Светозарова Сталь

Глава 1

СВЕТОЗАРОВА СТАЛЬ

КНИГА ПЕРВАЯ

Автор: Самойленко М. А.

СОДЕРЖАНИЕ:

ПРОЛОГ

Глава 1 Правда о короле драконов

Глава 2 Лодка в темноте

Глава 3 Клан Сигвальда

Глава 4 Эльфийские мифы

Глава 5 Трое против тьмы

Глава 6 Погоня Фафнира

Глава 7 Троица с заветным клинком против Фафнира

ЭПИЛОГ

ПРОЛОГ

Ещё давно после взрыва когда были созданы вселенные и мульти вселенные в нашей мультивселенной образовалась галактика млечный путь в котором находится наша планета земля. Но в другой галактике был почти такой же млечный путь но, он был чуть другой, например на той планете земля, была жизнь и магия, там были драконы, люди и боги, а также магия.

Магия там была тёмная и светлая. Тёмная магия могла воскрешать мёртвых но те кто были воскрешены становились теневыми воинами/рабами, смотря как использовать, у них не было сознания, но была частичка души, они были будто запрограммированы под того кто их воскресил, у них было их же тело, но оно не разлагалось ведь душа была и они становились почти бессмертными ведь их можно было убить лишь если срубить голову которую они защищали любой ценой, также сильно как тех кто их воскресил, эти теневые воины можно сказать становились тенью но объёмной а не той что была раньше они были всем похожи на тень но они могли стоять и ходить а так же до них можно было дотронуться физически. Ещё одна фишка тёмной магии это яд что владелец этой магии мог материализовать из магической энергии и делать с ним всё что захочет например сделать из него копья и магией метнуть их в противника.

А светлая магия в отличии от тёмной не могла делать что либо из яда или воскрешать мёртвых, но могла лечить тяжёлые болезни типа чумы или рака не максимальной степени.

Перейдём к остальным, драконы там были как в сказках большие, жадные и огромные обитали они в глубоких пещерах или на поверхности, они тоже обладали магией но не магией света, не магией тьмы, а магией огня, именно с помощью неё они могли выпускать своё легендарное пламя. Драконы были огромны, их рогатый череп в высоту был около 2-х метров, у старой особи,

Крылья были тоже не маленькие и что бы дракон мог взмыть в воздух они были примерно как одно его тело в длину, они были больше похожи на виверн то есть у них было только 4 конечности, у них были огромная и массивная шея, а чешуя могла пережить огонь в 6000 градусов и выше.

Их чешуя была прочная как сталь и прочнее стали, она была огромна, в ширину как ширина среднестатистического человека а в высоту примерно 1,5 метра.

А теперь перейдём к богам, в этой вселенной можно встретить всех богов что есть у нас во вселенной они не отличаются характером и способностями от наших, например Тор и Один из нашей вселенной и их вселенной были похожи.

ГЛАВА 1 Правда о короле драконов.

Радиму исполнилось 16 лет и его приёмные, как оказалось родители решили ему рассказать правду, а сам Радим выглядел так: На вид ему нельзя было дать шестнадцать — только в те редкие мгновения, когда он улыбался, проступал в нём мальчишка. В остальное время в нём жила та тихая взрослость, что приходит не от лет, а от потерь.

Волосы русые, вечно растрёпанные, падали на лоб, и он то и дело откидывал их привычным движением головы. Брови чуть нахмурены даже в покое — будто внутри него постоянно шла работа, невидимая другим. Нос простой, чуть широковатый, с лёгкой горбинкой — то ли от рождения, то ли память о давней мальчишеской драке.

Но главным были глаза. Серо-голубые, в спокойные минуты они казались тёплыми, как озеро в пасмурный день. Но когда Радим злился или принимал решение, они темнели до стали, и тогда в них проступало что-то отцовское — тот самый свет, которого он никогда не видел, но носил в крови.

Роста он был чуть выше среднего, но сутулился — привычка из детства, когда он старался быть незаметным, не мешать, занимать меньше места. Однако стоило ему распрямиться, и становилось видно: плечи уже наливаются мужской шириной, а под простой льняной рубахой угадываются сильные руки, привыкшие к работе.

Руки его говорили о нём больше, чем лицо. Мозоли на ладонях, сбитые костяшки, пальцы, умевшие и топор сжимать, и бережно трогать тёплый бок овцы. Левое запястье он часто тёр — сам того не замечая, будто предчувствуя, что однажды на этом месте появится нечто большее, чем пустота.

Одет был бедно, но опрятно. Старая рубаха сероватого льна подвязана верёвкой. Штаны из грубой ткани заправлены в сапоги — левый чуть порван у носка, но заштопан так аккуратно, что видно: кто-то заботился о нём. Сверху — овчинная жилетка, великоватая, потёртая на локтях, подаренная приёмным отцом два года назад и с тех пор не снимаемая.

На шее, под рубахой, висел пустой кожаный шнурок. Радим и сам не помнил, когда его надел — казалось, он был всегда. Иногда, оставшись один, он сжимал узелок в кулаке и закрывал глаза, пытаясь вспомнить то, чего не помнил никогда: голос, запах, руки.

Двигался он быстро, но бесшумно — охотничья повадка, которую воспитала нужда, а не охота. В разговоре смотрел прямо, но если становилось больно или стыдно — отводил взгляд в сторону, пряча то, что плескалось внутри.

А внутри у него было тесно. Там жили одиночество, злость на несправедливый мир, любовь к приёмным родителям, которую он боялся показывать, и тоска по отцу — глухая, старая, как рана, которая то ноет, то затихает.

Таким он стоял на пороге своего шестнадцатого года — мальчик, готовый стать мужчиной, но ещё не знающий, какую цену за это придётся заплатить. Его приёмных родителей звали Барислав и Милана.

Борислав выглядел как мужик под пятьдесят, согнутый работой, с седой неровной бородой и выцветшими добрыми глазами. Руки узловатые, в мозолях, одет в старую латаную рубаху и лапти. Молчаливый, с хрипловатым голосом, смотрит на Радима так, будто видит в нём нечто большее, чем сам Радим видит в себе.

А его жена Милана выглядит как женщина лет сорока, в тёмном платке и длинной юбке. Лицо бледное, с мягкими морщинами, глаза серые, всегда чуть влажные. Руки маленькие, но сильные, говорят тихо и певуче, касаются бережно. Носит медный крестик на шее и никогда его не снимает.

Изба Бориса и Миланы стояла на краю деревни, чуть поодаль от остальных — не от гордости, а от нужды. Когда-то давно её поставил отец Борислава, выбирая место победнее, чтобы земля под огород досталась побольше. Так и жили: с одной стороны — лес, с другой — поле, а между ними — низкая, будто вросшая в землю, почерневшая от времени изба.

Снаружи она выглядела неказисто. Брёвна потемнели, кое-где мох пробивался между венцами, крытая дранкой крыша просела посередине — Борислав всё собирался поправить, да руки не доходили. Оконца маленькие, с мутными слюдяными пластинами вместо стекла — стекло было дорого, не по карману простым крестьянам. Ставни закрывались на ночь глухо, с внутренним засовом, чтобы и зверь не залез, и лихой человек.

Крыльцо — три ступеньки, стёртые до блеска тысячами шагов. Дверь низкая, даже Радим, хоть и невысокий ещё, пригибался, входя. Ручка — железное кольцо, отполированное ладонями до зеркального блеска.

Внутри было тесно, но уютно.

Печь занимала добрую треть избы — русская, огромная, белёная, с лежанкой наверху, где Радим в детстве любил валяться зимой, слушая, как воет ветер в трубе. Печь дышала теплом даже в самые лютые морозы, и казалось, что у неё есть своё сердце — горячее, ровное, живое.

Вдоль стен тянулись широкие лавки, на которых и сидели, и спали, когда приходили гости. Под лавками — сундуки с одеждой, холстами, запасённым на зиму тряпьём. В углу — божница с тёмными иконами, перед ними теплилась лампадка. Милана зажигала её каждый вечер и шептала молитвы — за Борислава, за Радима, за всех, кого помнила.

Стол стоял в красном углу, под иконами — тяжёлый, дубовый, на массивных ногах. Его столешницу отполировали локтями и кружками до тёмного блеска, и на ней вечно лежала краюха хлеба, накрытая чистой тряпицей, — по обычаю, чтобы в доме не переводилось добро.

Вдоль другой стены — полати, где спал Радим. Просто дощатый настил, застеленный овчинами и старой дерюгой, но для него это было лучшее место в мире. Оттуда, лёжа на животе, он мог смотреть в маленькое оконце, видеть край неба и думать о том, что там, за лесом, за полем, за горизонтом.

Запахи в избе стояли густые, тёплые, свои.

Пахло печёным хлебом — Милана пекла каждую субботу, и запах держался до середины недели.

Пахло сушёными травами — они висели пучками под потолком: зверобой, мята, чабрец.

Пахло старой древесиной, золой, овчиной.

Пахло Миланиными щами, что томились в печи с утра до вечера.

Радим знал каждый угол этой избы, каждую щель в половицах. Знал, где скрипнет, если наступить, где можно пройти бесшумно, если ночью захотелось пить. Знал, на каком боку лежанка теплее, а где зимой поддувает. Знал, как пахнет Миланина рубаха, когда она обнимает его на ночь.

Это был его дом. Единственный, который он помнил.

Свет по вечерам давала лучина — её вставляли в светец, железную подставку, и она горела неровно, потрескивая и роняя искры в корыто с водой, стоящее рядом. При этом свете Борислав чинил сбрую, Милана пряла, а Радим сидел у стола и слушал их редкие разговоры или просто смотрел на тени, что плясали по стенам.

Иногда, когда лучина догорала и в доме оставался только красный уголёк в печи, Радим лежал на полатях и думал. Думал о том, откуда он взялся. Кто его настоящие родители. Почему соседи иногда смотрят на него с какой-то странной жалостью.

И никогда не находил ответов.

Теперь в этой избе должно было случиться то, что перевернёт его жизнь. Здесь, за этим столом, при свете этой лучины, он узнает правду. И после этого изба перестанет быть просто избой — станет местом, откуда начался путь.

Вечер. В избе тихо, только потрескивает лучина да ветер скребётся в ставни. Радим сидит на лавке, Борислав напротив, Милана рядом, положив руки на стол. Она не поднимает глаз.

Борислав (тяжело вздыхает, трёт переносицу) — Садись ближе, Радим. Разговор у нас к тебе… давний. Шестнадцать лет копили.

Радим — Что случилось? Я что-то натворил?

Милана (тихо) — Нет, сынок. Не ты. Мы… мы не твои родители.

