Свет Вечный

Пролог

«Дэус-Всестраж, во всемогуществе перста своего защити тело мое бренное от мук незаслуженных, посягательств зловредных да бедствий и хворей неисцелимых.

Эос-Всецелитель, во чистоте сияния своего освети души наши очерствелые да разумы заблудшие во мраке страстей жизненных, убереги от оброка юдоли тленной, кровавой дланью плату со всех нас каждодневно взимаемой.

Аос-Всесудья, во порядке справедливости своей осуди да покарай всех грешных убивцев и скрадчиков, хапуг и злыдней, лжецов и завистников, прогнивших до костей своих, очерненных гадкими помыслами, что умы их терзают недалекие во мраке пути того, что жизнью бренной именуется.

Из тьмы рождаясь да обретая веру непоколебимую, пройду я лишь теми тропами, что в мудрости вашей мне Сигной указаны, да обойду стороной все грехи, уничижающие дух мой бессмертный, да вознесусь над землею, где зло обитает неискорененное, и окажусь я в садах тех, что лишь добро и свет за вратами своими хранят. Тие.»

Сигнаритская Молитва Всемилости

«Свет Вечный в мире обретя, пронесешь его сквозь любые невзгоды…»

Первая Книга

Им вскоре предстояло расстаться. Возможно, навсегда. От этих мыслей на душе становилось холодно.

Мальчик был хорош собой – светловолосый, голубоглазый, слегка пухлощекий, конопатый. Улыбка, что лучик солнца – красивая, открытая и добрая, а ровные зубки сверкают словно жемчуг. И все в нем было правильно. Без грязи, зла… изъяна. Непорочное и чистое детство во плоти.

«Девственная душа. Агнец. Сиротка по имени Дони…»

Лиам поймал себя на том, что когда-то он мечтал о таком сыне. Он был бы счастлив взрастить подобное чадо, вложить в него все, что умеет и знает, превратить неокрепший росточек в сильное, не боящееся дождей и бурь древо. Но этому не бывать. Родной сын Лиама уже давно пребывает в лучшем месте. Как и его мать.

«Много лет прошло с тех пор, как я закопал ваши тела…»

В те времена он был молод. Он любил женщину, которая подарила ему крепкого и здорового сына. Тогда он еще не служил великому делу Всезащитника, не нес свет сквозь мрак бытия. Его жена – глупая, хоть и любимая женщина, пустила на постой безымянного странника. Пустила по всем законам гостеприимства, следуя заветам Первой Книги. Странник оказался язычником, хранившим сосуд скверны в своей душе. Он почитал темные силы.

«Как гласит Первая Книга: во тьме рожденный, служить способен только злу…»

Тот странник был чародеем.

Когда Лиам вернулся домой, уже было поздно. На родной земле его встретили рыцари ордена. А с ними – догорающие остовы, дым, пепел. И прах любимой женщины и малютки-сына. Колдун, выслеженный Святым Воинством, предпочел плену смерть. Он забрал жизни пятерых братьев Ордена. А осознав, что выбраться не удастся, сжег дом. Вместе со всеми, кто был внутри.

«Кем стал бы я, не принеся в ту ночь клятвы служить Великой Церкви и нести Свет Сигны в этот темный мир?»

Лиам подался в Орден Праведного Образа. И с достоинством выдержал все испытания. Он прошел тяжкими и тернистыми тропами, прежде чем стать Перстом Дэуса. Воином Света. Паладином.

«Как давно все это было… Как долго я был собой… Жил без страха и упрека! Без тени сомнения в праведности избранного мною пути. А что же теперь? Куда ведет меня этот новый путь? Я все еще иду к Свету? Или, сам того не ведая, свернул на тропу, что теряется глубоко во тьме… Откуда уже нет возврата.»

Лиаму было тревожно. Он силился найти ответ в своем сердце. Ответ на вопрос – угодны ли эти перемены богам? А катализатором перемен был светловолосый и голубоглазый мальчик десяти лет от роду, имя которому – Дониус.

Из предрассветной дымки возник старый дом с осыпающейся крышей. Окруженный лесом, он стоял на краю ущелья, в которое упиралась узкая дорога. В этом глухом месте, далеком от главных трактов, на перевалочном пункте, где стояла обветшалая таверна под названием «Старая Чаша», их ждал особенный человек. Гонец, тайно пересекший границу, под страхом смерти приехавший сюда, в страну Их Света. На той стороне ущелья заканчивалась территория священного государства Атерос и начиналась земля все еще языческого Севера.

«Туда ты и отправишься, мальчик мой. На север. Там ты обретешь новый дом…»

Неожиданно утреннюю тишину нарушил звонкий, как множество колокольчиков, детский голосок:

– Мы будем здесь спать?

Паладин опустил взгляд и встретился с голубыми глазами.

– Нет.

Он приобнял свободной от стремян рукой сидящего перед ним мальчика.

– Только отдохнем. А затем отправимся дальше.

Лиам устремил взгляд на дорогу, но почувствовал, что Дони все еще смотрит на него.

– А ты… меня не бросишь?

– Нет, Дони. Не брошу.

– Правда?

– Правда.

– Я тоже тебя не брошу. Никогда. Обещаю.

Повеселевший мальчик вернулся к дороге. Морщинистое лицо паладина омрачила тоска. Он прикоснулся губами к золотистому темечку.

«Я знаю...»

Лиам переживал это, казалось бы, давно забытое чувство скорой утраты, когда горло сжимают тиски, а в груди нарастает холод. Так странно. Ведь он был готов к этому еще тогда, когда впервые приехал в Саттарское Аббатство. Знал, что ему предстоит расстаться с мальчиком. Так если был к этому готов…

«Отчего же сердце мое снедает тоска?»

I

Дождь лил третий день кряду – дорогу совсем развезло. А ведь только кончилось лето. Рано осень пришла. Слишком рано.

Вечерело быстро, солнце уже почти село за лесом; ему на смену надвигалась темнота. Лиам, натянув капюшон почти до заросшего седеющим волосом подбородка, горбился в седле и мрачно смотрел по сторонам. Воздух был свеж, но промозгл. Несмотря на толстый шерстяной плащ, под кирасу обильно натекло – намокший поддоспешник неприятно лип к телу. От усталости резало в глазах.

Его конь недовольно чавкал копытами по грязи, выпускал снопы пара и жалобно фыркал, словно говоря – «эй, хозяин, ну сколько можно-то, я устал и замерз!»

«Я сам устал и замерз, дружище, – подумал Лиам, подстегивая заупрямившегося скакуна. – Но возвращаться поздно. Нас ждут. На нас надеются. Так что хватит жалеть себя! Скоро мы оба отдохнем…»

Вскоре из пелены дождя показалась невысокая кирпичная стена и кованые ворота, защищавшие территорию разве что от волков, а дальше – собор из серого камня. Одинокий фонарь едва тлел под узким навесом.

«Родимое аббатство. Добрался наконец…»

Внутри небольшого дворика его встретил стук дождя по крышам и башенкам старого храма. Пришлось спешиться и долго колотить дверным молотком в форме руки, сжимающей стальное кольцо, прежде чем открылось окошко и оттуда донесся гнусавый голосок:

– Кто?

– Перст Великого Магистра священного ордена Праведного Образа Лиам Тасс, – хрипло произнес паладин, морщась от ломоты в костях. – По приглашению его преподобия, настоятеля Волана.

– Перстень… пожалуйста.

Лиам, с трудом скрывая раздражение, стянул стальную рукавицу и показал руку. Служитель аббатства, нахмурив лоб, внимательно рассмотрел золотое украшение со знаком ордена – щит с четырьмя литерами, которые обозначали слова «вера», «мужество», «милосердие» и «смирение».

Ворота медленно, со скрипом распахнулись. На пороге стоял рыжеволосый монашек в рясе.

– Приветствую вас, брат во свету, – уважительно склонился он. – Оставьте коня здесь, о нем позаботятся. Аббат ждет вас. Следуйте за мной.

***

– Лиам, – прокряхтел старик Волан. – Ты наконец-то здесь,

– Здесь.

– Я боялся… что ты не ответишь на мой зов.

– Разве мог я отвернуться от того, кто заменил мне отца? – мрачно ответил Лиам, и добавил уже мягче. – Я рад быть здесь.

– Мальчик мой… Пускай глаза уже слабы, но то, что они видят, греет мое старое сердце.

Они тепло обнялись. Седобородый аббат распорядился, чтобы подкинули дров в камин и нашли для гостя сухую одежду. Вскоре в покои Волана принесли еду и вино, паладин и настоятель монастыря сели у огня трапезничать. Какое-то время они говорили о былых временах, о будущих планах, о нынешних событиях. Затем пришел черед другого разговора.

– Вот я и здесь. – Лиам, расположившись в удобном кресле, протянул уставшие ноги поближе к огню. – Могу сказать, что твое письмо меня озадачило…

– Надеюсь, гроссмейстер не доставил тебе проблем?

– Нет. До тех пор, пока Капитул в нем не нуждается, Магистр не нуждается в своих Перстах. Я свободен до конца осени.

– А что потом? – усмехнулся старик. – На будущий год никак готовится очередной Перстовый Поход?

– Не могу ответить, ты же знаешь. Так что за срочное дело?

В покоях старого аббата было тепло и уютно. Вдоль окутанных мраком стен стояли стеллажи с книгами, стол с принадлежностями для письма, сундуки. На полу плясали тени. Тихий треск поленьев в камине, стук дождя, завывание гуляки-ветра за окном. Мир и спокойствие царили в этом месте.

– Дело. Хм, – подслеповатые глаза Волана беспокойно забегали по комнате. – Дело в одной просьбе, которую ты, мой верный сын, брат и друг, возможно… не поймешь. Однако больше мне некого просить, Лиам.

Наконец глаза остановились на обветренном и суровом лице рыцаря. Скрипучий голос опустился, почти до шепота:

– Дело в одном мальчике. В сыне Церкви, которому мы, к сожалению, не смогли дать то, чего он заслуживает.

Лиам молчал, ожидая продолжения.

– Я говорю о мире, доме и свободе выбора. Я хочу, чтобы ты отвез этого мальчика к тем, кто сможет позаботиться о нем лучше, чем мы.

– И кто же это?

Волан взял паузу. Испытующе посмотрел на паладина.

– Наши северные братья по вере.

На этот раз испытующего взгляда был удостоен аббат.

– Я не ослышался?

– Твой слух острее моего, – усмехнулся Волан. – Но даже я прекрасно слышу твои слова в тишине этой кельи.

– Значит, не ослышался, – мрачно заключил Лиам, – и ты говоришь о семирийцах.

Аббат кивнул.

– Ты понимаешь, о чем просишь?

Еще один кивок.

– А мне вот сдается, что нет.

– Лиам, послушай… В Семирии живут наши братья…

– Нет, это ты послушай, старый друг. Я знаю, что в этой богомерзкой стране есть те, кто принял истинную веру и склонился перед Светом Сигны. Но они не искоренили то зло, от которого спасались наши предки. Они приняли его. Смирились с ним. И позволили злу расплодиться.

– Что видится злом для тебя, не означает…

– Среди них живут язычники! – рявкнул Лиам и поморщился от собственного голоса, что на мгновение нарушил умиротворяющий покой этого места. – Они все еще поклоняются кровожадным богам. Но, что гораздо страшнее – они используют магию. Колдовство. Все эти чародеи, ворожеи, знахари… Их сила несет смерть. Дарует то, с чем слабая людская воля не способна совладать. Заставляет их верить, что они выше остальных!

Покраснев, он умолк и, успокоившись, продолжил гораздо тише:

– Человек не способен обладать подобным даром и оставаться человеком. Все, чего касаются эти демоны, рано или поздно обращается хаосом и пеплом. Ты и я… мы пришли в этот мир слишком поздно, чтобы помнить. Но время… Оно помнит все. Наш мир едва не был уничтожен их руками. И, возможно, ужасы былого еще настигнут нас карой богов! За малодушие, что не позволило нам очистить землю от этой скверны, именуемой магией. Так ответь мне, старый друг: кто же они, если не зло?

