестар – у Калерии теперь язык бы не повернулся назвать его чужаком – крепко держал женщину за руку.

Пойти с ним на корабль? Душу Калерии, тело которой ещё помнило тепло этого мужчины, а губы – вкус его губ, охватила тревога, смешанная со страхом неизвестности, а в голове её резко пробудилось всегдашнее привычное благоразумие.

– Нет, Гестар. Я просто пошла тебя проводить.

С этим словами Калерия выдернула свою руку из шершавой ладони мужчины, развернулась и быстро зашагала к лесу.

Одна половина её существа боялась, что она передумает и побежит туда, к ждущему её Гестару, другая же поторапливала её и не позволяла обернуться…

…Крик вороны разорвал тишину, и Калерия вынырнула из забытья. Подёрнув плечами от лёгкого морозца, она встала, поскрипывая артритными коленями, открыла дверь домика и шагнула в его тепло, ещё хранящее аромат кофе и булочки с корицей. Внезапно звякнул телефон. Замерзшей рукой Калерия выудила его из кармана пуховика. Сообщение. От дочери.

«Мама и папа, я соскучилась. Приеду в выходные. Люблю вас. Целую.»

[1] Gestar = гость/чужак + воин

[2] Valgestr = чужестранный гость

[3] Созвучие с древнескандинавским именем Kátа (от мужского имени Káti, происходящего от прилагательного kátr = весёлый, бодрый)

[4] Стаккато (итал. staccato — отрывисто) — музыкальный штрих, предписывающий исполнять звуки отрывисто, отделяя один от другого паузами

Ярополк Ростовцев. Я не солгала вам…

Ярополк Ростовцев

https://author.today/work/411733?c=30298492&th=30298492

страница автора https://author.today/work/427795

За массивным канцелярским столом сидели двое. Один – молодой и статный черноволосый красавчик – был элегантно затянут в черный мундир драхентотера. Он самым недостойным дознавателя образом развалился на стуле, умудряясь при этом не терять изящества. На втором – каком-то потертом и линялом блондинчике средних лет – мешковато сидел серо-стальной мундир службы безопасности. Этот закаменел в позе прилежного ученика. С идеально прямой спиной. Красавчик зубасто улыбался. Потертый смотрел с усталой и брезгливой ненавистью.

– Итак, Бера, – заговорил сильным, хорошо поставленным баритоном драхентотер, – у нас с тобой старая, как мир, игра. Два дознавателя – злой и добрый. Я – добрый. Он – злой. Но – увы! – игра идет всерьез. И тебе нужно выбрать. Либо ты добросовестно дашь мне ответы на все мои вопросы, а в конце я напою тебя «светлой слезой», и ты уйдешь быстро, тихо и безболезненно. Либо… – Красавчик сделал драматическую паузу. – Либо ты поделишься своими секретами с ним. Про боль я не буду тебе рассказывать. Ты сама все понимаешь. Но женщины… Они ведь всегда хотят красиво выглядеть. Даже после смерти. Подумай, как будешь смотреться с выдавленными глазами, вырванными ногтями, выбитыми зубами, вся в ожогах и порезах. Совсем неэстетично. А ведь ты пока еще недурна собой. О, эти кудри цвета старого меда, которые не выдирали еще клочьями. О, эти очи, синие, словно весеннее небо, не знакомые еще ни с грубыми и безжалостными пальцами, ни с раскаленным шилом. О, эти полные губы, не разбитые еще тяжелым кулаком. А эти пальчики – длинные и тонкие. На ни обязательно наступят грубым ботинком. Ах да, запамятовал. Совершенно. Тебя же потом живой в землю зароют. Жуткая смерть. Мне даже представлять себе это больно. Словом, подумай. Хорошо подумай. Мы дадим тебе целых пятнадцать минут. Сейчас мы покинем этот кабинет. А когда вернемся я сразу стану спрашивать. Если ответы удовлетворят меня, он уйдет один, а ты останешься со мной. Ненадолго. Если – нет, он заберет тебя с собой.

Они дружно встали и вышли. Щелкнул дверной замок.

Бера прекрасно знала, о чем будет спрашивать красавчик. Она бы даже могла сказать правду. Но кто поверит, что она всего лишь пыталась остановит жемчужную лихорадку? Слишком много Чужих Тварей. Они просачиваются сюда постоянно. Нет, она бы и сама могла не поверить. Остается лгать. Чем красочней, тем лучше.

Это пришло, будто вспышка яркого, бьющего по глазам и ослепляющего света. Она увидела, словно наяву. Она поняла, что именно расскажет, и поняла, что сумеет описать все так, чтобы они поверили. Она уже ждала их возвращения. Нетерпеливо ждала.

Они были пунктуальны.

Красавчик смотрел теперь колким взглядом и ухмылялся криво – нехорошо ухмылялся.

– Начнем, Бера. Ты нагая танцевала ночью с бубном. Не вздумай отрицать. Это твердо установленный факт.

Ну да, она даже знает, кто донес на нее. Дёрте Шольц.

– Кого ты пыталась впустить в наш мир?

Вот. Давай же. Начинай. Ты видела. Ты и вправду видела.

Голос внезапно сел. Она заговорила с трудом. Но так даже было лучше. Выглядело правдивей.

– Ночью… Ночью это было. Не тогда, когда обряд. Перед тем. Я спала вроде крепко. Но проснулась вдруг, будто под ребра кто пнул. Ночь ненастная выдалась – ни луны, ни звезд. В комнате темно совсем. А тут темень разорвалась сразу, как ткань рвется. Почудилось даже, будто треск слышу. Разошлось порванное, а там свет. И клубится, клубится что-то. Сразу не разобрала. Потом поняла. Буря это. Жуткая буря. Марево желтое. Верно, песок метет. В мареве – разрывы, а в них – небо зеленое. Не наше небо. Мне страшно стало. А потом еще страшнее. Из клубов этих – тигр. Я в зверинце тигра видала – здоровенного. Но этот больше, много больше. Глаза яростные. Клыки оскалены. Будто демон. Но зверь не сам появился. На его спине молодая женщина сидела. Смуглая такая, черноволосая. Ну, как эти, которые тут кочуют. Синти. И юбчонка короткая, как у них всегда. А верх маленький без рукавов, и живот голый. Босая. Точно синти. А украшений… Руки чуть ли не до плеч в браслетах, ожерелья в несколько рядов, обруч на голове или что-то вроде, серьги большущие. Все сверкает, переливается. А на ногах татуировка синяя. Смотрит она прямо на меня. И видит. Видит же. Я б сквозь пол провалилась от взгляда этого. А она вдруг усмехнулась, да и говорит: Перепугалась? И правильно. Меня надо бояться. Но я тебя выбрала. Сделаешь, что велю, не трону. И твоих там всех тоже. Их жемчужная лихорадка морит. Откроешь мне следующей ночью дверь, не будет лихорадки. А не откроешь вымрете все. Ты последняя помрешь. Похоронишь всех сперва. Ну, я ей и пообещала. Только что-то не вышло у меня. Но вот так все и было.

Ухмылка драхентотера стала драконьей.

– Красивая сказочка. И почему я в нее не верю? – Он повернулся к безопаснику. – Бесполезно. Не хочет по-хорошему. Забирай ее, Курт.

В голове у Беры что-то с треском взорвалось, и она явственно услышала низкий, чуть хрипловатый голос, каким поют джазовые певицы:

– Скажи: Я не солгала вам. Просто скажи.

И, ничего уже не соображая, Бера отчаянно закричала:

– Я не солгала вам! Не солгала!

Треск рвущейся материи заглушил ее крик. Пространство лопнуло, и из прорехи обрушилось на растерявшихся дознавателей громадное тело. Рухнул, ломаясь, стол. Бера грохнулась на пол. Два истошных вопля мгновенно оборвались. Кровь забрызгала стены и потолок. Голова Курта со стуком откатилась к двери.

– Хватит, Воин! – прозвучало, словно удар хлыста.

Зверюга заворчала, но тут же бросила терзать тело драхентотера. Смазанный промельк, и синти сидела уже на спине тигра.

– Жить хочешь? – с насмешкой поинтересовалась она у скорчившейся на полу Беры.

Та только головой затрясла.

– Вставай! – приказала синти.

Бера подчинилась, хотя это и стоило ей немалого труда. Железные руки синти вдруг стиснули ее плоть. Рывок – и вот она уже каким-то вьюком болталась на спине зверя, животом на его хребте.

– Вперед, Воин! Вперед!

Мощным прыжком зверь влетел прямо в зеленое небо.

Тигр безудержно мчался куда-то. Бера болталась на его спине, испытывая страх, тошноту и головокружение. Перед ее глазами беспорядочно мелькали жалкие клочки зеленого неба, красной растрескавшейся земли, желтого и оранжевого песка. Обрывки реальности мгновенно возникали из ниоткуда, судорожно мельтешили и исчезали в никуда, усиливая хаос. Бера не выдержала и зажмурилась. Плотно. Но вот скачка замедлилась, и женщина рискнула вновь открыть глаза. Наконец – трава. Обычная зеленая трава. Тигр остановился, и ее просто скинули в эту самую траву. Она лежала и не шевелилась. Ей не хотелось даже дышать.

Рядом с ней, прошелестев травой, остановились босые ноги. Ворчливо прозвучал голос похитительницы:

– Не прикидывайся. Тебе вовсе не так плохо.

Да, конечно. Не ты же вниз головой болталась. И не ты башкой об пол грянулась, когда твоя зверюга выродков этих потрошила. Да и пытать не тебя собирались.

Синти опустилась на колени подле нее и положила одну руку на лоб, другую на горло. Бера вздрогнула.

Придушит, придушит…

Из ладоней хлынул жар. Почти обжигающий. Бера уплывала в неизвестность, покачиваясь на горячих волнах. Руки переместились. Та, что была на лбу, припала к горлу, другая оказалась под левой грудью. Сердце, только что исполнявшее дикий танец, забилось ровно и степенно. Новое перемещение. Новая волна жара. Ладонь на солнечном сплетении.

– Спи!

Мир выключился мгновенно. Снов не было…

Какие-то шелесты, шорохи. Сознание неохотно возвращалось. Кажется, у нее ничего не болело. Если это не потому, что она подохла, то оно здорово… наверное… Бера очень осторожно приоткрыла глаза.

Синти сидела прямо напротив, скрестив ноги, и с интересом ее разглядывала. Бера чуть повернула голову в одну, в другую сторону. Не кружится.

Кстати, тигра нигде не видно.

Бера попыталась сесть. Вышло. Без проблем.

Синти тут же протянула ей здоровущую лепешку, и Бера осознала, что жутко голодна. Лепешка была вкусной, сладкой, сытной, и женщина полностью погрузилась в процесс ее поглощения. Потом она даже крошки постаралась собрать с травы. Синти с улыбкой подала ей вместительную флягу. Бера осторожно от отхлебнула. Что-то травяное. Приятное. Синти заговорила все так же ворчливо:

– У тебя была неплохая попытка одурачить этих. Но нашу беседу ты придумала скверно. Глупо. Не страшно. И они не поверили. И я не синти. Хотя тоже кочую. Зови меня Путницей.

Бера набралась смелости. Лепешка, наверное, придала.

– Зачем я тебе?

Синти… тьфу ты… Путница громко расхохоталась.

– С бубном хорошо пляшешь. Спляшешь и для меня.

Такого Бера не ожидала и растерялась совершенно.

– Но я… Бубна ж нету, – промямлила она.

Путница вновь рассмеялась.

– Будет бубен. Для того мы и здесь.

Из леса мягко вышел тигр. Вид у него был довольный. Он развалился на траве и принялся вылизываться, громко урча. Ну кот и кот.

Путница легко поднялась.

– Идем. Здесь недалеко.

Они нырнули в лесную глубь. Бера никогда особо не разбиралась в деревьях. Знала лишь самые распространенные, но таких точно не встречала. Черные стволы, черные ветви, а листва все же зеленая. Листья смахивали на перья какой-то большой птицы.

Серебристо-серый туман, лениво колыхаясь, медленно поднялся из-под их ног. Деревья темными тенями проступали сквозь него. Туман дышал, клубился, двигался, перетекал из себя в себя же. Но мерещилось, будто танцуют смутные и химеричные древесные стволы. Некоторые деревья неожиданно стали походить на человеческие силуэты.

Смутно, все стало смутно.

Но Путница шла уверенно, не замедляя шаг. Старалась не отстать и Бера.

Прорвались. Туман начал редеть.

Они вышли к могучему дереву, стоявшему особняком. Вокруг него не росло ничего, кроме травы. Пустынный круг был изрядно большим. Толстый ствол дерева покрывала молочно-белая кора. Листва была серебристой. В ветвях располагался большой грубо сколоченный помост. На нем стоял сплетенный из лозы шалашик.

Приблизившись к дереву, Путница залихватски свистнула. С помоста, явно сама собой, упала веревочная лестница.

– Следуй за мной, – велела Путница и полезла наверх.

Бера последовала за ней. Взобралась и замерла. В шалашике сидел со скрещенными ногами высокий нагой мужчина. Глаза его были закрыты. Плоть высохла и потемнела. Он не дышал. Рядом лежал большой бубен, весь испещренный узорами. На бубне – колотушка с головой медведя.

– Он мертвый, да? – шепотом спросила Бера.

– Нет, – тихонько ответила Путница. – Он не мертвый и не живой. Между жизнью и смертью. А душа его где-то бродит. Устанет от своих странствий и вернется сюда снова. Но с ним можно говорить.

Путница сделала шаг вперед и низко поклонилась.

– Приветствую тебя, могучий. Дозволь потревожить тебя просьбой.

Правая рука сидящего слегка шевельнулась. Или показалось?

Но Путница уверенно продолжала:

– Здесь плохо сейчас. Очень плохо. Вот сестра твоя. Она пойдет, чтобы зло остановить. Со мной пойдет. Дай ей свой бубен, могучий. Пусть он звучит снова. Пусть он поет снова.

Путница опять поклонилась. Повисла тишина. Бера боялась шевельнуться

Испорчу что-нибудь. Вдруг испорчу.

Казалось, ответа уже не будет. Но рука сидящего шевельнулась снова. И бубен с колотушкой вдруг оторвались от помоста и медленно поплыли прямо к Бере. Она протянула руки, бережно взяла дар из воздуха и согнулась в низком-низком поклоне. Рука могучего дрогнула почти незаметно.

– Идем. Отпускают нас, – шепнула Путница.

Как они спустились, как добрались обратно, Бера не поняла. Она словно выпала из реальности. Бубен зачаровал ее.

Путница куда-то исчезла, а Бера осталась сидеть на траве с бубном в руках, по-прежнему не замечая ничего вокруг. Она легко водила пальцами по обечайке, нежно и ласково гладила ладонью шершавую поверхность мембраны. Ей хотелось поцеловать бубен, но она почему-то боялась осуществить свое желание.

Бубен… он… он прекрасен… Овальный, с восемью выступами-рогами. Словно… словно роза ветров… Роза… И рисунки… Вот – солнце, вот – месяц. А это? Кто-то тихонько прошептал: Проходы.Проходы в иные миры. И духи, что чутко, неусыпно стерегут их. А тут? А тут – звери.

Одна фигурка притянула к себе ее взгляд. Кто? Медведь? Медведица. Бера. Сестра? Нет, Мать.

Она вглядывалась и вглядывалась в эту фигурку. Коснулась ее пальцами. Все поплыло перед глазами. Штормовым морем зарокотал вокруг лес. Нет, не этот. Другой, северный, первобытный. Он наплывал со всех сторон, умело брал ее в кольцо. Деревья раскачивались сильнее и сильнее. В их шуме, в их громком гудении все яснее слышалось: Бера.

Бера! Бера! Бера! – ритмично твердили они.

Вот же… Вот… Появилась! Она шла на задних лапах, раздвигая передними стволы. Она гнула громадные деревья, будто траву.

Бера! Бера! Бера!

Ее шерсть была угольно-черной. Ало пылали глаза. Временами она останавливалась, оглядывалась вокруг, издавая короткий отрывистый рык. Слово искала кого-то.

Бера! Бера! Бера!

Один ствол с треском переломился и тяжело рухнул, круша подлесок. Еще один. Деревья стонали.

Женщина вдруг поняла, что стоит посреди прогалины, на которую вот-вот выберется многотонное чудище. Выберется и попрет прямо на нее. Следовало бы испугаться и попытаться бежать. Но страха не было. Желания убраться подальше тоже, и она осталась на месте.

Упал еще один ствол, и медведица тяжело шагнула на прогалину. Ее глазки, которым полагалось быть подслеповатыми, зорко и остро уставились на Беру.

Глазки. Да. Для нее-то глазки, для меня – глазищи.

Зверюга шумно втянула воздух и двинулась к Бере, ловя ее запах.

И две Беры сейчас встретятся. Радоваться? Или все же ноги уносить? А, поздно уже.

Медведица вдруг наклонилась, ловко подхватила женщину двумя лапами и поднесла к самой морде. От резкого едкого духа зверя у Беры вмиг дыхание перехватило. А зверюга смешно шевелила носом, принюхиваясь к ней. Вдруг заурчала довольно и облизала женщину шершавым языком.

Будешь плясать, в бубен стучать, – внезапно прозвучало в голове у Беры. – Тяжело плясать. Трудно. Но справишься.

Что-то где-то отчаянно заскрежетало. Не стало мира. Ничего не стало. И Бера растворилась в этом тотальном отсутствии всего.

Ой, больно! Кто-то силой выдернул ее. Откуда? Из ниоткуда. Боль отпустила, и она поняла, что на ее голове снова лежат ладони Путницы.

– С бубном заигралась, – констатировал очень недовольный голос.

– Медведица, – с трудом просипела Бера. – Пришла медведица.

В глазах у нее стоял туман, сквозь который проглядывал смутный силуэт Путницы.

– Должна была прийти и пришла, – прозвучал ответ.

В глазах прояснилось, и Бера четко увидела сильно расстроенную Путницу.

– Что мне с тобой делать? Пора нам уже. А ты опять валяешься. Как плясать станешь?

Ответить на этот вопрос не получалось. Бера сомневалась даже в своей способности встать. Про пляску и говорить нечего. Она почувствовала себя виноватой.

– Прости, – прозвучало уже лучше, четче; по крайней мере, способность говорить нормально начинала возвращаться.

– Одно средство осталось. Уж дотащу тебя. Недалеко.

Саднящее чувство вины заставило Беру попытаться встать. Путница помогла ей. Но стоять выходило не очень. Бера просто повисла на Путнице.

– Идем.

Легко сказать. Путница действительно ее волокла. Шипела что-то сквозь зубы на неведомом языке. Бранилась наверняка. А кто б не бранился?

Они петляли между черными стволами. Трава под ногами была то зеленой, то желтой, но не сухой – просто золотисто-желтого цвета. Местами попадались мелкие голубенькие цветочки. Наконец Путница затащила Беру в глубокий и широкий овраг. Они медленно поползли по дну. Но вот впереди вырос черный камень. Подползли ближе, и Бера поняла, что это не просто камень – каменная голова с крупными и резкими чертами лица, высеченными довольно грубо. На голове было что-то вроде круглой шапки. А вместо глаз – большие голубые камни. На самом деле на глаза они не слишком походили. Не хватало зрачков. Но Бере сразу же почудилось, будто голова очень внимательно за ней следит. Не добродушно, не зло – присматривается пока. Определяется.

За головой открылось небольшое озерцо, из которого вытекал ручей, убегавший дальше по дну оврага. А из овражной стенки небольшой водопадик ниспадал в озеро. Приглядевшись, Бера увидела, что вода извергается не просто из склона. Нет, из склона торчит большущая рыбья голова. Сома, похоже. Из пасти этого сома струи и бьют.

Путница усадила Беру на землю на краю озерца.

– В воду лезть надо. Одежки сама стянешь или помогать?

Бера честно попыталась раздеться самостоятельно, но без помощи Путницы ничего не вышло. Голая, Бера на четвереньках забралась в воду. Вода оказалась теплой и приятной. Бера села на дно так, что из воды торчала только голова.

Путница громко фыркнула.

– Так и сиди. Поймешь, когда вылезать.