Радим застывает. Смотрит на неё, потом на Борислава.

Радим — В смысле? Вы… вы же…

Борислав — Мы тебя вырастили. Вынянчили. Любили, как родного. И любим. Но кровь твоя… она от другого.

Милана (кладет руку на его ладонь) — Отца твоего звали Светозар.

Имя падает в тишину, как камень в воду.

Радим (тихо) — Светозар…

Борислав — Ты на него похож. Сам не знаешь, а похож. Глазами — особенно. Когда злишься, они у тебя темнеют, сталью отливают. У него так же было.

Радим — А где он? Почему я у вас?

Борислав и Милана переглядываются. Она кивает ему.

Борислав — Нет его, Радим. Убили.

Радим молчит. Сжимает край лавки.

Милана — Фафнир. Король Драконов. Ты слышал, наверное, как люди шепчутся…

Радим — Слышал. Драконы, налоги, тени… Думал, сказки.

Борислав (горько усмехается) — Не сказки. И отец твой не сказки рассказывал. Он с ним… с Фафниром этим… служил. Сначала.

Радим — Служил? Отец служил дракону?

Милана (быстро) — Не по своей воле, сынок! Тогда многие служили. Выбора не было. Но твой отец… он не такой был. Он смотрел и видел. Понимал, что это — зло.

Борислав — Я его не близко знал, но запомнил на всю жизнь. Работали мы вместе на одного хозяина. Я тогда ногу сломал, лежал, думал — пропаду. А он пришёл. Принёс еду, травы какие-то, деньги дал. Я спрашиваю: «Зачем ты мне помогаешь? Я тебе никто». А он…

Борислав замолкает, голос срывается.

Радим — Что он сказал?

Борислав — Посмотрел на меня — глаза светлые, серые, прозрачные, как родник — и говорит: «Ты человек. Этого довольно». Я тогда не понял. А теперь понимаю. Таких, как он, больше нет.

Милана (тихо) — Он и моего отца спас. От долговой ямы. Просто пришёл и отдал деньги, что на кузницу копил. Даже имени не назвал. Но я узнала.

Радим — Он был кузнец?

Милана — Великий кузнец. Руки у него были — чудо. Огромные ладони, пальцы в мозолях, в ожогах старых. Страшные руки, если не знать. Но когда он тебя, младенца, на руки брал… ты сразу затихал. Ни разу не заплакал у него на руках.

Борислав — Росту в нём — под два метра. Плечи — широченные. В избу зайдёт, пригнуться приходилось. Волосы тёмно-русые, почти каштановые, до плеч. В кузнице ремешком завязывал, чтоб не мешали. Бороду коротко стриг, аккуратно. Лицо обветренное, морщины у глаз — от огня, от горна. Но не злые морщины. Усталые.

Милана — А глаза… ох, Радим. Глаза у него были такие, что врать рядом с ним никто не мог. Серые, светлые, будто насквозь видят. Не чтобы осудить — чтобы понять. Рядом с ним правда сама собой говорилась.

Радим (после паузы) — А кольцо? Я слышал… про кольцо.

Борислав и Милана снова переглядываются.

Борислав — Откуда ты… Ладно, видно, правда сама тебя нашла. Да, было кольцо. На левой руке, на безымянном пальце. Простое, без камня. Металл тусклый, будто тёплый всегда. Он его гладил, когда думал о чём-то важном.

Милана — Я один раз спросила, откуда оно. А он посмотрел на меня и говорит: «Оттуда, где куётся судьба». Больше ничего не сказал.

Борислав — Это кольцо, Радим, не простое. Оно только на тебя и сядет. На кровь. На родную душу. В нём — всё, что отец тебе оставил. Карты, знания, путь к мечу.

Радим — К мечу?

Милана (шепотом) — Он выковал меч, Радим. Из драконостали. Чтобы убить Фафнира. Чтобы мир светлым стал. Это был его замысел.

Борислав — Но Фафнир узнал. Не знаю как, но узнал. И тогда… тогда он отдал твоего отца дракону. Стражу меча. Игниусом зовут.

Тишина. Радим белеет.

Радим — Скормил?

Милана (плачет, закрывая лицо руками) — Прости, сынок. Мы так долго молчали… так боялись…

Радим (встаёт) — Где кольцо?

Борислав — Спрятано. Надёжно. Ждало твоего часа. Ты теперь взрослый, Радим. Шестнадцать лет — срок. Отец твой хотел, чтобы ты узнал именно в этот день.

Милана (вытирает слёзы) — Он тебя любил, слышишь? Очень любил. Когда ты родился, он мог часами сидеть с тобой на руках. Просто сидеть и смотреть. Глаза у него тогда… они были мягкими, как у матери. Такие огромные ручищи, а тебя держал, будто ты из стекла.

Борислав — Такие люди рождаются раз в сто лет, Радим. Чтобы мир не забывал, каким он должен быть. Твой отец был из другого теста. Из того, из которого куют легенды.

Радим сжимает кулаки.

Радим — Я хочу его увидеть. Не его… а то, что он оставил. Я хочу знать. Я хочу понять. Я хочу…

Милана — Ты хочешь идти за ним, сынок?

Радим — Он хотел сделать мир светлым. И умер за это. Я его сын. Как я могу не пойти?

Борислав тяжело поднимается, подходит к старому сундуку.

Борислав — Я знал, что этот день настанет. Знал и боялся. Но теперь… теперь я тебя отпускаю. Пойдём. Кольцо ждёт.

ГЛАВА 2 ЛОДКА В ТЕМНОТЕ

В итоге Радим выбежал из избы и решил собрать команду что бы отомстить Фафниру за всё что он натворил. Попрощавшись с родителями побежал к пирсу. Он украл у спящего на пирсе рыбака лодку и уплыл на остров под названием Драконий клык ведь он верил что он существует по слухам от других деревенщин о клане викингов на этом острове.

Радим плыл день и ночь, слава Богу он взял с собой еды на неделю, и так он плыл днём за днём, а еда постепенно кончалась и он всё меньше верил что этот остров существует так же как и другие мифы от друзей и их знакомых, но, о чудо на шестую ночь плаванья он доплыл до острова пока спал, но случайно задел колокол на пирсе из за чего вся деревня проснулась и увидела чужака.

ГЛАВА 3 КЛАН СИГВАЛЬДА

Когда Радима вели по городу он успел его разглядеть, а именно сам город и людей,

Деревня выглядела как обычно всё тот же стиль домов и дорог но жители выглядели по другому

Жители этого города это были огромные люди. Не просто высокие — широкие, массивные, будто вырубленные из скал, а потом обточенные северными ветрами. Росту в них было под два метра, плечи — в дверях застревают, руки — толщиной с молодое деревце. Даже те, кому за пятьдесят, не выглядели дряхлыми — они казались старыми дубами, которые только крепче становятся от времени.

Они были накачаны самой жизнью. Не той гладкой мышечной массой, что дают тренировки, а той грубой, узловатой силой, что приходит от десятилетий гребли, рубки леса, поднятия тяжёлых камней и постоянной работы, где каждый день — испытание. Мышцы буграми проступали под одеждой, шеи толстые, челюсти тяжёлые.

Суровость была написана на каждом лице. Никто не улыбался чужаку. Морщины на их лицах были не возрастные — они были резаные ветром, солью, холодом и постоянным напряжением. Глаза светлые, холодные, смотрели так, будто прикидывали: враг ты или нет, убить тебя или оставить.

Беспощадность читалась в каждом движении. Они не суетились, не говорили лишнего. Если брали за плечо — пальцы впивались так, что синяки останутся. Если толкали — толкали так, что не устоишь. В них не было злобы — была привычка решать вопросы силой, потому что по-другому здесь никогда не жили.

Оружие было у каждого. Даже у стариков, что стояли в стороне, на поясах висели топоры или секиры. Не парадные — рабочие, потёртые, но от этого не менее смертоносные. Молодые парни, почти мальчишки, уже носили ножи и короткие мечи — учились с детства.

Они пахли морем, потом, железом и дымом. От них веяло силой — той первобытной, звериной силой, перед которой обычный человек чувствует себя ребёнком.

Радим, выросший среди обычных крестьян, вдруг остро осознал, насколько он маленький и слабый рядом с ними. Здесь каждый из этих людей мог бы убить его голыми руками. И каждый, не задумываясь, сделал бы это, если бы вождь приказал.

Это был народ воинов. Не потому что все ходили в походы, а потому что сама жизнь здесь сделала их воинами — с рождения до самой смерти.

А пока Радима несли до темницы, он снова вырубился.

И проснулся уже от того что его облили водой, место выглядело ужасно.

Темница на острове викингов была не каменной — здесь не строили замков, как на юге. Это была просто глубокая яма, вырытая под одной из старых хижин, прикрытая тяжёлой решёткой из толстых железных прутьев.

Спуск в неё вёл через узкий лаз в полу — квадратную дыру, в которую мог пролезть только один человек. Обычно её закрывала тяжёлая деревянная крышка, придавленная камнем. Сейчас крышку откинули, и Радима столкнули вниз.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. Только сверху, сквозь щели в полу хижины, пробивались тонкие полоски света — днём они чуть разгоняли тьму, но к ночи исчезали совсем.

Стены темницы были из брёвен, врытых в землю. Дерево покрылось слизкой плесенью, кое-где проступала вода — яму вырыли в низине, и грунтовые воды сочились сквозь землю, делая пол вечно мокрым.

Пол — земляной, но не твёрдый, а вязкий, как болото. Ноги утопали в холодной грязи, смешанной с соломой, которую меняли, видимо, раз в год, если вообще меняли.

Запах стоял такой, что непривычного человека выворачивало: кислая вонь прелой соломы, запах собственных нечистот в углу (там стояло деревянное ведро), сырость и что-то ещё, животное, доносившееся из нор в стенах.

Крысы. Они шуршали в темноте, их красные глазки иногда вспыхивали в свете лучин, когда стражники открывали крышку. Крыс здесь было много, они не боялись людей и подбирались к спящим, чтобы грызть волосы или обгладывать старые мозоли на ногах.

Холод пронизывал до костей. Даже если Радим сжимался в комок, даже если зарывался в гнилую солому — холод находил его везде. Он шёл от стен, от пола, от воздуха, от самой земли.

Единственным утешением была мысль, что это не навсегда. Здесь держали пленников до суда, до допроса, до обмена. Редко кто сидел дольше трёх дней. Если приговор выносили — забирали на казнь. Если признавали невиновным — отпускали.

Радиму предстояло провести здесь ночь.

Звуки сверху доносились приглушённо: шаги, голоса, лязг металла, иногда смех. Там, наверху, была жизнь. Здесь — только ожидание.