Сухие губы аббата изогнулись в усмешке. Морщины прорезали лицо, будто трещины побежали по стеклу. Мутноватые глаза смотрели на Лиама с той теплотой, с которой отец смотрит на нерадивое, но все же любимое чадо.

– Напрасно ты позвал меня, – тихо сказал паладин, поднимаясь с кресла, – и напрасно я ответил на твой зов.

– Напрасно, хм… То же самое однажды сказал мне Магистр Праведного Образа, когда я попросил его принять в орден одного заблудшего и опустившегося человека. Подарить ему шанс послужить благому делу, пока пучина, где клокочет ненависть к себе, к этому миру, не утянула его во мрак. Много воды с тех пор утекло. Многое мы забыли. Но ты был прав, мальчик мой... время помнит все.

Лиам стоял на пороге перед открытой дверью, опустив голову и закрыв глаза. Наконец, он затворил келью и тяжелой походкой вернулся обратно.

– Сядь, Лиам. Спасибо. А теперь послушай: я прошу немногого. Я прошу довести мальчика до Туманного Ущелья в Мельдисе и передать его человеку, который будет ждать вас на границе.

– Почему я?

– Я доверяю тебе, как родному сыну. А этот мальчик… он тоже стал мне родным. Кому я могу поручить жизнь дорогого мне чада, как не своему первенцу?

От слов старого аббата, который вырастил сироту Лиама, когда тот остался без крова, и восполнил ему утраченную родительскую любовь, на душе у рыцаря потеплело. Но он не поддался порыву. По крайней мере очень постарался устоять.

– Почему этот мальчик должен отправиться на север?

Волан вздохнул, сцепил покрытые бляшками пальцы и опустил на них подбородок.

– Я не хочу лгать, Лиам. Просто скажу, что… здесь ему будет плохо. Несмотря на то, что мы следуем путем истинной веры, чтим Их заветы и боремся с пороками человеческой души, в нашем обществе все же есть… недостатки. Я хочу оградить мальчика от тяжкой судьбы, которая ждет его в Атеросе.

– Твои слова – туман, который скрывает истинную суть вещей. Ты знаешь, что я люблю тебя всем сердцем. Но идти на сделку с северянами? Выступить против Капитула и воли богов? Нет. Ни за что и никогда.

Аббат добродушно рассмеялся, обнажив редкие желтые зубы.

– Я пришел в этот мир гораздо раньше тебя, мальчик мой. За свою жизнь я понял две вещи. Первая – воля богов непостижима. Мы для них лишь слепые чада, что бредут сквозь пелену бытия, надеясь однажды отыскать дорогу к Свету. И узнать наверняка, был ли наш путь верным суждено, все так. Но не в этом мире.

Хрипловатый голос старика опустился почти до шепота:

– Что же о Капитуле… Да, они направляют нас. Но ты не дурак, Лиам, и не слепое орудие. Ты понимаешь не хуже меня, что воля богов и воля Капитула – далеко не одно и то же.

– Твои слова могут обжечь язык, попади они не в те уши. Поберегись.

– Не надо меня стращать, мальчик мой, будет тебе, – махнул рукой Волан. – Я еще не настолько из ума выжил, чтобы разучиться отличать свои уши от чужих.

Лиам долго молчал, исподлобья глядя на старика. Взгляд паладина был колючим, настороженным, задумчивым. Взгляд аббата – уставшим.

– Ты собрался залезть в счастливый фонтан, что стоит на площади перед храмом, друг мой Волан, – наконец произнес Лиам, – в надежде выловить золотую монетку, пока страж отвернулся. Закрыть глаза на твой поступок – это одно. А вот намочить руку вместо тебя... совсем другое.

Старик, поджав сухие губы, медленно покачал головой. Он точно собирался что-то ответить – паладин увидел это в его глазах, но в итоге Волан передумал и лишь тихо сказал:

– Что ж, сын мой, я рад был тебя видеть. Спасибо, что навестил старика.

Аббат с трудом поднялся и кряхтя захромал к двери. Паладин продолжал смотреть на пустое кресло, чувствуя, как кровь приливала к лицу. В голове возникло яркое воспоминание из детства: лето, жарит солнце, жужжат пчелки, пахнет свежескошенной травой. Семилетний Лиам, еще немного дикий, только попавший в аббатство с грязной улицы, слоняется по двору и страдает от безделья. Волан, тогда еще ходивший в должности приора, забрал всех аббатских сирот в соседнюю деревню, помогать с урожаем. Лиама, склонного к дракам как со сверстниками, так и с ребятами постарше, решили оставить, чтобы не мешал работать. И вот он чистый, но с ссадинами на лице, в новехонькой, но уже порванной рубахе, видит, как толстозадая кухарка выходит из кухни и вразвалочку направляется к стойлам. В животе все еще тепло от недавно проглоченной каши. Но Лиам не привык к тому, что еда есть всегда, в любое время, что ее не надо запасать. Поэтому он тихо прокрадывается на кухню. В нем просыпаются уличные инстинкты, и он начинает шарить по полочкам, комодам, шкафчикам и сундучкам в поисках чего угодно, что можно спрятать за щеку.

С тех пор прошло много лет, а Лиам до сих пор помнил, как болела задница от тяжелой ладони кухарки. Но гораздо лучше он помнил взгляд Волана, которым тот наградил измазанного вареньем мальчишку, и крики аббатской детворы, когда им сказали, что обещанного за работу угощения не будет. Лиам стоял за дверью и слушал, как будущий аббат тщетно пытался успокоить взбесившихся сирот, пока будущий паладин отстраненно обсасывал все еще сладкие пальцы. А ведь Волан так и не сдал его. И даже бранным словом ни разу не назвал.

Паладин поднялся, подошел к двери. Остановился напротив старика. И не смог посмотреть тому в глаза. Опустив голову, он стоял так, будто стыд за съеденное варенье много лет спустя наконец догнал его.

Волан опустил руку на крепкое плечо Лиама и сжал его костлявыми пальцами.

– Я уже не молод, Лиам. Вскоре мне предстоит отправиться на суд Аоса. И я не смогу спокойно умереть, зная, что мальчик останется здесь. Без меня ему будет… совсем худо. Просто скажи – сможешь ли ты выполнить последнюю просьбу старика? Выполнить просьбу честного человека, которого ты знаешь много лет, и не задавать лишних вопросов? Мне нужен ответ… Да или нет. Я приму любой. Но ответить ты должен.

Мутноватые глаза аббата пожирали лицо паладина. В них была как мольба, так и укор, и надежда. Лиам долго молчал, размышлял, смотрел вглубь себя. Наконец кивнул.

– Хорошо, старый друг. Я сделаю то, что ты просишь. Но если это приведет меня к отступлению от истинного пути, помни – Аос знает все. И его суд близок.

– Не беспокойся об этом, сынок, – по-отечески улыбнулся Волан. – Этот поступок лишь приблизит тебя к Их Свету и зачтется за чертой.

– Так что это за мальчик?

– Мальчик… Очень хороший мальчик. Чистый и светлый. Тебе он понравится. Его имя – Дониус. Но мы его зовем просто Дони.

***

Солнечные лучи заливали аббатство, расползаясь по двору, стенам и крышам старого монастыря. Приготовления прошли споро: утренняя молитва благодарности Всезащитнику, затем плотный завтрак из каши, яблок и хлеба с медом, а после – немногословное прощание. Лиам и Волан кротко обнялись, аббат поцеловал бывшего воспитанника в лоб, очертил его Сигной и благословил на дорогу. Паладин опустился на колено, приложился губами к горячей и сухой руке Волана, бросил мрачный взгляд на опустивших глаза монахов и двинулся к оседланному коню. Благодаря высокому росту, крепким доспехам и некогда белому плащу, паладин выделялся среди церковников, что сосна в еловом лесу. Когда он забрался в седло, слуха коснулся высокий детский голосок:

– Не хочу… Почему я должен уезжать?

Лиам обернулся, нахмурился. Волан с трудом опустился к мальчику, которого привели монахи, взял его за руку и зашептал что-то успокаивающее. Но хныканье лишь усилилось:

– Я не поеду… Мне и здесь хорошо! Пожалуйста, сейнтир, не прогоняйте меня!

– Тише, дитя, тише, – мягко произнес Волан, прижимая ребенка к груди. – Никто тебя не прогоняет! Просто так надо, поверь мне. Ты же веришь? Ну-ну, будет уже, ну перестань…

Мальчишка, оплетая шею аббата тоненькими ручками, вжимался в его грудь, словно воробушек в старого голубя. И плакал. Лиам мысленно досчитал до десяти, затем обернулся и рявкнул:

– Эй, мальчик! Я долго ждать буду? Хватит скулить, тебя не на убой везут.

Волан укорительно взглянул на паладина, но промолчал. Он аккуратно отцепил мальчика и заглянул ему в глаза.

– Все будет хорошо, Дони. Ты сильный, помнишь? Сильный, как Сила Света! Взрослый и самостоятельный. Почти мужчина. Помнишь, ты обещал быть сильным? Ты ведь не лгал мне?

Дони надул губы и нехотя кивнул. Аббат вытер слезы с гладких щечек и тихо рассмеялся.

– Вот и славно, вот и молодец. Давай, иди к Лиаму. Он истинный Воин Света, праведный щит Дэуса, защитник слабых и угнетенных. Он о тебе позаботится, как никто другой. Ступай, дитя мое. Не заставляй себя ждать.

Мальчик нерешительно потоптался, оглянулся на хмурого паладина, затем взглянул на аббата. Понуро свесил голову и, наконец, поплелся к Лиаму. Когда подошел, рыцарь схватил его рукой в латной перчатке и легко затянул в седло. Мальчишка за краткое мгновение полета успел испугаться: ужас сковал его лицо, брови поползли вниз – вот-вот опять разревется! – но все же передумал и просто скуксился.

Паладин подстегнул коня, тот всхрапнул и тронулся, увозя наездников в сторону дороги. Старый аббат Волан и трое монахов провожали их в тишине. Когда они выехали за ворота, Дони выглянул из-за плеча Лиама и махнул рукой, но рыцарь резко одернул его. Волан вытирал свои морщинистые щеки рукавом рясы, точно так же, как минуту назад делал это для мальчика.

– Прощай, мой хороший. Ты уж доберись до Семирии. Доберись как-нибудь, чтобы я мог умереть спокойным. Все у тебя получится, ведь ты в надежных руках… Мой славный, милый Дониус.

II

– Я устал. Когда будет остановка?

– Когда приедем.

– А когда мы приедем?

– Когда будет остановка.

Лиаму не надо было видеть лицо мальчишки, чтобы знать, что тот опять надулся. Третий день в пути, а седеющая голова паладина уже закипала от нескончаемых вопросов. Казалось, сорванец специально выводил его из себя. Возможно, это была месть за то, что Лиам забрал его из аббатства. Но звонкий голосок звучал столь искренне, а в замечаниях и вопросах слышалось неподдельное восхищение всем новым и неизведанным, что Лиам изо всех сил старался не сорваться. Вот и приходилось, сцепив зубы, отвечать, кивать или просто терпеливо молчать.

– Господин паладин… Перст.

– Меня зовут Лиам, мальчик.

– А меня – Дониус, а не мальчик.

«А у твоего мальчонки, Волан, острый язычок…»

– Господин Лиам.

– Я не господин.

– Дядя Лиам.

– Просто. Лиам. Что?

«Ох, Эос Всепрощающий, даруй мне терпение. Если он опять спросит, когда мы приедем, я не выдержу…»

– А вы там бывали?