Бера послушно сидела. Сперва не происходило ничего. Только дышать легче стало. Потом зазвучала музыка. Флейта. Мелодия была совсем простой, но очень нежной. Словно повинуясь ей, вода вокруг Беры пришла в движение. Струи кружились, обтекали сидящую, ласкали ее кожу – сильнее, сильнее. Женщине чудилось, будто вода проникает во все ее поры, пронизывает плоть, течет по жилам вместо крови – страшновато, но так… так приятно… Бера медленно впадала в транс. Она плыла в темно-синем облаке сквозь море оранжевых вспышек. Все ее тело гудело и вибрировало. Эта вибрация… Тягучее и медленно нарастающее наслаждение… Вспышка – огненная, гулкая… Багровый поток потек сквозь плоть… Или плоть потекла сквозь поток?.. Она закричала? Или это кричала каменная голова? Черты изваяния исказило, искорежило то же наслаждение. Широко распахнулся рот, и забился в нем каменный язык. Голова вопила. Колокола… Колокола откликались. Где? Где-то под водой. В глубинах глубин. Бера завыла – тихонько, громче, неистовей. Зеленые молнии из желтой, яростно клубящейся тучи прицельно били по воде. Торжествующе бурлила Сила, переполняя изнемогшую в ее тисках плоть. Наслаждение стало немыслимо острым. Оно хлестало, как плеть. Каждый удар высекал крик Радости. Радость плясала дикий танец. Взрыв смял и изорвал в клочья реальность. Бера выпала, вывалилась из транса. Она стояла в воде с воздетыми вверх руками и медленно приходила в себя.

Сила залегла внутри нее. Она уже не была экстатически неистовой, но мощь ее не уменьшилась – задремала, готовясь проснуться в любой момент, чтобы совершить то, что совершить должно.

Бера вылезла из воды. Налетевший ветер мгновенно высушил тело. Женщина натянула ветхие одежки. В овраг мягко спрыгнул тигр. Путница уселась ему на спину.

– Давай сюда! Быстро!

Бера приблизилась, и Путница помогла ей взобраться на тигриную спину. Ни страха, ни даже робости Бера при этом не испытала.

– Держись за меня. Крепче.

Тигр огромными скачками помчался куда-то. Вскоре стало ясно – куда. Они вернулись на прежнее место. Бубен и колотушка дожидались Беру, лежа в траве. Женщина хотела слезть, чтобы подобрать их.

– Нет, – резко прозвучал голос Путницы.

Бубен с колотушкой медленно поднялись в воздух. Тигр вновь рванулся с места. Они отчаянно неслись в неизвестность. Бубен и колотушка летели следом, не отставая.

Через лес, через лес, через лес. Стремглав. Деревья убегали прочь, расступались, сторонились. Бера намертво сомкнула руки на талии Путницы. Только бы не упасть, только бы не упасть, – стучало в голове. И она не упала.

Тигр вылетел на опушку – на вершину холма. Несколько десятков метров – и обычный луг заканчивался. Будто обрубил кто. Дальше безо всякого перехода начиналась красная пустыня с редкими кляксами травы. А еще дальше…

Подвижная желтая мгла. Она трепетала, колебалась, дышала. Но вроде пока стояла на месте. Или нет? Или смещалась все же к лесу, медленно, почти незаметно? Бера не понимала. Она вообще не понимала, что тут творится. Хотела ли понять? Надо, да. Наверное. Но лучше бы просто бежать. Подальше да побыстрее. Бе-жать. Но Путница ж не даст…

– Ну-ка слезай! – велела Путница

Бера послушно сползла со спины Воина. Колотушка и бубен тут же прыгнули ей прямо в руки. Бера ухватила их привычными движениями и почувствовала секундный прилив уверенности. Но взгляд снова уперся в желтое марево, и уверенность растаяла.

– Что это? – спросила Бера с лютой безнадегой в голосе.

– Злоба, – с отвращением выплюнула Путница. – Ваша. Человеческая.

А ты – не человек? Тогда кто?

– Зло-о-оба, – тупо и тягуче повторила Бера, по-прежнему ничего не соображая.

Кажется, Путница прочитала ее идиотские мысли.

– Да. Я не человек. А кто? Тебе того знать не надо. Целей будешь. А вот про злобу скажу. Злоба – не просто мерзкая дрожь внутри двуногого. Это сила, реальная сила. Она накапливается внутри, вытекает наружу. Когда из многих льется… из очень многих… она просто мир разъедает, дырявит его. Натурально дырявит. А в дыры лезет всякое. Злоба ж и притягивает. А тут… Тут своего хватало. Да еще ваше в дыру просочилось. И – нате вам. Какие-то люди здесь уцелели еще. Но если это не убрать… Ваш-то мир пропащий совсем. В этом еще жить можно будет. Сначала все начинать. Вот пусть здешние недобитки и попробуют все сначала. Слабые они совсем. Но оно и к лучшему. Пока опять в силу не войдут, мир свой снова разрушать не станут. Поживут еще какое-то время.

Бера даже не пыталась переварить услышанное. Потом. Если будет какое-нибудь потом.

– А я? Я – зачем? – голос дрожал и срывался.

Путница посмотрела на нее с сожалением. Мол, простого не понимает, совсем беда.

– Я ж сказала уже: плясать будешь, в бубен колотить. Прямо тут, на холме. Остальное я сделаю. И с холма ни ногой. Я мерзости этой не по зубам. Да и Воин тоже. А тебя сожрать может. Поэтому, чтоб ни случилось, по макушке этой прыгай. Поняла?

Бера испуганно кивнула. Путница ехидно усмехнулась.

– Боишься. Хорошо. Правильно. Бесстрашные дураки слишком быстро гибнут. Главное, чтоб страх тебя совсем не победил. Гляди-ка! Заметили нас.

Бера, только что ловившая каждое слово и движение Путницы, обернулась. Желтая мгла активно зашевелилась. Она лезла вверх – в самое небо, полностью перекрывая весь окоем. Внутри ее что-то металось и мелькало, но с холма было не разобрать, что там происходит.

Вот мгла выбросила широкий оранжевый язык, который медленно пополз к холму. Все ближе, ближе, ближе. Жуткая какофония внезапно обрушилась на Беру, оглушая и заставляя голову гудеть. Мгла шумела разноголосо. Нечленораздельные выкрики, разбойничий посвист, истерический смех, безумных хохот, горестный плач – все смешалось, слилось в единый гул.

– Пляши! – яростно крикнула Путница, и тигр понесся вниз по холму – встречь подступающей мгле.

– А-а-а-и-и-и-и! – пронзительный вопль Путницы на миг заглушил голоса мглы.

А Бера замерла в недоумении.

Плясать? Но… начинать-то надо с призыва духов. А те… те немногие, что откликались ей… они ведь остались там… Кто придет? Кто отзовется?

Жутко взвыл ветер. Сквозь вой пробивалось противненькое подленькое хихиканье. Мерзкий гнусавый голосишка пропел:

На горе сидит шаманка –

Конченая наркоманка,

Проглотила мухомор,

Чтоб средь мышек вызвать мор.

– Врешь, тварь! – зло прошипела Бера и ударила в бубен.

– Хэйя-хэйя-хэй! Хэйя-хэйя-хо!

Она медленно пошла по кругу. Бубен бил все быстрее и быстрее. Шла быстрей и она. Шла, часто перебирая ногами.

Эгэ-гэй! Мои вы реки!

Сладкие мои вы реки!

Кровью в жилах вы течете,

По моим струитесь венам.

Эгэ-гэй! Меня услышьте!

Хоо-хо! Мои деревья!

Вы, высокие деревья!

Вы шумливы, говорливы,

В моем сердце вы шумите.

Эгэ-гэй! Меня услышьте!

Бубен зашелся отчаянной мелкой дробью.

Вы, девицы,

Вы, сестрицы!

Каждая с льняной косою.

Вы, девицы,

Вы, сестрицы!

Пляшущие ночью темной,

Мою душу охраняя.

Я смиренно к вам взываю:

Помогите! Помогите!

Гнусь я, как трава под ветром…

И она шаталась, закачалась из стороны в сторону.

По земле качусь, как камень…

Прижимая бубен и колотушку к гуди, она рухнула на землю, упала на спину, перебирая ногами, поползла на спине.

И волчком вращаюсь быстро…

Вскочила, закрутилась, закружилась. Бубен снова заговорил, зарокотал.

Эй, вы! Воронов семь черных!

Прилетайте, вы нужны мне,

Очень вы нужны сегодня.

Прилетайте, прилетайте,

Закружитесь надо мною,

Над моею головою.

Она подпрыгнула, почти взлетела и, прокрутившись в воздухе, мягко приземлилась на ноги.

Эгэ-гэй! Волков семь черных!

Прибегайте поскорее!

Очень вы нужны сегодня.

Прибегайте, становитесь,

Становитесь предо мною

Нерушимою стеною.

Она задрала голову и завыла по-волчьи. Громко, протяжно.

Но в ответ… в ответ не было отклика. Тишина и пустота. Бубен рыдал, умоляя пустоту.

Мгла уже заползала вверх по склону. Ветер взвизгивал тонко. Потом на нее обрушился громоподобный хохот, рвавшийся из десятков глоток. Хохот оглушил ее, заставил согнуться. Ниже, ниже. Пригибал, прибивал к земле. Бубен всхлипнул и смолк. Духи тоже молчали. Духи не слышали ничего.

Провал… Такой знакомый провал… Она не смогла остановить жемчужную лихорадку. Не смогла избежать ареста. А теперь бессильно дергается на холме. Глупая, никому не нужная, пустая внутри.

Она даже палачам нормально соврать не сумела. И страх не помог.

Сейчас мгла влезет на холм, и она будет жалеть, что ее не запытали до смерти дома. Она закрыла глаза и увидела маленькую девочку, кружившуюся с детским бубном на лугу. Увидела себя. Тогда за такими, как она, как ее мать, еще не охотились, как за зверьем. Потом... потом с матери живьем содрали кожу… Бера превратилась в вечную беглянку. Задержалась в одном селении надолго… Пришла расплата… Нет, не пришла еще… Сейчас… здесь настигнет…

– Ду-у-ухи-и-и! – взвыла она из последних сил.

Тишина. Пустота.

Вдребезги разбитая этим молчанием, этим отсутствием, Бера все ниже и ниже клонилась к земле. Вот выпустила она из рук бубен с колотушкой, упала на колени и лбом коснулась травы. И словно удар током прошил все ее тело. Женщина повалилась на бок и беспомощно задергалась в конвульсиях. Белая пена потекла изо рта. Алые огненные вспышки ослепляюще сверкали перед глазами. Алость сменилась чернотой – слепотой. Но в черноте забрезжило нечто. Слабенькое жемчужное сияние медленно, постепенно превращало мрак в сумрак. Сквозь этот сумрак неспешно всплывал образ трепещущего, гнущегося леса. И запел хор детских голосов:

– Бера! Бера! Бера! – старательно выпевали, выводили они.

Бера… Медведица…

И Беру-женщину будто за шкирку кто-то оторвал от земли. Слова песни застучали в сознание стуком бубна.

Как? Она… она уже снова бьет в бубен? Да вот же… Раскаленная колотушка обжигает ладонь. Яростно поет светящаяся багрецом мембрана.

Песня выплескивалась из пляшущей, неистово скачущей женщины, из нутра ее, из самого сердца наружу – в мир:

Мать моя с косматой шкурой,

Матерь, гнущая деревья,

Как былинки, как тростинки,

Их ломающая резко,

Мать моя, услышь мой голос.

Я зову тебя из пыли,

Я зову тебя из праха,

Из-под крыльев бури желтой.

Мать моя, приди на помощь,

Защити меня от смерти,

Защити меня от бездны,

Что весь мир пожрать готова.

Низкое угрожающее рычание зазвучало в ответ. Казалось, прямо из земли выросла чудовищная медведица – черная, будто сердце мрака. Поднялась на дыбы, взмахнула передними лапами, грозя ими подступающей буре.

Новый взрыв рыка. Этот рык… он… он же призывный…

И откликнулся долгий протяжный вой. Семь зверей – семь гороподобных черных волков с синими глазами-звездами – шли к ним, растянувшись цепью. Семь воронов размером с большого орла летели над ними, с хриплым торжествующим карканьем.

Вот оно, твое войско, Бера! Храбрая Бера Хауэр!

Внезапно сквозь желто-оранжевую пелену Бера увидела Путницу. Вокруг нее из крутящейся и визжащей мглы непрерывно возникали лица, хари, морды – человеческие и получеловеческие, звериные и совсем чудовищные. Они распахивали рты и пасти, высовывали языки, скалили зубы, пытались вцепиться в Путницу или Воина. Тигр вертелся волчком, вставал на дыбы, нанося мощные удары передними лапами. Путница рубила обеими руками, будто двумя мечами. Попавшие под лапы и руки хари со стонами лопались, словно мыльные пузыри, осыпались наземь угольно-черным прахом. Ветер тут подхватывал этот прах и уносил прочь с лихим посвистом.

А волки двинулись вниз по склону холма. Глаза их разгорались все ярче и ярче. Но вот синева выплеснулась, из звериных глаз вырвались ветвистые молнии, кромсая мглу. И сразу же пелену прорвали клювы и крылья воронов. Мгла завизжала сильнее, истошнее.

От тяжкой поступи медведицы дрожал и трясся холм. Исполинская туша просто вдавилась во мглу и погнала ее вниз.

Бера скакала и кружилась, не ощущая усталости.

Посреди страны широкой,

Посреди страны пляшу я.

На отростках позвонков я,

На спине холма пляшу я.

Не одна сейчас пляшу я –

С днем, померкшим полинявшим,

Чтобы день линялый цветом

Наполнялся, наполнялся,

Чтобы ожил, засветился,

Озарился светлым солнцем.

И от всей земли широкой,

От таинственного неба,

От глубин его бездонных,

От страны, вокруг лежащей,

От восхода и заката

Я взываю и взываю,

Призываю, призываю,

Призываю одоленье

На оранжевую бурю,

Призываю прекращенье

Всех губительных болезней

И здоровье крепче стали

Для существ совсем зачахших,

Призываю мощно счастье,

Благоденствие и милость

На людей, во мгле сокрытых.

Буревая мгла отползала, постанывая и поскуливая, и уже очистила почти весь склон холма. Но вот где-то в самом нутре мглы раздался оглушительный звук – словно слон протрубил. Темный, почти черный, силуэт начал медленно проступать, проявляться из сплетения желтых и оранжевых буревых потоков. Сперва он был довольно бесформенным и походил на человеческий – только великанский. Но вот очертания стали четче. Еще четче. Тварь полностью выступила из мглы.

Бера тихо испуганно охнула. Доводилось, ох, доводилось лицезреть кое-каких монстров, прорывавшихся в родимый мир. Но эдаких… Не-е-ет, подобного не бывало. Это… и обозвать-то как, непонятно…

Голова твари больше всего напоминала птичью. Без перьев только. Голая, бурой кожей обтянутая. Да шипы еще, будто вставшие дыбом волосы. Точно посередке башки длиннющие, а с боков поменьше. Виски выстриг пьяный парикмахер. Клюв громадный, ярко-алый, разинутый. Что-то вроде зубов в нем… нет, вроде зубьев пилы. Глазищи круглые, черные. А уши… Розочка из битой бутылки – как есть розочка. Мускулистое тело шерстью покрыто – короткой и бурой. Жесткая, верно. Шипы из нее тоже пробиваются, но реденько. Зато руки ими все поросли. Пальцы на руках длинные когтистые, а ноги так и вообще птичьи. Естество мужское чуть не до земли свисает.

Чудище противно заблеяло. И тут на груди его, там, где соски у людей, распахнулись еще два глаза – зеленые, горящие, страшные. Они так впились в Беру. Женщина мгновенно запнулась, покачнулась, едва не упала. Накатила, захлестнула волна слабости. Сердце заколотилось вдвое быстрее, отчаянно рванулось прочь из грудной клетки.

Бера-медведица, взревев, метнулась к твари. Но как стена перед ней выросла. Прочная, упругая. Мать-медведица билась в нее, а та отбрасывала ее назад. На помощь устремились волки. Но тщетно. Молнии их гасли, а тела отскакивали все от той же стенки. Не помогли и таранные удары воронов.

Глаза… Глаза проклятущие… Взгляд их пронзал плоть, будто вполне материальное оружие. Ранил… Больно… Да если б только это! Он… Он словно пиявка. Сосет, силы вытягивает, жизнь.

Колени дрожали все сильнее. Ноги бунтовали, отказываясь держать тело. Но руки намертво вцепились в бубен и колотушку. Еще немного и она так и рухнет, не выпуская шаманских орудий. Говорят, где-то люди вешают на дерево бубен рядом с могилой шамана или шаманки. Повесят этот? Или он к прежнему хозяину вернется?

Бубен, дружочек, помоги хоть ты! Тоже не можешь? И я не могу… Пропадаю… Пропадаю…

Дрожь поползла от ног вверх. Тряслось уже все тело.

Холодно. Руки, как ледышки. Ног не чувствую вовсе.

Вспышка. Слепну.

Вдруг… Внезапно… Переменилось… Что-то… Все переменилось. Руки сжимают… Что это? Лук, стрела…

Я же в жизни не стреляла! Я не могу, не умею!

Кто-то перехватил управление руками, и руки уверенно натянули тетиву. А глаза уже выцеливали тварь.

Стрела прянула кометой с длинным пылающим хвостом. Тварь заблеяла, забелькотала, дернулась, пытаясь уклониться. Поздно! Стрела вошла точно под левый глаз. Тот, что на груди. С мерзким и непристойным громоподобным звуком тварь взорвалась. Пламя заплясало среди танцующей мглы свою собственную пляску. Желто-оранжевая пелена прорвалась в нескольких местах.

А Бера упала. Последней мыслью было: Что ж ты, немочь бледная, на ногах-то не стоишь? Она проваливалась в прорву обморока, полностью осознавая свое падение. Наверное, долетела до самого дна, но осознание угасло. Сознание угасло.

Наконец-то… финал…

Умерла? Умерла. Сомнений не осталось. Все вокруг говорило об этом.

Черные деревья, изломанные изогнутые, будто перевернутое изображение ветвистой молнии. Нет у них листьев — одни колючки. Пыль. Ветер с тонким повизгиванием крутит то там, то здесь серые, бурые, черные пылевые смерчики. Редкие пучки черной травы, острые, словно хорошо заточенный нож. Черные колючие кусты.

Если бы хоть что-то зеленым увиделось. Если бы… Был бы шанс на возвращение. Но все черное, серое, бурое. Шансов нет.

Песок. Черный песок. Босые ноги тонут в нем по щиколотку. Горячо. Жжется. Больно. А впереди земля, усыпанная мелкой острой каменной крошкой. А вон покрупнее обломки торчат.

А-а-а-а! Кто кричит? Ее крик. Кровь. Ее кровь. Льется обильно из разодранных ступней. Но нельзя повернуть. Будто кто-то невидимый на веревке тянет. Другой невидимка в спину подталкивает.

Больно! До чего же больно! Серое небо. Все ниже, ниже, ниже. Падают крупные капли. Дождь. Горячий дождь. Его струйки противно шипят на голых плечах. Больно! Волдыри вздуваются, лопаются. Язвы рвут кожу, и сочится из них кровь.

Ступни уже онемели, полностью потеряли чувствительность. А дальше лед. Черный лед. Широкий ледяной язык. Пройти по нему. Омертвелыми босыми ступнями.

За что?

Ты знаешь. Ты взялась, но не смогла ничего.

Я застрелила тварь.

Не ты. Ты не сумела. Теперь иди. Вперед! Вперед!

Больно! Как же больно!

Драхентотер. Без руки, с разорванной, развороченной грудью, со вспоротым животом и вытекшим левым глазом. Тянет уцелевшую руку с хищно скрюченными пальцами, подвывает по-собачьи. Сейчас. Сейчас. Схватит. В волосы вцепится.

Земля раскрывается со смачным причмокиванием. Тянет драхентотера в себя. Он воет — громче, отчаянней. Чавканье. Половина драхентотера, цепляясь руками за камни, пытается отползти прочь. Еще один земляной рот. Чавканье. Сгинул драхентотер. Совсем сгинул.

Иди! Вперед! Вперед!

Ступни примерзают ко льду. Не оторвать. Не станет ног, придется ползти. Вперед! Вперед!

Нет, все-таки конец этой ледяной полосе. Дальше пыль. Просто пыль. Просто серая пыль. Не просто! Ноги вязнут. А силы… кончились силы. Ватные руки. Ватные ноги. Башка набита ватой. Вата не хочет думать. Вата не может думать. Не надо мыслей!

Лечь! Лечь! Лечь!

Как мягко. Но пыль лезет в нос, в уши, в глаза! Не видеть! Не слышать! Не чуять! Раствориться в пыли!