Вдруг Радим пока осматривал темницу услышал голос

Сигвальд (сверху, голос низкий, раскатистый) — Кто ты, странник?

Голос гуляет по яме, отражаясь от стен.

Радим (поднимает голову, щурится от света) — Меня зовут Радим.

Сигвальд — Это имя мне ничего не говорит. Откуда плыл?

Радим — С материка. Деревня на краю леса, западнее Чёрных болот.

Сигвальд — Знаю те места. Бедно там живут. Под драконьей лапой. — Пауза. — Зачем приплыл?

Радим — За помощью.

Сверху тишина. Потом короткий, тяжёлый смешок.

Сигвальд — За помощью? Ты украл лодку. Разбудил полдеревни. Проспал колокол на пирсе, как последний салага. И теперь, сидя в яме, просишь помощи?

Радим — Другого способа у меня не было. Меня бы не пустили. Не выслушали.

Сигвальд — Может, и не выслушали бы. Может, убили бы сразу. Так что скажешь такого, чтобы я тебя не убил прямо сейчас?

Радим медленно поднимается на ноги. Грязь чавкает под сапогами.

Радим — Я знаю, кто вы. Вы — драконоборцы. Ваш клан охотится на драконов.

Сигвальд — Это любой дурак знает. Дальше.

Радим — А вы знаете, кто такой Фафнир?

Сверху — мёртвая тишина. Даже факелы, кажется, перестают трещать.

Сигвальд (тихо, но от этого голос звучит ещё страшнее) — Знаю.

Радим — Он убил моего отца.

Пауза.

Сигвальд — И что? Фафнир убил многих. Моих воинов убил. Моего брата убил. Зачем мне твой отец?

Радим — Моего отца звали Светозар. Он был кузнецом. Он служил Фафниру, пока не понял, что тот — зло. Тогда он решил свергнуть его.

Сигвальд (перебивает, в голосе появляется напряжение) — Светозар? Кузнец Светозар?

Радим — Ты знал его?

Молчание. Сигвальд делает знак — факелы подносят ближе. Теперь видно его лицо: жёсткое, изрезанное шрамами, но в глазах — что-то новое. Не доверие. Но уже не равнодушие.

Сигвальд — Я слышал это имя. Давно. Говорили, что он выковал клинок… — Он не договаривает, впивается взглядом в Радима. — Ты его сын?

Радим — Да.

Сигвальд — Докажи.

Радим — У меня ничего нет. Только кровь.

Сигвальд — Кровь?

Радим — Отец оставил мне кольцо. Оно спрятано там, откуда я пришёл. Надеть его могу только я — потому что во мне его кровь. Кольцо покажет, где искать материалы, как добраться до меча… и как убить Фафнира.

Сигвальд молчит долго. Смотрит сверху вниз, и Радим чувствует этот взгляд даже в темноте.

Сигвальд — Ты приплыл просить, чтобы мои воины пошли с тобой?

Радим — Да. Мне нужны те, кто не боится драконов. Кто умеет сражаться. Кто знает эти земли и эти воды.

Сигвальд — А что получим мы?

Радим — Фафнира. Его голову. Мир без драконьего гнёта. И свободу.

Сверху слышен шёпот — воины переглядываются, перешёптываются. Сигвальд поднимает руку — всё затихает.

Сигвальд (медленно, будто пробуя слова на вкус) — Сын Светозара… — Пауза. — Ты похож на него. Глазами. Теми самыми.

Он отворачивается, делает шаг от ямы. Потом останавливается.

Сигвальд — Я подумаю. До утра. А ты сиди и молись своим богам, чтобы мне приснился правильный сон.

Он уходит. Тяжёлая крышка с грохотом закрывается, отсекая свет.

Радим остаётся один в темноте.

Бьорн (тихо, почти шёпотом, сверху, сквозь щель в крышке) — Эй, внизу.

Радим — Кто здесь?

Бьорн — Я его сын. Бьорн. — Пауза. — Если отец откажет… я пойду с тобой.

Радим — Почему?

Бьорн — Потому что Фафнир убил моего дядю. И потому что я хочу убить дракона. Настоящего.

Шорох шагов — Бьорн уходит.

Радим снова один. Но теперь он знает: даже если вождь откажет, у него уже есть тот, кто скажет «да».

В итоге Радим ждал всю ночь ответа Сигвельда, но мысль что его может убить любой пьяница блуждавший по городу не довала ему заснуть.

В итоге когда радим наконец заснул ему приснился сон…

Вещий сон о том где спрятано кольцо и кто его охраняет,

Потом он слышит голос по зади себя:

??? — Радим, если ты собираешься отомстить фафниру то ты обязательно должен найти материалы и сковать меч, но достать кольцо будет не просто. Его охраняет высший теневой дракон Фафнира: Игниус, ему то меня и скормили за предательство Фафнира.

Радим — Отец ??? *Радим обернулся но никого не нашёл* —Отец ты где, я скую меч и убью и того дракона обещаю а Фафнира убью в его мучениях, я буду его мучить что бы отомстить за тебя.

Светозар — не нужно такой мучительной мести, но я в тебя верю…..

Утро. Крышку темницы отодвигают, и в яму опускают верёвочную лестницу. Сверху свешивается голова Бьорна.

Бьорн — Ну что, проснулся, Радим? Отец зовёт. Выходи.

Радим с трудом поднимается, затекший за ночь, грязный, продрогший. Карабкается наверх. Солнце бьёт в глаза — после тьмы ямы оно кажется нестерпимо ярким.

Его ведут к длинному дому. Внутри уже собрались воины. Сигвальд сидит во главе стола, перед ним — миска с похлёбкой и хлеб. Он не ест, смотрит на входящего Радима.

Сигвальд (без приветствий) — Я думал о твоих словах. Всю ночь думал.

Радим — И что решил?

Сигвальд — Я не дам тебе воинов.

Радим застывает.

Радим — Но…

Сигвальд (перебивает) — Ты просишь меня отправить своих людей на смерть. Ради чего? Ради кольца, которого ты ещё не нашёл. Ради меча, который ещё не выкован. Ради обещания, что ты — сын того, кого я даже не знал.

Радим — Мой отец…

Сигвальд — Твой отец — легенда. Я слышал о нём. Но легенды не воскрешают мёртвых. И я не поведу клан в гибель из-за легенды.

Радим — Тогда отпусти меня одного. Дай лодку. Я сам пойду.

Сигвальд (усмехается) — Лодку? Ту, что украл, вернёшь хозяину. А другой я тебе не дам. Ты и так доставил нам хлопот.

Радим сжимает кулаки. Молчит, потому что говорить нечего.

Сигвальд — Уходи с миром, мальчик. И забудь дорогу на наш остров.

Тишина. Воины смотрят на Радима — кто с жалостью, кто с равнодушием.

Бьорн (вдруг шагает вперёд) — Отец.

Сигвальд медленно поворачивает голову к сыну.

Сигвальд — Что?

Бьорн — Я пойду с ним.

По рядам воинов прокатывается шёпот. Сигвальд хмурится, мурашки ходят под кожей.

Сигвальд (тихо, но с нарастающей угрозой) — Ты не сказал «я пойду, если ты разрешишь». Ты сказал «я пойду».

Бьорн — Да.

Сигвальд — Ты мой сын. Ты наследник клана. И ты хочешь бросить всё ради… ради кого? Ради мальчишки, который проспал колокол на пирсе?

Бьорн — Ради дела, о котором говорил его отец. Ради того, чтобы убить Фафнира.

Сигвальд — Фафнир убьёт тебя.

Бьорн — Может быть. Но если я не пойду, то буду всю жизнь жалеть, что струсил. Ты сам учил меня: воин не тот, кто побеждает, а тот, кто не боится выйти на бой.

Сигвальд молчит. Смотрит на сына долго, тяжёло.

Сигвальд — Ты не понимаешь, что говоришь. Ты не видел, что драконы делают с людьми.

Бьорн — Я видел, как ты плакал по дяде. Я слышал твои рассказы. И я не хочу, чтобы ты ещё кого-то хоронил.

Сигвальд (встаёт, теперь они с сыном стоят друг напротив друга — два огромных воина, отец и сын) — Я не отпущу тебя.

Бьорн — Тогда прикажи запереть меня. Или убей. Потому что если ты оставишь меня здесь, я сбегу. И уйду за ним хоть вплавь.

В зале тишина. Никто не дышит.

Сигвальд смотрит на сына. В глазах его — боль, гнев, гордость и что-то ещё, очень старое, очень личное.

Сигвальд (тихо) — Твоя мать убьёт меня, если с тобой что-то случится.

Бьорн (так же тихо) — Моя мать поймёт. Она тоже потеряла брата.

Сигвальд молчит долго. Потом медленно садится обратно.

Сигвальд — Подойди.

Бьорн подходит. Сигвальд смотрит на него снизу вверх.

Сигвальд — Ты прав. Я учил тебя не бояться. И сейчас… — Он тяжело вздыхает. — Если ты пойдёшь, ты пойдёшь не как мой сын. Ты пойдёшь как воин. Без моего имени за спиной. Без помощи клана.

Бьорн — Я согласен.

Сигвальд (переводит взгляд на Радима) — А ты, сын Светозара. Ты ответишь мне за него. Если Бьорн погибнет — я найду тебя. Даже если ты спрячешься на дне моря. Я найду и убью своими руками. Ты понял?

Радим (твёрдо) — Я понял.

Сигвальд — Тогда убирайтесь с моих глаз. Оба. И чтобы к закату вас на острове не было.

Бьорн быстро идёт к выходу. Радим за ним.

У двери Бьорн оборачивается, смотрит на отца. Сигвальд не поднимает глаз.

Бьорн (тихо) — Я вернусь.

Сигвальд молчит. Но когда дверь закрывается, его огромные руки сжимаются в кулаки.

Сигвальд (в пустоту, одними губами) — Вернись…

Радим и Бьорн сели на ту лодку и отправились на остров эльфов, Бьорн говорил что однажды плавали туда с отцом подлечить армию для дальнейших боёв.

Но Бьорн не пальцем деланый и взял с собой еды плюс минус на недели 3.

Шли дни, ночи, Бьорн и Радим значительно сдружились и стали приятелями.

В итоге к половине второй недели утром они доплыли к этому острову.

Глава 4 Эльфийские мифы

Радим и Бьорн доплыли и стали всех спрашивать и распрашивать где же находиться лучший целитель и в итоге к ночи они так никого и не нашли. Но спать было негде.