– Бывал – где? – опешил рыцарь.

– Там, – беспечно отозвался мальчик. – На севере.

Конь бодро вышагивал по широкой дороге, вдоль которой тянулись деревья, только начавшие рядиться в желтеющую листву. Несмотря на первый месяц осени, солнце решило отыграться напоследок и беспощадно палило с самой зари. Паладин, недавно проклинавший затянувшиеся дожди, плавился в броне и мечтал о легком дуновении ветра, но увы – воздух пропитывал тягучий и липкий штиль.

– Нет, – ответил Лиам, утирая испарину, и не подумав ляпнул: – И хвала Им за это.

– Хвала? – оглянулся Дони. – Почему? Север – плохое место?

– Ну-у-у, – протянул рыцарь, мысленно отругав себя за длинный язык. – Просто они отличаются от нас. Северяне.

– А чем?

– Северяне другие. Они веруют… в других богов. И поклоняются другим силам.

– Правда? – Дони смешно наморщил лоб. – А сейнтир Волан говорил, что северяне точно такие же, как мы. Просто зима к ним приходит раньше.

– Я бы так не сказал, – посуровел Лиам. – Они язычники.

– А кто такие язычники?

– Те, кто поклоняются Старым Богам.

– А сейнтир Волан говорил, что северяне поклоняются Богам Света. Ну, нашим богам.

– Нашим богам – тоже, – с неохотой признал Лиам. – Но не все. Многие из них все еще обращают свои молитвы к древним божествам и не ведают пути истинного. Они воздают хвалы богам: войны, смерти, охоты… и это не есть хорошо. Их ритуалы архаичны и варварски. Их боги – жестоки и кровавы, они представляют старые времена. Им пора уступить мир богам нового порядка.

– Почему?

– Потому, что раньше мы жили иначе. Были другие времена, когда сила старых богов была необходима людям для выживания. Но все изменилось. Мир изменился, мы изменились. Людское племя научилось жить без опасных даров – мы обрели Свет. Теперь уже нет необходимости ходить по тонкому льду. И ныне мы не нуждаемся в стольких покровителях. Достаточно, скажем, троих, – губы рыцаря тронула легкая улыбка. – Да, трое в самый раз. Хорошее число.

– Почему?

– Я же только что сказал! – разозлился Лиам. – Когда есть много дарителей, люди начинают распыляться. Желать слишком многого. У бога войны просят силу себе и слабость для врага. У бога охоты – меткого выстрела и глупого зверья. У бога смерти – жизни своим и смерти чужим. Это неправильно – просить всевышних даровать одному силу, а другому – смерть. Жизнь человека бесценна. Если, конечно, он праведен.

– А кому решать, кто праведен, а кто – нет? – с абсолютно детской непосредственностью и без тени иронии поинтересовался мальчик.

Над ответом Лиам размышлял долго. Возможно, слишком долго. Наглец вогнал его в замешательство, словно мейстер, который посреди работы решил проверить, хорошо ли ученик выучил теорию.

– Праведен тот, кто следует праведным путем, – наконец ответил паладин. – Кто не творит зла, поступает по совести, помогает ближнему и умеет прощать. Но главное – не нарушает заветы богов.

– Но разве человек, который верует в других богов, не может быть праведным? – живой интерес в голосе Дони отчего-то раздражал Лиама еще больше. – Разве он не может делать всего этого, молясь Старым Богам?

– Может быть, – буркнул паладин. – Но я таких не встречал. Зато встречал других… северян. Которые занимают у старых богов силу. Греховную силу, несущую в себе смерть и разрушение.

– А что это за сила такая? – нервно заерзал в седле Дони.

– Эта сила зовется… магией.

Дони замолчал. Правда, ненадолго.

– А что в ней плохого? Ведь мужи и девы, отмеченные Светом наших богов, тоже владеют этой штукой... магией.

– Не путай Их дары с плодами искушения! – прорычал Лиам. – Апробация Сигны есть ничто иное, как благословение наших – истинных! – богов, заслуженное долгим и кропотливым трудом. Лишь праведный духом и телом способен переродиться в Светочь. Тот же, чья душа черна и полна пороков, никогда не возымеет силу Света. Однако магия – сила Старых Богов! – даруется людям беспрепятственно: от рождения, без всякой «проверки» на вшивость. И вшивые среди магов встречаются не так уж и редко, ибо запретный плод сладок, а искушение стать сильнейшим – непреодолимо! Они прислушиваются к злым языкам, сулящим могущество, обращаются к Темным Силам и открывают тем свои души. Они разменивают дар их богов на подачки демонов, черпая вдохновение и жажду в преисподних… И обратившись во служение злу, перестают быть людьми. Становятся демонами во плоти. С одной единственной целью – причинять зло другим. Даже своим бывшим братьям.

– И я буду... жить среди них? – едва слышно прошептал Дони и буквально сжался всем телом. – Среди слуг Тьмы? Туда вы меня везете?

Лиам смутился.

– С детьми всегда сложно: они принимают все, что им скажешь, за чистую монету, а потому, общаясь с чадом, ты как никогда обязан следить за своей речью! – часто повторял Волан, когда Лиам еще жил в аббатстве.

– Не все из них поддаются пороку, – неохотно признался паладин. – Честно говоря, я слышал не так уж и много историй о магах, которые присягнули Тьме. Большинство из них не переходят границу дозволенного, не вкушают запретных плодов и просто служат интересам своей страны и короля.

– Но вы сказали, что…

– Я помню свои слова! Я хотел сказать лишь… что бывали маги, которые предавали свое учение и обращались ко злу.

– Значит, не все из них плохие? – с надеждой в голубых глазах обернулся Дони. – Правда ведь?

– Правда, – скривился паладин.

– Ура! – возликовал мальчишка. – Я так испугался, дядя Лиам! Но вы меня спасли. Как хорошо, что сейнтир Волан отправил меня с вами.

– Я не «дядя». Просто Лиам.

Дони, копируя суровое лицо паладина, серьезно кивнул и вернулся к дороге. Рыцарь вздохнул и подстегнул скакуна.

«Блаженна иллюзия неведения... Как просто, наверное, жить, когда в голове тысячи вопросов, а мир – неизведанное полотно. Когда все его страсти и пороки пока еще скрываются во мраке, коего ты даже не замечаешь. Неужели и я когда-то был таким? И мой бедный мальчик – тоже?»

Лиам ощутил укол застарелого шрама на сердце. Он едва ли мог вспомнить лицо покойного сына. Но зато прекрасно помнил его смех. Звонкий голосок. И любопытство, с которым тот смотрел на мир через призму детской простоты.

«Да… Я помню. Ты такой же, каким был он, Дони. Все вы такие. Агнцы... Невинные создания».

Несмотря на усталость, Лиам, сам того не ведая, едва заметно улыбался. Шелестел ветерок в кронах. Желтела листва. Припекало совсем не осеннее солнце.

III

Вечером следующего дня они прибыли в торговый город Третьяр. Отсюда расползались тракты на юг и запад священного королевства, и лишь единственная дорога вела на север. Лиам планировал отдохнуть, а утром отправиться дальше.

Солнце уже коснулось горизонта, когда они наконец пробились сквозь толкучку у ворот и попали в городскую черту. Народу на здешних улицах было больше, чем каштанов на земле в начале осени, но большинство освобождали путь, как только видели доспехи, гравированные святым писанием, и некогда белый плащ конного рыцаря. Паладинов Праведного Образа люди уважали. Не боялись, как это было с багряными рыцарями, а именно уважали. Лиам поддерживал репутацию, сохраняя на лице властно-грозную мину. Дони, впервые оказавшись в крупном поселении, пучил глаза и вертелся в седле как ужаленный, не забывая сопровождать впечатления громкими ахами и охами.

На полпути к постоялому двору за ними увязалась собака – обычная дворняга с длинной мордочкой и торчащими к небу ушами. Худое тело с торчащими ребрами покрывала бурая в черных пятнах, свалявшаясяся шерсть. Высунув розовый язык, пес игриво цеплялся к бабкам паладинского скакуна и задорно гавкал, из-за чего бедный конь нервничал. Дони хихикал, чмокал губами и протягивал руку к новому спутнику. Собака пыталась лизнуть ладошку, путаясь под ногами коня. Лиам, шикая то на Дони, то на его нового друга, наконец не выдержал, взял нагайку и легонько стеганул дворнягу по холке. Пес взвизгнул и задал стрекача, обгоняя лошадь. Мальчик захныкал, рыцарь нахмурился. Впереди послышался нарастающий стук копыт по брусчатке.

– Ну, тихо-тихо… Не скули.

– Зачем вы так? Вы злой!

«Вот тебе и благодарность. Другой бы хребтину перебил копытом, а я – злой...»

Лиам заметил оживление впереди. Им навстречу скакал всадник. Скакал явно быстрее, чем можно было по плотно забитой улице. Молодой человек, судя по нашивке с крылатым конем на куртке, – посыльный, спешил к городским воротам. Он яростно стегал бедную сивку и отчаянно требовал убраться с дороги; люди едва успевали отскакивать – вот-вот зашибет! Ни всадник, ни его лошадь не заметили испуганную дворнягу, летящую им наперерез. В рыцаре заворочалось недовольство.

«Да что этот мозгляк себе позволяет?»

Паладин подумал, а не остановить ли ему смутьяна, когда раздался громкий визг. Конь всадника испуганно заржал, скакнул в сторону и на полном скаку влетел в палатку торговца рыбой. Горе-посыльный вылетел из седла и растянулся на мостовой. Лиам резко натянул поводья. Велев Дони оставаться в седле, он спрыгнул на землю.

Вокруг собрались зеваки, желая взглянуть, что же случилось. Палатка развалилась. Брусчатку усеивали лужи и соленая сельдь. Бедный сивка пытался встать на ноги, но поскальзывался и снова падал, сопровождая действие жалобным ржанием. Торговец, схватившись за голову, молча озирался и, видимо, подсчитывал убытки.

Лиам схватил посыльного за шкирку, рывком поставил. Паренек постанывал, закрывая лицо; сквозь пальцы стекала кровь из разбитого лба, падая на мостовую и смешиваясь с вонючей рыбьей водой. Бедолага едва держался на ногах, паладину даже пришлось встряхнуть его.

– Ты что себе позволяешь, мерзавец? – прорычал рыцарь, держа курьера за шею стальным хватом. – За тобой смерть гонится? Отвечай!

– Я… опаздываю, – проблеял посыльный, глядя на рыцаря красными глазами.

– Опаздываешь? – Лиам потянул носом и, учуяв то, что и ожидал, сжал сильнее пальцы. – Уж не потому ли, скотина, что пил весь день?!

– Ай-ай! Прощения просим, ваше рыцарское благородие…

– Прощения? У Всесудьи будешь просить! Эй, любезный! – Лиам повернулся к торговцу. – Твоя ведь палатка?

Тот не сразу, но кивнул.

– Проси прощения, позорник рода людского, – прошипел Лиам на ухо посыльному. – Живо.

– Я прошу простить меня, – пробубнил тот.

– Не слышу раскаяния.

– Простите меня, пожалуйста.

– Не верю! На коленях проси, хам!

Лиам, сжав шею так, что юноша застонал, швырнул его на колени и заставил ползать по усеянной рыбой мостовой, вымаливая милость у ошалевшего торговца. За происходящим, казалось, наблюдало полгорода. Народ голосил, хохотал и улюлюкал, заглушая блеянье посыльного, но рык паладина заставил всех затихнуть.

Когда юнец отбил сотню поклонов и почти сорвал голос, Лиам забрал у него кошель и отдал его торговцу. Серебра там было с лихвой, даже больше стоимости ущерба. Торговец рассыпался в благодарности, пока паладин его не прервал. Жалобно заскулил посыльный:

– Господин рыцарь, ваше светозарное благородие, у меня ведь ничего не осталось… Не могли бы вы вернуть мне ну хотя бы пару монет… на еду! Мне ехать аж в Ланское Угодье, путь не близкий. Помру ведь с голоду.