Умираю? Опять? Разве можно повторно? Кажется, можно…

Скажите мне, пожалуйста, это все-таки новая смерть или какое-то продолжение старой? Я не понимаю! Я ничего не понимаю!

Пыль. Почти утонула в пыли. Попробую перевернуться. Вот. Удалось. Но пыль внутри. В глотке, в животе, в легких. Кажется, в каждой клеточке тела.

Зашумели сильные крылья, поднимают пылевую бурю. Пылевые плети хлестнули по коже. Птица. Черная птица. Ворон? Но какой же огромный! Склюет? Мощные острые когти вцепились в тело. Больно! Опять! Неужели ж нельзя так, чтоб без боли. Люди ради избавления от нее умереть пытаются. А вот не помогает!

Птица взмыла ввысь, таща тело в когтях. Куда мы? Что это? Дерево? Черная гладкая кора металлически блестела. Стальное дерево? Птица стремилась. к верхушке. Там ожидало здоровущее неопрятное гнездо, сплетенное как попало из железных прутьев. Птенцов в нем не было. Сама сожрет?

Птица разжала когти и уронила добычу в гнездо. От удара из глаз хлынули слезы. Птица опустилась рядом. Перья… перья тоже стальные. Как блестят! Черное облако окутало птицу. Тьма держалось долго. Но вот… Теперь похитительница обзавелась человечьей головой и тяжелыми налитыми грудями. Крылья превратились в руки. Лицо владелицы гнезда было… бледным и каменным каким-то, недвижным. Но красивым и правильным. У статуи головешку спилили, да вороне приделали. Глаза… Вот они-то живые. Яростные, безжалостные и черные.

Глаза птицы так и впились, вцепились в пленницу. От взгляда мороз по коже. Страшно. Сильные грубые руки безжалостно ухватили Беру, притиснули к груди. Тугой набухший сосок оказался прямо перед глазами. Капля молока блестела на нем. Чего она хочет? Сосок уперся в губы. Струйка горячего молока ударила из него. Пить? Бера послушно втянула сосок в рот и зачмокала. Молоко обжигало. От него кружилась голова, словно от хмельного. Но Бера пила, медленно впадая в транс. Но вот руки оторвали ее от груди и подняли в воздух.

Мамочки! Вишу… вишу за краем гнезда. Высоко! Разобьюсь же! Руки разжались. Стремительный полет. Воздух свистит в ушах. Могучие корни все ближе. Что? Как?

Земля меж корней задрожала и выгнулась дугой. Будто громадная кошка под землей гнула спину, поднимая на хребте слои почвы.

Трещина. Еще. Земля лопнула. Черная щель расширялась и расширялась. Края ее расходились все дальше. Раззявленной пастью распахнулся темный провал. Не в силах сдержать вопль Бера полетела в пропасть, неслась сквозь тьму, билась о стенки, отлетала от них, как мячик, и жалобно визжала. Удар. Она врезалась в мягкий упругий мох и, полежав минуты две, неуклюже, но упрямо поднялась на ноги.

Пещера. Да тут город запрятать можно!

Из черноты выступали чудовищно массивные колонны сталагнатов, светящиеся пульсирующим синим огнем. Грохот, скрежет. Две колонны рухнули, разбрызгивая по сторонам осколки. Сокрушая все на своем пути, между колонн лезла, протискивалась гигантская голова, а следом и вся туша. Медведица.

Та, что пришла на помощь в бою была громадной. Но эта… Словами не опишешь. Она приближалась, оставляя за собой груды обломков. Еще рывок. Медведица нависла над Берой, сверля ее близорукими маленькими глазками. Женщина в испуге отступила, а зверюга, причиняя новые разрушения, рухнула на бок и открыла доступ к истекающим молоком соскам.

Не кочевряжиться. Скорее. Еще обозлится чего доброго.

Цепляясь за длинную жесткую шерсть, Бера ползла, чтобы припасть к источнику. Вот. Уже. Молоко опять обжигало. Женщине казалось, будто оно кипит, клокочет прямо у нее во рту, в глотке. Молоко переполняло Беру. Сейчас по жилам вместо крови потечет!

Я пьяна. Совсем пьяна. Хватит молочка! Спать!

Бера привалилась к горячему боку медведицы и закрыла глаза. Но сон не пришел, нет. Видение надвинулось на нее.

Рослый шаман плясал на холме, высоко поднимая ноги. Вместо бубна в руках у него был лук, и тетива мелодично гудела под сильными пальцами. Лица плясуна Бера разглядеть не могла. Шаман натянул на себя оленью шкуру. Голова с громадными рогами полностью затеняла его лицо.

Шаман кружился вертелся волчком. Против солнца вертелся. До ушей Беры донесся голос:

Быстро, быстро побежал я,

Быстро, быстро, чтоб спуститься.

Я кружился, я кружился,

А теперь, раскинув руки,

Мигом в птицу превращаюсь,

В горькие ныряю воды,

В мертвую ныряю землю.

Теперь лук сжимала правая рука шамана.

Хэйя, хэйя, хэйя, хэйя!

Раскинув руки и не выпуская лука, упал он на землю и медленно стал погружаться в нее. На мгновение сгустилась непроглядная тьма. Но почти сразу вновь забрезжил свет, и Бера опять увидела шамана. Он шел по узенькой тропке, узкому языку бурого камня между серыми скальными стенами, то и дело задевая стены плечами.

Справа и слева от тропы выросли две огромные черные скалы, похожие на изготовившихся к смертному бою быков. Внезапно шаман замер просто на половине шага. Так и остался стоять с занесенной ногой, не ступая ею на тропу. А скалы с грохотом сшиблись, разбрызгивая искры, и медленно начали расходиться. И тут шаман прыгнул, пролетел сквозь узкую щель и покатился по земле. Нет, не по земле. Черный блестящий камень распростерся повсюду, куда только достигал взгляд. Камень… Везде камень… Один только камень… А скалы… скалы вновь замерли в ожидании.

Шаман мигом вскочил и побежал, понесся дальше — вперед, вперед, вперед. Каменная поверхность резко оборвалась. Дальше громоздились черные песчаные дюны. Шаман остановился и запел:

Я пришел в пустую землю,

Где живой не слышен голос.

Черные пески повсюду –

Там, где голоса не слышно.

Дальше –черные овраги,

Там, где голоса не слышно.

А в песках кишат лягушки,

Злые черные лягушки.

Она скакала навстречу, разбрызгивая песок. Черная, как мрак, с корову ростом. Ага, и рога на башке похожи. Корова и есть. Но с блестящими когтищами на лапах. Когтищи-то с руку человеческую. И клыки тигриные в пасти. А пасть, как чемодан. Лягушка! Ха!

Лягушка заревела. Не коровой уж — быком.

Шаман натянул лук. стрелы на тетиве не было. Но когда тетива зазвенела, воздух разорвал огненный росчерк. Лягушка взревела вдвое сильнее, повалилась на бок, суча лапами. А шаман двинулся дальше, проваливаясь в песок едва ли не по колено.

Медведица вдруг заворочалась шумно, разбивая видение в осколки.

Бера просто не успела ничего понять. Взлетела могучая лапа и моментально смела ее с пола. Она летела, неслась сквозь черный туннель непонятно куда.

Вижу, вижу я долину.

Вся травою зеленеет,

И кустарник весь покрылся

Зеленеющей листвою.

Рядом поросль голубая

Пробивается сквозь землю.

Будет мой поход удачен.

Туннель распахнулся в свет, и Бера выпала на траву — голубую и зеленую траву. Завозилась, вставая. Поднялась. Шаман неподвижно стоял рядом. Теперь она узнала его. Там, в лесу, он казался древним и иссохшим. Сейчас… не было у него возраста. Но зеленые глаза смотрели ясно, остро, молодо. Нагое тело под шкурой было сильным и мускулистым. Хищный ястребиный профиль притягивал взгляд и внушал почтение.

— Иди! Лезь! — коротко приказал шаман.

Бера повернулась туда, куда указывала его рука. Там возвышалась стела из черного камня с широкой дырой посередине.

— Лезь в дыру!

— А ты? — жалобно спросила Бера.

— Мое странствие не окончено. Но мы встретимся. Давай! Уходи!

Бера приблизилась к стеле, ухватилась руками за край дыры, подтянулась и вновь полетела куда-то. Во тьму….

Тьма нехотя отступила.Бера лежала, раскинув руки, на вершине холма. Распахнувшиеся глаза увидели бледно-зеленое небо.

Вернулась! Да, вернулась!

Она села. Сил для этого хватило. Силы… Бера ощущала их. Нет, они не бурлили в крови, не клокотали, не кипели. Они залегли где-то внутри тяжелым пластом, готовые подняться из этих глубин. Когда? Когда потребуется. А сейчас их просто хватало, чтобы сесть, встать, идти.

Путница, как и раньше, сидела рядом, скрестив ноги. Видно, любимая поза.

— Наконец-то! Очухалась.

— А это… — пробормотала Бера. — Злоба?

Путница улыбнулась одними уголками губ.

— Все. Песок один. Но место здесь проклятое. Надолго. За ним глаз да глаз нужен. А то снова заведется дрянь. Другие места еще чистить надо. Работы тебе хватит.

— Мне? — испуганно пролепетала Бера.

— А кому ж? — Путница насмешливо фыркнула. — Я, понятное дело, наведываться стану. Но изредка. Недосуг мне тут торчать. И еще одно. Я-то людей убивать не люблю жутко. Но знакомцев твоих Воину порвать велела. Знаешь почему?

— Н-нет, — Бера аж заикаться стала; не хотела она этого знать, совсем не хотела — страшно же.

Путница почувствовала ее страх и безжалостно ухмыльнулась.

— Через дыры, что тут проедены, из вашего мира пробраться можно. Ежели умеючи. А драхентотер мог. Только не знал об этом. Про второго понятия не имею. Но вдруг. Вот чтоб не узнали. Только ж там наверняка еще такие есть. Следить надо, чтоб не пролезли. К людишкам здешним тебя отведу. Жить у них будешь и следить за всем.

Бера судорожно сглотнула.

— А они меня… ну… не прибьют?

Погонят, куда в чужом мире бежать? — заполошно засуетилась мысль.

Путница успокаивающе потрепала ее по плечу.

— Тебя я им представлю. Меня они уважают. И боятся. Правильно, кстати, делают. Тебя тоже уважать станут. А так вообще… Одичали они совсем, но не слишком злые. Которые слишком, те уж глотки друг другу поперервали, да и все. Уживешься. Глядишь, и друга себе найдешь.

Бере почему-то сразу вспомнился шаман.

Далеко он. Ох, далеко.

Путница поднялась.

— Ладно. Довольно болтать. Поехали к людям.

Рядом мгновенно возник Воин. Женщины взобрались на зверя, и тигр начал спускаться с холма…

Хелен Визард. Шутка времени

Хелен Визард

https://author.today/work/411733?c=30293758&th=30293758

страница автора https://author.today/work/428813

2042 год. Москва. Кремль

— Экстренное заседание высших чинов министерства обороны объявляется открытым, — с напыщенной торжественностью произнес секретарь в звании подполковника.

— И сразу к делу без прелюдий! — министр обороны раскрыл красную гербовую папку. — В связи с угрозой уничтожения величайшего культурного наследия дружественное нам египетское правительство попросило военную поддержку для охраны плато Гиза.

Генералы задумались, молчали.

— И это наша армия?! — подождав минут пять, прорычал министр и, нахмурившись, рявкнул: — Анисимов! У тебя есть что?

Пожилой генерал-лейтенант поднялся, вытянулся по стойке «смирно».

— Есть, товарищ генерал-полковник! Но…

— Никаких «но»! — осадил начальник и вдруг, задумавшись, добавил: — У Анисимова «но»? Почему «но»?

— Прототип, хороший прототип, товарищ генерал-полковник. Только в полевых условиях не успели обкатать. Лета ждали.

— Так, Анисимов! Берешь свой прототип, отряд десанта — сам наберешь надежных ребят, ремонтную бригаду и вместе с ними самолетом дуешь в Гизу. Сегодня!

Генерал-лейтенант отрапортовал:

— Так точно! Разрешите удалиться на сборы?

— Иди!

2042 год. Каир. Плато Гиза.

Огромный танк песчаного цвета грохотал гусеницами по развороченному асфальту экскурсионной дороги. На башне и боках, как клещи на пчеле, обустроился десантный отряд в новейшей экипировке, увешанный оружием. Внутри вместе с танкистами ютились Иван Андреевич Анисимов, опытные ремонтники в лице Потапыча и Михалыча и молодое дарование — программист, электрик и инженер Василий, называемый всеми «Умником». Водитель вырулил бронетехнику на древнее кладбище, аккуратно пристроил между мастабами.

— Приехали! — отрапортовал он, переходя на режим динамичной маскировки.

Анисимов вылез на башню, пару раз чихнул, на что получил единогласное «Будьте здоровы!». Пыль оседала на корпусе и солдатах. Генерал-лейтенант осмотрелся, отдал первый на новом месте приказ:

— Ночуем здесь! Разведгруппа ищет выгодную позицию, остальные ставят палатки, Потапыч тестирует ходовую и борткомпьютер, разворачивает батареи, Умник с Михалычем за кошевых!

— Почему я? — воспротивился Василий, будучи единственным гражданским. — Я учился коды писать, а не половник держать!

— Михалыч! Найди помощника у десанта, а ты, гений компьютерный, разворачивай полевой санузел. Мы на территории культурного достояния человечества, значит, должны сами быть культурными.

Василий несильно стукнул кулаком по старым камням с полуразрушенными иероглифами: до него дошло, что он с дури променял кастрюлю на сортир. Делать нечего. Сам виноват. Опустив голову, он, молча, побрел к грузовому отсеку танка.

Иван Андреевич обошел чудо инженерной мысли — первый электротанк. Военный полжизни мечтал о технике, независимой от топлива, боеприпасов и толстой брони. Прототип двигало электричество, на нем стояла электромагнитная пушка и даже броня усиливалась электромагнитным полем, что позволило увеличить размер техники, не утяжеляя ее. Идеальная бронемашина для одиночных боевых действий в труднодоступных районах. Особой гордостью для военного стали универсальные бесконтактные батареи, способные производить электричество от солнца, ветра или водного потока.

Михалыч закончил разогревать ужин на электроплитке, оповестил весь личный состав. Гречка с тушенкой, с черносмородиновым напитком вприхлебку согревали души, за сутки затосковавшие по родине. Разведотряд доложил о белее выгодной позиции в трех километрах, но Анисимов решил заночевать здесь и выдвинуться утром. Часовые сменились. Механики развернули электрокупол над ближайшими строениями.

— И пусть только попробуют снова из меня сделать смотрителя туалета, — проворчал Умник и, проходя в палатку мимо мастабной стены с иероглифами, снова ударил рукой по разрушенным знакам. — Раньше никто с этим не заморачивался!

Анисимов еще сладко спал, когда его разбудили часовые.

— Иван Андреевич! Товарищ генерал-лейтенант!

— Что? — непонимающе посмотрел тот на десантников и внезапно вскочил, схватил пистолет. — Что?! Напали?

— Милашевич и Борисов исчезли. Их нет. Даже следов на песке!

— Меняем позицию! Немедленно! Будите всех!

— А потом выяснится, что их похитил пришелец по имени Ра, - донесся ироничный смех из угла палатки, где спал программист. — И танк он тоже утащил…

Генерал вздрогнул и, как был в нижнем белье, выскочил на улицу, забежал за угол. Боевая машина, по-прежнему, стояла между мастаб. Только вот… Не было пачки сигарет, оставленной в дыре между блоков, как и самой дыры. Усыпальница красовалась ровными стенами. Соседка тоже не отличалась древностью. «Батареи!» — мелькнуло в голове Анисимова. Он, тяжело дыша, забежал в палатку, наспех оделся, командировал ремонтников на проверку оборудования, разведчиков на осмотр периметра и выбранного места. Через полчаса генерал слушал доклад, что батареи целы, не считая испорченных ножек, передислокация невозможна — там стоит какое-то строение, которого вечером не было.

— Товарищ командир! — в палатку влетел молодой десантник, светясь от радости, как лампочка. — Мы лазутчика поймали!

— Сюда его! Полалакаем! Васька, тащи свой переводчик!

Умник настраивал прибор, ворчал под нос, когда разведка приволокла сопротивлявшегося полуголого мальчишку со связанными за спиной руками.

— Вы чего его раздели? — недовольно прошипел Анисимов, вспоминая, что дома его ждет трое внуков — ровесников пленника, поднял плед и укутал того.

— Он такой и был! — возмутился старший десантного отряда, бросил под ноги генерала отобранные колчан со стрелами, лук и тяжелый изогнутый меч.

— Что за маскарад? Клуб любителей старины? Умник, ты там скоро?

— Готово, Иван Андреевич. Спрашивайте его.

— Твое имя, что ты здесь делаешь? — медленно, четко произнес каждое слово Анисимов.

Прибор выдал голосовой перевод. Лазутчик непонимающе смотрел на военных.

— Как тебя зовут?

В ответ тишина и испуганный взгляд.

— Не работает твоя хрень, Васька, — выдохнул генерал.

— Все работает, — выдал в свое оправдание программист, — только арабский египетский, видимо, не его язык.

— Вполне возможно. И рожа у него не арабская. Одёжа тоже.

— Надеюсь, что в базе данных найдется что-нибудь. Сигнала от спутника нет, интернета тоже.

— Ду ю спик инглишь? Шпрехен зи дойч? Пар ле франсе? — генерал продолжил допрос.

Переводчик неожиданно озвучил фразы на русском. Василий пожал плечами и что-то буркнул про недоработанный прототип.

— А ну-ка, парни, — озаренный идеей, Анисимов схватил прибор и вплотную подошел к пленнику, — потормошите его, чтобы хоть что-нибудь сказал.

Крики, несильные подзатыльники не выбили из мальчишки ни звука, и лишь когда Михалыч принес от разобранной палатки кусок металлической трубки и повертел ею в руках, тот что-то залепетал на непонятном наречии.

— Пощадите, я ничего не знаю, — перевел прибор.

Программист глянул на строку с языком и присвистнул:

— Иван Андреич! Древнеегипетский! Смотрите сами!

— Чертовы реконструкторы! Тут война назревает, а они в игрушки играют! Или не играют?

Генерал задумался, присел на складной табурет, поднял оружие. Он внимательно осмотрел лук, вытащил стрелы из колчана, пригляделся к мечу.

— Двое пропали и следов не осталось. Говоришь, связи нет… — отрешенно произнес Иван Андреевич. — Так, правильно, ее и нет, потому что спутника ни одного не летает.

— Как не летает? — испугался «Умник». — Надо в аэропорт и домой.

— Нету аэропорта! Нету! Не построили еще! — вскочил Анисимов, понимая, где они сейчас. — Пирамиды построили, гробницы построили, а аэропорт еще нет! Как нас занесло сюда?

— Куда сюда? — вставил свое слово молчавший все это время Михалыч. — Мы же на плато Гиза, как и планировалось генштабом. В двадцать первом веке…

— …до нашей эры, — поставил точку генерал. — Плюс-минус тысяча лет.

Михалыч громко чертыхнулся, на что получил выговор от начальника. Василий зашмыгал носом, причитая «как же моя техника…».

— Солнце светит, электричество есть, прорвемся! — подытожил Анисимов. — Разведгруппа со мной, остальные «боевая тревога». Ждете нас и держите оборону.

С помощью переводчика генерал объяснил лазутчику, что тому бояться нечего, что он хочет переговорить с начальством, а, лучше, с правителем. Мальчишка кивнул, повел отряд чужаков за собой.

Приглядываясь к местности, опытный военный сразу подметил следы вооруженных стычек: обломки стрел, обрывки ткани с коричневыми пятнами, припорошенные песком, а кое-где и торчащие из песка обглоданные шакалами кости. Видно, что вооруженные стычки шли долго и беспощадно.

Иван Андреевич готовился увидеть достаточно профессионально экипированную армию с колесницами, лучниками, копьеносцами и тяжелой пехотой, но, когда увидел побитых небритых грязных мужчин в разодранных, заляпанных кровью набедренных повязках, лежащих у костров и жующих хлеб вприкуску с зеленью, сердце генерала сжалось. Подле воинов лежали каменные топоры и обсидиановые лезвия, примотанные тряпками к деревянным длинным и коротким палкам.