Они решили ненадолго перекантоваться в лесу, но там они встретили настоящего огромного свирепого волка который был выше и массивнее Бьорна, но почему то они не заходили в город видимо на городе стоял какой то барьер запрещающий входить в город.

Но Бьорн с Радимом спрятались и стали думать что делать и Бьорн недолго думая решил с ним драться.

Тот волк был массивен, высок, силён и быстр его окрас был серый но там где начиналась шея у него был белый воротник прям как у одной из пород медведей. Глаза того волка смотрели кровожадно

и хищно но глаза Бьорна смотрели ещё более хищно ведь они весь день без отдыху искали врача и совсем забыли про еду, а есть хотелось обоим и вот Бьорн достаёт свою секиру и точечным, массивным, быстрым и сильным ударом отрубает ему голову, это было так быстро что ни я ни тот волк ничего не поняли.

В итоге потом они пожарили этого волка на костре, съели и легли спать.

На утро они продолжили поиск и всё же нашли ту эльфийку что удивительно хорошо исцеляла магией света и была единственной дочкой короля эльфов, а из всех эльфов обладали магией только род короля. Звали Сильвана она стояла у окна, и утренний свет обводил её фигуру тонким серебряным контуром. Роста она была невысокого — макушка едва доставала бы Радиму до подбородка, если бы он стоял рядом. Тонкая, почти хрупкая, с запястьями в обхвате как два пальца, с выступающими ключицами и острыми лопатками, проступающими сквозь ткань платья. В ней не было ещё женской мягкости — плоская грудь, узкие бёдра, длинные ноги — только угловатая юность, застывшая на пороге взросления.

Кожа её была бледной, с холодным голубоватым отливом, как первый снег в лунную ночь — ни родинки, ни веснушки, ни поры, гладкая, будто точеный фарфор, через который на висках чуть просвечивают тонкие голубые жилки. Лицо узкое, вытянутое к острому подбородку, с высокими выступающими скулами и чуть впалыми щеками. Нос прямой, тонкий, с маленькими ноздрями, а над верхней губой — едва заметная тень.

Но главным были глаза. Огромные, миндалевидные, они занимали треть лица — прозрачно-голубые, как горный лёд на рассвете. Зрачки чуть вытянуты вертикально, по-звериному быстро сужались на свету. Под глазами залегла лёгкая синева — след бессонных ночей у постелей больных. Длинные густые ресницы, тёмно-серые, почти чёрные, отбрасывали тень на верхнюю часть щёк, а тонкие высокие брови казались двумя мазками кисти.

Волосы — пепельно-белые, с редкими серебряными нитями — струились ниже пояса тяжёлой волной. В толстую косу, толщиной в два пальца, они были убраны только у висков, чтобы не мешали, но отдельные пряди всё равно выбивались, падая на лоб и заострённые уши. Уши — длиннее человеческих в полтора раза, чуть оттопыренные, с такой тонкой кожей, что на просвет виднелись мельчайшие розовые жилки.

Шея длинная, тонкая, с выступающим кадыком, когда она глотала. Плечи узкие, чуть сведённые вперёд — привычка постоянно склоняться над больными. Руки — отдельная история: пальцы длинные, тонкие, с идеально овальными ногтями без единого заусенца, костяшки не выступают, пальцы ровные, как стебли. На подушечках — едва заметные мозоли от постоянной работы с травами и инструментами, левая ладонь чуть темнее правой — от сбора трав, что красят кожу.

Одета она была просто: длинное платье из тонкой шерсти, кремово-белое, с широкими рукавами, закрывающими кисти до половины пальцев. На талии — кожаный пояс с девятью кармашками, в трёх из которых угадывались сухие травы, в двух — стеклянные пузырьки, в одном — маленький скальпель с костяной рукояткой. На шее — тонкая серебряная цепочка с кулоном в виде древесного листа, стёртого до блеска частыми прикосновениями.

Запах от неё шёл сложный: сухая полынь, мёд, дым и ещё что-то едва уловимое, сладковато-горькое, чем пахнут только эльфы. Двигалась она почти беззвучно — шагов не слышно, только лёгкий шелест платья по каменному полу. И в каждом движении была та особенная плавность, что бывает только у тех, кто живёт в сотни раз дольше людей, но сама ещё не научилась спешить.

Дверь в больницу открывается, и они входят. Внутри тепло, пахнет сушёными травами, мёдом и ещё чем-то горьковатым. Вдоль стен — узкие койки, на двух из них кто-то лежит, дышит тяжело, с хрипом. В углу, у окна, спиной к ним стоит тонкая фигура в светлом платье.

Сильвана (не оборачиваясь) — Я слышала ваши шаги ещё на лестнице. Люди топают, как медведи.

Она оборачивается. Свет лампы падает на её лицо — бледное, острое, с огромными глазами, в которых мерцает что-то нечеловеческое.

Сильвана — Кто вы и зачем пришли?

Радим — Меня зовут Радим. Это Бьорн. Мы…

Сильвана (перебивает, подходит ближе, рассматривает их) — Ты с материка. — Кивок на Радима. — А ты с островов. — На Бьорна. — Воин. Сын вождя. — Снова на Радима. — А ты… ты не воин. Ты кто?

Радим — Сын кузнеца.

Сильвана — Сын кузнеца, который пришёл ко мне с воином-викингом. Интересно.

Она жестом указывает на лавку у стены.

Сильвана — Садитесь. Рассказывайте.

Они садятся. Сильвана остаётся стоять, прислонившись к подоконнику. Руки её сложены на груди, взгляд внимательный, цепкий.

Радим — Мы пришли просить тебя о помощи.

Сильвана — Я лекарь. Ко мне приходят за помощью. Но обычно приносят больных, а не приводят здоровых воинов.

Бьорн — Ты не просто лекарь. Ты единственная, кто владеет магией света.

При этих словах Сильвана чуть заметно напрягается. Пальцы на руке, лежащей на локте, сжимаются.

Сильвана (тихо) — Откуда ты знаешь?

Бьорн — Люди говорят. Даже на островах слышали про эльфийскую принцессу, которая может исцелять одним прикосновением.

Сильвана — Люди много говорят. — Пауза. — Зачем я вам?

Радим — Мы идём убивать Фафнира.

Тишина. Сильвана смотрит на них долго, не мигая. Потом медленно садится на лавку напротив.

Сильвана — Ты сошёл с ума.

Радим — Может быть. Но мой отец выковал меч, который может его убить. Единственный меч. Из драконостали.

Сильвана — Твой отец?

Радим — Светозар. Он был кузнецом. Он служил Фафниру, а потом решил его свергнуть. Фафнир узнал и скормил его дракону.

Сильвана — И теперь ты хочешь найти этот меч.

Радим — Да.

Сильвана — А я зачем?

Бьорн — Дорога будет долгой. Нас будут ранить. Кто-то может умереть. Нам нужен тот, кто сможет лечить.

Сильвана — У вас есть травники. Есть знахари. Зачем вам именно я?

Радим — Потому что магия света лечит то, что не могут вылечить травы. И потому что без тебя мы не дойдём.

Сильвана молчит. Смотрит в пол, потом в окно, потом снова на них.

Сильвана — Ты знаешь, что Фафнир делает с эльфами? Особенно с теми, кто владеет магией?

Бьорн — Знаем. Он забирает их в рабство. Или убивает.

Сильвана — Сначала забирает. Заставляет лечить его воинов, его рабов, его драконов. А когда они стареют и перестают быть полезными… — Она проводит пальцем по горлу. — …он убивает и воскрешает. Теневыми рабами. Чтобы служили вечно.

Радим — Я знаю.

Сильвана (вскидывает глаза) — И ты всё равно просишь меня идти?

Радим — Я прошу тебя помочь нам убить его. Чтобы он больше никогда не смог этого сделать ни с тобой, ни с другими.

Долгая пауза. Сильвана встаёт, подходит к окну, смотрит в темноту.

Сильвана — Мой отец не отпустит меня.

Бьорн — А если ты сама захочешь?

Сильвана — Я… — Она замолкает, кусает губу. — Я не знаю.

Радим — Мы не просим ответа прямо сейчас. Мы просим подумать.

Сильвана (оборачивается) — Вы просите меня бросить всё. Больных. Отца. Дом. И пойти на верную смерть.

Бьорн — Не на верную. На ту, где есть шанс.

Сильвана смотрит на него. В глазах её что-то меняется — недоверие чуть отступает, уступая место чему-то другому.

Сильвана — Вы будете здесь до утра?

Радим — Если пустишь.

Сильвана — Я подумаю. До рассвета. А вы… — Она кивает в угол комнаты, где на полу лежат два тюфяка, набитых соломой, и пара одеял. — Можете переночевать здесь. В моей больнице. Это не дворец, но здесь тепло и сухо.

Бьорн — А если твой отец узнает, что мы здесь?

Сильвана — Он знает. — Спокойно. — Ко мне уже приходили стражники. Спрашивали, кто вы и зачем. Я сказала, что вы купцы, ищущие редкие травы. Пока они верят.

Радим — А если перестанут?

Сильвана (смотрит на него долгим взглядом) — Тогда вам придётся уходить быстро. И без меня.

Она идёт к двери, накидывает на плечи плащ.

Сильвана — Еда на полке, вода в кувшине. За дровами не ходите — печь уже протоплена, до утра хватит. Я вернусь на рассвете.

Бьорн — Ты уходишь?

Сильвана — У меня есть другие больные. Они не могут ждать до утра.

Она уже берётся за ручку двери, но останавливается, оборачивается.

Сильвана — И вот ещё что… — Пауза. — Если я пойду с вами, я пойду не потому, что хочу убивать. Я пойду потому, что раненых всегда больше, чем тех, кто может их исцелить. И если Фафнир будет убивать дальше, мне придётся лечить ещё больше. А я устала лечить. Я хочу, чтобы однажды мне стало некого лечить.

Дверь закрывается за ней тихо, почти беззвучно.

Бьорн и Радим остаются одни в полумраке больницы. Где-то за стеной снова кашляет больной.

Бьорн (тихо) — Она странная.

Радим — Она эльфийка.

Бьорн — Я не про это. Она… — Он замолкает, подбирая слово. — Она видит нас насквозь. Мне от этого не по себе.

Радим — Мне тоже. Но если она пойдёт с нами, нам будет за кем прятаться, когда прижмёт.

Бьорн (ложится на тюфяк, солома шуршит) — Или за кем умирать.

Радим молчит. Тушит лампу. В темноте только дыхание двоих и далёкий кашель за стеной.

В этот раз ночь прошла спокойно, Радим не видел никаких вещих снов и т.д.

Но Бьорну уже было не по себе, в его разуме прошёл голос. Голос Тора который сказал что раз он верил в него настойчевее всех тот будет помогать в битве с Фафниром.