Лиам вытащил из своего кошеля ровно один серебряный и швырнул его посыльному.

– До Угодья ехать три дня, на корм коню хватит. Сам же будешь сидеть на воде. Проведешь время с пользой, в молитвах. Заодно обдумаешь свое несуразное поведение. А теперь пошел прочь с глаз моих.

Парнишка, неистово благодаря рыцаря, поднял монету, взял под уздцы наконец вставшего скакуна и, скорбно раздвигая толпу, удалился. Лиам, чувствуя себя истинным вершителем воздаяния, двинулся к Дони, но увидел, что мальчишки в седле нет. Обыскивая глазами улочку, он заметил небольшой круг людей, сгрудившихся над кем-то на земле. Раздвинув зевак, паладин нашел мальчика. Дони, прижимая к себе дворнягу, поднял на рыцаря красные глаза. По щекам мальчишки бежали слезы. Рыцарь посмотрел на собаку и понял, что дело плохо.

Пес с перебитым позвоночником, высунув язык, лежал на ногах у мальчика и тяжело дышал. На правом боку сквозь окровавленную шерсть проступала рана, из которой торчали блестящие на свету кости. Одна из лап была вывернута под неестественным углом. В черных и таких умных глазах плескалась мука и усталость. Пес словно говорил – пускай уже скорее все закончится.

– Он умирает, – прошептал Дони. – Умирает…

– Боюсь, что так, – тихо ответил рыцарь, опускаясь на колено.

– Это… неправильно. Так не должно быть. За что? Чем он заслужил это?

– Ничем, – глухо отозвался Лиам. – Просто… так бывает. Никто не виноват.

«Врешь, – шепнул внутренний голос. – Еще как врешь. Виноват тот сопляк, летевший не разбирая дороги. Виноват его конь, который не видел пса. Но больше всех виноват… ты. Ведь это ты стеганул дворнягу, послав ее на верную смерть».

Пес тихо заскулил и лизнул ладошку мальчика шершавый языком. Из влажного носа вытекали красные струйки. Грудь вздымалась все медленнее.

– Оставь его, – сказал Лиам и потянулся к Дони, но тот взбрыкнул.

– Нет! Не оставлю. Не оставлю!

– Ты ему уже не поможешь, мальчик.

– А кто? Кто поможет?!

– Боюсь, уже никто. Но если хочешь… мы можем помолиться.

Мальчик резко вскинул голову. На лице боролись ярость и отчаяние. Сердце Лиама коснулся холод. В этих голубых глазах… в них что-то было. Что-то нечеловеческое. Яркая, спящая глубоко внутри искра. Белая и чистая, безгрешная как небеса. Красивая и завораживающая.

– Кому нужны молитвы? – спросил Дони чужим голосом. – Кто их слышит?

– Боги. Боги слышат.

– Так если слышат, почему ничего не делают?

Лиам смотрел на мальчика с умирающей собакой на руках и молчал. Не мог ничего сказать, не хотел, не находил слов.

– Боги несут людям веру, – заговорил Дони набирающим силу голосом. – Вера, если искренна, дарует надежду. Надежда есть избавление от страданий. Свет разгонит Тьму. Отыщет дорогу к непорочному сердцу сквозь мрак страстей и грехов, уничижающих дух наш бессмертный. И тогда наполнятся руки избранного силой Светочи…

Руки Дони, гладящие окровавленную шерсть, остановились. Вокруг детских пальчиков по воздуху пробежала рябь, словно мальчик опустил их под воду. Посветлело. Голосящие зеваки разом затихли. И у Лиама перехватило дыхание.

В глазах Дони разгоралась искра. Белая, девственная, яркая. Руки, лежащие на свалявшейся шерсти, засияли светом. Воздух потеплел. Запахло ладаном и миро. Лиам опустил взгляд и увидел, что свет ореолом окружает руки мальчика и волнами проникает вглубь: под шерсть, мясо и даже кости измученного пса. Перебитое тело животного плавно утратило краски и превратилось в темный силуэт – его заполняло белое свечение, очерчивая прежде страшные раны. Лиам видел, как срастаются кости, нарастает мясо и кожа, сквозь которую проступает новорожденная шерсть.

Свет прогнал тени и вобрал в себя всех, кто окружал мальчика, лаская тела и успокаивая души. Постепенно он стал меркнуть. Вернулись нормальные краски – бурая, в красную крапинку шерсть, комки грязи в ней и проступающая сквозь волос кожа. Целая и невредимая.

Висела тишина. Казалось, все перестали дышать. Первым подал голос пес. Не веря в случившееся, он тихо гавкнул, затем громче, и наконец разразился счастливым лаем. Люди молча переглядывались, ища ответы в глазах соседей, ожидая найти в них подтверждение чуда. Лиам никак не мог скинуть оцепенение. Все эти волшебные чувства – радости и эйфории, спокойствия и благоговения – прошли. Вернулись обычные ощущения – голод, жажда, боль в спине и тяжесть доспехов на плечах. Звонкий смех вернул паладина в реальность. Лиам видел абсолютно здорового пса, который встал на задние лапы и неистово лизал лицо своего спасителя. Дони, вновь став обычный мальчиком, жмурился, улыбался и вяло пытался успокоить спасенного.

«Я видел Свет, – подумал паладин. – Я чувствовал его. Он был во мне и я был в нем. Какое же прекрасное мгновение… Я уже тоскую о нем».

– Люди, – в толпе появился первый смельчак. – Люди, вы ведь видели? Мальчишка исцелил пса. Он избран Их мудростью!

– Этот мальчик благословлен, – подхватил кто-то, – самый настоящий чудотворец… Целитель!

– Светоч он, говорю я вам.

– Воистину Светоч!

– Светоч, светоч!

Люди подступили к Дони, нависли над ним. Кто-то протянул руку, желая дотронуться до избранного мальчика. Примеру последовали остальные. Один заявил о своем недуге. Другой – о болячке жены. Третий – о недостатке денег. И так по накатанной. Люди начали просить и требовать, умолять и приказывать, все больше вжимая в кольца маленького испуганного мальчика. Угрожающе зарычал пес, защищая его, но людей было слишком много.

Лиам ворвался в толпу, что ветер в поле пшеницы, и, растолкав людей, схватил Дони за руку. Чумазый крестьянин загородил дорогу, угрожающе оскалившись. Рассвирепев, Лиам ударил наглеца латной перчаткой. Брызнула кровь, крестьянин согнулся, его тут же отодвинули в сторону. Потянулись десятки рук, и все они пытались вырвать плачущего мальчика; другие – загораживали проход, роптали и ругались, не давая им пройти. Паладин кричал и требовал дороги. Люди требовали отдать чудотворца. Где-то в толпе истошно лаял пес.

Кто-то ударил его. Кулаком, прямо в ухо. Рыцарь пошатнулся лишь на мгновенье. А затем не выдержал. Прижимая к себе Дони, он выхватил из ножен меч и принялся раздавать тычки тяжелым навершием рукояти и удары плоской стороной клинка. Люди, лишь завидев блеск оружия, завопили и бросились в разные стороны.

Когда они почти пробились к лошади и вокруг стало достаточно свободно, Лиам заметил в толпе безумные глаза. Бродяга был одет в грязное и рваное рубище. Его лицо покрывали чирья, а борода была седа и всклочена. Он сжимал в руке нож и шел прямо на них. Маленькие зрачки не отрывались от лица мальчишки. Губы безостановочно двигались, нашептывая что-то безумное.

– Остановись! – рявкнул Лиам, закрывая Дони. – Стой, именем Дэуса. Не то убью!

Безумец на мгновенье застыл. Глаза встретились с глазами паладина.

– Нет никаких богов, – пробормотал бродяга, – и Света их нет. Это все демоны. Мальчик одержим ими. Но я здесь. Я его спасу… Я их выпущу!

Он рванулся мимо Лиама на застывшего от ужаса Дони, занося для удара нож. Меч серебристым жалом описал дугу и вспорол бродяге горло. Безумец выпучил глаза и выронил нож, безуспешно пытаясь зажать рану пальцами, сквозь которые хлестала темная кровь. Затем сделал пару шагов назад и осел на землю. Под телом быстро расползалась багровая лужа. Завопила какая-то баба, закричали горожане. Народ продолжил разбегаться пуще прежнего.

Лиам закинул оцепеневшего мальчишку в седло, запрыгнул сам, развернул коня и пустил его галопом к воротам.

«Спасибо тебе, старый друг! Услужил. Подкинул ты мне головной боли своей «невинной просьбой». Ну ничего, скоро мы с тобой потолкуем. И разговор этот будет нерадостным».

Копыта стучали по мостовой. Лиам стискивал зубы. Дони, молча, трясся в седле. Они возвращались в Саттарское аббатство.

IV

Лиам позволил уставшему скакуну перейти на шаг. Когда они покинули город, какое-то время за ними гнался исцеленный пес, но вскоре начал отставать, а потом и вовсе скрылся из вида. Другой погони, кажется, не было, но Лиам все равно опасался. За все время они не обменялись ни словом. Какое-то время они еще медленно шли по дороге. Наконец паладин увел коня в поле и остановил. Спрыгнув, он быстрым движением снял мальчика с седла и поставил перед собой, нависнув, словно грозная башня над маленький путником.

– Что это было?

– Что? – захлопал глазами Дони.

– То, что ты сотворил! – повысил голос Лиам. – Как ты это сделал? Отвечай.

– Я не знаю, – мальчишка втянул голову в плечи и весь сжался. – Просто… само получилось.

– Послушай меня, мальчик, – начал Лиам, но тут из кустов выскочила бурая тень. Она вцепилась зубами в плащ и начала драть его, яростно рыча и пытаясь оттащить паладина от мальчика. Лиам едва сдержался чтобы не выругаться. Каким-то неимоверным чудом спасенный пес все же смог их догнать.

– А ну пусти! – рявкнул паладин, пытаясь вырвать свой плащ, но собака уперлась пуще прежнего. – Пошел вон. Вон, я сказал! Отцепись же ты, дворняга бесовская!

Рыцарь схватил собаку за холку, резко дернул, оставив кусок ткани в зубах животного, и швырнул пса в ближайшие кусты. Защитник тут же выскочил обратно и встал между мальчиком и паладином.

– Не надо, дядя Лиам, – тихо попросил Дони.

Паладин оскалился не хуже собаки. Гнусная псина рычала и не желала уходить с его пути. Порядком уставший Лиам легонько пнул дворнягу, но пес и тогда не отступился и даже попытался цапнуть стальную поножу. Лиаму не оставалось ничего другого, как врезать псине плоской стороной меча по заднице. Удар вышел чуть сильнее, чем он рассчитывал – собака, заливая округу жалобным лаем, задала отменного стрекача и была такова.

Когда рыцарь повернулся к мальчику, тот вздрогнул. Лицо рыцаря пугало. Оно было злым. Мрачным. На нем лежала угрюмая тень, которую паладин хорошо скрывал. Но иногда даже самые крепкие заслоны дают брешь.

– Зачем вы прогнали его?

– Здесь вопросы задаю я, мальчик. И я жду ответ! Как ты заполучил свою силу?

– Я не знаю, дядя Лиам… Правда не знаю.

Брови рыцаря опустились к переносице.

– Издеваешься надо мной, малец? – прошипел он, впиваясь в ребенка прищуренными глазами. – На меня смотри, когда с тобой говорю! Откуда у тебя эта сила?

Мальчик медленно отступал, смотрел на Лиама во все глаза и молчал. Рыцарь не знал, что бесит его больше – тишина, хотя он приказал отвечать, или это притворное удивление и напускной страх, за которым скрывалось нежелание давать ответы.