— Вооруженьице, — горько усмехнулся Анисимов, оглядев царскую армию, и снова повторил просьбу мальчишке: — К главному нас веди!

Тот подбежал к дальнему костру, видимо, к одному из своих начальников, получил затрещину, вернулся к гостям, что-то затараторил, размахивая руками. Генерал ничего не понял, прибор-переводчик коротко выдал, что начальник не доверяет лазутчику. Фараоновы воины, наконец-то, обратили внимание на чужаков, зашевелились, схватились за оружие, стали подниматься.

— Что делаем, товарищ генерал, — поинтересовался десантник, передернул затвор автомата.

— На помощь зовем! Свяжись с «Умником», пусть Михалыч командует и катит машинку прям по нашим следам. И побыстрее.

Через полминуты прозвучал доклад, что танк трогается в путь.

— Так, парни! — тихо отдал приказ Анисимов. — Местных не калечить, нам минут пятнадцать бы продержаться.

— Фейерверк можно?

— Можно, но экономно.

Египтяне окружили отряд Ивана Андреевича, что-то кричали, размахивали копьями, били топорами по щитам. В ответ генерал громко завопил «ура-а-а!», десантники подхватили победный крик, запалили сигнальные огни, уложили нескольких худосочных врагов на лопатки. Египтяне притихли. Русские тоже. Обе стороны изучающе поглядывали друг на друга. Анисимов считал про себя минуты. «Пятнадцать!» — только успел подумать он, как по округе разнесся грохот тяжелой техники, вылетевшей из-за стены чьей-то разграбленной усыпальницы.

— Ура-а-а-а! — снова затянул генерал.

Перепугавшиеся местные бросились в рассыпную, побросав оружие. Михалыч вылез на башню.

— Без единого выстрела, товарищ генерал!

— Молодцы! — похвалил командир.

Однако, спокойствие продолжалось недолго. Под грохот походных барабанов во главе с фараоном в красно-белой короне и леопардовой шкуре возвращались беглецы с явным желанием намять бока чужакам.

— Мы пришли с миром! — выкрикнул Анисимов сначала на русском, потом на древнеегипетском: — Мы не хотеть война!

Армия остановилась. Еще с полчаса правитель изучал чужаков на расстоянии, потом приблизился, сопровождаемый личной охраной, ощетинившейся бронзовыми изогнутыми мечами.

— Хека Мы-не-хотеп! — он так внезапно начал свою речь, что Иван Андреевич не успел включить ушедший в спячку прибор, и лишь со следующей фразы последовал перевод: — Я, Владыка Обеих земель Небхепетра Монтухетеп, приветствую тебя и спрашиваю, зачем ты пришел на мою землю!

— Мы держим путь домой. Мы можем помочь тебе, — провозгласил прибор на древнеегипетском речь генерала. — Мы можем победить врага твоего.

— Мерикара? Этого зазнавшегося князька? Он непобедим! Вас мало, а его воинов много!

— Дело не в количестве, а в качестве, — выдохнул Анисимов, переводчик промолчал.

— И в смекалке со сноровкой, — добавил Михалыч, но умная техника не подобрала подходящих слов для ушей Небхепетры.

— Я и мои воины победить Мерикара! Ты мирно править страной!

— А почему он? Может, другой лучше? — спросил техник.

— И изменим ход событий? Что в учебниках написано было? Я-то хорошо учил мировую историю. Монтухетеп Второй вышел победителем из войны, а будет другой — кто знает, каким станет будущее. Про эффект бабочки слышали?

Солдаты и обслуживающий персонал закивали в ответ.

— Великий Небхепетра, — закончил свою речь генерал. — Мои воины будут сражаться рядом с твоими. Мерикара будет повержен!

Правитель опустился на колени, воздел руки к небу. За ним последовала и его армия. К такой благодарности русские солдаты не привыкли, но и прерывать церемонию восхваления не стали — мало ли, обидятся местные вояки.

— А мы будем учить их из автоматов стрелять и в рукопашке биться? Так во всех боевиках делают, — полюбопытствовал Васька, подключая переводчик к карманному заряднику.

— Отставить боевики! — серьезно ответил командир. — Нас тут не должно быть. Наша задача — поднять боевой дух и подсобить незаметно. Это их война, пусть сами побеждают и победные песни о себе слагают.

Отряд под командованием Анисимова расквартировался неподалеку от лагеря египтян. Из мальчишки-лазутчика получился неплохой связной между двумя командующими. Неделя прошла в тишине. Об армии Мерикары не было ни слуху, ни духу.

— Жалко, что деталек тут нет, — посетовал Василий, глядя на безоблачное небо, — я бы дрончик смастерил, окрестности прочесал.

— Ладно. Возьми из ремкомплекта, только потом верни, – разрешил генерал.

Два дня «Умника» не было ни видно, ни слышно. Он приватизировал одну из батарей, два ящика с деталями и ушел на древнее кладбище, изредка заглядывая за едой и всякими мелочами. И лишь на третье утро Василий появился в лагере с неказистым, но работоспособным дроном.

— Что смог, Иван Андреич, — не по-армейски отрапортовал программист.

— Запускай. Посмотрим на окрестности сверху.

Мерикара со своим войском обнаружился на полусотне километрах на север. Небхепетра созвал военный совет, пригласил Анисимова. Командующие настаивали на оборонительной тактике, лишь Иван Андреевич сухо произнес:

— Атакуем. Быстро и внезапно. Только сильные, выносливые, молодые. Остальные разыгрывают сцену обычной лагерной жизни. Отвлекающий маневр. Выдвигаемся ночью.

Фараон удивленно посмотрел на генерала: подобная тактика шла в разрез негласно принятым законам войны.

— Зачем так?

— Победы хочешь?

— Да.

— Воинской славы хочешь?

— Любой царь этого хочет!

— Тогда слушай и делай!

С заходом солнца четыре отряда крепких воинов под командованием Небхепетры быстрым шагом двинулись на север. Техники зарядили батареи, подготовили оружие. Василия оставили в лагере, чтобы следил дроном, давал навигацию и во время боя сообщал информацию о противнике.

Лишь с рассветом танковая бригада и десант под командованием Анисимова помчались вслед за египтянами. Пехота с легкостью двигалась по прямой, в то время как тяжелой бронетехнике приходилось выбирать дорогу, что с успехом и делал «Умник». Через пару часов танк догнал основное войско. Изучив последние разведданные, фараон приказал своей армии разделиться на части, незаметно заходить с боков, центр же оставался за русскими солдатами и чудом инженерии будущего.

— В бой! — отдал приказ Анисимов, завидев в бинокль мальчишку с белым сигнальным флагом.

Танк полетел по бездорожью, поднимая клубы пыли и оглушая ревом двигателей. Десант в бело-синих полосатых платках, повязанных поверх касок, держался за башню. Завидев брешь у нападавших, воины Мерикары бросились вперед в надежде зайти с тыла, но их путь преградило «чудовище, изрыгнувшее синее пламя». Удар электропушки пришелся в холм далеко за лагерем, но этого зрелища было достаточно, чтобы повернуть неприятеля вспять. Десантники стреляли в воздух из автоматов, бросали сигнальные шашки и гранаты подальше от людей. Спектакль удался на славу: испуганный противник сдался на милость победителей, сам Мерикара с небольшой охраной бежал, преследуемый царскими воинами.

Небхепетра вернулся в столицу. Народ ликовал, воины несли на плечах скромную добычу и вели пленных. Танк же замыкал победное шествие, сопровождаемый солдатами в современной экипировке с атрибутикой царской армии.

— Что будет с людьми Мерикары? — поинтересовался генерал, шагая рядом с фараоном, хотя, изначально не планировал вмешиваться в дела древнеегипетские.

— Живые убитые, — последовал гордый ответ.

— Ты убьешь их?

— Зачем? Раньше убивали. Потом перестали. Потрудятся год на строительстве моего «Дома вечности», а потом по домам пусть идут.

Анисимов облегченно вздохнул.

В присутствии жрецов и военачальников при большом стечении народа фараон Небхепетра награждал русских воинов отличительным знаком храбрецов — ожерельем с тремя золотыми мухами.

— Жалко фотки на память не будет, — вздохнул Михалыч и резко поднял голову вверх, привлеченный усиливающимся стрекотанием. Над десантом и ремонтной бригадой парил Васькин дрон. Техник радостно выругался: — Вот же шельмец!

Из толпы вышел «Умник» с пультом управления в руках. Он прибыл вместе с частью египетской армии, оставленной на плато Гиза и вернувшейся в столицу после получения известия о победе.

— Будут вам и фотки, и видюшки, и чем похвастаться перед внуками, — рассмеялся Василий, за что тут же был награжден пекторалью с оком Гора с шеи самого́ правителя.

Столица Мен-Фе ликовала еще месяц. Обреченные на невозвращение молодые десантники быстро нашли себе невест и даже сыграли свадьбы. Анисимов в компании Михалыча и Потапыча каждый вечер бродил вокруг танка, пытаясь разобраться в «шутке времени». Устав от компании шумных египтян, Васька присоединился к начальнику и техникам. Иван Андреевич в очередной раз прокручивал вслух события первого вечера на плато: кто что делал, говорил и даже ел.

— А ты ничего не трогал? — на полном серьезе спросил генерал «Умника».

— Ну, двинул разочек по стене с их «буковками», когда меня сортир полевой отправили развертывать.

— Покажешь на месте, где и что трогал! Михалыч, Потапыч, собирайте всех, и на танк! Будем пробовать вернуться. Получится — хорошо, а нет… Вернемся сюда и будем жить поживать, да добра наживать.

Десантников пришлось вытаскивать из постелей, объяснять каждому что сказать жене, чтобы не волновалась, Василий сам, но с неохотой, занял место в бронетехнике.

— Она расстроилась, когда сказал, что иду на войну и могу не вернуться. Плакала… — посетовал один из парней.

— Сработает — вернешься домой, не сработает — к своей египтянке детишек дарить, — осадил Анисимов. — Хватит нюни распускать! Еще раз услышу нытье — десять нарядов по разворачиванию полевого сортира вне очереди поставлю!

Военные притихли, расквартировались на танке. Тяжелая машина неспешно поползла по темным улицам, освещая дорогу прожекторами, и провожаемая еще не уснувшими горожанами. К полуночи отряд Анисимова был на позиции, каждый стал повторять свои действия, Васька в том же месте пару раз ударил по стене, лег рядом с генералом и техперсоналом.

На утро в палатку вбежали часовые.

— Товарищ генерал! Докладываем! Без происшествий за последние двенадцать часов!

— Милашевич! Борисов! Живые! — воскликнул Иван Андреевич, выскочил из спального мешка и, как был в нижнем белье, заключил десантников в крепкие объятия. — Сработало! Васька! Сработало! — и посмотрел в сторону, где спал программист. Но там никого не было. — Умник! Где ты?! Василий!

Анисимов оделся на скорую руку, обежал весь лагерь, заглянул в каждую палатку, но парня нигде не обнаружил. Генерал подошел к той злосчастной искрошившейся стене, отправившей их в прошлое, пригляделся и охнул от неожиданности: на камнях красовалась выцарапанная, сильно потрепанная веками надпись на русском, которой раньше не было.

«Не переживайте за меня, Иван Андреевич! Я решил остаться. Повезет, женюсь на дочке фараона, стану визирем. Моей родне привет передавайте, скажите, что влюбился и остался в стране пирамид. Ваш «Умник» Василий».

— Вот тебе и шутка времени. Надеюсь, эффекта бабочки не будет… — облегченно выдохнул мужчина и твердым шагом направился на утреннее построение.

Еще три месяца отряд Анисимова бессменно охранял плато Гиза. Вид грозного танка, стоявшего на возвышенности и испускавшего электрические разряды в виде молний, работал против чужаков лучше снарядов и пуль. Так ни разу не вступив в бой и дождавшись установления порядка стране, русские воины вернулись на родину. Иван Андреевич не доложил начальству об их фантастических приключениях, как и велел молчать остальным, а на вопросы «Откуда иероглифы на броне танка» отвечал просто и однозначно: «На память местные оставили», не уточняя, какие именно «местные».

Лара Грин. Чёрное, тёмное и дождь

Лара Грин

https://author.today/work/411733?c=31865837&th=31865837

страница автора https://author.today/work/437093

«Чёртова гроза… »

Жилин сидел в машине с включёнными фарами. В этом Богом забытом местечке где-то, видимо, накрылся трансформатор и по всей улице вырубило электричество. И не мудрено. То, что творилось снаружи, было сродни апокалипсису. Мало того, что с небес на землю низвергался просто бесконечный поток воды, который, казалось, не прекратится никогда, так ещё и шквалистый ветер швырял его из стороны в сторону, не оставляя ни единого шанса выйти «сухими из воды» для тех невезунчиков, которых угораздило так не вовремя оказаться в этот час на улице.

Как он пропустил момент её появления — сыщик и сам не понял. Вот вроде на секунду отвлекся или задумался и вот уже хрупкая фигурка под тёмным зонтом нарисовалась рядом с его авто. Казалось это призрак, внезапно возникший из тумана. Девушка стояла под проливным дождём, словно изваяние, пока он не сообразил, наконец, открыть ей дверцу.

Клиентка села в салон, растерянно огляделась, пытаясь найти место, куда бы можно было пристроить мокрый зонт, затем просто положила его на коврик у своих ног. Она не смотрела на мужчину, сидящего за рулём. Он же напротив, окинул её профессиональным взглядом и уже сделал для себя кое-какие выводы.

На девушке было неброское, но довольно дорогое пальто, наглухо застегнутое на все пуговицы. Причёску скрывала шляпа из того же материала. По аккуратному, туго стянутому пучку, торчащему из-под головного убора, сыщик сделал вывод, что его потенциальная клиентка брюнетка.

Жилин был неплохим психологом. Профессия, что называется, обязывала. И сейчас он просто кожей чувствовал сильное напряжение, исходившее от девушки. И поскольку сама она не спешила начать разговор, сыщик решил взять инициативу в свои руки.

— Итак, милая барышня… — начал Жилин.

— Эля, — неожиданно перебила его девушка, — вы можете называть меня так.

«Элина, Элеонора…интересно, какое у неё полное имя»

— Эльвира, — будто прочитав его мысли, произнесла клиентка. Она, наконец, повернулась и взглянула на него. Взгляд, как стрела. Прямой, решительный. — Это моё полное имя, но мне оно не особо нравится.

— Как скажете, — согласился мужчина. — Насколько я понял, мои условия и расценки вы знаете. Теперь изложите суть вашей проблемы. Решение взяться за заказ или нет я оставляю за собой. Это тоже одно из моих условий.

Клиентка кивнула.

— Да, я понимаю.

Уставившись в лобовое стекло, она начала свой рассказ…

— Мой муж — бизнесмен. Он очень богат и влиятелен. Ведет светский образ жизни, занимается благотворительностью и даже снискал себе славу мецената. В жизни Алекса есть две самых больших страсти — редкое коллекционное вино и красивые девушки. Но женится он, по его же словам, только на «породистых» красавицах. Да-да, вы всё правильно поняли, я на первая его жена. До меня было ещё две. Первая — профессорская дочка, вторая — довольно известная пианистка, которую ждала мировая слава, если бы…

На этом месте голос ее дрогнул. Девушка глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.

— Простите, — справившись, наконец, с волнением, продолжила она. — Я дала себе слово не идти на поводу у эмоций, но как видите, не очень то это у меня получается. — собравшись, Эльвира продолжила: — Дело в том, что обе девушки погибли. Первая утонула, упав за борт прогулочной яхты. И поскольку при вскрытии, в её крови обнаружили убойную дозу алкоголя, следствие пришло к выводу, что это был несчастный случай. Вторая погибла в автокатастрофе. У машины отказали тормоза. И… снова несчастный случай.

Девушка повернулась к Жилину.

— Простите, как я могу к вам обращаться?

— Вадим.

Она едва заметно пожала плечами.

— Хорошо, как скажете, — Эльвира вновь уставилась в лобовое стекло. — Вадим, вы уже наверное догадались, зачем мне понадобилась помощь частного детектива?

Жилин побарабанил пальцами по рулю и мысленно досчитал до десяти.

— Простите, но я не привык гадать на кофейной гуще. Прежде чем сделать хоть какие-то выводы, мне необходимо, чтобы вы озвучили вашу проблему сами.

Вышло несколько грубовато, но разве он не прав?

Между тем, клиентка молча сняла шляпу и, расстегнув пару верхних пуговиц на пальто, стянула с себя шейный платок. А затем медленно повернулась всем корпусом к сыщику.

Не заметить их было невозможно. Отвратительные, багровые синяки, которые «украшали» хрупкую шею, словно ожерелье. О природе их появления и гадать не стоило. Ясно, что девушку пытались задушить.

Вадим сглотнул. Несколько секунд он тупо пялился на шею девушки, потом перевёл взгляд на ее лицо. На вид Эле было лет двадцать пять. Она была красива. Очень. Той самой, редкой и утонченной красотой, которую, по её словам, так ценил в женщинах этот садист, её муженёк. «Породистые красавицы… Ну надо же, каков урод!»

Слава богу, девчонка на него не смотрела, иначе заметила бы враз побелевшие костяшки на пальцах, сжимающих руль. Вадим понимал, что ведёт себя непрофессионально, но он никогда не мог спокойно реагировать на такое. Именно по этой причине он в своё время не пошёл работать в полицию, а занялся частным сыском.

Жилин медленно перевёл взгляд с шеи клиентки на свои руки, выдохнул и заставил себя сосредоточиться.

— Итак, Эля, — констатировал он, — это сделал ваш муж?

Девушка молча кивнула.

— Что ж, — продолжил сыщик, — я берусь за ваше дело. Но с этого момента вы мне рассказываете всё, не упуская ни одной мелочи.

Эля прикрыла шею платком, но шляпу надевать не стала, в салоне машины было довольно душно.

Ливень, разбушевавшийся за окном, словно чья-то обманутая жена, раздавал направо и налево хлесткие оплеухи. Доставалось и припаркованным в этом глухом закутке автомобилям. Жилин понимал, что надо было сматываться отсюда, причём срочно, пока ещё цела машина.

— Эля, — прервал сыщик затянувшееся молчание. — У меня есть идея. Я помню, что вы настаивали на нашей встрече именно в этом месте, подальше от людских глаз и репортёров. Но мы с вами не учли погодные условия. Боюсь, если мы задержимся здесь ещё хоть на пять минут, нас просто смоет. Тут неподалёку, на выезде есть заправка с баром. Предлагаю переместиться туда. Вряд ли вы там встретите кого-то из знакомых. — сыщик хмыкнул. — Да и узнать вас в такой «маскировке» будет весьма затруднительно.

— Хорошо, — коротко бросила девушка и потянула на себя ремень безопасности.

Из-за сильного ливня видимость снаружи была почти нулевая, поэтому о возвращении в город нечего было и думать. До заправки они добрались минут за десять. Столпотворения машин здесь не наблюдалось, от слова совсем. Жилин оставил машину под навесом, а затем они вместе с клиенткой быстро занырнули в бар, где кроме них от разбушевавшейся стихии укрывалось ещё двое посетителей. Это была пожилая пара, которая даже отдалённо не напоминала репортеров, поэтому Эля расслабилась и даже позволила себе снять шляпу, тем более, что та уже изрядно намокла.

Они заняли столик у окна. Девушка заказала горячий шоколад, а сыщик кофе.

— Итак, — начал Жилин, — продолжим? Давайте с самого начала, Эля. Каким образом случился этот ваш брак?

Эльвира аккуратно поставила чашку с шоколадом на блюдце и задумчиво посмотрела в окно.

— Мне было двадцать два, когда Алекс официально попросил моей руки у родителей. Слишком пафосно? Не в моём случае… Помните про «породистых красоток»? Дело в том, что моя семья принадлежит к довольно древнему дворянскому роду. — Эля прикрыла глаза и, будто вспомнив что-то, печально улыбнулась. — Вы не поверите, Вадим, меня воспитывали, как девицу из девятнадцатого столетия. Домашнее обучение, гувернантки, верховая езда, официальные приёмы, благотворительные вечера… И конечно же, строгий контроль во всём, что касается круга общения, книг или интернета. Само собой, в женихи мне прочили отпрыска из такого же достопочтенного и благородного семейства из нашего окружения. Но… Несколько лет назад мама тяжело заболела и все средства семьи ушли на дорогостоящее лечение. Разумеется, за границей. Отцу пришлось продать бизнес и мы оказались на грани нищеты. Вот тут то и подвернулся Алекс с его миллионами.