И после той фразы Радим и Бьорн просыпаются и у них завязывается диалог с Сильваной

Сильвана — Вставайте. Отец хочет вас видеть.

Бьорн (садится на тюфяке, трёт лицо) — Уже? Я думал, у вас тут завтрак сначала…

Сильвана — У нас тут сначала разговор. Завтрак потом. Если останетесь живы.

Она разворачивается и идёт к выходу, даже не проверяя, идут ли они за ней.

Они идут через город, спящий в предутренней дымке. Эльфийские дома — высокие, тонкие, с острыми крышами — тянутся к небу, как деревья. Сильвана ведёт их быстро, молча. Радим и Бьорн едва поспевают.

Наконец они входят во дворец. Стены здесь живые — увиты плющом, по полу стелется мягкий мох, заглушающий шаги. Стражи у дверей расступаются, узнавая принцессу.

Они входят в тронный зал.

Таэрион сидел на троне, сплетённом из живого дерева, — ветви росли прямо из пола, обвивая спинку и подлокотники, и на них ещё зеленели листья. Утренний свет падал на него так, будто сам боялся коснуться лишнего.

Радим замер на пороге. Он слышал много рассказов об эльфах, но такого не ожидал.

Высокий — под два метра, но не полный, а сухой и жилистый, как молодой ясень, который гнётся под ветром, но не ломается. Широкие плечи, узкие бёдра, длинные руки. Лицо его было выточенным, будто мастер годами работал резцом над каждой чертой. Узкое, острое, с высокими скулами, которые резали свет и тень. Нос прямой, с лёгкой горбинкой у переносицы. Подбородок чуть выступает вперёд, квадратный, твёрдый. Кожа бледная, с тёплым золотистым отливом — цвета слоновой кости. Ни одной морщины, кроме едва заметных лучей у глаз.

Но главным были глаза. Золотисто-карие, с вертикальными зрачками, как у хищной птицы. Когда Таэрион посмотрел на них, Радиму показалось, что король видит не лицо, а все тайны сразу.

Волосы тёмно-русые, густо тронутые сединой у висков, длиной до плеч, гладко зачёсанные назад. На затылке они собраны в тонкий хвост, перехваченный серебряным кольцом. Уши длинные, заострённые, чуть отогнутые назад.

На правой руке, на указательном пальце — простой серебряный перстень с чёрным камнем, стёртым до блеска.

Таэрион заговорил первым — и голос его был низким, тягучим, как мёд, но с металлической ноткой внутри.

Таэрион — Подойдите.

Они подошли. Бьорн, обычно уверенный, сейчас стоял чуть напряжённо. Радим чувствовал, как дрожит каждая жилка.

Таэрион (смотрит на них долго, изучающе, потом переводит взгляд на дочь) — Сильвана сказала мне, кто вы и зачем пришли. Сын кузнеца Светозара. — Кивок Радиму. — И сын вождя драконоборцев. — Кивок Бьорну. — Два мальчика, которые собрались убить Фафнира.

Бьорн — Мы не мальчики.

Таэрион (чуть приподнимает бровь) — Для меня вы мальчики. Я вижу империи, которые рождались и умирали, пока ваши деды ещё не научились ходить. — Пауза. — И вы хотите забрать мою дочь.

Радим — Мы хотим попросить её пойти с нами. Не забрать.

Таэрион — Тонкая разница. Для отца — никакой.

Он встаёт с трона. Теперь он возвышается над ними, огромный, величественный, и даже Бьорн рядом с ним кажется меньше.

Таэрион — Я знал твоего отца, сын Светозара. Не близко, но знал. Он приходил к нам за металлом для своих клинков. Я помню его руки — в шрамах, в мозолях. И глаза. У него были глаза человека, который готов умереть за правду. — Пауза. — Ты похож на него. Глаза те же.

Радим — Спасибо.

Таэрион — Это не благодарность. Это проклятие. Такие глаза либо меняют мир, либо погибают. Третьего не дано.

Он подходит к окну, смотрит на город.

Таэрион — Фафнир стар. Очень стар. Он помнит времена, когда эльфы правили этими землями. Он убивал нас, порабощал, жёг наши города. Я думал, что однажды он просто умрёт от старости. Но драконы не умирают от старости. Они умирают только от стали.

Он оборачивается.

Таэрион — Ты говоришь, что меч твоего отца может убить его?

Радим — Да.

Таэрион — И ты готов идти за ним, зная, что Фафнир будет вас преследовать?

Радим — Готов.

Таэрион (переводит взгляд на Бьорна) — А ты, сын Сигвальда? Твой отец потерял брата. Ты готов, чтобы он потерял сына?

Бьорн — Я готов, чтобы он гордился мной.

Таэрион смотрит на него долго. Потом чуть заметно кивает.

Таэрион (поворачивается к Сильване) — Дочь. Ты слышала их. Ты говорила с ними. Что скажешь?

Сильвана делает шаг вперёд. Спина прямая, руки вдоль тела, но пальцы чуть сжаты.

Сильвана — Я пойду с ними, отец.

Таэрион — Почему?

Сильвана — Потому что я устала лечить. Каждую ночь ко мне приходят раненые. Люди, эльфы, даже орки. Фафнир не щадит никого. Я зашиваю раны, я сращиваю кости, я вытягиваю яды. А наутро приходят новые. И новые. И новые. — Голос её чуть дрожит, но она берёт себя в руки. — Я хочу, чтобы однажды мне стало некого лечить.

Таэрион — Ты можешь умереть.

Сильвана — Могу. Но если я останусь, я умру по частям. Каждый раз, когда не смогу кого-то спасти. Я уже умираю так. Я хочу умереть один раз — но так, чтобы это что-то значило.

Тишина в зале. Даже листья на троне перестают шелестеть.

Таэрион (тихо) — Ты похожа на свою мать. Она тоже говорила, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях.

Он подходит к дочери, кладёт руку ей на плечо. Ладонь у него огромная, но касание бережное.

Таэрион — Я отпускаю тебя, дочь. Не потому что хочу. А потому что ты уже выросла. И потому что я верю: иногда свет должен уйти из дома, чтобы однажды вернуться и зажечь его снова.

Сильвана поднимает на него глаза. В них блестят слёзы, но она не плачет.

Сильвана — Спасибо, отец.

Таэрион (поворачивается к Радиму и Бьорну) — Берегите её. Если она погибнет, я найду вас. Даже в чертогах мёртвых. Я найду.

Бьорн — Мы сбережём.

Радим — Клянусь кровью отца.

Таэрион (кивает) — Тогда идите. И пусть боги хранят вас. Хотя… — Он чуть усмехается. — Судя по тому, что вы задумали, боги скорее будут смотреть и делать ставки.

Он машет рукой. Аудиенция окончена.

Сильвана быстро подходит к отцу, обнимает его — всего на мгновение, почти незаметно для посторонних глаз. Потом разворачивается и идёт к выходу. Радим и Бьорн за ней.

У двери она останавливается, оборачивается.

Сильвана — Я вернусь, отец. Я обещаю.

Таэрион — Не обещай. Просто возвращайся.

Дверь закрывается.

Глава 5 Трое против тьмы

Наконец Радим собрал команду, и они были готовы убить Фафнира. Но сначала нужно было добыть тот самый меч — только он мог пробить чешую Короля Драконов. Обычное оружие против Фафнира было бесполезно: от старости он умереть не мог, ведь был полудраконом-получеловеком, а в запасе у него было ещё лет четыреста. К тому же его защищала броня из драконостали, которую когда-то сковал ему сам Светозар — в те времена, когда ещё верил, что Фафнир добрый. Ирония судьбы: отец создал для врага неуязвимую защиту и лишь одно оружие, способное её пробить. Будто предчувствовал, что свергнуть тирана ему самому не удастся.

Рассвет застал их на берегу эльфийского острова. Сильвана стояла чуть поодаль, вглядываясь в линию горизонта, где небо встречалось с морем. Радим и Бьорн сидели на камнях, перебирая припасы.

Бьорн (хмыкает, взвешивая мешок на руке) — Еды на полмесяца. Если будем жрать как обычно — на неделю.

Радим — Значит, будем грести быстро и жрать мало.

Сильвана (не оборачиваясь) — А если ветер будет против нас?

Бьорн — Тогда будем грести ещё быстрее.

Она обернулась. В её светлых глазах — тень улыбки.

Сильвана — Я начинаю понимать, почему вы, люди, живёте так мало. Вы просто не умеете ждать.

План

Они сидели кружком, разложив на песке карту — старую, подтрёпанную, которую Бьорн стащил у отца перед отплытием.

Радим (водит пальцем по карте) — Значит так. Кольцо спрятано в логове Игниуса. Того самого дракона, что сожрал моего отца.

Бьорн — Я помню. Тварь ещё та.

Сильвана — Что мы знаем о нём?

Радим — Высший дракон. Слуга Фафнира. Размером… — Он развёл руки, показывая. — Примерно с половину корабля Бьорна. Может быть, больше.

Бьорн (свистит) — Ничего себе зверюга.

Сильвана — Моя магия света против теневого дракона… Будет больно. Ему и мне.

Радим — Потому план такой.

Он поднял голову, посмотрел на них обоих.

Радим — Сильвана, ты делаешь гвозди из света. Много. Большие. Как только мы войдём в пещеру, ты метаешь их в крылья дракона — припечатываешь его к земле. Пока ты колдуешь, тебя защищает Бьорн.

Бьорн — А ты?

Радим — А я лезу за кольцом. Оно где-то там, в глубине. Отец сказал — я узнаю, когда увижу.

Сильвана — А если дракон вырвется?

Радим — Тогда мы все умрём. Но я надеюсь, что не вырвется.

Бьорн (усмехается) — Люблю оптимистов.

Сильвана — А после того, как ты достанешь кольцо?

Радим — После мы убиваем дракона. Вместе. У викингов всегда с собой не одно оружие, так что Бьорн, надеюсь, у тебя найдётся что-то остренькое, кроме этой секиры.

Бьорн (хлопает по поясу) — Найдётся.

Тишина. Только волны шуршат о берег.

Бьорн — Простой план. Мне нравится.

Сильвана — Простые планы редко работают.

Радим — Этот сработает. Должен.

Путь

Они отчалили на рассвете следующего дня. Бьорн грёб так, что вёсла гнулись, Радим сменял его, когда у того начинали дрожать руки. Сильвана сидела на корме, вглядываясь в воду и иногда касаясь её кончиками пальцев — будто разговаривала с чем-то, что люди не видят.

Дни тянулись медленно, но разговоры их сближали.