– Ты почему молчишь? – тяжелая рука опустилась на худенькое плечо, пальцы сильно сдавили кожу. – Глупцом меня считаешь? Как давно ты прошел Апробацию? Кто еще знает о твоем даре? Скольких людей ты уже успел исцелить? Волан говорил о том, кому он тебя хочет продать? Говорил к кому ты едешь, а?! Сколько ему за тебя обещали? Ну? Говорил он, сколько ты стоишь? Да или нет?!

Лицо Дони побелело, но изо рта не донеслось ни звука. Он как завороженный стоял и таращился на рыцаря, пытаясь сбить его с толку этой испуганной миной. Лиам, чувствуя, что закипает, зарычал и встряхнул наглого мальчишку.

– Мы никуда не поедем, пока я не услышу ответы на свои вопросы, – его голос стал неузнаваемым – тихим, холодным и страшным. – Слышишь меня? И ты ответишь на все, понял? Так что лучше заканчивай притворяться и начинай говорить, если не хочешь ночевать в поле. Отвечай. Живо отвечай, иначе хуже будет!

– Я не знаю, – мальчик затрясся, спрятал лицо в ладонях и заплакал. – Сейнтир сказал, что я буду жить в другом месте, вот и все. Я не знаю, как оно происходит! Просто мне становится тепло, и приходит Свет. Я его чувствую, он говорит со мной. А потом, когда все заканчивается, я почти ничего не помню! Ничегошеньки. Пожалуйста, дядя Лиам... Не делайте мне больно. Отпустите.

Лиам вдруг увидел себя со стороны. Этот звериный оскал. Налитые кровью глаза. И страх, липкий и холодный, которым он окутывал мальчика, будто паук пойманную мушку. Лиам отпустил его. Дони отшатнулся, держась за плечо. В зареванных глазах плескался ужас. Паладин смотрел на испуганного мальчика и думал о человеке, с которым жил до того, как оказаться на улице. О том, кто подарил ему жизнь, но никогда не был его отцом.

«Не делай мне больно! – эхом прошлого звучал собственный, еще тоненький и срывающийся голос. – Не делай мне больно… прошу».

– О боги, – прошептал Лиам и протянул руку. – Прости меня… Я не знаю, что на меня нашло. Прости, пожалуйста. Я не хотел.

Паладин сделал шаг, и мальчик отпрянул. Он смотрел на него, как на дикого зверя. И вот тут Лиаму стало действительно плохо.

«Я такой же, каким был он… Длань Защитника? Нет. Очередной бездушный монстр, что вымещает злобу на слабых. Ни больше, ни меньше.»

Земля уходила из под ног. Лиам упал на колени, запустил руки в траву, сгреб пальцами землю и сжал ее изо всех сил, пытаясь раздавить и уничтожить. А вместе с землей – все, что случилось. Паладин склонился перед ребенком. Не в силах на него смотреть, он впился глазами в свои грязные перчатки.

– Прости м-меня… – прошептал рыцарь. – Ради Дэуса – п-прости. Я так больше не сделаю, обещаю. Никогда не сделаю! Ты только… прости. Отпусти мне этот грех… если можешь.

Долго висела тишина. Лиам слышал шелест ветра в траве, стук крови в ушах. Он хотел поднять глаза, но не мог. Не мог еще раз увидеть этот страх и осуждение в непорочных глазах мальчика. Ему было так страшно… И неожиданно он почувствовал как тоненькие ручки оплетали его шею. В ухо, обжигая дыханием, ворвался жаркий шепот:

– Я уже простил, дядя Лиам. Ты так больше не сделаешь. Потому что ты хороший. Я знаю… и верю тебе.

Дони прижался к нему – огромному, сильному, несгибаемому – своим хрупким тельцем и опустил белокурую головку на стальной наплечник. Даже сквозь слои набитого паклей ватника, крепкую кольчугу и стальной панцирь рыцарь ощущал исходящее от мальчика тепло. Вокруг посветлело. Лиам вновь увидел те странные волны, что плыли по воздуху, искажая мир, будто рябь на поверхности невидимого озера. И, когда появился белый свет, паладин закрыл горящие глаза, но все равно чувствовал его даже сквозь опущенные веки.

Лиам ощутил дрожь. Нет, дрожала не земля. Его руки. Из груди против воли вырвался звук, похожий на кашель. Рыцарь понял, что это собственные рыдания бушуют в нем, будто демоны, сотрясая его всего – от головы до ног. Горло сдавило удавкой чувств. Они душили, не позволяли воздуху скользнуть внутрь… А потом все вырвалось наружу; собственноручно воздвигнутую стену пробило, смяло, разрушило. Оно из него вышло. Все вышло. Этот мальчик вскрыл его душу, вывернул наизнанку и возвратил в тело. Чистую. Белую. Не запятнанную ничем.

По щекам струились последние двадцать лет жизни – все, что он прятал в самых дальних закоулках своей души с тех пор, как потерял семью. Чувства жгли его обветренную кожу, прожигали дороги в скулах, в бороде, в сердце. И этот жар приносил облегчение. А мальчик Дони все обнимал Лиама и гладил его сальные волосы маленькой ручкой. Наконец, когда слезы иссякли, рыцарь отодвинулся, вытер щеки холодной рукавицей и взглянул на мальчика.

– С-спасибо тебе, – каркнул он вороной, не узнав своего голоса.

– Пожалуйста, – улыбнулся Дони. – Плакать не зазорно. Слезы – они, как вода в кадушке. Только водой мы очищаем тело, а слезами – душу. Так говорит сейнтир Волан.

– Он… правильно говорит.

– Вы меня спасли от плохих людей, – еще шире улыбнулся Дони. – Вы – мой герой, дядя Лиам. Но даже героям иногда нужно плакать.

Паладин втянул полную грудь воздуха, медленно выдохнул, поднялся на ноги и кинул взгляд на садящееся солнце. Затем он подвел мальчика к коню, посадил его в седло, залез сам. Выехав с поля на дорогу, они тронулись вдоль знакомых мест.

– Дядя Лиам, мне кажется, мы едем не в ту сторону.

Паладин помрачнел. Он долго молчал, прежде чем спросить:

– Ты хотел бы еще раз увидеть настоятеля Волана, мальчик?

– Да, – удивленный Дони повернулся к рыцарю. – Но мы ведь едем на север?

Не ответив, Лиам подстегнул коня.

V

Лиам никогда не понимал, как люди Севера могут жить бок о бок с магами. Делить вместе кров и еду, позволять чародеям свободно передвигаться в обществе, да больше того – разрешать им участвовать в политике и нашептывать советы королю и дворянам! Как можно быть столь опрометчивыми? Магия – это сила. И позволять магам жить среди людей… То же самое, что обезоружить всех, кроме касты избранных, и ожидать от тех прилежного поведения. Безумие.

Чародеи получали дар от рождения независимо от того, насколько чисты и безгрешны – либо наоборот – будут их помыслы. Чародейская Сила – проклятая магия! – давалась им за просто так, незаслуженно, ведь выбор всевышних падал на случайное чадо. Возможно, для Старых Богов это была своеобразная игра, правила которой не понять смертным – а возможно, они просто раздавали свои дары с целью понаблюдать, как избранник будет ими пользоваться. Либо богам было плевать на все, а силой своей они награждали смертных из простой прихоти – потому что могут.

С даром Сигны – Силой Света Вечного, дела обстояли иначе. Считалось, что Светоч зарождается лишь в непорочных и не обремененных грехом и гадким умыслом душах. Потому сей дар и был редкостью. Особенно – дар исцеления. Такова была официальная версия Капитула. Однако не бывает света без тени. Лиам знал правду.

Апробация Сигны – перерождение простого человека в носителя Светочи – никак не отслеживалась, это невозможно было предугадать. Многие честные сигнариты посвящали жизни служению Сигне и следованию заветам. Они не загрязняли себя грехом и пороком, исправно соблюдали все ритуалы, посты и молитвы, искренне верили в Их мудрость, но так и не заслуживали милости стать избранником Новых Богов. Зато бывали случаи, когда беспробудные пьяницы, мытари, воры и даже убийцы получали дар Света. И никто из высших чинов Великой Церкви до сих пор так и не мог объяснить причину этого явления. Когда случалось подобное, они просто говорили: на все Их воля! Однако факт этот тщательно скрывали. К тому же далеко не все из священнослужителей были безгрешны. Политика и грамотный расчет нередко брали верх даже в делах «святых» людей. Кому, как не Лиаму, Персту магистра ордена Праведного Образа, – одному из приближенных человека, который командовал Святым Воинством и отвечал за распространение веры в Сигну по всему миру, – было это известно.

Себя паладин, несмотря на пороки прошлого, грешником не считал. Он тщательно старался уверовать в замысел богов и диктуемый ими путь, что суждено пройти каждому, дабы лишь в конце тропы узнать – зачем я здесь? Паладин после смерти жены и сына посвятил жизнь поиску ответа на этот вопрос. Однако бывали такие дни, когда в голове возникали сомнения. Обычно это состояние начиналось с вопросов, которые вот уже многие годы Лиам пытался отпустить.

«Чем я провинился? За что Вы забрали их? За что привели в дом колдуна? За что позволили ей открыть дверь?»

К сожалению, за ними всегда следовали вопросы сложнее. Они не давали покоя. Мучили. Нарастали как снежный ком, порождая все новые и новые. И когда рыцарь чувствовал, что твердый лед веры, что отделял его от мрачных вод ереси, давал трещину, Лиам брался за плеть и истязал себя до крови, до жгучей боли, которая вымывала всю глупость из разума и сердца.

VI

Подъезжая к аббатству, Лиам чувствовал боль, страх и гнев. Страх – за то, что ему предстояло сделать. Гнев – за то, что самый близкий человек хотел продать мальчика как вещь. Боль – наименьшее из зол – была следствием флагеллантства, которому паладин всю прошлую ночь подвергал свою спину.

Люди с даром Сигны, а особенно – целители, ценились на вес золота. Даже во многом дороже золота и любых драгоценностей. Ибо золото можно заработать. Драгоценности – купить. Но не здоровье.

Таких детишек, как Дони, и даже взрослых людей похищали, уволакивали в плен, обменивали и продавали, словно скот. Очень дорогой и редкий. Лиам слышал от гроссмейстера ордена несколько историй о высших служителях – кардиналах и епископах, которые держали целителей втайне от всего мира, в глубинах своих дворцов и замков для личного «пользования». Вспоминая те истории, паладин особенно ревностно задумывался о роли Великой Церкви в этом мире. «Кто безгрешен, пусть кинет в меня камень!» – так, видимо, рассуждали они. Но особенно тяжко было думать о том, что Волан мог пойти на такое. Кто угодно, но только не он.

Ворота аббатства, как всегда, стояли приветственно распахнутыми, однако что-то было не так. Чем ближе они подъезжали, тем большее беспокойство чувствовал рыцарь. И вскоре он понял, в чем дело, – грязь на дороге. Ее хорошенько размешали тяжелые копыта. В аббатстве было всего две лошади, и те годились только для пахоты. Лиам услышал многоголосое ржание, которое лишь усилило беспокойство. Возле ворот их встретил тот рыжий монашек с гнусавым голосом. Бледное лицо и страх в глазах говорили сами за себя.

– Великий Перст! – выдохнул служитель, подтянув рясу и быстро приближаясь к ним. – Почему вы вернулись?

– Я желаю поговорить с настоятелем Воланом. Где он?

– Прошу простить меня, Великий Перст, но сейчас не самое подходящее время, – ответил служитель и добавил уже тише. – Пожалуйста, уезжайте. Вам не стоит здесь находиться.

– Это еще почему?

– Потому что…

И тут Лиам услышал голос. Властный, холодный, жестокий. К нему добавились другие – громче и развязней. Кто-то крикнул. Послышался стон.