— Иными словами, — подвёл итог сыщик, — ваши родители решили таким образом поправить финансовое положение семьи?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Нет, всё не так. Это был, едва ли ни единственный случай, когда мне предоставили свободу выбора. И я его сделала… Знаете, мне тогда казалось, что так будет правильно. Во-первых, мама к тому времени только оправилась от болезни и ей требовалась долгая и дорогостоящая реабилитация. Во-вторых, после официального банкротства, от нашей семьи многие отвернулись, в том числе и мои потенциальные женихи. Алекс на тот момент оказался единственным кандидатом на эту роль. Надо отдать ему должное, ухаживал он красиво. И я убедила себя в том, что смогу его полюбить…

Девушка покопалась в сумочке и извлекла из неё маленькую бутылку воды, растерянно огляделась, видимо, в поисках стакана.

«Ну да, — хмыкнул про себя Жилин, — из горлА пить воспитание не позволяет-с»

— Я знаю, как это выглядит… — истолковав по-своему его ухмылку, произнесла Эля. — Так, как-будто бы я пытаюсь оправдаться в ваших глазах. Мол, выхода у меня другого не было. «Сведущие» люди, конечно же, возразили бы мне, сказав, что выход есть всегда и возможно, были бы правы. Да, я струсила и на тот момент у меня просто не нашлось сил отказать Алексу.

Так и не открыв бутылку с водой, девушка с досадой запихала её обратно в сумочку.

— Итак, — резюмировал сыщик, — вы приняли предложение Алекса и…

– … угодила в золотую клетку. — закончила за него Эля. — Нет, поначалу всё было просто идеально. Прекрасный медовый месяц, сумасшедшая страсть, эйфория. Муж, буквально, носил меня на руках и мне это безумно нравилось.

Эльвира кривовато усмехнулась и сокрушенно покачала головой.

— Спустя год совместной жизни Алекс заявил, что мы достаточно пожили для себя и теперь уже можно подумать о наследнике. В течение следующего года мы активно занимались этой проблемой, но все наши попытки оказались тщетными. И вскоре… Алекс впервые поднял на меня руку. А потом это для него стало нормой. Перед очередной «экзекуцией» муж сильно напивался и орал, называя меня бесплодной пустышкой. Он делал это даже в присутствии охранников и обслуги. Впрочем, люди в доме Алекса достаточно вышколены, чтобы не реагировать на то, что их не касается.

Эльвира вновь вытащила из сумки бутылку воды и Жилин, сжалившись над девушкой, пошёл на поиски подходящей посуды. Купив упаковку одноразовых стаканов, сыщик вернулся к столику, вскрыл пакет и подал его клиентке. Та с благодарностью приняла «дар». Утолив, наконец, жажду девушка продолжила свой рассказ.

— Однажды я заболела пневмонией и, хоть муж и настаивал на домашнем лечении, меня все-таки положили в больницу. Пробыла я там довольно долго, три недели и за это время кое-что успела сделать. Я настояла на том, чтобы меня осмотрел гинеколог и взял соответствующие анализы. В результате, подтвердилось то, в чем я была практически уверена — моё «бесплодие» оказалось беспочвенной фантазией мужа. Доктор сказал, что и Алексу необходимо обследоваться, но разве ж я могла предложить ТАКОЕ своему мужу… Понимаете, Вадим, к тому времени я уже начала кое-что понимать. Да и слишком часто ловила на себе жалостливые взгляды свекрови и её, едва слышное: «Бедная девочка». Однажды, когда Алекса не было дома, мне все-таки удалось поговорить с ней откровенно…

— По словам свекрови, отношения со всеми женами у сына развивались по одному и тому же сценарию. Сначала безумная страсть и эйфория, а, спустя пару лет — обвинения несчастных в бесплодии и рукоприкладство. Алекс даже в мыслях не допускал, что причина может быть именно в нём.

Эля судорожно сжала в руках опустевшую бутылку.

— Я уверена, что муж имеет непосредственное отношение к гибели обеих девушек, но у меня нет доказательств. — Эльвира бросила умоляющий взгляд на Жилина. В её глазах стояли слезы. — Я не хочу быть третьей жертвой, Вадим.

Это был крик души и для себя сыщик уже принял решение. Больных ублюдков надо наказывать…

***

Его план был прост. Жилин передаст Эле миниатюрную видеокамеру, чтобы клиентка незаметно установила её у себя дома. Был назначен день икс, когда девушка устроит романтический вечер на двоих и убедит мужа отпустить всю обслугу и охрану до утра. Если всё пройдёт как задумано, Эльвира должна будет провести сыщика в дом и спрятать в одной из комнат. Главная задача заключалась в том, чтобы Эля, спровоцировав супруга, получила его признание о причастности к смерти бывших жён. Разумеется, риск был огромен. Даже Эля на знала, как отреагирует Алекс на обвинения. В любом случае, Жилин будет рядом…

Все воскресные вечера Алекс проводил дома. Это была, своего рода, семейная традиция, которую он никогда не нарушал. Вот и в это воскресенье её супруг не изменил своей привычке.

Эльвира нашла мужа в кабинете. Алекс просматривал какие-то бумаги, сидя за столом. Рядом стояла бутылка любимого вина и наполовину пустой бокал. Это было хорошим знаком. Эля знала, что коллекционное вино Алекс употреблял только по особым случаям, когда ему удавалось удачно провернуть очередную финансовую сделку. А значит муж сейчас находится в приподнятом настроении. Что ж, это было ей только на руку.

— Дорогой, — начала Эля, — ты сильно занят?

Алекс нехотя оторвался от бумаг и взглянул на жену.

— Ну говори, раз уж начала, — недовольно проворчал он.

Эльвира тихо подошла к мужу и обняла его сзади за шею.

— Алекс, я хочу сообщить тебе важную новость, но… немного в другой обстановке. Мы можем устроить романтический вечер, только ты и я?

Мужчина резко повернулся к жене.

— Ты беременна?

Эля покачала головой.

— Ты всё узнаешь чуть позже. Отпусти пожалуйста всех до утра. Обещаю, ты не будешь разочарован.

Эля вышла из кабинета мужа и только за дверью позволила себе выдохнуть. Что ж, с первоначальной задачей она справилась, Алекс повёлся. Теперь всё зависело только от сыщика. «Не подведи меня, Вадим…»

Муж сдержал слово. Ближе к вечеру он отпустил охрану и прислугу. Еду, заказанную в ближайшем ресторане уже доставили и Эльвира заканчивала сервировать стол. В самом центре девушка поставила бутылку любимого вина мужа. Прежде чем говорить с Алексом, надо будет потянуть время и постараться влить в него как можно больше алкоголя.

На телефон прилетела СМС-ка. Жилин уже ждал на улице. Предварительно они с Элей договорились, что сыщик проникнет незаметно в дом через кухню. Муж всё ещё находился в кабинете, поэтому девушка спокойно пошла открывать дверь.

Вошедший мужчина сначала отдал ей камеру, а уже потом огляделся в поисках подходящего укрытия. Эля молча кивнула сыщику, мол, следуйте за мной. Она проводила Жилина в комнату для гостей, которая была ближе всех к гостиной. Даже при самом драматичном развитии событий, сыщику хватит нескольких секунд, чтобы выскочить из своего убежища и нейтрализовать Алекса.

Оставив дверь в комнату чуть приоткрытой, Эльвира отправилась звать мужа к столу.

— Ну, дорогая, — Алекс сидел в расслабленной позе с бокалом в руке. Мужчина уже немного захмелел, — что за новость ты хотела сообщить? Удиви меня.

Эльвира сделала глоток из своего бокала и подняла взгляд на мужа.

— Боюсь разочаровать тебя, милый, но я не беременна. Разговор пойдёт о твоих бывших жёнах.

Мужчина с изумлением воззрился на жену.

— Не понял, а что с ними не так? Я же уже тебе объяснял…

— Признайся, — выкрикнула Эля, не дав ему закончить, — ты убил этих несчастных?

— Что-о-о, — взревел Алекс, вскакивая из-за стола. Стул под ним с грохотом опрокинулся на пол. — Что ты несёшь, идиотка?

Девушка тоже вскочила со своего места и попятилась назад.

— Я всё знаю, Алекс. Ты разделался с ними, как только узнал, что ни одна из них не подарит тебе наследника. И меня ждёт та же участь, ведь так?

— Что ты несёшь? — прорычал мужчина, приближаясь к Эле.

Он схватил жену за руку и резко дёрнул её на себя. Хрупкая девушка оказалась в тисках сильных рук.

— Жилин!!! — закричала Эля, что есть мочи.

Через пару секунд сыщик уже стоял посреди гостиной и держал Алекса на мушке.

— Отпусти девушку! Немедленно!

Эльвира, почувствовав что муж от неожиданности ослабил хватку, попыталась вывернуться из его рук. Но тот быстро сориентировался и рванул её за волосы к себе.

— Это что ещё за хрен? — прошипел он ей в ухо. — Решили развести меня? Да я ж тебя…

— У него нож, Вадим, стреляй!!! — истошно закричала Эля и отклонила голову в сторону.

Жилин среагировал мгновенно. Грохнул выстрел, Алекс дёрнулся и упал бесформенной тушей на ковёр. Пуля попала точно в лоб.

Эльвира стояла неподвижно и, не мигая, смотрела на бывшего мужа. Внезапно, её лицо исказила брезгливая гримаса.

- Вот и всё, дорогой, - процедила она сквозь зубы, затем подняла взгляд на сыщика и подмигнула ему.

Жилин с недоумением уставился на девушку, затем перевёл взгляд на труп. В руках убитого не было ножа.

На улице раздался вой полицейской сирены.

- Отличная работа, детектив - ухмыльнулась Эля.

Дуэль. Чёрное, белое и облака

Zuki Zu

https://author.today/work/411733?c=30277044&th=30277044

страница автора https://author.today/reader/412838/4326751

Лара Грин

https://author.today/work/411733?c=30274289&th=30273331

страница автора https://author.today/work/414775

Дополнительное условие :

Рассказ не более 20 000 знаков по счётчику АТ.

Лара Грин

Помните, как у Рождественского...

Человеку надо мало:

после грома —

тишину.

Голубой клочок тумана.

Жизнь —

одну.

И смерть —

одну...

А действительно, много ли надо человеку для счастья?

Ну тут у каждого своя система измерения, ответите вы мне и будете правы. Тем более, что абсолютного счастья в принципе нет. Есть лишь замечательные моменты, о которых мы, либо тут же забываем, либо же наоборот, помним о них всю жизнь.

Согласитесь, нечто подобное вы испытываете когда по случаю заглядываете в старый семейный альбом с чёрно-белыми фотографиями. Тяжёлый, громоздкий, потёртый от времени. Задумайтесь на минуточку... Стоит раскрыть этот пухлый раритет и мы напрочь забываем о времени, глубоко занырнув в свои и чужие воспоминания. И пусть на некоторых фото вы просто позируете на камеру, изображая идиллическую картинку, но ведь есть и другие... Те самые, что до сих пор вызывают умиление, а порой и невольные слезы. И поверьте, ни одна книжка о попаданцах не даст вам подобных ощущений.

Мама... Молодая, стройная. Здесь ей едва за тридцать. В тот год она ездила в Кисловодск по путевке. На снимке она смотрится потешно. Перед "фотосессией" её нарядили в костюм джигита, надели на голову папаху и даже кинжал за поясом имеется. А вот на ногах у неё остались обычные пляжные шлепки.

А на этой фотографии запечатлена маленькая певица. У нее в руке микрофон и видно, что песню она исполняет очень вдохновенно. Сколько ей тут? Лет шесть? Да, где-то так. Тем летом девочку отправили в пионерский лагерь (набрали целый отряд таких вот дошколят) и это было её первое выступление на сцене, где она так звонко выводила своё "пусть бегут неуклюже"...

А вот это единственное совместное фото родителей. ОН обнимает ЕЁ на фоне "развалин Колизея". И пусть у них на самом деле никогда не было римских каникул, но здесь и сейчас они молоды и безмерно счастливы, ведь всё ещё только начинается. Это уже после будет свадьба, двое детей и стремительный развод... А пока - вот оно счастье!

Ой, а что это у нас тут? Довольная, улыбающаяся мордашка мальчишки и рядом такая же, счастливая лохматая моська. Ваша собака... Много лет назад, когда вы с братом были ещё детьми, мама принесла домой крошечный пушистый комочек. И кто бы тогда мог подумать, что из маленького щенка вырастет вот такое здоровенное чудо-юдо...

А вот и малолетняя певица подросла и превратилась в юную танцовщицу. В тот день в хореографической студии был замечательный праздник "Посвящение в балет" и всем девочкам торжественно вручали первые в их жизни пуанты. Эту миссию доверили настоящей балерине из местного театра и конечно же все смотрели на неё, как на божество. Вот и девочка на фото не сводит с нее восторженных глаз...

Бабушка... Вовсе ещё не старая. Она стоит посреди яблоневого сада и прощально машет рукой... Каждое лето внуки приезжали к ней на все каникулы в деревню. Вот где была полная свобода и абсолютное счастье! Ни тебе, скучных школьных уроков, ни домашних заданий, ни прогулок по часам. Гуляй, где хочешь и до скольки хочешь. Одевайся, как тебе удобно. И плевать, что на коленке дырка, а руки и ноги к вечеру чернее, чем у трубочиста. Да тут вся ребятня такая, подумаешь. Конечно, бабушка заставит помыться, зато какой ужин вас ждет, м-м-м. Нет ничего на свете вкуснее бабушкиной стряпни...

В альбоме ещё много фотографий и большинство из них уже цветные. И это совсем другая история. Ваша юность, молодость, зрелость. Собственные дети, а у кого-то уже и внуки. И всё это вам не менее близко и дорого. Но вот странная штука - свои самые первые, "чёрно-белые" счастливые моменты вы теперь вспоминаете гораздо чаще и всегда с особой теплотой...

________________________________

Zuki Zu

Светлой памяти наших близких

Ещё день. И новое утро. И… в этой комнате давно ничего не менялось.

Кроме времени, пожалуй: оно неумолимо — но всегда милосердно…

Эти стены хранят слишком многое: лица, настроения, мечты, разочарования. Наше прошлое.

Что ж, каждому — своё: и время, и место, и… целая история. Даже не одна.

* * *

И снова пальцы касаются стены, чуть шершавого, уставшего от времени дерева: резьба у панелей несложная, но всё равно требует заботы и ухода… да и тщательной чистки, если честно. Но зато можно часами рассматривать аккуратные линии-выступы — или изящные веточки мелких роз: они вьются по дереву до самого потолка, упираясь в потемневшую лепнину, а потом нежными каскадами — розовым, белым, зелёным — льются вниз по светлому шёлку, чуть тронутому золотым. И где-то там, под листьями, цветами и бутонами, с трудом можно заметить редкие серебристые полоски: они почти потерялись среди теней, но не пропали, не выцвели до конца.

Сколько же лет прошло с тех пор… и подумать страшно!

Правда, вчера Аннет неплотно прикрыла окна и шторы, и с раннего утра в эту щель с уличной суетой, шумом моторов и воплями неугомонных мальчишек на Рю Гинмер упорно рвётся солнечный свет. Пылинки в воздухе ярко вспыхивают — и потом медленно плывут в узкой тёплой полосе, исчезая без следа за её пределами. На это можно смотреть бесконечно.

Так что я смотрю. Наблюдаю. Вспоминаю.

И никогда не сержусь на Аннет за небрежность — к окну теперь действительно сложно подойти.

В углу привычно похрипывают древние напольные часы — свой голос они потеряли ещё лет двадцать назад — и минутная стрелка бесстрастно отсчитывает круг за кругом… Упрямец-луч всё так же ползёт по стене, повторяя известный путь из школьного учебника — из точки А в точку Б: по блёклым цветам и листьям в неприметной серой клетке, по старым рисункам и фотографиям… тихо и без спешки перебираясь от одной рамки до другой — через всю мою жизнь.

Они ковром висят по стенам комнат, эти рамки: большие и маленькие, из красного дерева — и дерева чёрного, с лаком или без… там есть нарядные, с латунными полосками или кусочками перламутра… и из металла, что отливает благородным оттенком старого серебра… или же, наоборот, тёмной медью, яркой бронзой, а местами — и бирюзово-белёсым налётом патины. Там, внутри, почти сохранились давние оттиски минувшего: облака и города, деревья и камни, чьи-то дома… и люди — много людей… их давно уж нет — но они по-прежнему рядом, в этих рамках за прозрачным стеклом, под блёклыми рыхлыми паспарту с аккуратным тиснением и кудрявыми подписями. Сейчас так не делают — и я немного жалею об этом. И всё-таки помню…

…но сегодня окна из прошлого распахнулись слишком широко: воспоминания покинули свой пёстрый лабиринт и кружат, кружат, кружат вокруг, в тенях нового будущего…

Фотография в центре не слишком большая, но… Это свадьба, и родители такие молодые! Мне проще считать, что именно с неё когда-то всё и началось. Там мама, в волшебном белом платье и с загадочной улыбкой на губах, устроилась в старинном кресле; там папа за её спиной гордо, по-хозяйски возложил руку на высокую спинку — сплошная резьба и всякое такое — он старательно хранит серьёзность, но… глаза его смеются. Даже я не верю в его солидность, но вот в любовь… да!

Фотография рядом — того же мастера, только пару лет спустя: мама с папой, и маленькая Мелани сидит у него на руках — в чепчике, рюшечках и бантиках. Ещё снимки — и видно, как Мэл постепенно растёт и хорошеет. А вот и первое наше «полное-семейное»: мама, папа и мы с сестрой — теперь уже вместе и навсегда. Мне три, Мэл почти двенадцать; у неё — тёмные косы до пояса и аккуратно подстриженная чёлка, у меня — во все стороны топорщатся непобедимые блондинистые кудряшки. Зато сразу видно, насколько мы разные!

А здесь мы с сестрой вдвоём — нас фотографировал папа. Мелани хмурится, но обнимает меня — такую же суровую и надувшуюся на этот неправильный мир. Мне пять, ей — четырнадцать, и мы только что громко поссорились: Мэл собиралась потихоньку сбежать на свидание, но тут с ней случилась вредная я… Знаю, она тогда точно опоздала: её выходные туфли были спрятаны надёжно и нашлись далеко не сразу.

Вот до последнего листика знакомый розовый куст — и Мелани посреди буйной июльской зелени угрюмо смотрит куда-то вдаль… Жизнь подростков полна проблем, а тут ещё странные просьбы родителей… папа поймал её в кадр без предупреждения. Через несколько лет я поняла это её настроение — и даже полностью разделила его.

А это мой первый «личный портрет»… помню, что родители заказали его «у лучшего фотографа Парижа», и семейная поездка в ателье показалась мне целым приключением. Там, в рамке, навсегда остались мой восьмой день рождения, два огромных белых банта и грандиозные планы на праздничный торт… порою жизнь всё-таки прекрасна!

Здесь Мэл прощается со школой. Она улыбается мне с фото — в нарядном светлом платье, со взрослой причёской — юная, яркая, красивая… почти как мама. А рядом белозубо и заразительно смеётся Марк. В тот год он заканчивал университет, ему оставался последний семестр. Я ведь помню — обычно Марк был страшно занят, но тогда примчался, несмотря на собственные экзамены — пусть только на вечер. Мэл была счастлива.

С краю устроилась пара быстрых набросков Марка: старый мост над Тибром, закат на руинах римского Форума; рядом — немножко его старого Парижа, чуть детского, но очень светлого: мокрые крыши и мостовые, деревья и цветы — и кружево металла в облаках. Там, за стеклом, навечно замерли акварельное солнце, небо и ветер… его юность и свобода. И Мелани, Мелани… И снова Мэл. Карандаш, пастель, опять акварель, нежная и прозрачная. Марк много лет рисовал этот город — и её. Или же наоборот — любимую Мэ-ли и эту свою ар-хи-тек-ту-ру?

Но эти рисунки на стене появились не так давно, и доставала их из папок я сама.

Зачем? Для цвета? Для памяти? Похоже, что так.

Пусть время наше идет вместе с нами — но проходит мимо…

И все-таки — остается рядом навсегда.

А светлый луч неудержимо скользит дальше, но путается в прозрачно-тихой полутьме — и падает вниз, являя городу и миру все тайные отметины старого паркета. Плашки на полу — чуть неровные, вытертые, со всеми своими жизненными пятнами, разводами и вредным характером: они по-прежнему в голос скрипят под ногами — и вздыхают, кажется, уже сами по себе.