Бьорн (как-то вечером, глядя на звёзды) — У нас на острове говорят, что звёзды — это души павших воинов. Чем ярче звезда, тем больше врагов убил.

Сильвана — У эльфов другая легенда. Мы верим, что это свет богов, который пробивается сквозь щели в небе.

Радим — А у нас в деревне говорят, что это просто звёзды. И что по ним можно найти дорогу домой.

Бьорн фыркает.

Бьорн — Скучно вы живёте, материковые.

Они обсуждали план по пути, перебирая детали снова и снова. Сильвана уточняла, сколько гвоздей ей понадобится, Бьорн прикидывал, как быстрее добраться до дракона, а Радим в сотый раз прокручивал в голове момент, когда наконец возьмёт в руки кольцо отца.

А пока они обсуждали, время летело незаметно. Полторы недели пролетели как один день. И вот утром, когда солнце только начало подниматься над горизонтом, они увидели знакомые очертания берега.

Родина Радима

Радим узнал эти места сразу. Вот тот мыс, где они с приёмным отцом ловили рыбу. Вот та скала, на которую он лазил мальчишкой. А вон там, вдали — его деревня.

Радим (тихо) — Я дома.

Бьорн — Мельче, чем я думал.

Сильвана — Для кого-то это целый мир.

Они причалили к пирсу. Радим спрыгнул первым и побежал к избе Борислава и Миланы. Те встретили его со слезами, обнимали, ощупывали, будто проверяли, живой ли.

Борислав (шмыгает носом) — Мы думали… думали, не вернёшься…

Радим — Я же обещал.

Милана (смотрит на Бьорна и Сильвану, что стоят чуть поодаль) — А это твои… друзья?

Радим — Семья. Почти.

Милана перекрестилась и пошла накрывать на стол.

Переночевав и пополнив припасы, Радим попрощался с родителями и отправился на поиски вместе с ребятами. Но они никак не могли понять, где же искать это кольцо.

Слуга Фафнира

Бьорн (хмуро) — Нам нужен кто-то, кто знает.

Сильвана — Кто может знать, где дракон прячет сокровище?

Радим — Тот, кто служит Фафниру.

Идея пришла внезапно. В деревне поговаривали, что на окраине леса живёт человек, который когда-то работал на Короля Драконов. Был слугой, но сбежал. Теперь промышляет рыбалкой и держится подальше от чужих глаз.

Они нашли его быстро. Хилая избушка, старые сети, прокопчённый котелок над костром. Мужик лет сорока, с затравленным взглядом и вечно оглядывающийся по сторонам.

Радим — Ты служил Фафниру?

Мужик дёрнулся, хотел бежать, но Бьорн перегородил дорогу.

Слуга — Не было этого! Ничего не знаю!

Бьорн — Врёшь. По глазам вижу.

Радим (достаёт кошель с золотом) — Десять золотых. Скажешь, где кольцо Светозара и кто его охраняет — и золото твоё.

Глаза мужика загорелись. Он сглотнул, оглянулся, зашептал:

Слуга — В пещере на западе. Там дракон… Игниус. Он стережёт кольцо и… и части меча. Говорят, сам Светозар его сделал, а Фафнир…

Радим — Я знаю, что Фафнир. Где пещера?

Слуга трясущейся рукой начертил на земле карту.

Слуга — Тут. Три дня пути на запад. Но вы не ходите! Там смерть!

Бьорн бросил ему золото. Мужик ловил монеты зубами, ползая по земле.

Они ушли. А он долго ещё смотрел им вслед, сжимая золото в кулаке.

Предательство

И только когда троица скрылась за поворотом, слуга перевёл дух. Он посмотрел на монеты, потом на небо. И вспомнил.

Ту ночь. Свою лодку. Звон колокольчика. И мальчишку, что уплыл на ней в темноту.

Слуга (шепчет) — Это же он… тот, кто украл мою лодку… Радим…

Страх боролся с жадностью. Жадность победила.

Ночью он пришёл к старому дубу, под которым была спрятана потайная тропа к замку Фафнира. Достал рог, поднёс к губам…

Гулкий звук разнёсся над лесом.

Погоня

Фафнир услышал зов через несколько часов. Он сидел на троне, перебирая в руках древние свитки, когда в зал вбежал теневой раб и рухнул на колени.

Теневой раб — Повелитель… сигнал от твоего слуги. Тот, кто украл твою лодку… он вернулся. И с ним двое.

Фафнир (медленно поднимает голову) — Мальчишка… Радим. — Усмешка. — Я знал, что он придёт. Кровь всегда тянется к крови.

Он встал, и тени в зале заметались, будто живые.

Фафнир — Пошли разведчиков. Узнай, где они, сколько их, куда идут. И ни шагу без моего приказа.

Два теневых раба бесшумно растворились в воздухе.

Глава 6 Погоня Фафнира

Тем временем Радим и его новые друзья были в неделе полёта от Фафнира.

И наконец тот час настал и они дошли до логова дракона но заглянув увидели размеры Игниуса.

У них поменялись планы и они решили приковать дракона раньше чем тот проснётся.

Само логово выглядело зловеще, это была огромная пещера в горе, посреди которой была каменная со ступеньками возвышенность по середине которой стоял постамент(постамент это подставка или основание, на котором что-то стоит) на котором стоял сундучок в котором было заветное кольцо что покажет где материалы для меча.

И пока Сильвана из своей магической энергии делает много массивных гвоздей Радим ещё больше думал как ему быстро и незаметно забрать кольцо и потом когда Сильвана заканчивает с гвоздями они готовятся.

Сильвана — Я закончила с материалами что бы приковать дракона

Бьорн — Хорошо, тогда начинаем ?

Радим — да, я постораюсь всё сделать быстро, а ты Бьорн пока расправься с драконом и отомсти за дядю

Бьорн — тогда погнали, Сильвана, атакуй и беги, прячся

Сильвана — хорошо.

Начинается битва, льёт дождь, логово дракона выглядит как огромная пещера в горе по среди поля, она страшная и зловещая, а из той пещеры доносится громкий храп дракона. В друг Сильвана начинает атаку, огромный град световых стрел полетел по дракону, Игниус рычал и верещал от боли ведь все гвозди попали точно в цель и закрепились в земле. Бьорн поднимает секиру в верх и кричит:

— ИГНИУС!!! ВЫХОДИ, ТВАРЬ!!! ЗА ДЯДЮ!!! ЗА ВСЕХ, КОГО ТЫ СЖЁГ!!! Я, БЬОРН, СЫН СИГВАЛЬДА, ИЗ КЛАНА ДРАКОНОБОРЦЕВ, ЗОВУ ТЕБЯ НА СМЕРТЬ!!! ВЫХОДИ, ИЛИ Я САМ ВОЙДУ И ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ ГОРЕТЬ!!!

И вдруг в секиру Бьорна бьёт молния. От секиры идут маленькие молнии и он понимает что тот сон был реален и он и в правду разговаривал с Тором

Игниус тем временем смотрит на это и боиться. И в мгновение Бьорн вбегает в логово Игниуса и высоко прыгает замахнувшись молнееносной секирой.

И вдруг в мгновение у игниуса проходят все воспоминания от а до я но он не успевает нечего зделать как мощный молнееносный удар от которого пошла звуковая волна примерно на 400 метров, но Игниус ещё дышал и был жив, а вырваться не мог, и пока он думал над планом побега ведь знал что ему не победить Бьорн зря время не терял и так удар за ударом, он сделал около 20 ударов секирой что охватила молния и каждый удар становился всё сильнее и быстрее. И в итоге двадцать первый удар что породил звуковую волну на восемьсот метров убил Игниуса, а тем временем Радим достал и одел кольцо.

Радим — кольцо у меня, как у вас там

Бьорн — ОТЛИЧНО, Я УБИЛ ЭТУ ТВАРЬ ОТОМСТИВ ЗА ВСЕХ КОГО ОНА СЪЕЛА И УБИЛА.

Радим — полегче, остынь, ты молодец. Сильвана ты там жива ?

Сильвана — да.

Радим — это супер, осталось отыскать материалы, но кольцо не работает.

Радим посмотрел на кольцо внимательнее и нашёл маленький кристал похожий на кнопку.

Радим — я вроде разобрался как это работает ведь тут есть какой то кристал похожий на кнопку.

Радим нажал на кристал и вдруг в его палец что то сильно укололо

Радим — Ай…. что то укололо

Сильвана, Бьорн — всё в порядке

Радим — да

Перед Радимом появился экран в виде галлаграмы о которых в то время ещё не подозревали но кто знал на что способен кузнец из того времени что его создал.

Светозар — привет радим, раз ты слышишь этот голос значит меня скормили драконц за предательство Фафнира и вероятно тебе уже 16 раз ты нашёл это место. Материалы спрятаны не далеко от твоего дома, под домом справа дома твоих приёмных родителей, там же в подвале есть и наковальня тебе достаточно положить все части меча на наковальню и приложить везде где должны соединяться матереалы приложи верхнюю часть кольца эта часть плоская..

Радим — Отец стой, нет не уходи….

Сильвана с Бьорном — Радим всё в порядке

Радим — да… и я знаю где находятся запчасти, за мной.

Вся троица убив Игниса пошла за материалами, а тем временем Фафнир прилетел к Игнису и удивился что он был мёртв, но Фафнир не мог его воскресить ведь прошло слишком много времени, тем самым он лишился сильнейшего воина.

Глава 7 Троица с заветным клинком против Фафнира

А пока Фафнир скорбил по Игнису, Радим добрался до частей клинка из драконостали

И скреплял их на наковальне как сказал отец, а пока вход в дом охраняли его друзья.

И наконец спустя около 4-х часов он вышел с мечом в руках, меч был огромный и чёрный а так же с переливающимся драконим пламенем в его узорах.

И они все в троём пошли в замок Фафнира, он выглядел как огромный, зловещий чёрный замок, у которого на входе стоят не просто слуги, а теневые воины, а внутри сквозь забор было видно много пашущих теневых рабов.

И когда они пришли к замку то начали штурм, Сильвана лечила Радима и Бьорна, а те её защищали ведь она выполняла функцию поддержки.

И спустя часов 5 в том замке почти никого не было потому что, они перебили в замке всех воинов что там только были, и потом они стали дожидаться Фафнира.

Двери тронного зала взорвались внутрь — и в проёме возник он.

И наконец его все видят в живую он был устрашающий с чешуёй по телу.

Росту в нём было под два с половиной метра — он двигался, чуть пригибая голову, чтобы не задеть притолоку. Плечи шириной с дверной проём, руки толщиной с молодое дерево, шея короткая, но мощная — когда он поворачивал голову, двигалась не шея, а вся туша целиком, как у зверя.