– Да что здесь происходит?!

– Тише, молю вас! – отозвался монашек и, нервно оглядываясь, взял коня под уздцы. – К нам явились… ваши собратья. Из ордена Суровой Добродетели.

Лиама бросило в холод. Слуги Аоса Всесудьи. Орден был основан больше трех столетий назад Великим Инквизитором Мейтсом, который отличался крайне радикальными взглядами на тему нарушения Их догматов. Багряные рыцари осуществляли самую грязную работу, являясь первой исполнительной властью в королевстве. Алькальды очищали страну от ереси каленым во свету железом – они не боялись никого, кроме Капитула, и не гнушались никаких методов в войне с грехом. Под карающую длань Слуг Аоса мог попасть любой – от простолюдина до верховных служителей, если человека подозревали в измене. И пускай дело ордена Праведного Образа, которому служил Лиам, нельзя было назвать безгрешным – распространяя веру в Сигну по всему свету и ведя людей на войну с ересью, невозможно не запятнать руки кровью. Но все же паладины, в отличие от алькальдов, никогда не прибегали к жестокости без крайней на то необходимости. В этом было их главное различие.

– Они не посмеют выступить против Перста, – сам себе не веря заявил Лиам.

– Да, да, конечно! – горячо закивал монашек. – Но все же сейчас не лучшее время для… визита к настоятелю. Прошу вас, уезжайте. Уезжайте как можно быстрее!

Двор аббатства окружали деревья. Рыцари могли и не увидеть всадника за воротами. Лиам подумал, что, возможно, они еще успеют скрыться. Он понимал, с какой целью приехали каратели. Но тут паладин услышал то, отчего сердце сковало льдом. Голос Волана. Надтреснутый, слабый, взывающий к милосердию. А затем крик, полный боли.

Спрыгнув на землю, Лиам приказал монашку увести лошадь с мальчиком в рощу, а сам твердой и властной походкой двинулся во двор. Ему открылась картина троих рыцарей в бацинетах без забрал. Они были одеты в алые сюрко с черной Сигной поверх кольчуг и бригантин и вооружены короткими мечами. Четвертый стоял спиной – Лиам видел лишь длинные и прямые волосы цвета ржи. Рыцарь носил такие же, как у паладина, латы, гравированные святым писанием, а его плечи укрывал бордовый плащ до земли. Именно командир и держал старого аббата за горло. Волан, чье лицо усеивали кровоподтеки, пытался что-то сказать, но изо рта вырывался лишь хрип. В стороне от рыцарей и аббата сгрудились монахи: забитые, жалкие, они тихо молились, не смея поднять взгляд от земли.

– Именем магистра Праведного Образа! – рявкнул Лиам, опуская руку на пояс. – Что здесь происходит?!

Командир в бордовом плаще обернулся, его примеру последовали рыцари. Лиам сбавил шаг. Он знал это лицо. Светлые глаза, высокие скулы, ястребиный нос и тонкие губы, через которые наискось проходил рваный шрам. Гибкое тело, крепкие зубы и хорошая кожа позволяли ему выглядеть моложе, чем было на самом деле, но Лиам знал, что этот человек уже много лет с фанатичной преданностью служит своему страшному делу. Тродис Унван, за глаза называемый Чистильщиком, носил титул Первого Ока и, командуя багряными рыцарями, подчинялся непосредственно магистру ордена Суровой Добродетели. Слава о способах главы алькальдов, которыми он добивался правды, за годы разнеслась по стране подобно чуме. Лиам понимал необходимость его дела – кто-то должен отделять зерна от плевел, – но вот методы… их он оправдать не мог. Никакими грехами людей.

– А, Великий Перст! – тонкие губы изогнулись в вежливой улыбке, едва приоткрывая зубы. – Приветствую. Давненько мы с вами не встречались. Жаль, что наша разлука окончилась именно при подобных обстоятельствах... Увы, времена нынче как никогда беспокойные. Грешна земля, по которой ступает нога наша! Если вы с разговором к настоятелю, то сейчас он занят. Дождитесь своей очереди.

Бледный Волан, держась слабыми пальцами за стискивающую его горло стальную перчатку, скосил на Лиама глаза и тихо что-то прохрипел.

– Как вы смеете обращаться подобным образом с братом по вере?! – зарычал Лиам, чувствуя, как его обуревал праведный гнев. – Это настоятель аббатства, а не какой-то проходимец!

– После содеянного настоятель пал ниже самого грязного бродяги. Мы творим правосудие, уважаемый Перст.

– В чем его обвиняют? Я требую объяснений!

– Требовать вы будете от своих подчиненных, – голос Тродиса похолодел. – А здесь и сейчас вы можете претендовать максимум на роль свидетеля. Поэтому еще раз настоятельно прошу – не вмешивайтесь. Мы творим правосудие.

– Не пытайся называть правосудием самосуд, – угрожающе тихо произнес Лиам. – Отпусти старика. Немедленно.

Что-то в его голосе заставило Тродиса повиноваться: отпущенный Волан грузно свалился на землю, кашляя и жадно втягивая воздух. К настоятелю тут же бросились монахи. Командир алькальдов повернулся к паладину. Продолжая улыбаться, он развел руками и слегка склонил голову набок, будто стоял перед старым другом, который посреди светской беседы сказал что-то очень обидное.

– Я уже было собирался спросить – иначе что? – тем же любезным тоном отозвался командир. – Однако это было бы ребячеством. Ваш любимейший настоятель нарушил несколько… крайне суровых законов.

– Людских? Или божеских?

– О! – улыбнулся Тродис. – И тех, и других. Он пошел на сговор с врагами государства. Он брал у них деньги, очень большие деньги. Не сообщил ни одному из представителей Капитула о сокровище, которое обнаружил. Но самое страшное – он продал чужакам маленькое и невинное дитя, которое могло бы служить во благо своего народа. Продал ребенка… словно корову. Достаточно ли грехов за душой этого человека, дабы я мог продолжить?

– Он должен отправиться в столицу. Его судьбу будет решать Капитул.

– О, здесь вы не правы, Великий Перст, – показав зубы улыбнулся Тродис. – Решать судьбу аббата буду я, благо, гроссмейстер наделил меня подобной властью. Что же до вас – если уж так угодно, то вы, конечно, можете быть свидетелем нашей маленькой епитимьи, и всему, что за ней последует… Но лично я бы посоветовал вам заняться своими делами. Несомненно, у вас их много. А разговор с настоятелем у нас может затянуться.

Лиам чувствовал, как в его груди разгорается пламя ярости. Увы, его тушил холод отчаяния, рожденный осознанием собственной безысходности. Выступить против Великого Ока паладин не посмеет. Да и перевес в силе явно не на его стороне. Пускай алькальды были правы, и Волан действительно нарушил закон, но отдавать ребенка этим кровавым псам он не хотел.

«Я ведь тоже замешан в этом, пускай и по неведению. Лучше всего сейчас увести мальчика подальше… а там уже решать, как быть. Увы, судьба мальчика была решена в тот час, когда он впервые прикоснулся к Свету. Надежда лишь одна – что будущие хозяева из Капитула будут обращаться с ним достойно...»

Паладин с каменным лицом посмотрел на Волана. Старик не отвел взгляд мутных глаз, которые сейчас глядели как никогда пронзительно и прямо, будто аббат пытался заглянуть паладину в самую душу. И неожиданно Лиам понял все.

«Какой же я глупец! – подумал он. – Слепой и безрассудный, полный гордыни и упрямства… Волан, старый друг, прости меня! Как смел я думать о тебе подобное?»

– Вы правы, – глухо произнес паладин, стараясь сохранить на лице спокойствие и надменность. – Если этот человек действительно предал нашу веру и пошел на столь тяжкий грех, то мне не о чем с ним больше говорить. Я ухожу.

Лиам буквально заставил себя идти спокойно и не спешить. Он уходил в тишине, провожаемый немыми взглядами. Уже на полпути к роще, когда паладин поверил в то, что ему удастся уйти, его догнал насмешливый голос Тродиса:

– А где же ваш конь, уважаемый Перст? Или вы теперь, следуя примеру паломников, путешествуете пешком?

– Остался у ворот, – не оборачиваясь, бросил Лиам.

– Отчего же вы оставили его там, а не здесь?

– А это уже не ваше дело, уважаемый алькальд. Прощайте.

До дорожки, ведущей через рощицу к воротам, оставалось не больше десяти шагов; Лиам молил богов, чтобы багряные рыцари о нем забыли. Вдруг от ворот донеслось конское ржание, а затем детский крик и глухой звук удара. Лиам, не задумываясь, побежал.

Ему предстала картина недовольно гарцующего коня и лежащих на земле рыжего монашка и мальчика. Монах с трудом пытался подняться, ошалело глядя в одну точку; Дони испуганно озирался. Видимо, аббатский балбес попытался оседлать коня и ускакать вместе с ребенком, вот только опыта не хватило – паладинский конь, который не боялся крови и грохота войска на острие атаки, абы кого не слушался. Поднятый рывком монашек силился что-то сказать, но он так и не восстановил дыхание, поэтому просто ловил ртом воздух. Лиам опустился подле мальчика.

– Ты в порядке?

Дони был бледен, но цел, и коротко кивнул. Позади послышался стук копыт. Паладина и мальчика накрыла тень, раздалось лошадиное фырканье. Неприятный голос резанул ухо:

– Встаньте, Перст. Следуйте за нами. Вас желает видеть Великое Око.

Лиам обернулся к рыцарю с таким лицом, что тот невольно подался назад, но быстро справился с испугом. Даже он понимал, что пеший паладин не справится с двумя конными, если попытается бежать. Однако Лиам не пытался. В этом случае мог пострадать Дони.

Рыжий монашек поплелся следом за Лиамом, который крепко сжимал ладошку Дони. Конные рыцари ехали чуть позади. Алькальд встретил всех улыбкой.

– Так-так, – произнес он, разглядывая мальчика. – И кто тут у нас? Вы не говорили, что с вами путешествует ребенок, Великий Перст.

– Не счел нужным, Великое Око.

– И кто этот очаровательный малец? – улыбка алькальда была приятной, но глаза жадно впились в мальчика, будто пиявки в сладкую кожу. – Ваш сын?

– Нет. Мой сын погиб много лет назад. Я подобрал его в одной деревне. Родители полегли от хвори, и мальчишка побирался, как собачонка. Я хотел отдать его настоятелю аббатства, который вот уже многие годы приглядывает за сиротами. Но, видимо, придется искать для него другие руки. Незапятнанные грехом.

Хвала богам, Дони молчал. Лиам украдкой бросил взгляд на Волана в окружении монахов и успел увидеть, как лицо аббата перекосило от ужаса.

– Сиротинушка, значит? Какая печальная история, – притворно вздохнул Тродис и посмотрел на мальчика. – Как тебя зовут, дитя?

– Дони, господин.

– Дони? Какое у тебя необычное имя. Такое же, как у святого Дониуса Алатаранского, который некогда принес Свет Сигны в языческие земли. Этот человек творил богоугодные дела! Однажды ты вырастешь и тоже, совсем как Дониус Алатаранский, сможешь нести Их мудрость простым людям, верно?

Мальчик никак не отреагировал, но Тродиса это не смутило. Он подошел к мальчику и опустился перед ним на корточки.

– Скажи-ка мне, Дони… А из какой ты деревни?

Лиам помрачнел.

– Я подобрал его в…

– Вопрос предназначался мальчику, а не вам, Перст, – перебил его алькальд. – Ну так что, дружок? Скажешь мне, откуда ты родом?

Дони молчал, прямо глядя на Тродиса. Лиам решил, что это даже к лучшему, мысленно умоляя мальчишку об одном – чтобы он отвел взгляд от светлых глаз алькальда и тем самым дал паладину предлог вмешаться, сославшись на страх ребенка. Но, кажется, Дони не испытывал ничего подобного и спокойно смотрел на человека, чьи руки были запятнаны кровью даже не по локти, а до самых плеч.