Под окно я когда-то переставила свои цветы — и там до сих пор буйствует рукотворный хаос: разномастные подставки, плитка и камень — целыми кусками и обломками, стопочками и россыпью… горшки огромные и совсем крохи, всех цветов и настроений: стройные белые вазы, широкие чёрные чаши, сосуды благородных кобальтовых глазурей, рыжие кувшины и горшочки с аляповатой деревенской росписью на боках — керамику я привозила из своих поездок без счёта. Но цветы здесь живут не моими заботами, и не всем из них по нраву пришлась нынешняя полутень. Хотя… ведь живут же, растут — даже цветут иногда. День за днём, год за годом…

И год за годом солнечное тепло всё так же стекает золотистыми каплями на пол, чтобы осторожно пробраться мимо ножки старинного кресла, давно повытертого — но по-прежнему уютного: моими стараниями вышитых подушек за последние годы прибавилось…

Правда, далеко под кресло луч не заглядывает — там живут тени. И немного пыли.

* * *

Сейчас время завтрака — и яркий блик намертво прикипает к белой чашке в моих руках: пусть кольцо позолоты едва читается на тонком фарфоре, но снова и снова отмечает его для света. Простые формы, изящные линии и почти забытое теперь название: без малого семь десятилетий со мной эта чайная пара и скромная тарелочка для печенья… первый мой подарок от Марка. Аннет достаёт их на свет раз в год, двадцатого июля — и сегодня моё законное время для радости. Так что не верьте: древнее волшебство и робкое ожидание чуда никуда не исчезают с возрастом… и надо постараться, чтобы их убить! Но лучше — продолжить милую добрую традицию: прикоснуться к бело-золотому краю губами и снова сказать себе: «С днём рождения, Лилиан! Расти самой большой…»

Пожалуй, сейчас вспоминать ту историю даже забавно: мне исполнилось четырнадцать, Марку — любимому жениху моей сестры, многообещающему преподавателю архитектуры в Сорбонне etc. — почти тридцать один… и я тайно и безнадёжно была влюблена в него. Правда, в чёрно-белую фотографию я тоже влюбилась сразу и навсегда: давно отобрала у папы его старенькую Агфу и весьма критично смотрела на мир через видоискатель, выбирая то удачный ракурс, то интересное лицо, то занятную уличную сценку. С тех пор меня всегда окружали снимки: на улице и дома, везде…

Пусть снимки любительские, бестолковые, но… счастливые. Мои.

Мама до самой смерти хранила их у себя, хотя в рамки их вставляла уже Мэл. Потом.

С самого начала моего увлечения я много снимала, много читала, интересовалась достижениями и новинками, но… все-таки большую часть тех знаний, что касались фотографии, я получила от папы. Он не был профессиональным фотографом, но преданно любил высокое искусство света и кадра. И был искренне увлечен практическими опытами: сам оборудовал дома маленькую лабораторию, сам проявлял плёнки и часами печатал фотографии — а я потом с визгом и восторгом их сушила. Папа показал мне всё — как умел. А ещё научил меня не бояться мудрёных слов, вроде «композиции» или «экспозиции», сложных технических новинок работы с экспонометром. Нам вместе было интересно разбираться в этом пёстром ворохе проблем и достижений, и именно этим его домашним урокам я обязана будущей легкостью общения, но уже на профессиональном уровне.

Мне точно есть, за что благодарить его. И не только за жизнь.

* * *

А время, призрачно-незаметное, лучом на стене делит мою жизнь на части. Тревожит прошлое.

Да, это тоже Рим, но только этот Рим — мой. Сложно не узнать Колизей — и Мелани с Марком перед ним.

Всё известное… видимое. Но для меня это — первый кадр моей сбывшейся мечты.

* * *

Мой шестнадцатый день рождения наступил… странно.

Мы собирались поехать в отпуск в середине июля. Десять дней в Италии: Рим, Флоренция, Милан. Втроём — только я и родители, Мэл уже сослалась на какие-то свои очень-важные-дела и оставалась дома. Первая поездка за границу — это и был их общий подарок к моему дню рождения. Я два месяца жила этим ожиданием, считала дни и маялась в нетерпении, в очередной раз перебирая свой чемодан. Уж были получены визы, куплены билеты, заказаны номера в отелях — но перед самым отъездом папа заболел, а ещё через несколько дней — попал в больницу. И мама осталась с ним. А меня отправили по намеченному маршруту, но в иной компании: старшей сестры — и ее жениха. Марка. Даже сейчас мне сложно сказать, о чём думали родители — и почему решили поступить именно так. Почему совсем не отменили поездку? Как мама вообще смогла уговорить Мелани и Марка поменять их планы? Но ведь — получилось… Оба моих сопровождающих давно считались людьми взрослыми и самостоятельными: Мелани пятый год училась в школе Лувра — и не собиралась останавливаться на достигнутом, Марк считался одним из лучших преподавателей своего факультета. Оба они не первый раз бывали в старой Италии, знали и искренне любили эту страну; оба неплохо говорили по-итальянски, чуть-чуть по-немецки и свободно общались на английском…в общем, путешествие с ними обещало быть гораздо интереснее, чем с родителями. По разным причинам…

Вечером 18 июля 1960 года с Лионского вокзала отправился скорый поезд «Париж-Рим»: мое лучшее приключение началось точно по расписанию!

* * *

Июль в Риме — это солнце и небо. Небо. Солнце. Жара!

И первая экскурсия после завтрака — пешком… пешком по всем семи благословенным римским холмам! Было тяжко и душно — и я просто не успевала за этой парочкой фанатиков с горящими глазами — кстати, физически отлично подготовленных и говорящих исключительно научными терминами… Простые слова для меня подбирались особенно тщательно.

Я пыталась фотографировать, но всё получалось как-то не так — без азарта, без вдохновения, без искры, с вялым, невнятным спуском — и медленным, тягучим взводом затвора. На слух оно звучало еще печальнее: щ-щ-щёлк… взво-о-од… щ-щ-щёлк… и снова взво-о-од. Щ-щ-щёлк… А ноги болели, и туфли явно оказались не из тех, что стоило выбирать на долгую прогулку. И Мэл с Марком опять убежали далеко вперёд, и мне стоило поторопиться… чтобы догнать. Но как же мне жарко и худо…

Как мы тогда совсем не потеряли друг друга — до сих пор для меня осталось загадкой.

В итоге я едва доползла до кровати в номере — и со стоном упала.

Даже есть не хотелось — только спать, спать… и спать долго!

А эти двое бодро сбежали обратно в город. Ну и пусть.

Пусть себе гуляют! Хоть до вечера.

Проснулась я всё же раньше, чем они вернулись. Поужинала прямо в номере, немного почитала захваченную с собой книгу, полистала что-то из журналов, а после лениво валялась на кровати — и мечтала о завтрашнем дне. «Моё завтра» уже наступало, и до светлого будущего оставалась единственная ночь. И это была вторая прекрасная новость. А самая первая — то, что состояние папы стабилизировалось, и врачи надеялись, что всё обойдется. Так сказала по телефону мама, и мы вместе порадовались маленькой папиной победе. Мы уже верили — всё будет хорошо!

Мэл подошла к самому концу разговора, но радости нам хватило на всех. Мы ведь тоже переживали о родителях, и потом каждый вечер звонили домой, рассказывали, как прошёл день: зачем им там лишние поводы для беспокойства… Так что каждый вечер ровно в десять — десять вечеров подряд. Но это было уже после…

А тогда, первым римским вечером, мне просто хотелось спать.

И чтобы побыстрее наступило оно. Завтра.

* * *

Кто бы что не говорил, но это был мой день!

Это подтверждали не только цветы в комнате, но и ранний стук в дверь, хитрющие взгляды Мелани и Марка — и даже солидного размера полосатая коробка с нарядным бантом, которую они сначала неловко пытались спрятать за спинами, а потом протянули мне — прямо в руки.

Мне? Вот это всё… мне?!

Там, под шуршащей бумажной обёрткой, нашёлся самый настоящий японский Никон, тот самый будущий легендарный компакт… тот первый зеркальный Nikon F — и этим сказано абсолютно всё! Фотокамера мечты для профи со страниц фотожурналов — вот только мне не по таланту, не по умениям, не по статусу — и не по средствам моей семье. Но от этого она не перестала быть заветной мечтой. Скорее, та мечта оказалась несбыточной — невозможной, недоступной и страшно дорогой… Но откуда они узнали?! Как нашли в чужом городе?

Несложно догадаться, что подарок выбирал и оплачивал сам Марк, и это могло бы стать моей проблемой — за гранью всех приличий… Но тем римским ясным утром мне было абсолютно наплевать на все условности и будущие неприятности — ведь у меня в руках сейчас лежала моя мечта! Чёрная с серебром, сплошное совершенство из стекла, пластика и металла, с волшебным контуром буквы F над объективом… это выглядело началом доброй сказки! И почти пятнадцать лет мы прожили с моим Нико бок о бок, душа в душу, в радости и горе, ни на день не расставаясь — и я до сих пор его бережно храню. Первую… и, пожалуй, истинную свою любовь. На всю жизнь.

Но тогда я ничего не знала — но была счастлива до слёз. Пусть и со смехом…

И даже три блока импортной японской фотопленки не смогли сделать меня ещё счастливее…

…только вот руки чуть дрожали, крепко вцепившись в «мою прелесть».

Щёлк! Щёлк! Щёлк! И… это же совсем другое дело!

И Мэл с Марком солнечно улыбались друг другу, глаза в глаза…

…а за их спинами просыпался Вечный Рим.

Щёлк — и цветной джелато в бокале превратился в истинное произведение искусства: выверенные линии, идеальная композиция и баланс светлого и тёмного… Щёлк — и люди замерли под пёстрыми навесами… Щёлк! Люди никогда и никуда не спешили… Щёлк! …спасались от июльского ливня… там яркие зонтики расцветали на земле, а потом и в воздухе…Щёлк! …а эти двое столи и смеялись прямо под дождём: у них в глазах счастье — и капли на лице. Щёлк! Мэл и Марк опять отстали и обнимаются, уже не скрываясь… а я совсем не подглядываю — просто у меня отличное алиби и замечательное настроение… Щёлк-щёлк-щёлк!!!

Подарочные запасы плёнки таяли слишком быстро — но теперь мне не мешали ни обувь, ни холмы, ни грубая мостовая под ногами.

Я навсегда влюбилась в Рим — древний, суровый и прекрасный.

Настолько, что обещала ему однажды вернуться.

Щёлк-щёлк-щёлк — мы уже прощаемся с Римом…

Щёлк-щёлк… встречается с Флоренцией…

Щёлк… покидаем Милан… Италию…

…наш отпуск подошёл к концу.

* * *

Марк проводил нас с сестрой до самого дома, наши чемоданы и сумки с подарками были аккуратно выгружены у самых дверей квартиры. За окнами стоял тот же июль: людные парижские улицы, буйная зелень, одуряющие запахи и звуки… и такое знакомое солнце посреди безоблачного неба. Впереди были каникулы, море счастья — и настоящая взрослая жизнь…

Но у взрослой жизни оказались совсем другие планы.

Следующая наша встреча случилась на похоронах.

В сентябре 1960 года Марк Пиретти умер от «азиатского гриппа» H2N2, страшная пандемия которого для всех прочих счастливо завершилась ещё два года назад. Он сгорел всего за несколько дней — человек, который никогда и ничем не болел. Такая вот неожиданная, запоздалая жертва.

Но что значит эта единственная смерть на фоне миллионов в прошлом?

Для нас она значила слишком многое. А Марку так и не исполнилось тридцать три…

Я рыдала.

Мэл? Думаю, она тоже умерла той осенью, пусть по-прежнему дышала, ходила, что-то делала… это ничего не значило для неё. На этом снимке я поймала лицо Мелани в самом конце января… она даже не заметила меня. Она — привычно в глухом и чёрном, всё время молчит… она почти разучилась говорить. Слезы? Нет, это зимний дождь оставляет след на щеке.

Но однажды опять наступила весна… если честно, их минуло пять или шесть, прежде чем жизнь начала возвращаться к Мелани. С трудом, но она всё-таки закончила свою школу и стала магистром, а после — бросила всё к чертям и уехала в долину Луары. Камни старых замков — теперь это стало её жизнью и страстью. Блуа, Орлеан, Нант, Вандом… каждые два-три года её адрес менялся. Со временем мы привыкли.

Ещё через два года умер папа — и для меня мир тоже стал беспросветно-чёрным. Из этой пропасти я выбиралась долго и мучительно.

Щёлк-щёлк-щёлк… Зима, весна, лето, осень… и снова осень.

Я училась, пытаясь забыть обо всём. Я снимала каждый свой день — в любом настроении, в любом состоянии, через силу и слёзы… и мои работы становились интереснее. Появились первые награды, первые публикации в журналах… выставки. Со временем пришла настоящая известность, а потом и признание профессионалов. Новые знакомства, поездки по стране — и не только. Тогда я на несколько лет вернулась в Рим.

Старые улицы, древние руины, беломраморные боги, небо и ветер.

Люди. Воспоминания о жизни. Жизнь.

Там, по ту сторону объектива, чёрное и белое проявляется с каждым разом ярче и резче, облака медленно плывут над миром, а тени уплотняются к краям… обычная фотобумага обретает немыслимые ранее объём и глубину.

Перед глазами всё быстрее кружатся кадры… снимки… негативы — люди, улицы, горы, снова люди… на солнце и во тьме, в счастье и в слезах, с надеждой или без… они — настоящие! И тут, на стенах — моя настоящая жизнь. Моя истинная память. И пусть она совсем разная — добрая и не очень — но теперь она только моя. Потому что теперь я — последняя: мама пережила папу почти на три десятка лет, Мэл умерла на следующий год после неё, до последнего сражаясь со своей болезнью. А вот у меня в жизни пока случалось всего поровну — и радости, и горя. Этакий мировой баланс, вселенское равновесие, выверенное до мелочей для одной отдельно взятой человеческой жизни. И такое, оказывается, бывает…

Неизменным осталось немногое. Белое. Чёрное. И облака…

А небо у меня никто не заберет… как и этот удивительный мир вокруг!

* * *

Край покрывала — светлого, нежного цвета слоновой кости — давно сполз на пол. Вышитая шёлком лоза наконец-то дотянулась до паркета, и рука, лежащая поверх, не стала ей препятствием. Бессильная, хрупкая, в пятнышках и морщинах — она показалась почти нелепой здесь. Лишь солнечный луч тихонько скользнул по неподвижным пальцам, перебежал по краю подушки дальше — ему здесь скучно, неинтересно… да и незачем больше оставаться.

Чёрное, белое… это просто жизнь — и какая теперь разница?

Но… облака? Они ведь всегда только мешают…

Deusex. Играй огнём

Deusex

https://author.today/work/411733?c=30339470&th=30339470

страница автора https://author.today/post/643115

Дополнительное условие :

Рассказ не более 15 000 знаков по счётчику АТ.

Моя любимая гитара не горит

В холодном пламени огня мажорных нот!

Она, скорее, душу грустью бередит

Тоскою режет по живому и влечёт.

Пьянит звучанием своим малая квинта.

А унисон звучит подобно божеству,

Секунда тяготеет в тонику сердито

И терция несовершенна в рандеву.

Секвенция в пределах пентатоники

Смещается сама в минорные тона.

Неважно рифы, фразы или техники,

Всё те же ноты, но выделяется одна.

Упор на ноту тоники меняется

Стоит лишь фразу музыкальную начать,

Сама гитара как-то умудряется

Мои душевные тревоги замечать.

Пускай печалится со мной когда грущу,

А лучше пусть горит огнём от радости

И я, возможно, грусть тоскою замещу...

Играй огнём! Гори без всякой жалости!

Deusex. Загадка для простака

Deusex

https://author.today/work/411733?c=30339470&th=30339470

страница автора https://author.today/post/662173

Мой тихий остров сильно изменился,

На нём не так уже уютно и тепло:

Частично он под воду погрузился,

А остальное всё бурьяном поросло.

Там солнца лучики сквозь тучи бьются

В неравной схватке, падая скупой звездой.

В отчаянье с надеждой расстаются,

Проигрывая этот очень трудный бой.

Родник засох, вода слишком солёна,

На столько, что в ней рыбы больше не живут.

Течений нет! Лишь испарений зона

Жизни растительности больше не дадут.

Лишь одинокий клён шумит листвою,

Которая вот-вот сорвётся в свой полёт

Последней желто-красной полосою…

Так, не дождавшись, когда дождичек придёт.

Там лава с гор сжигает всё живое

И больше нет прекраснейших цветов!

Я с грустью вспоминаю всё былое,

Но к сожаленью измениться не готов.

Гизум Герко. Замок в звёздах

Гизум Герко

https://author.today/work/411733?c=33348987&th=33348987

страница автора https://author.today/work/460467

Пролог

Воздух в палате был густым и неподвижным, пропитанный слабым, почти неуловимым запахом антисептиков.

Единственным источником света служил маленький ночник на стене, отбрасывавший на выкрашенные в казённый персиковый цвет стены дрожащие, больные тени. За большим, плотно закрытым окном простиралась беззвёздная городская ночь. В этой вязкой тишине, нарушаемой лишь ровным, методичным писком кардиомонитора, время словно остановилось.

У кровати, застыв изящной, но напряжённой статуей, стояла Анна. Тусклый свет ночника выхватывал её бледное лицо и тёмные круги под глазами, которые не могла скрыть даже полутьма. Она смотрела на своего сына, Никиту, чьё лицо на белоснежной подушке казалось почти прозрачным. Его ресницы не дрожали, дыхание было ровным, но таким поверхностным, что Анна невольно задерживала своё, чтобы убедиться, что слабая грудная клетка под одеялом всё ещё поднимается и опускается.

Движения одеяла были медленными, почти ритуальными.

Она протянула руку и невесомо, боясь потревожить хрупкий сон, поправила край одеяла. Пальцы на мгновение задержались на тонкой руке сына, лежавшей поверх покрывала. Кожа была прохладной. Это была отчаянная, инстинктивная попытка укрыть его не столько от ночной прохлады, сколько от всего мира, затаившегося за дверью этой маленькой комнаты.

Её взгляд скользнул к тумбочке.

Среди стерильных упаковок с салфетками и бутылки с водой ярким, инородным пятном выделялась книга.

«Замок в звёздах».

Твёрдая, тёмно-синяя обложка с золотым тиснением, изображавшим причудливый замок, чьи шпили терялись среди россыпи сверкающих точек. Подарок бабушки. Новая, ещё не прочитанная сказка, пахнущая свежей типографской краской.

«Спи, мой хороший», — прошептала Анна так тихо, что звук её голоса растворился, не родившись.

Мысли в её голове были громче любого шёпота. Завтра. Завтра мы обязательно начнём её читать.

Ты только держись. Завтра всё обязательно станет лучше.

Эта фраза была её мантрой, её молитвой, которую она повторяла каждый вечер, отчаянно в неё веря.

Она низко наклонилась, коснувшись губами прохладного лба Никиты, и задержалась на секунду, вдыхая знакомый запах его волос. Затем, выпрямившись и бросив последний взгляд на умиротворённое лицо сына, Анна на цыпочках вышла из палаты. Дверь за ней закрылась с мягким, едва слышным щелчком, снова погружая комнату в герметичную тишину, в которой единственным живым звуком остался бесстрастный писк аппарата, отмеряющего удары маленького сердца.

День 1

Утренний свет был безжалостным.

Он заливал палату, делая её персиковые стены блёклыми и вскрывая каждую пылинку, танцующую в солнечном луче. Вчерашняя ночная таинственность испарилась, оставив после себя лишь унылую функциональность больничной комнаты. Сейчас она казалась ещё теснее, переполненная не мебелью, а молчаливым горем трёх взрослых людей.

Анна, суетливая и нарочито бодрая, поставила на тумбочку запотевший стеклянный кувшин.

— Вот, смотри, что мы тебе принесли! Бабушкин компот, из вишни, твой любимый! — её голос звучал слишком громко в этой тишине, словно она пыталась им заглушить писк аппаратуры.

Рядом, в старом кресле, сидела Елизавета Андреевна - сухонькая женщина с лицом, испещрённым сеткой тонких морщин, и удивительно ясными, спокойными глазами. В отличие от дочери, в ней не было ни капли суеты. На её коленях покоились спицы и клубок серой пряжи, и она медленно, петля за петлёй, вязала бесконечный шарф, будто вплетая в него свои тихие мысли. Её присутствие было якорем в этом море нервозности.