Лицо его было узким, длинным, с выступающими вперёд челюстями. Кожа — бледно-серая, с тёмными крапинками у висков и на скулах, будто мелкая чешуя проступает из-под кожи. Высокие острые скулы резали свет. Нос длинный, с широкими ноздрями, которые раздувались, втягивая воздух. Губы тонкие, бледные, плотно сжатые.

Глаза — вертикальные зрачки, жёлтые радужки с красной каймой по краю. Они горели в полумраке, как угли, не моргали, смотрели в самую душу. В них не было злобы — был холодный, древний голод хищника.

Волосы — длинные, чёрные как смоль, с редкими пепельными прядями, падающие на плечи жёсткими космами. Надо лбом, из-под кожи проступали два небольших бугорка — зачатки рогов, которые делали силуэт неуловимо нечеловеческим.

Броня его была отдельной историей. Чёрная, с красным отливом, она переливалась при каждом движении, будто живая. Сделана из драконостали — того же материала, что и меч Радима. На груди — чешуйчатый панцирь, плотно прилегающий к телу. На плечах — массивные наплечники в виде драконьих голов, сжимающих пустоту челюстями. Руки защищены наручами из той же чешуи, ноги — поножами, которые при ходьбе издавали тихий металлический шелест.

Но главное свойство этой брони было не в её прочности. Она была частью его. Когда Фафнир превращался в дракона, броня не слетала, не рвалась — она росла вместе с ним, перетекая, меняя форму, покрывая его драконье тело той же чёрной чешуёй с красным отливом. А когда он возвращался в человеческий облик, броня сжималась, вплавлялась обратно, становясь привычным доспехом. Никто не знал, где кончается плоть и начинается сталь.

Руки его были обнажены до локтя — кожа серая, но на предплечьях настоящая мелкая чешуя плотно прилегала к мышцам. Пальцы длинные, с крупными суставами, заканчивались чёрными, чуть загнутыми ногтями, похожими на когти. На правой руке, на безымянном пальце — массивный перстень с багровым камнем, в глубине которого, казалось, плещется пламя.

Плащ — длинный, чёрный, из тяжёлого шёлка, расшитый тёмными узорами, которые нельзя было разглядеть, только угадать движение. Он волочился по полу, впитывая кровь, пыль, пепел — и оставался таким же чёрным, как прежде.

Фафнир остановился в центре зала, среди трупов своих воинов. Тела хрустели под его сапогами — он не смотрел вниз. Он смотрел только на Радима. На меч в его руках. На Светозарову сталь, что горела внутренним светом.

В тишине было слышно, как он дышит — глубоко, ровно, будто только что вышел на прогулку, а не ворвался в разгромленный замок. Грудь его, закрытая чёрной чешуёй, медленно поднималась и опускалась.

Он стоял и смотрел. И в этом взгляде не было ни удивления, ни гнева — только холодное, голодное любопытство

Тишина давила так, что, казалось, стены вот-вот треснут.

Фафнир (голос низкий, вибрирующий, отдающийся в камнях) — Светозарова сталь…

Он сделал шаг вперёд. Пол под его ногой треснул.

Фафнир — Я чувствую его. Твоего отца. Он в этом клинке. Его боль. Его ненависть. Его надежду.

Радим стиснул рукоять. Меч отозвался теплом.

Радим — Он в тебя его вложил.

Фафнир (усмехается, обнажая жёлтые клыки) — О нет, мальчик. Я сам его туда вложил. Когда скормил твоего отца Игниусу. Когда смотрел, как огонь пожирает его плоть. Когда его крики затихали в глотке моего пса.

Бьорн (шагает вперёд, топор наготове) — Заткнись, тварь.

Фафнир даже не поворачивает головы в его сторону. Только чуть поводит глазом — жёлтым, с красной каймой.

Фафнир — Сын Сигвальда. Я помню твоего дядю. Он тоже кричал. Дольше, чем Светозар. У него был сильнее голос.

Бьорн бросается вперёд — но Радим выставляет руку, останавливая его.

Радим (тихо, сквозь зубы) — Нет. Твоё место там.

Он коротко кивает в сторону колонн, где в тени замерла Сильвана. Бьорн сжимает челюсти до хруста, но отступает, вставая между эльфийкой и залом.

Фафнир (наблюдая за этим) — Прячешь слабых? Похвально. Бесполезно, но похвально.

Он поднимает руку. В воздухе вокруг него начинают сгущаться тени — они отделяются от стен, от пола, от мёртвых тел, собираясь в тёмные фигуры с красными глазами. Дюжина. Две. Три.

Фафнир — Теневые клоны. Мои верные псы. Они не чувствуют боли. Не знают страха. Не устают.

Тени застывают, ожидая команды.

Фафнир — Им нужна только одна команда.

Он медленно поднимает руку, готовясь дать сигнал.

Радим (не оборачиваясь) — Сильвана. Жди моего слова. Бьорн — не пропусти ни одного.

Бьорн — Ни один не пройдёт.

Сзади, из-за колонны, донеслось тихое:

Сильвана — Я готова.

Фафнир (скалится) — Перешёптываетесь? Планы строите? — Он смеётся — страшно, низко. — Это не спасёт вас.

Рука Фафнира резко опускается.

Фафнир — ВЗЯТЬ ИХ!

Теневые клоны срываются с места — чёрная лавина, завывающая, тянущая руки-когти, слепая в своей жажде убивать. Половина несётся на Радима. Половина — к колоннам, где стоит Бьорн и за его спиной Сильвана.

Бьорн — А ну пошли прочь, твари!

Его топор со свистом рассекает воздух, разрубая первого клона. Тот рассыпается, но тут же начинает собираться заново.

Бьорн — ДА ЧТО Ж ВАС ТАК МНОГО?!

Радим не видит этого. Он уже в центре, меч встретился с когтями Фафнира. Драконосталь поёт, высекая искры из чёрной чешуи.

Фафнир — Хороший клинок! Но ты не отец!

Радим — Я лучше!

Они кружат по залу. Фафнир огромен, но быстр — нечеловечески, неестественно быстр. Радим едва успевает уклоняться, ставить блоки, отвечать.

Клоны лезут со всех сторон. Бьорн рубит их десятками, но они всё лезут и лезут, и Сильвана слышит его тяжёлое дыхание, слышит, как топор всё чаще встречает пустоту.

Радим (уворачиваясь от очередного удара, кричит) — СИЛЬВАНА! СЕЙЧАС!

Из-за колонны вспыхивает свет.

Ослепительно-белый, чистый, он разрезает полумрак зала, как нож. Сильвана стоит на коленях, руки вытянуты вперёд, глаза горят белым огнём, по щекам текут слёзы — от напряжения, от боли, от света, что рвётся наружу.

Сильвана — СВЕТОМ МАТЕРИ МОЕЙ, СВЕТОМ ДРЕВА ЖИЗНИ — ЗАПЛЕТАЮСЬ, СВЯЗЫВАЮ, УДЕРЖИВАЮ!

Из её ладоней вырываются тонкие светящиеся нити — десятки, сотни, они летят через зал, минуя Бьорна, минуя Радима, и впиваются в Фафнира.

Король Драконов застывает.

Он смотрит на свои руки — их опутывают световые цепи, тонкие, но прочные, как сама жизнь. Они жгут его — чёрная броня дымится, чешуя под ней плавится.

Фафнир (впервые в его голосе — не насмешка, не гнев, а удивление) — Что… что ты…

Он дёргается, пытаясь разорвать путы, но они только стягиваются туже.

Фафнир (ревёт) — ЭТО НЕВОЗМОЖНО! Я СИЛЬНЕЕ!

Радим уже рядом. Меч в его руках горит так ярко, что на него больно смотреть.

Фафнир (поворачивает голову, смотрит на Радима — и в жёлтых глазах впервые мелькает страх) — Нет… постой…

Радим заносит меч.

Радим — Это тебе от отца.

Радим наносит удар за ударом меча, пока у Сильваны были силы сдерживать Фафнира, но вдруг Фафнир превращается в дракона что бы испепелить Радима. И в тот момент когда Фафнир превращается в дракона у Сильванны кончаются силы и она падает без сил но не вырубается.

Бьорн — Сильвана, что с тобой?

Сильвана — всё отлично просто у меня закончились силы просто охраняй меня как и сказал Радим.

Тем временем у радима:

Радим наносил ослепляющий удар мечом раз за разом и эти удары были сильнее и сильнее каждый раз, ослабляя дракона в которого превратился Фафнир. Он выглядел как огромный, красный, массивный дракон, он был невозможных размеров, что сломал свой замок, его чешуя стала невозможно прочной что меч просто скользил по ней, а броня была красной и блестящей. И пока Радим наносил мощнейшие удары по дракону он понял почему не пробивал дракона и решил найти слабое место.

Радим прыгает за спину дракону а тот не понимая что происходит и почему тот убегает решил выпустить пламя из рта. Это пламя дракона было горячейшее что только было за всю историю земли пламя именно этого дракона составляло двенадцать тысяч градусов но с помощью силы Тора Бьорну удалось защититься и защитить Сильвану, но Фафнир этим пламенем испепелил всех своих воинов.

И пока Фафнир сжигал всё и вся Радим нашёл щель между пластинами чешуи Фафнира и рискуя всем сделал два прыжка. Первый ему на спину, а потом сразу последовал второй прыжок ещё выше и тут Радим сосредоточился взял меч двумя руками, замахнулся им над головой и при приземлении сделал мощнейший колющий удар, и меч в этот момент загорелся в месте удара. Там было так горячо, а пламя сияло так ярко, будто солнце на рассвете и Радима кольцо что выковал его отец ведь с кольца вышел магический щит что оградил радима и пламя не могло его достать, и в итоге Радим убил Фафнира.

Радим — наконец это закончилось и я отомстил за отца, а вы за своих близких.

Радим —давайте идти в деревню там нас я уверен отблагодарят, а вас вернут домой.

Они вышли из леса на закате. Солнце золотило верхушки деревьев, и внизу, в долине, раскинулась деревня — та самая, откуда Радим ушёл много дней назад. Дымок из труб, тёмные крыши, знакомые с детства очертания.

Сильвана молчала. Она вглядывалась в деревню своими светлыми глазами — в ней не было страха, только усталость и тихое любопытство.

Радим шагнул вперёд и пошёл вниз по тропе. За ним — Бьорн, замыкала Сильвана, кутаясь в потёртый плащ, который ей дали в дорогу.

Их заметили не сразу. Мужик, чинивший плетень, поднял голову, прищурился, выронил топорик и заорал:

— ЛЮДИ! РАДИМ ВЕРНУЛСЯ!