– Неужели, дитя, ты не знаешь название места, где прожил много лет? – усмехнулся Тродис.

И тогда Лиам наконец понял, к чему были эти расспросы.

«Они наверняка уже были в деревне, откуда Дони привезли в аббатство… И знают, как она называется! Боги, пускай он молчит… Молю вас лишь об одном, пусть мальчик будет молчать».

– Капра, господин.

Лиам мысленно выдохнул, восхитившись памятью Дони: тот запомнил название деревни, через которую они проезжали по дороге на север. Тродис, продолжая хищно улыбаться, закусил губу и хмыкнул.

– Капра… Что ж, хорошо. А бывал ли ты раньше в этом аббатстве, мальчик? Быть может, знаешь кого-то из служителей?

Дони ничего не ответил, продолжая спокойно смотреть на алькальда. Лиам крепче сжал руку ребенка.

– Вы сомневаетесь в моих словах, Око? – мрачно, с вызовом произнес он.

– Такова моя работа, Перст. Ничего личного, – ответил алькальд и дружелюбная улыбка медленно, словно гаснущий огарок, потухла на его лице. – Вы точно не хотите ни в чем признаться? Если сделаете это сейчас, даю вам слово, для вас эта история закончится без последствий.

Лиам промолчал. Тродис покачал головой, распрямился и отошел в сторону, откуда долго и молчаливо изучал обоих. Затем неожиданно схватил рыжего монашка за шкирку, рывком притянул его и кивнул.

– Ты знаешь этого мальчика?

– Никогда прежде не видел, – пробормотал монах, разглядывая свои ступни.

– Что ты делал там, за воротами?

– Присматривал за конем Великого Перста.

– Присматривал, значит… Ты ведь знаешь, что за ложь я могу бросить тебя в темницы Красного Замка? Или даже… отправить на костер?

– Я не лгу, господин.

– Вот как? В таком случае поклянись Их именами.

Лиам, мрачный и напряженный, почувствовал, как его тело под доспехом покрывается испариной, но не из-за жары. Монашек поднял испуганные глаза на паладина, затем бросил быстрый взгляд на мальчика и снова вперился в землю.

«Боги… Он не сможет, – подумал Лиам, – только не Их именами. Хитрый мерзавец знает это… Мы пропали!»

Монашек молчал, становясь белее облаков над их головами.

– Я приказал тебе поклясться, – прошипел Тродис. – Давай же! Иначе – ты солгал.

– Я… я не… – прошептал дрожащий монашек и замолчал. Когда паладин решил, что все кончено, служитель неожиданно добавил:

– Я не видел этого мальчика прежде. Именами Всезащитника, Всесудьи и Всецелителя: Дэуса, Аоса и Эуса, клянусь в этом.

Лицо Тродиса выглядело так, будто он глотнул скисшего вина. Затем его черты разгладились, и улыбка стала елейной. Он оттолкнул рыжего монашка и повернулся к остальным.

– Гроссмейстер моего ордена велел наградить любого, кто поможет отыскать истину в этом запутанном деле.

Тродис кивнул, и один из рыцарей вытащил из седельной сумы круглый мешочек. Звякнув в ладони мешочком, алькальд протянул его монахам.

– Здесь лежит двести серебряников. Двести, из казны ордена Суровой Добродетели! И они достанутся тому, кто признается, что видел этого ребенка прежде. Давайте же, братья. Вы совершите благо. Благо во имя богов и не иначе!

Монахи стояли неподвижно, будто статуи. Никто не поднял глаз.

– Ну же! Мне нужен простой ответ. Кивка будет достаточно, и один из вас станет богаче на двести серебряников. Взгляните на ребенка и скажите, что вы его знаете.

Лиам видел, как медленно поднимаются головы; как глаза, по-оленьи настороженные, изучают Дони, а затем по-волчьи жадно рассматривают тугой мешочек. Каждый из служителей аббатства, в котором мальчик провел время, пока паладин не забрал его, стоял перед выбором, и Лиам знал, что выбор этот тяжелый. Возможно, самый тяжелый в их жизни. Но ни один в итоге не произнес ни слова.

Тродис смотрел на них с негодующим отвращением: как на дерьмо, в которое случайно ступила нога. Затем, резко потеряв интерес, он сдержанно улыбнулся Лиаму и махнул рукой.

– Что ж, Великий Перст, не смею больше задерживать. Езжайте с богами. А мы покамест продолжим разговор с нашим дражайшим настоятелем.

Паладин крепче сжал руку Дони. Кинул взгляд на Волана. Глаза старика умоляли уходить как можно скорее. Благо, мальчик никак не подавал виду, что бывал здесь. Лиам на прощание кивнул алькальду и двинулся к воротам. Через пару шагов Дони оглянулся. Лиам потянул его, шикнул, чтобы не отставал. Вдруг мальчик остановился и дернулся назад. Нахмурившись, паладин взглянул на него и, увидев мольбу в глазах ребенка, тоже оглянулся.

Тродис держал Волана за худое предплечье. Во второй руке алькальда хищно сверкнул кинжал. Рыцари, опустив руки на рукояти мечей, преграждали монахам путь.

– Вы что задумали? – рявкнул Лиам, разом утратив самообладание.

– Я? – хмыкнул Тродис. – Ничего особенного. Просто хочу кое-что узнать.

Он полоснул руку старика кинжалом, чуть ниже запястья. Волан охнул и схватился за порез, попытался его зажать, но сквозь пальцы обильно заструилась кровь. Монахи бросились к нему, но их остановили рыцари. Настоятель сделал пару шагов в сторону и тяжело опустился на землю.

– Ты, крамольник бездушный! – взревел паладин. – Ты что себе позволяешь?!

– У наших орденов разные методы воздействия на грешников, – мрачно ответил Тродис. – Идите куда шли, Перст. Что же до вас, настоятель Волан… У вас в распоряжении совсем немного времени, чтобы признаться, куда увезли мальчика. И тогда я разрешу монахам обработать вашу рану. Иначе – смерть.

Аббат не взглянул в сторону Лиама и Дони. Его лицо искажала боль, но он смог выдавить слабую улыбку.

– Мальчик уже далеко отсюда. И даже Великому Оку его не отыскать…

Тродис владел собой гораздо лучше Лиама: он лишь покачал головой и посмотрел на заходящее солнце, словно прикидывая, сколько еще жить старику.

Лиам знал, что должен идти дальше, но не мог. Ноги словно опутали корни, привязав их к земле. Паладин изо всех сил пытался заставить себя отвести взгляд и двинуться к воротам, но мог лишь отрешенно смотреть на самого близкого в мире человека, которого скоротечно покидала жизнь. Он понимал, что не в силах что-либо изменить. Лиаму очень хотелось сказать, как он благодарен Волану, как любит его, как хочет обнять в последний раз, прежде чем Бледная Дева разлучит их навеки. Но обстоятельства связали ему руки и заткнули рот, лишив даже возможности попрощаться.

Дони пытался вырваться. Молча, с абсолютно сухими глазами и сосредоточенными лицом, мальчишка рвался в сторону аббата. Лиам лишь успел подумать о том, что ни в коем случае нельзя его отпускать, когда стало поздно. Детская ладошка выскользнула из стальных пальцев, и мальчик бросился к настоятелю. Тродис, хищно глядя на Дони, незаметно подал знак рыцарям и отступил в сторону.

Мальчик упал на траву рядом с Воланом, схватил окровавленное запястье. Старик пытался сопротивляться, но силы его уже оставили. Лиам понимал, что должен вмешаться, но вместо этого оцепенело следил за происходящим, борясь с желанием вновь почувствовать прикосновение Света.

«У него не получится, – мелькнула и горькая, и успокаивающая мысль, – чуда не произойдет… Волан умрет. Я обреку его на смерть, если вмешаюсь».

Лиам все же заставил себя двинуться за мальчиком. Медленно, шаг за шагом. Здравый смысл победил зов сердца. Волану и так осталось недолго, ведь его призовут к ответу перед Капитулом, и тот вынесет карающий приговор. Лучше умереть здесь, тихо, без мучений, в окружении родных лиц… Чем на площади, купаясь в огне и ненависти толпы, что собралась на жестокую потеху. Мальчик не должен достаться алькальду. Не должен!

Лиаму оставалось преодолеть каких-то пять шагов, когда вокруг посветлело. Воздух словно уплотнился, потяжелел. Паладин увяз в нем, словно в патоке. И остановился, не в силах отвести взгляд от ребенка. Дони сидел на коленях спиной к Лиаму, но даже так он видел белый ореол, окутавший фигуру ребенка. Один из рыцарей вздохнул. Монахи осенили себя Сигной. В полнейшей тишине все неотрывно наблюдали за стариком и мальчиком, наслаждаясь присутствием Света, его умиротворяющим касанием, которое оседало на коже легкой щекоткой.

Не было ни голосов, ни запахов, ни грома среди ясного неба. Просто в один момент свет померк. Лежащий на спине Волан удивленно поднял голову и посмотрел на Дони, после чего перевел взгляд на свое запястье, под которым осталась лишь едва заметная розоватая полоса.

Лиам наконец пришел в себя и подумал, что надо брать мальчишку и уносить ноги, но уже было поздно. Тродис с торжествующей улыбкой подскочил к Дони, схватил его за руку и рывком поставил на ноги.

– А ты не так-то и прост, верно, малец? – ухмыльнулся алькальд. – Гроссмейстеру будет любопытно познакомиться с тобой лично…

– Не тронь его! – голос Лиама, что гром набата, огласил округу. – Отпусти ребенка. Немедленно.

– Боюсь, вы не вправе приказывать мне, Перст, – выплюнул в ответ Тродис и кивнул своим людям. – Седлайте коней, живо!

– Мальчик никуда с тобой не поедет, – сказал Лиам. – Я сам передам его Капитулу. Отпусти ребенка, иначе...

– Это угроза? – нервно рассмеялся алькальд. – Все слышали, что это была угроза! Смотрите, Перст, эта игра уже даже не с огнем – вы сунули руку в само жерло. На первый раз я вас прощаю... Но советую не повторять, если не хотите обжечься! За нападение на Великое Око вам грозит кое-что похуже смерти.

– Я не пропущу вас, – тихо сказал Лиам и пошел на Тродиса.

Двое из троих рыцарей выхватили легкие мечи и перекрыли паладину путь. Лиам остановился в пяти шагах. Они играли в гляделки: безоружный паладин держался прямо и гордо; вооруженные рыцари старались ему подражать, но он чувствовал их страх, прекрасно зная его причину, – каждый житель Атероса хотя бы раз, но слышал о мастерстве Первого Перста. Лиам принял решение. Еще тогда, когда решился солгать алькальду. Он медленно извлек меч из ножен, перехватив рукоять двумя руками и направил острие к небу. Страх промелькнул даже на лице Тродиса.

– Я не желаю крови, – произнес Лиам громко, чтобы услышали все, – но мальчик тебе не принадлежит. Он – мой. И я распоряжусь его судьбой так, как будет правильно.

– Стой где стоишь, Перст! – рявкнул он. – Иначе, клянусь, ты пожалеешь.

Алькальд пошел на немыслимое – приставил кинжал к шее мальчика. Паладин похолодел. Вся его бравада тут же сошла на нет. Если Дони пострадает, Лиам никогда себя не простит.

– Что? Испугался? – оскалился Тродис. – Правильно! Со мной шутки плохи, и ты это знаешь... Мы уезжаем. И не смей вставать на пути! Если мальчишка не достанется мне, то не достанется никому, уж поверь на слово.