Третьим был Дмитрий, отец Никиты. Крупный, широкоплечий мужчина. Он казался в этой маленькой палате неуклюжим гигантом. Он не сел, а замер у окна, отвернувшись от кровати и глядя на больничный двор. Руки его были спрятаны в карманы джинсов, но напряжённая линия плеч выдавала, что там, в темноте карманов, пальцы сжаты в кулаки.

— Ну же, давай, попробуй, — Анна налила компот в стакан и протянула его Никите, помогая приподняться на подушках.

Никита послушно взял стакан. Прохладное стекло приятно холодило пальцы.

Он сделал один маленький глоток.

Сладкий, до боли знакомый вкус дома на мгновение всколыхнул что-то внутри, но тут же был поглощён всепроникающей слабостью.

— Спасибо, вкусно, — тихо сказал он и поставил почти полный стакан обратно на тумбочку.

Анна поджала губы, но тут же заставила себя улыбнуться. Эта улыбка не доходила до её глаз, полных тревоги. Она обменялась быстрым, почти неуловимым взглядом с мужем. Дмитрий чуть заметно качнул головой, и его плечи, казалось, опустились ещё ниже.

— Доктор заходил утром, — вдруг начала шептать Анна, наклонившись к мужу так, будто Никита спал или не мог их услышать. — Сказал, анализы… неоднозначные. Но динамика есть. Какая-то.

Никита смотрел на них сквозь полуопущенные ресницы. Он всё слышал. Он научился различать оттенки их голосов: бодрый — для него, и приглушённый, быстрый шёпот — для себя. Он видел, как дёргается жилка на виске у отца, как мать теребит край своей кофты.

— Нужно просто набраться терпения, — глухо ответил Дмитрий, не оборачиваясь. — Что ещё он сказал?

— Что нужно продолжать наблюдение…

Их разговор превратился в неразборчивое бормотание, фон, к которому Никита уже привык. Он отвёл взгляд от их напряжённых фигур и посмотрел на книгу, лежавшую на тумбочке рядом с нетронутым компотом.

«Замок в звёздах».

Тёмно-синяя обложка с золотыми искрами обещала что-то совершенно иное. Не больничные стены и шёпот, полный страха, а тайну. Безопасность. Он чувствовал, как реальность, со всей её тяжестью и фальшивой бодростью, начинает отступать, уступая место предвкушению. Там, за этой обложкой, его ждал мир, где ему не нужно было притворяться.

***

Щелчок замка, отрезавший его от коридорных шагов и приглушённых голосов, прозвучал как сигнал.

Никита подождал ещё минуту, вслушиваясь в удаляющиеся шаги отца и тихий плач матери, который она тщетно пыталась скрыть. Когда всё стихло, он с усилием, которое стоило ему немало энергии, протянул руку и придвинул к себе книгу.

Обложка была прохладной и гладкой. Он провёл пальцами по золотому тиснёному замку, чувствуя под подушечками рельеф тонких башенок. В его ослабевших руках книга казалась тяжёлой, как древний артефакт, полный тайн.

Он открыл её. Воздух наполнил едва уловимый запах свежей типографской краски и клейстера — запах нового, неизведанного мира.

Первая страница была не текстом, а картой. Карта звёздного неба, на котором были начертаны незнакомые созвездия: Дракон-Хранитель, Корона Принцессы, Ключ Странника. Никита провёл по ним взглядом, и в этот момент что-то изменилось.

Ритмичное пиканье кардиомонитора рядом с кроватью не исчезло, но его тон стал глубже, ровнее, превращаясь в медленное, могучее дыхание спящего гиганта. Блёклый персиковый цвет стен медленно потемнел, углубился, превращаясь в бархатистый индиго ночного неба. Потолок растворился, и над головой раскинулась бездна, усыпанная тысячами холодных бриллиантовых огней. Одинокий зелёный огонёк на капельнице стал далёкой, заблудившейся звездой. Запах лекарств уступил место аромату озона, как после далёкой грозы, и тонкому запаху пыли веков.

Никита перевернул страницу.

Его глаза впились в строки, а воображение рисовало всё, что описывал текст.

На самой высокой скале мира, под куполом из вечных звёзд, стоял Замок. Его башни были вырезаны из лунного камня, а шпили устремлялись в самую черноту космоса, пытаясь дотянуться до огненных сердец далёких солнц. Но не стены были главной защитой Замка.

Его хранителем был тот, кто помнил рождение первых звёзд.

Имя ему было Игнис.

Чешуя его была не золотой и не изумрудной, как у драконов из других сказок. Она была цвета самой глубокой ночи, и на каждой чешуйке мерцала крохотная искорка, точь-в-точь как те звёзды, что сияли над Замком. Он не спал в пещере с сокровищами; он дремал, обвив своим могучим телом основание главной башни. Глаза его — два огромных, тёплых янтаря, в которых горел не гнев, а вековая мудрость. Его голос был не рёвом, сотрясающим камни, а гулким, низким рокотом самой земли, обещанием нерушимости и покоя.

Никита не почувствовал страха. Напротив, по его телу разлилось давно забытое тепло. Это было чувство колоссальной, незыблемой защищённости, которое не могли дать ни хрупкая тревога его родителей, ни безличная стерильность больницы. Этот дракон не был монстром. Он был стражем. Хранителем. Гарантом того, что этот замок — его замок — никогда не падёт.

Он закрыл глаза, но картина не исчезла.

Он видел этого невероятного звёздного дракона, чувствовал его спокойное, могучее дыхание, которое теперь звучало в унисон с писком аппарата. Впервые за много дней он почувствовал, что находится дома.

День 2

Никиту выдернул из дрёмы неровный, раздражающий скрип.

Он доносился из коридора, приближаясь, и ворвался в палату вместе с размытой фигурой в синем медицинском костюме. Это была утренняя медсестра, женщина с уставшим, ничего не выражающим лицом и быстрыми, отработанными до автоматизма движениями. За ней катилась металлическая тележка, на которой звякали флаконы и стерильные инструменты.

Никита не открывал глаз полностью, наблюдая за ней сквозь ресницы.

Он видел, как она взяла его руку, как её прохладные, пахнущие спиртом пальцы умело распутали тонкие трубки капельницы. Её слова доносились будто издалека, лишённые тепла, как заученная инструкция.

— Так, сейчас поменяем тебе капельницу, а потом сделаем укольчик, хорошо?

Она не ждала ответа.

Щелчок пластиковой крышки, шуршание новой упаковки, холодный влажный мазок ватки по сгибу локтя. Никита поморщился, но не от боли, а от самого ощущения этого холодного, стерильного вторжения в его мир.

— Потерпи, зайчик, сейчас будет немного неприятно, — произнесла медсестра тем же ровным тоном, и он почувствовал короткий, резкий укол иглы.

Но пока её руки выполняли свою работу, сознание Никиты уже было далеко. Он цеплялся за образы, которые подарила ему книга. Монотонное, бесстрастное пиканье аппарата рядом с кроватью снова превращалось в мерный, могучий вздох спящего Игниса, чьё звёздное тело обвивало основание главной башни. Этот звук больше не раздражал, он успокаивал, обещая незыблемость и защиту.

Противный скрип колёсиков медицинской тележки был похож на скрип старого флюгера на одной из дальних башен Замка, который поворачивался под дуновением космического ветра.

Даже резкий запах спирта трансформировался в его воображении в холодный, чистый аромат звёздной пыли, осевшей на камнях.

Медсестра закончила свои манипуляции, что-то записала в карту и, бросив на Никиту быстрый, профессиональный взгляд, так же скрипуче выкатилась из палаты. Дверь за ней закрылась.

Никита остался один.

Лёгкая боль в руке была последней ниточкой, связывавшей его с реальностью. Но и она медленно растворялась. Он закрыл глаза и полностью погрузился в тишину своего внутреннего мира, где на стенах замка медленно зажигались утренние звёзды, а в воздухе не было запаха лекарств — только вечность и покой.

Реальный мир со своими уколами и «зайчиками» снова отступил, став не более чем назойливым сном.

***

Никита потянулся к книге.

Пальцы легко нашли нужную страницу, словно она сама ждала его прикосновения. Он погрузился в чтение, и мир больничной палаты окончательно исчез, растворившись без остатка.

Теперь он стоял невидимым наблюдателем во внутреннем дворе Замка в Звёздах. Вместо крашеных стен вокруг возвышались стены из перламутра, а над головой сиял не тусклый потолок, а вечный, иссиня-чёрный купол неба. Воздух был наполнен тихим, мелодичным звоном — это звёздные цветы в саду покачивали своими головками-колокольчиками, роняя капли света на изумрудную траву.

В центре этого сада он увидел её. Принцессу Лирию. Текст на странице описывал её волосы как нити расплавленного золота, а платье — как лоскут утренней зари, но воображение Никиты рисовало нечто большее. Она была воплощением самого света, её смех, казалось, мог заставить звёзды светить ярче. Сейчас она склонилась над одним из цветов, и на её лице лежала тень беспокойства.

Рядом с ней стоял принц Аларик. Его серебристые доспехи тускло поблёскивали, отражая далёкие созвездия. Он не смотрел на цветы, его взгляд был прикован к далёким границам королевства, туда, где звёздное небо казалось мутным и размытым.

Никита впился глазами в диалог на странице:

— Ты видишь, Аларик? — прозвенел голос Лирии, но в нём не было прежней радости. Она нежно коснулась лепестка, который должен был сиять лазурью. — Он стал почти серым. И колокольчики… они почти молчат.

Принц сжал рукоять меча, висевшего на поясе. Его лицо было суровым.

— Это Тьма, — глухо произнёс он. — Серая Хмарь с границ. Она не штурмует стены, она просачивается в наш мир, выпивая из него свет и звуки.

— Но что же нам делать? — в голосе принцессы прозвучало отчаяние. — Игнис спит, он копит силы. Неужели мы позволим нашему Замку погаснуть?

— Нет, — твёрдо ответил Аларик. — Древние легенды гласят, что Замок сам себя защитит. В его стенах сокрыты три магических ключа. Ключ Утраченных Радостей, Ключ Стойкого Духа и Ключ Звёздного Покоя. Только они могут запереть врата перед Тьмой и вернуть Замку его сияние. Мы должны найти их.

Никита затаил дыхание.

Вот оно. Проблема обрела имя — Серая Хмарь.

И появилось решение — три ключа. Это было не абстрактное «нужно потерпеть» и не пугающее «динамика неоднозначна». Это была ясная, понятная и невероятно важная цель.

Чувство бессилия, которое липким туманом окутывало его в больничной кровати, начало рассеиваться.

Он не просто читал. Он принимал поручение.

Тускнеющие краски Замка были его тускнеющим миром.

Молчание волшебных колокольчиков было его собственной тишиной.

И эти ключи… он должен был помочь их найти.

***

Никита не стал читать дальше.

Он осторожно отложил книгу на одеяло и закрыл глаза, но образы, рождённые текстом, не исчезли — напротив, они стали только ярче и объёмнее.

Назойливый, бездушный писк кардиомонитора, который до этого был просто фоновым шумом, вдруг привлёк его внимание. Никита прислушался. Пик… пауза… пик… пауза… В его сознании этот звук начал меняться. Он тяжелел, обретал вес и глубину. Это был уже не писк электроники, а ровные, размеренные удары. Удары тяжёлого молота о наковальню где-то в гулких подземельях Замка. Каждый удар отдавался гулом в его голове, и ему казалось, что он видит, как снопы огненных искр разлетаются по тёмному пространству его воображения.

Белый, скучный прямоугольник больничного потолка, отпечатавшийся на сетчатке, тоже начал преображаться. Он перестал быть плоским. Его края растворились, а сама поверхность подёрнулась лёгкой дымкой, начала переливаться и мерцать, словно была соткана из лунного света и звёздной пыли. Это была перламутровая стена тронного зала, высокая и холодная.

Даже неприятное, тянущее ощущение в руке, где игла входила в вену, стало иным.

Это была уже не трубка с лекарством, а тонкая серебряная лиана, по которой в него вливалась не безликая жидкость, а сама магия Замка, его живительный сок, дающий силы не телу, а духу.

«Это для неё», — подумал он, и образ принцессы Лирии, склонившейся над увядающим цветком, встал перед его глазами с невероятной чёткостью. Её тревога стала его тревогой. Её надежда — его целью.

Молот в его сознании продолжал бить. Пик… удар. Пик… удар.

Там, в самом сердце Замка, невидимый кузнец уже ковал первый ключ. Ключ Утраченных Радостей.

«Это для Лирии. Первый ключ», — повторил он про себя, и эта мысль была твёрдой, как сталь на наковальне.

Реальность больше не имела значения. У него была миссия.

«Я должен помочь им его найти».

День 3

Днём к нему пришёл новый человек.

Не врач и не медсестра.

Он был одет в мягкий серый свитер, а не в больничный халат, и улыбался спокойно и ободряюще. Его звали Андрей Игоревич, и он был психологом.

— Здравствуй, Никита, — сказал он, присаживаясь на стул у кровати. Его голос был тихим и вкрадчивым. — Родители сказали, у тебя появилась новая интересная книга.

Никита лишь молча кивнул, его рука инстинктивно легла на синюю обложку, словно защищая вход в свой мир.

— Это хорошо, когда есть что-то, что тебя увлекает, — продолжил психолог, не сводя с него внимательного взгляда. — Твоя мама говорит, ты много спишь в последнее время. Расскажи, что тебе снится?

Этот вопрос был прямым вторжением.

Сны, его Замок, его миссия — это было тайной. Рассказать о них — значило предать Лирию и Игниса, впустить в их мир этого чужого, реального человека со спокойным голосом и испытующим взглядом.

— Ничего особенного, — тихо ответил Никита, глядя куда-то в стену. — Просто сны.

Психолог больше не настаивал. Он поговорил ещё немного о пустяках, а потом вышел, оставив за собой запах чужого парфюма и ощущение неловкости.

Дверь за ним закрылась не до конца, осталась крошечная щель.

Никита уже потянулся за книгой, желая как можно скорее вернуться туда, где его ждали, но из коридора донёсся голос матери. Он был не таким, как обычно — не бодрым и не шёпотом. Он был тонким, звенящим от сдерживаемых слёз.

— Я больше не могу! — услышал он. — Я не могу делать вид, что всё хорошо! Ты слышал, что он сказал? «Снижается реакция на внешние раздражители»! Он уходит, Дима, он просто уходит от нас в эту свою книжку, а мы тут сидим и… компот ему носим!

Ответом был глухой, сдавленный рык — голос отца, в котором не было ни капли привычной сдержанности.

— А что ты предлагаешь?! Сдаться?! Рыдать у его кровати, пугать его до смерти?!

— Но он же всё чувствует! Эта наша фальшь…

— Да, я всё слышу, Аня! И всё понимаю! — голос отца сорвался. — Но пока он дышит, я буду делать вид, что всё в порядке, даже если мне придётся для этого себе горло перегрызть! А ты… ты просто держись.

За этим последовал звук короткого, удушливого всхлипа, а затем — оглушительная тишина.

Никита замер, сжимая в руках книгу. Он слышал их ссоры и раньше, но всегда это был приглушённый, неразборчивый фон. Сейчас же он впервые услышал их боль так ясно, так обнажённо. Этот короткий разговор был страшнее любого укола. Он был частью той самой Серой Хмари, которая наступала на его Замок. Это она заставляла его маму плакать, а отца — рычать от бессилия.

Он крепче стиснул книгу. Теперь он знал наверняка. Найти ключи — это не игра. Это единственный способ остановить Тьму. Не только в Замке, но и здесь, за дверью, где плакала его мама.

***

Он открыл книгу с лихорадочной решимостью.

Он не просто погружался в неё — он нырял, спасаясь от ледяного потока родительского горя.

Больничная палата с её приглушённым страданием не растворилась, он сам силой воли вытолкнул её из своего сознания.

В этот раз он оказался в Замке не бесплотным духом. Он стоял на своих ногах на прохладных плитах одного из бесчисленных коридоров. Он был одет не в больничную пижаму, а в простую, но добротную тунику, и чувствовал не слабость в теле, а прилив сил и почти забытую лёгкость.

Он больше не был Никитой-читателем. Он был сэром Никитой, Помощником Принцессы. Его миссия была ясна.

Но где искать? Замок был огромен, лабиринт из башен, залов и переходов. Он растерянно огляделся по сторонам. И в этот момент, в тишине, он услышал его. Не ушами, а всем своим существом. Низкий, рокочущий голос дракона Игниса, который звучал не как прочитанный текст, а как живое воспоминание.

«Ищи там, где рождается радость».

Подсказка. Древняя мудрость, подаренная ему хранителем.

Где рождается радость?

Никита закрыл глаза, и ответ пришёл сам собой. Радость рождалась в воспоминаниях.

Он пошёл по коридору, и стены вокруг него начали меняться. Серый камень сменился полированным деревом, а затем и вовсе растворился, уступая место живым картинам.

Он вошёл в Комнату Утраченных Радостей.

Здесь не было окон. Стены были бесконечными полотнами его собственного прошлого.

Вот он, семилетний, бежит по изумрудному футбольному полю под ослепительным солнцем. Он чувствует под ногами траву, слышит восторженный крик друзей и ощущает упругий удар мяча о свою ногу. Мяч летит в ворота. «Гол!» — кричит он, и этот крик эхом разносится по комнате.

Он поворачивается — и вот уже другая стена.

Он совсем маленький, и отец держит его на плечах на берегу моря. Солёные брызги попадают на лицо, тёплый песок щекочет босые пятки, а шум волн оглушает и завораживает. Он смеётся, запрокинув голову, и чувствует, как сильные и надёжные руки отца крепко держат его.

Каждая сцена была живой, тёплой, наполненной светом и смехом. Это были не просто картинки, это были осколки его души, его счастья. И в самом центре комнаты, там, где свет от всех этих воспоминаний сходился в одну точку, в воздухе парила маленькая искорка.

Никита протянул руку, и искорка опустилась ему на ладонь, превратившись в маленький серебряный ключик, тёплый от света радости.

В тот же миг рядом с ним появилась принцесса Лирия. Её глаза сияли.

— Спасибо, сэр Никита! — её голос был полон искренней благодарности, и она почтительно приняла у него ключ. — Ты нашёл его! Ты вернул в Замок первую искру света!

Она вставила ключ в незаметную замочную скважину в стене, и в ту же секунду в саду за окном один из потускневших звёздных цветов вспыхнул ярким, лазурным сиянием.

Никита смотрел на это маленькое чудо, и его сердце наполнялось гордостью.

И тогда он снова услышал голос Игниса, но на этот раз он звучал прямо в его голове, как глубокая, незыблемая истина.

«Ты сильнее, чем думаешь»

***

Спустя какое-то время дверь в палату снова тихо приоткрылась.

На пороге появилась Елизавета Андреевна. Она вошла без стука, как будто знала, что не потревожит. Принеся с собой ауру спокойствия и запах сухих трав, она бесшумно села в старое кресло у окна, которое уже хранило отпечаток её фигуры. Её движения были плавными, не нарушающими хрупкого равновесия, установившегося в комнате.

Она достала своё вечное вязание — серый, невзрачный шарф, который, казалось, никогда не закончится. Мерное, успокаивающее пощёлкивание спиц стало единственным новым звуком в палате, органично вплетаясь в писк аппарата. Она не смотрела на внука пристально, не пыталась заговорить. Её взгляд был мягким, скользящим. Она видела, что Никита не спит.

Его глаза были открыты, но смотрели куда-то вдаль, сквозь стену, сквозь саму ткань этого мира. И вдруг, на лице мальчика появилась слабая, но абсолютно безмятежная улыбка.

Елизавета Андреевна на мгновение замерла, спицы в её руках затихли. В мудрых глазах промелькнула глубокая, всепонимающая печаль, но она не сказала ни слова. Не спросила: «Чему ты улыбаешься, внучек?». Не пыталась вернуть его, дёрнуть за ниточку внимания.

Просто приняла эту улыбку, адресованную не ей, как дар, и снова принялась за свою работу, петля за петлёй продолжая плести серое полотно.

Для Никиты же всё было иначе.

Он не слышал, как открылась дверь. Но, он почувствовал, как в его тронный зал, где он всё ещё упивался своей первой победой, вошла древняя, мудрая ткачиха Замка. Она села за свой огромный, вековой станок, и его щелчки — это были не спицы, а звук работающего челнока, сплетающего нити судьбы.