Деревня ожила.

Двери хлопали, люди выбегали из домов, бросая дела. Женщины вытирали руки о фартуки, мужики бросали инструменты, дети неслись со всех ног, обгоняя взрослых.

Радима окружили. Его хлопали по плечам, трясли руки, кто-то из старух уже плакала, причитая. Бьорн держался чуть поодаль, настороженно оглядывая незнакомое место. Сильвана и вовсе замерла за спинами — на неё смотрели с удивлением, но пока не решались подойти.

Из толпы протиснулись Борислав и Милана. Приёмный отец остановился в двух шагах, будто не веря своим глазам. Милана закрыла рот ладонью, и слёзы уже бежали по её морщинистым щекам.

Радим шагнул к ним.

Радим — Я вернулся.

И всё понеслось.

Вечером на деревенской площади зажгли костры. Столы сдвинули вместе, вынесли всё, что было в погребах — пиво, мясо, овощи, пироги. Праздник получился бедным по меркам городов, но щедрым по меркам сердца.

Люди обнимались, смеялись, кто-то уже пел песни. К Радиму подходили все по очереди — каждый хотел пожать руку, сказать тёплое слово, просто дотронуться до героя.

Бьорн сидел на почётном месте рядом с Радимом, принимая угощения и косясь на местное пиво. К нему тоже подходили — рассматривали огромного северного воина, трогали его топор, просили рассказать о битвах. Бьорн сперва хмурился, но после третьей кружки оттаял и уже хлопал по спине любого, кто подходил слишком близко.

Сильвану усадили отдельно, поближе к огню. Деревенские женщины крутились вокруг неё, как клуши, — подносили еду, укрывали плечи платком, шептались. Дети сначала боялись подойти, но потом самая смелая девчонка протянула ей полевой цветок. Сильвана взяла его, улыбнулась — и дети тут же облепили её со всех сторон, рассматривая светлые волосы, тонкие пальцы, нечеловеческие глаза.

Старики сидели у костра и вели свои разговоры. Они помнили Светозара, помнили, как ростили Радима, и теперь кивали, довольно попыхивая трубками:

— Весь в отца. — Добрый воин растёт. — Светозар бы гордился.

Где-то в темноте, за спинами веселящихся, стояли Борислав и Милана. Милана всё ещё плакала, уткнувшись в плечо мужа. Борислав молча гладил её по голове и смотрел на Радима. В глазах его стояла такая гордость, что слов не нужно было.

Поздно ночью, когда костры догорели до углей и самые стойкие уже клевали носами, наступила пора прощания.

Бьорн поднялся, поправил топор на поясе. К нему подошёл Сигвальд — не настоящий, конечно, но его образ стоял перед глазами, и Бьорн мысленно попрощался с отцом, зная, что тот где-то там, на острове, ждёт вестей.

Бьорн (Радиму) — Мне пора. Корабль ждать не будет.

Радим — Знаю.

Бьорн — Ты хороший воин, Радим. Для материкового.

Он усмехнулся и протянул руку. Радим пожал — крепко, по-мужски.

Радим — Ты тоже, Бьорн. Для островного.

Они обнялись — неуклюже, по-медвежьи, но искренне. Потом Бьорн подошёл к Сильване.

Бьорн — Эльфийка. Ты… — Он замялся, подбирая слова. — Ты держись. Если что — приходи к нам. Драконоборцы своих не бросают.

Сильвана (тихо улыбнулась) — Я запомню, воин.

Бьорн кивнул, развернулся и зашагал в темноту, к берегу, где его ждала лодка.

Радим и Сильвана остались вдвоём у догорающего костра.

Радим — А ты? Останешься? Хотя бы на ночь?

Сильвана — Я обещала отцу вернуться.

Она помолчала, глядя на угли.

Сильвана — Но не сказала, когда. Утром уйду.

Радим кивнул. Они сидели молча, глядя, как догорает огонь, и слушая, как где-то в домах плачут дети и смеются взрослые.

Мир, за который они сражался, начинался прямо здесь.

ЭПИЛОГ

Настало утро и Сильвана ушла на родину как и Бьорн.

Тем временем в деревне Бьорна:

Драккар вошёл в бухту на рассвете. Туман стелился над водой, и первые лучи солнца едва пробивались сквозь молочную пелену. Бьорн стоял на носу, вглядываясь в знакомые очертания берега — скалы, пирс, крыши домов, прилепившихся к склонам.

Сердце билось ровно, но где-то в груди теплело при мысли, что он вернулся.

С пирса его заметили не сразу. Рыбак, возившийся с сетями, поднял голову, прищурился, выронил весло и заорал:

— КОРАБЛЬ! БЬОРН ВЕРНУЛСЯ!

Тишина взорвалась криками. Люди выбегали из домов, бросая дела. Женщины вытирали руки о фартуки, мужики хватали детей, чтобы те не попали под ноги, старики ковыляли к пирсу, опираясь на клюки.

Драккар ткнулся носом в причал. Бьорн спрыгнул первым — и тут же оказался в кольце рук. Его обнимали, хлопали по плечам, трясли, кто-то уже плакал, кто-то смеялся, и все говорили одновременно, перебивая друг друга.

Толпа расступилась, пропуская Сигвальда.

Отец шёл медленно, тяжело. Остановился в двух шагах, вглядываясь в лицо сына. Молчал долго, будто не верил своим глазам. Потом шагнул вперёд и сгрёб Бьорна в объятия — так, что у того хрустнули рёбра.

Сигвальд (глухо, в плечо сына) — Живой…

Бьорн — Я же обещал.

Сигвальд отстранился, сжал его лицо огромными ладонями, заглянул в глаза.

Сигвальд — Фафнир?

Бьорн — Мёртв.

По толпе прокатился вздох — тысячи людей одновременно выдохнули страх, что носили в себе годы.

Сигвальд кивнул. В глазах его, впервые на памяти Бьорна, блеснула влага.

Сигвальд — Твоя мать заждалась. Идём.

Вечером на центральной площади зажгли костры — такие огромные, что их пламя лизало небо. Жарили целых быков, бочки с пивом выкатили прямо под открытое небо, и пили все — от мала до велика.

Бьорн сидел на почётном месте, рядом с отцом. К нему подходили все по очереди — воины, с которыми он рос, старики, помнившие его ещё щенком, женщины, что когда-то качали его на руках. Каждый хотел пожать руку, сказать слово, просто дотронуться до героя.

Старики, собравшись у своего костра, вели неторопливые разговоры, кивая в сторону Бьорна:

— Весь в отца. — Из такого воина выйдет хороший вождь. — Сигвальд может гордиться.

Где-то в темноте, за спинами веселящихся, стояла мать Бьорна — Сольвейг. Она не подходила, просто смотрела на сына, вытирая слёзы краем платка. Рядом с ней — сестры, подруги, соседки. Все молчали, и в этом молчании было больше гордости, чем в любых криках.

Праздник гремел до самого утра. А когда первые лучи солнца позолотили верхушки скал, Бьорн понял: он дома.

А теперь что происходило в эльфийском городе :

Сильвана шла одна по лесной тропе. Узкой, едва заметной среди мхов и корней, но такой знакомой, что ноги сами несли её вперёд. За спиной — узелок с немногими вещами, под плащом — усталость, въевшаяся в кости за долгие дни пути.

Лес встречал её тишиной. Но это была не та пугающая тишина, что бывает перед бедой. Это была тишина дома — когда деревья знают тебя, когда ветер касается бережно, когда птицы не прячутся, а просто смотрят.

Она вышла к опушке, и внизу, в долине, открылся город.

Белые башни, острые крыши, мосты, перекинутые между кронами огромных деревьев. Всё это было таким родным, таким забытым за время пути, что у Сильваны перехватило дыхание.

Её заметили не сразу. Но когда первый стражник на стене разглядел знакомый силуэт, когда понял, кто идёт по тропе, — город ожил.

Рог протрубил раз — тревога? Нет. Встреча.

Ворота распахнулись. Из них хлынули эльфы — стройные, светловолосые, в белых и зелёных одеждах. Они бежали к ней, и в их глазах не было страха, не было недоверия — только радость.

Сильвану окружили. Её обнимали, касались её плеч, её рук, её волос — будто проверяли, настоящая ли она, живая ли. Дети тянули к ней руки, женщины плакали, мужчины молча кивали, и в этом молчании было столько уважения, сколько не высказать словами.

Она шла через толпу, и люди расступались перед ней, как волны перед носом корабля. Кто-то бросал цветы под ноги, кто-то шептал благословения, кто-то просто смотрел и улыбался.

У входа во дворец стоял Таэрион.

Он не двинулся с места, не шагнул навстречу. Просто стоял и смотрел. Высокий, прямой, с золотом в глазах и сединой на висках.

Сильвана подошла к нему. Остановилась в шаге.

Тишина повисла над площадью. Даже птицы замолчали.

Сильвана — Отец… я вернулась.

Таэрион молчал долго. Потом шагнул вперёд и положил руку ей на плечо. Ладонь его дрогнула — чуть-чуть, почти незаметно.

Таэрион — Ты вернулась.

Он притянул её к себе — осторожно, будто она была сделана из тончайшего стекла. И прошептал так тихо, что слышала только она:

Таэрион — Я каждый день смотрел на дорогу. Каждую ночь не спал. Думал… — Он замолчал, не в силах договорить.

Сильвана (в его плечо) — Я жива. Я дома.

Вечером во дворце устроили пир. Не такой шумный, как у людей, — эльфы не любят криков. Но столы ломились от яств, вино лилось рекой, и музыка лилась так, что стены, казалось, пели.

Сильвана сидела по правую руку от отца. К ней подходили старейшины, мудрецы, воины — все хотели сказать слово, выразить почтение, просто взглянуть на ту, что победила Фафнира.

Дети принесли ей венок из белых цветов и надели на голову. Сильвана улыбнулась — и в этой улыбке было столько света, что у взрослых на глаза наворачивались слёзы.

Поздно ночью, когда гости разошлись и зал опустел, Таэрион подошёл к дочери, сидевшей у окна.

Таэрион — Ты изменилась.

Сильвана — Стала старше?

Таэрион — Стала сильнее. — Пауза. — И светлее.

Он сел рядом.

Таэрион — Ты теперь будешь уходить? Снова?

Сильвана — Не знаю. Но если уйду… — Она посмотрела на отца. — Я буду возвращаться. Всегда.

Таэрион кивнул. И они сидели молча, глядя на звёзды, что зажигались над эльфийским лесом — одна за одной, как обещания, что этот мир теперь будет жить в мире….