Он видел её не как свою бабушку, а как Хранительницу Истории. В её руках была не серая пряжа, а сияющие нити всех цветов. Она плела огромный гобелен. Никита видел на нём знакомые узоры: вот тёмно-синяя, усыпанная звёздами нить — это Игнис. Вот золотая — это Лирия, а рядом сверкающая стальная — это Аларик. Он видел, как на полотне разворачивается их история: вот наступает Серая Хмарь, тусклыми, грязными волокнами вплетаясь в узор.

И тут он увидел то, что заставило его улыбнуться.

Среди всех этих нитей ткачиха начала вплетать новую — тонкую, но яркую, цвета чистого льда и утреннего неба. Это была его нить. Нить сэра Никиты, Помощника Принцессы. Он видел, как эта нить прикасается к серому пятну Хмари, и то отступает, а вокруг вспыхивает яркий свет.

Ткачиха плела их победу. Его победу.

Щелчки спиц-челнока, писк аппарата-дыхания-дракона, тёплое одеяло-мантия-героя…

Всё слилось в единую, гармоничную картину его нового мира.

Реальность окончательно стала фоном — размытым, блёклым и совершенно неважным.

День 4

Мир вокруг Никиты потерял свои очертания.

Он больше не видел персиковых стен или решётки радиатора под окном. Всё превратилось в размытые, медленно плывущие пятна света и тени. Он лежал в центре этого тумана, ощущая себя погружённым в тёплую, вязкую воду, которая приглушала все звуки.

Он смутно осознавал, что в комнате были люди. Два силуэта, знакомые и родные, — папа и мама, — застыли по обе стороны от его кровати. Их голоса доносились до него как гул, лишённый слов и смысла. Затем появился третий силуэт, в белом. Врач. Его появление изменило тональность гула — он стал напряжённым, прерывистым.

Низкий, ровный голос врача был единственным звуком, который изредка пробивался сквозь вату в ушах Никиты.

Он не понимал слов, но улавливал обрывки фраз, как далёкие, неразборчивые сигналы.

— …давление падает…

— …реакция на свет почти отсутствует…

— …готовимся к… критическая отметка…

Эти звуки не пугали его. Они были не важнее, чем шум ветра за стенами его Замка. Это были лишь предвестники.

Он знал, что это значит: Серая Хмарь подошла к самым воротам.

Он почувствовал прикосновение. Ледяные пальцы матери легли на его руку. Он не мог ответить на это прикосновение, но он знал, что она здесь. Её шёпот был едва слышен, как шелест листьев, но он донёсся до него, пронзив пелену забвения.

— Я здесь, родной… я с тобой…

Её слова были отчаянной попыткой удержать его, бросить якорь в этом мутном, уплывающем мире. Но он уже был в другой гавани.

Тёмная, неподвижная фигура у окна была его отцом. Никита не видел его лица, не слышал его голоса, но чувствовал его окаменевшее, безмолвное горе. Дмитрий стоял спиной ко всем, глядя в серое пятно окна, и его плечи были напряжены до предела. В карманах джинсов его кулаки были опять сжаты так, что побелели костяшки.

Он не плакал, не говорил. Он просто стоял, превратившись в памятник отцовскому бессилию.

Весь этот мир — плачущая мать, молчаливый отец, озабоченный врач — терял чёткость, съёживался, превращаясь в далёкую, незначительную сцену.

Шёпот реального мира затихал.

Битва за Замок начиналась.

***

Как только мир больницы растворился, Никита-герой оказался на главной смотровой площадке Замка.

Рядом с ним стояли принцесса Лирия, чьё золотое сияние заметно потускнело, и принц Аларик, сжимавший рукоять своего меча.

И в этот момент она пришла.

Не армией, не лавиной.

Серая Хмарь просто начала просачиваться сквозь стены, как ядовитый туман. Она не издавала ни звука. Она была самим безмолвием. Там, где она сгущалась, перламутровые стены становились похожими на грязный, мокрый бетон. Изумрудная трава во дворе приобретала цвет пепла. Звон звёздных цветов затих, словно их хрустальные лепестки наполнились ватой. Воздух стал холодным, тяжёлым и неподвижным.

— За Замок! — крикнул Аларик, и его голос прозвучал глухо и неестественно в наступившей тишине.

Он бросился вперёд, его сверкающий меч был единственным ярким пятном в этом сером мире. Принц наносил яростные удары по сгусткам тумана, но его клинок проходил сквозь них, не встречая никакого сопротивления. Он рубил пустоту. Хмарь лишь обтекала его, сгущаясь за спиной, и с каждым бесполезным ударом отчаяние на лице Аларика становилось всё глубже.

Лирия прижалась к Никите, её тело дрожало от холода и страха.

— Мы проигрываем, — прошептала она.

Никита смотрел на это бессильное сражение, и его охватывал ужас.

Это была та же самая беспомощность, которую он чувствовал, когда слышал плач матери.

Что-то нужно было делать. Он закрыл глаза и всем своим существом воззвал к единственной силе, способной помочь.

Игнис!

Дракон не появился во плоти, но его голос, глубокий и древний, как сам космос, зазвучал прямо в сознании Никиты.

«Ты пытаешься убить то, что не живёт. Ты хочешь пронзить то, у чего нет плоти».

«Но что же делать?» — беззвучно спросил Никита. «Она поглотит нас!»

И тогда Игнис дал ему главное откровение.

Его слова были не просто звуком, а чистым знанием, которое заполнило каждую клеточку его астрального тела.

«Её нельзя победить силой. Её можно только прогнать. Она боится не смерти, а смеха. Не клинков, а музыки. Не тьмы, а Света и Жизни».

Свет и Жизнь.

Никита понял. Второй ключ!

Он должен был быть там, где хранится не оружие для тела, а оружие для души. Он развернулся и побежал по серым коридорам, которые, казалось, пытались схватить его за ноги.

Он нашёл неприметную дверь, на которой был вырезан символ стойкого, несгибаемого дуба.

Оружейная Духа.

Он толкнул дверь. Внутри не было ни мечей, ни доспехов.

Вдоль стен стояли пьедесталы, на которых хранились нематериальные сокровища: сфера несгибаемой воли, зеркало чистой совести, чаша терпения.

А в самом центре, на простом каменном постаменте, стоял он — второй ключ, выкованный из луча закатного солнца.

Никита схватил его. Ключ был тёплым.

Мальчик подбежал к единственному запертому шкафу в комнате и вставил ключ в замочную скважину. С тихим щелчком дверцы распахнулись.

Внутри, на бархатной подушке, лежал не меч и не щит, а маленький бронзовый фонарь со стенками из прозрачного кристалла.

Когда Никита взял его в руки, внутри фонаря сам собой зажёгся огонёк — не пламя, а мягкий, пульсирующий свет, сотканный из чистой, беспримесной радости. Тепло от него разлилось по рукам Никиты, прогоняя холод Хмари.

Он нашёл своё оружие.

Кульминация

С тёплым, пульсирующим фонарём в руках Никита бросился к главной башне — той самой, что в его снах обвивал своим телом Игнис.

Винтовая лестница, уходящая ввысь, была поглощена Серой Хмарью. Каждая ступень была скользкой и холодной, а воздух стал таким плотным, что, казалось, его можно было резать ножом. Ватное безмолвие давило на уши. Но маленький фонарь в руках Никиты создавал вокруг него кокон тепла и света, не позволяя Хмари коснуться его. Он поднимался всё выше и выше, и его решимость была твёрже камня под ногами.

Наконец, он выбежал на самую верхнюю, открытую всем ветрам площадку башни.

Под ним, насколько хватало глаз, расстилалось безбрежное море серого тумана, из которого, словно утопающие корабли, торчали почерневшие шпили других башен.

Тишина была абсолютной, мёртвой.

Это был мир, из которого высосали всю жизнь.

Никита сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие тяжёлым, безжизненным воздухом. Он не чувствовал страха, только свою правоту.

Медленно, с торжественностью великого ритуала, он поднял обеими руками бронзовый фонарь высоко над головой.

В тот же миг крошечный огонёк внутри взорвался.

Это был беззвучный взрыв чистейшего, золотого света.

Волна тепла и сияния хлынула с вершины башни, устремляясь вниз и во все стороны.

Она не сжигала и не разрушала. Она творила!

Серая Хмарь не сражалась. Она просто испарялась под этим всепроникающим светом, как утренняя дымка под лучами восходящего солнца. Она отступала, корчилась и исчезала, обнажая то, что так долго скрывала.

И мир начал возвращаться.

Сначала камень под ногами Никиты обрёл свой прежний перламутровый блеск.

Затем волна света докатилась до двора, и трава, до этого серая, как пепел, на глазах окрасилась в сочный, живой изумруд. Стены Замка, жадно впитывая свет, снова засияли лунным камнем.

А потом запели цветы.

Один за другим звёздные колокольчики в саду вспыхнули — сапфировый, рубиновый, янтарный, — и их тихий, хрустальный звон полился в обновлённый воздух. Сначала робко, нота за нотой, а затем сливаясь в единую, ликующую мелодию.

Вслед за звоном родилась музыка.

Она шла отовсюду — от сияющих стен, от дрожащего воздуха, от самих звёзд, которые вновь зажглись на куполе неба, став ещё ярче, чем прежде. Это была торжественная, всеобъемлющая симфония, гимн возрождённой жизни.

Никита стоял в эпицентре этого чуда, опустив руки. Фонарь в них горел ровным, спокойным светом. Вокруг него шумел, пел и переливался всеми цветами радуги спасённый им мир.

Это была победа!

***

Ровный, размеренный писк кардиомонитора, ставший для Никиты дыханием дракона и стуком молота, внезапно оборвался.

На смену ему пришёл один-единственный, высокий, непрерывный звук. Пронзительный, ровный, как линия, протянутая в бесконечность. Линия, которую звук рисовал на экране.

Дверь палаты распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. В комнату ворвалась синяя волна реанимационной бригады. Два врача, три медсестры — они двигались как единый, слаженный механизм, заполняя собой всё пространство. Тихая, сонная палата в одно мгновение превратилась в поле боя.

— Асистолия! Давление ноль! Начинай компрессии! — рявкнул старший врач, мужчина с седыми висками и лицом, не выражающим ничего, кроме предельной концентрации.

Одна из медсестёр, оттолкнув тумбочку, навалилась на грудь Никиты, и комната наполнилась ритмичными, хрустящими звуками. Другая уже возилась с капельницей, вгоняя в трубку шприц с лекарством.

— Адреналин пошёл!

Воздух наэлектризовался от напряжения. Сухие, отрывистые команды летали по комнате, смешиваясь со скрипом подошв по линолеуму и лязгом металлической тележки.

— Готовьте дефибриллятор! Двести!

— Есть двести!

Врач схватил «утюжки», его движения были резкими и точными.

— Теряем его! Все отошли! — крикнул он, и этот крик был не паникой, а приказом.

Команда отпрянула от кровати.

— Разряд!

Маленькое тело на кровати коротко, неестественно выгнулось дугой.

В воздухе запахло озоном.

Наступила доля секунды оглушительной тишины, в которой все взгляды были прикованы к монитору.

Но линия на экране не дрогнула.

Она оставалась идеально прямой.

И пронзительный, непрерывный писк продолжал свою монотонную песню смерти.

***

Ликующая музыка, заполнившая спасённый мир, не оборвалась, а плавно растворилась в воздухе, как утренний туман.

На смену ей пришла глубокая, полная покоя тишина.

Это была не тишина пустоты, а тишина свершения, когда после великой бури наступает абсолютный штиль.

К Никите, по сияющим плитам подошли Лирия и Игнис.

Волосы принцессы снова горели, как расплавленное золото, а в её глазах не было и тени тревоги — лишь безграничная благодарность. Огромный звёздный дракон, чья чешуя переливалась всеми созвездиями вселенной, мягко опустился рядом и благоговейно склонил свою гигантскую голову перед маленьким героем.

И тут до Никиты донёсся звук.

Странный, далёкий, но настойчивый.

Резкие, отрывистые выкрики и пронзительный, высокий гул.

Но в мире, залитом светом победы, эти звуки не могли быть предвестниками беды. Его сознание, его новый мир, принял их и преобразил.

Отчаянные крики врачей в его ушах превратились в торжественные фанфары герольдов, возвещающих о победе.

Пронзительный писк аппарата стал затянувшейся, высокой нотой невидимой космической флейты.

А короткий, резкий треск, заставивший его тело в другом мире содрогнуться, здесь прозвучал как мощный, финальный удар литавр, завершающий великую симфонию.

Под эти воображаемые фанфары Игнис протянул ему нечто на своей огромной когтистой лапе. Это был последний, третий ключ. Он был выкован не из металла, а будто из чистого звёздного света, холодного на вид, но тёплого на ощупь. В его хрустальном сердце медленно вращалась крошечная туманность.

Никита взял Ключ Звёздного Покоя и обернулся.

Прямо перед ним, в стене главной башни, была дверь, которой раньше здесь не было. Простая, из тёмного дерева, с одной-единственной серебряной звездой посередине.

Он без колебаний подошёл и вставил ключ в замочную скважину.

Дверь отворилась беззвучно, и изнутри хлынул мягкий, тёплый свет.

Это была его комната.

У стены стояли стеллажи, до самого потолка заставленные книгами в ярких обложках. На полу лежали нетронутые наборы конструкторов и игрушечная железная дорога. У огромного, от пола до потолка, окна стояла его кровать, застеленная мягким синим одеялом.

А за окном… за окном не было ни больничного двора, ни серого города.

Там, в бархатной черноте, медленно плыли разноцветные туманности и горели миллиарды дружелюбных звёзд.

Он шагнул внутрь, и последняя, самая тонкая ниточка, связывавшая его с другим, серым и полным боли миром, беззвучно оборвалась. Чувство абсолютного, всеобъемлющего умиротворения наполнило его.

Вся усталость, вся тяжесть исчезли.

Он был лёгким. Он был свободен. Он был дома.

Из-за спины раздался знакомый, глубокий рокот, в котором звучала вековая мудрость и бесконечная доброта.

— Добро пожаловать домой, Хранитель Замка в Звёздах.

Эпилог

Ночь вернула себе власть над отделением.

Длинный гулкий коридор, час назад полный топота и отрывистых команд, теперь был пуст и тих. Лишь тусклый свет дежурных ламп отражался от блестящего линолеума, да монотонно гудел в дальнем конце автомат с кофе.

У стены, прислонившись к ней плечом, стоял старший врач реанимационной бригады, тот самый, с седыми висками.

Он снял маску, и его лицо под безжалостным светом выглядело изрезанным глубокими морщинами усталости. Он медленно протирал глаза тыльной стороной ладони.

Напротив него, держа в руках планшет с картой пациента, стояла заведующая отделением.

— Время зафиксировано в двадцать три сорок семь, — тихо, почти без интонации, произнесла она, скорее для протокола, чем для собеседника. — Родителей уведомили. Отец держится, мать… с ней психолог.

Врач кивнул, не открывая глаз.

— Мы сделали всё, что было в наших силах, Елена Викторовна. Протокол был выполнен от и до. Но шансов не было.

Она тяжело вздохнула. Это был тот самый профессиональный, выверенный вздох, в котором смешались и усталость, и сочувствие, и горькое принятие неизбежного.

— Я знаю, Игорь Петрович. Я всё знаю.

Он наконец опустил руку и посмотрел на неё. Его взгляд был пустым, выгоревшим.

— Знаете, что самое странное? — заговорил он так же тихо, но в его голосе прорезалась нотка замешательства. — Вся эта суета, адреналин, разряды… Мы боролись за него, как звери. А он…

Игорь Петрович замолчал, подбирая слова.

— Когда всё закончилось, и наступила тишина… я посмотрел на него. На его лице не было ни боли, ни страха. Никаких следов борьбы. Я за свою практику видел всякое, но такого… — он покачал головой. — Такого умиротворения я не видел никогда. Словно он слушал какую-то очень красивую музыку. Удивительно мирный уход.

Он посмотрел в конец пустого коридора, словно видел там что-то, недоступное другим.

— Словно он был к этому готов. Или ждал этого.

Елена Викторовна на мгновение прикрыла глаза. Она видела сотни смертей, детских и взрослых, но эта деталь зацепила даже её закалённое сердце.

— Иногда, Игорь, они находят свой способ уйти, — произнесла она с тихой, бесконечной грустью. — И он, видимо, оказался сильнее всех наших протоколов. Идите, отдохните. Ночь была тяжёлой.

***

Прошло несколько часов.

Палата номер семь была пуста.

Кровать аккуратно застелена свежим бельём, аппаратура выключена и молчит, а воздух, хоть и сохранил слабый запах лекарств, уже не был таким тяжёлым.

В комнату вошла ночная медсестра — молоденькая девушка с уставшими глазами, которой выпало приводить палату в порядок после всего.

Она методично, без лишних эмоций, выполняла свою работу: собрала использованные шприцы и ампулы в специальный контейнер, протёрла поверхности.

Наконец, она подошла к тумбочке, чтобы собрать немногочисленные личные вещи мальчика в картонную коробку.

Пустой стакан из-под компота, несколько рисунков, мягкая игрушка-лисёнок.

И книга.

«Замок в звёздах».

Девушка взяла её в руки. Книга была раскрыта.

Медсестра хотела было захлопнуть её, но её взгляд зацепился за иллюстрацию на последней странице.

Это был большой, на весь разворот, цветной рисунок.

На нём была изображена высокая башня из белого камня. В широком, распахнутом окне стоял силуэт маленького мальчика. Он не смотрел на зрителя, его лицо было обращено наружу, к бескрайнему ночному небу. А небо было невероятным — глубокого, бархатного цвета индиго, и на нём сияли тысячи разноцветных звёзд и плыли призрачные, сиреневые и изумрудные туманности. Картина была нарисована так искусно, что казалось, будто она светится изнутри.

Медсестра смотрела на мальчика в окне, и на мгновение ей стало его бесконечно жаль. И в этот самый момент ей показалось, что одна из крошечных нарисованных звёзд, самая яркая, прямо над головой мальчика, — подмигнула. На долю секунды она вспыхнула ярче, словно живая, и тут же вернулась в своё нарисованное состояние.

Девушка вздрогнула и моргнула. Наваждение прошло.

Это была просто усталость. Бессонная ночь, стресс, игра света от коридорной лампы на глянцевой странице… Она потрясла головой, прогоняя странное ощущение.

С тихой, необъяснимой грустью она медленно закрыла книгу. Глухой хлопок твёрдой обложки прозвучал в пустой палате как прощание. Она аккуратно положила «Замок в звёздах» в коробку поверх остальных вещей.

Завтра придёт утро. И в эту палату поступит новый пациент.

Но ещё долго этой молодой медсестре будет казаться, что в ту ночь воздух в комнате пах не только антисептиками, но и чем-то ещё — далёким, неуловимым, похожим на запах озона после грозы и старых сказок.

Zuki Zu. Игра?

Zuki Zu

https://author.today/work/411733?c=30297371&th=30297371

страница автора https://author.today/reader/412838/4311636

Игра? Игра! Игра…

Удар? Да нет, скорее,

Заученное с детства

Лёгкое движенье —

Мазнуть по кнопке

Кончиком ногтей.

«Вниманье всем…

Да началась Игра!»

Старт бойне дан —

Удача не оставит!

С улыбкой и щелчком

Нам время отпускают

Со сворки.

Вперёд? Вперёд!

Секунды понеслись,

Но время только радо:

Без слов, без головы

Опять лететь вперёд —

Для времени

Желанная награда.

«Вперёд, бойцы,

Вперёд! Ведь враг

От нас не ждёт

Сейчас удара —

Жалок и растерян!»

Бегом-бегом-бегом!

Вперёд ползём… Орёт:

«Впер-р-рёд, кому сказал я,

Сучьи дети!!!»

Приказ? Приказ…

Приказ — всегда приказ:

Получен, принят и исполнен.

Но знают игроки,

Фигуры на доске

Безлики, безразличны,

И молчат —

Всего до первой

Страшной смерти…

А после же… хлопок,

Удар! Опять удар…

Ещё один удар —

Уже ответной жести.

Бойцов и игроков

В правах сравняет он:

Накроет вместе всех

Доской. Часами. Местью.

* * *

Так изменяют правила игры,

Сверяясь с целями по ходу матча…

Но пусть застынет время на доске —

Не будет победителей в игре.

Игры не будет.

Игроков.

Несчастья.