Лиам верил. Этот безумец был способен на все. Знал, что Великий Гроссмейстер сможет оправдать свое Око в глазах Капитула. Вся сила и уверенность в себе, в праведности данного пути, в своих руках, которые сжимали меч, как разбитое ударом зеркало рассыпалась на мелкие осколки. Лиам, стоя посреди широкого двора Саттарского аббатства, почувствовал себя загнанным в угол.

– Правильно, Перст, не делай глупостей, будь послушным мальчиком, – улыбка Тродиса – улыбка победителя – стала еще шире и мерзче. – По коням, живо!

Один из рыцарей бросился к лошадям. Двое продолжали преграждать паладину дорогу. Оставшийся без присмотра Волан, несмотря на возраст, неожиданно проворно подскочил к Оку и перехватил руку с кинжалом.

– Дони, – выдохнул он. – Беги!

Мальчик на мгновенье замешкался, но внял приказу и, вырвавшись, бросился в сторону рощи. Тродис, зарычав, попытался схватить его, но старик из последних сил повис на руке.

– Ты не получишь мальчика! – прохрипел аббат. – Только не Дони.

– Это мы еще посмотрим, – прошипел Тродис и, резко высвободив руку, всадил Волану кинжал под грудь. Лиам увидел, как перекосило лицо аббата, как он поплыл в сторону, а затем медленно, словно утопающий, осел на землю. И в этот момент паладину стало плевать на все, что было, есть и будет. Алое забрало опустилось на глаза. Ужасающий в своей немоте Лиам двинулся вперед. Рыцари вскинули мечи и бросились на него.

Первый удар Лиам принял сверху. Звякнула сталь, руки ощутили знакомую отдачу. Паладин отвел клинок в сторону и боднул врага плечом. Рыцарь прятался за щитом, но от толчка пошатнулся. Лиаму пришлось повернуться, чтобы отбить меч второго. Рыцарь с щитом, оправившись, вновь атаковал. Паладин попытался увернуться, но опоздал. Удар, что должен был раскроить ему череп, пришелся на лопатку. Лиама качнуло, а плечо пронзила боль даже через латный наплечник. Не прекращая движение, паладин развернулся и отогнал врагов широким ударом по дуге.

Противники взяли короткую передышку, выдохнули, а затем вновь бросились друг на друга.

Лиам шагнул в сторону, изменив позицию и помешав рыцарям бить одновременно. Рыцарь с щитом атаковал сверху по диагонали. Паладин парировал и ударом ноги в грудь опрокинул рыцаря. Пока он поднимался, тот, что без щита, попытался достать паладина ударом сбоку. Лиам отвел его меч финтом и ответил уколом сверху, но слегка промахнулся – острие лишь царапнуло шлем, оглушив противника. Первый рыцарь уже встал и бросился на Лиама. Паладин шагнул навстречу и заблокировал его руку. Перехватив лезвие своего меча латной рукавицей, Лиам оттолкнул им рыцаря, будто шестом. Не останавливаясь, он повернул меч рукоятью вперед и резко ткнул навершием в лицо врага. Стальное яблоко на конце рукояти размозжило ему губы и выбило несколько зубов. Рыцарь вскрикнул и повалился на спину, заливая кровью подбородок.

Второй рыцарь ударил сзади. Меч соскользнул с наплечника и угодил в сочленение. Лезвие прошило ватник и кольчугу. Плечо Лиама обожгло. Припав на колено, паладин ударом наотмашь отогнал врага, с трудом поднялся и обернулся. Он понимал, что времени у него в обрез, прежде чем рыцарь с щитом придет в себя, а третий – доберется до коней. Действовать нужно было быстро. Благодаря длине меча, у Лиама было преимущество перед короткими мечами алькальдов, и при других обстоятельствах он бы держал противников на расстоянии, но паладин решил пойти на риск.

Рыцарь выжидал, пока поднимется его товарищ, и Лиам пошел в атаку. Паладин уколом заставил рыцаря закрыться и, подскочив к нему, вошел в клинч. Клинки сцепились. Паладин продолжал давить, заставляя противника отступать. Почувствовав слабину, Лиам сместил их мечи в сторону и ткнул рукоятью в лицо. Рыцарь предугадал маневр, втянул голову и удар пришелся на шлем. Они расцепились. Лиам повел оружие вверх и атаковал, заставив рыцаря парировать сверху. Паладин этого и ждал. Вместо сильного удара, он сместил направление атаки и завел свой меч за меч противника. А затем резким движением завершил не требующий силы финт. Острие полоснуло врага через все лицо: лоб, глаз, нос, губы. Красная полоса раскрылась, словно бутон алой розы – из раны хлынула кровь. Противник попятился, поднес руку к лицу. Замычав, он выронил меч и упал на колени, уперевшись рукой в сочную траву, которую заливал густой багрянец. Прежде чем жуткий крик достиг апогея, Лиам закончил его муки, обрушив меч на открытую шею.

Первый рыцарь с разбитыми губами и окровавленным лицом уже стоял на ногах. Увидев смерть товарища, он завопил и бросился на паладина. Они обменялись парой ударов. Лиам никак не мог достать противника – тот умело закрывался щитом. Они вошли в клинч. Паладин пытался повторить прежний трюк, но безуспешно – противник запомнил его тактику. Заблокировав меч Лиама щитом, он вывернул руку и полоснул паладина. Тот в последний момент успел перехватить клинок врага, сжав его латной рукавицей и не позволив увязнуть глубже. Жгучая боль пронзила незащищенный панцирем бок. Мужчины, стоя лицом к лицу, зарычали. Один давил, второй едва держался. Лиам чувствовал, что терял силы. Неожиданно послышался топот копыт. Они повернулись одновременно, чтобы увидеть, как третий алькальд гнал на них верхом.

Рыцарь с щитом попытался отпрянуть, но Лиам его не отпустил. Ужас исказил бледное лицо. Паладин повел рыцаря спиной прямо на скачущую лошадь. За миг до столкновения Лиам отпрянул, в надежде увернуться. Не успел. Лошадиная грудь отшвырнула его на несколько шагов. Земля врезалась тараном, выбив воздух из легких. Лиам услышал фырканье, стук копыт и оборвавшийся крик затоптанного врага. Паладин приподнялся и увидел рыцаря в седле, который разворачивал коня. Вновь загремели копыта. Паладин знал, что не успеет увернуться. Выход оставался один – рассчитывать на удачу.

Лиам нащупал рукоять своего меча и привстал на одно колено. В последнюю секунду перед ударом он вскинул меч острием вперед, будто копье. Произошло то, на что паладин рассчитывал, – сработал инстинкт. Конь резко остановился, дико заржал и, встав на задние ноги, замолотил копытами в опасной близости от Лиама. Паладин распрямился, продолжая целить мечом в шею животного. Конь сделал неуверенный шаг назад и, продолжив кричать, повалился набок вместе с седоком. Лиам мог бы поклясться, что слышал хруст застрявшей в стремени ноги. Бедное животное брыкалось, пытаясь встать. Придавленный алькальд вопил от боли. Лиам подошел к нему, прижал голову рыцаря ногой и точным уколом пронзил его шею. Наконец конь поднялся и поскакал прочь, унося волочащегося по земле мертвеца, который оставлял на траве красную полосу.

Он выстоял. Один против троих. Лиам почувствовал, как усталость тяжелым турнирным доспехом навалилась на плечи. Но тут он услышал детский крик и вспомнил, ради чего был здесь. Обернувшись к роще, паладин ужаснулся. Тродис верхом, с развевающимися на ветру волосами, скакал через двор, одной рукой держа поводья, а второй – перекинутого через седло Дони. Мальчик звал на помощь и безуспешно пытался вырваться. Лиам бросился наперерез коню, но лидер алькальдов ловко увел его в сторону и направил к воротам. Копыта, расшвыривая комья грязи и травы, набирали скорость, и бегущий следом паладин понимал, что ему за ними не угнаться.

«Нет, боги, нет! – промелькнуло в голове Лиама. – Они заберут его, и мы больше никогда не увидимся. Дэус, вмешайся же! Не позволь ему… не позволь!»

И Всезащитник вмешался. Из распахнутых ворот выскочила бурая тень и бросилась прямиком под ноги скакуна. Раздался разъяренный, захлебывающийся лай. Конь, не успев взять разбег, пугливо заржал и метнулся в сторону, заскользил копытами по влажной почве и завалился набок. Тродис и Дони выпали из седла. Скакун, истошно крича, проскользил по грязи и врезался в каменную стену. Лиам, несмотря на боль в боку, побежал еще быстрее.

Глава алькальдов поднялся из грязи и громко, совсем не по-сигнаритски выругался. Мальчик лежал на земле и не двигался. Паладин спешил как мог, но Тродис был гораздо ближе. Он уже взял под уздцы своего коня, подошел к Дони и потянулся к нему, как неожиданно перед ним возникла бурая тень. Она прыгнула на алькальда, тот отдернул руку и острые зубы укусили воздух. Пес припал к земле, оскалился и грозно зарычал. Тродис хотел его отогнать, но собака бросилась на него, снова пытаясь укусить. Конь алькальда испуганно отпрянул. Первое Око снова выругался и выхватил меч. Даже блеск оружия не испугал дворнягу, что решила защищать мальчика ценою жизни. И Тродис уже был готов забрать ее, но Лиам приблизился достаточно близко, лишая его шанса уйти безнаказанным.

Око и Перст обменялись пристальными взглядами. Затем алькальд молча запрыгнул в седло, развернул коня и ускакал через ворота аббатства. Никто ему не препятствовал. Лай провожал всадника в спину, но, как только тот скрылся из вида, прекратился.

Лиам вытер меч о траву, спрятал его в ножнах и посмотрел на Дони. Мальчик пришел в себя и вяло отбивался от шершавого языка пса.

– Лучик, прекрати! Хватит, Лучик, ну перестань же…

– Лучик? – хмыкнул паладин. – Ты дал ему имя?

– Ага, – поднявшись, кивнул Дони, пока пес, радостно виляя хвостом, продолжал на него прыгать. – У каждого должно быть имя. Вы представляете, дядя Лиам? Он бежал за нами от самого города! Не потерялся. Нашел. И спас меня. Он как лучик света… отогнал тьму. Мне кажется, ему подходит это имя, да?

– Прекрасное имя, – согласился паладин. – Для прекрасного пса.

Лиам устало опустился на колено. Дони подошел к нему, посмотрел своими голубыми глазами и обнял, опустив белокурую головку на стальное плечо.

– Не отдавай меня им, дядя Лиам.

– Не отдам, – прошептал паладин, прижимаясь губами к теплой макушке. – Ни за что не отдам… клянусь. И, прошу тебя, зови меня Лиамом.

Рядом раздался довольный гав. Паладин отпустил мальчика, и оба повернулись к виляющей хвостом дворняге из Третьяра. Спасенный пес, свесив розовый язык, широко улыбался и таращился на них круглыми и такими умными глазами.

– Я хочу, чтобы Лучик остался с нами, Лиам, он ведь заслужил, верно? – спросил Дони и, опустившись на колени, прижал пса к себе. Тот был абсолютно не против.

– Пускай остается, – улыбнулся Лиам. – Но только если не будет отставать. И тебе придется самому о нем заботиться.

– Я справлюсь. Ведь вы заботитесь обо мне. Я буду заботиться о Лучике. А все вместе мы будем заботиться друг о друге.

Спорить паладин не стал. К ним подошел рыжеволосый монах.

– Великий Перст, – тихо сказал он. – Настоятель Волан хочет сказать вам что-то… Не могли бы поспешить? Пока настоятель еще может что-то сказать.

Лиам взглянул на мальчика и собаку. Лицо Дони застыло в свойственном исключительно детям выражении, что означало: «все ведь будет хорошо, правда?». Счастливый пес, не понимая человеческого языка, беззаботно вилял хвостом и часто дышал.

Судьба аббата отрезвила паладина, напомнив ему, что у него тоже были раны, и надо бы ими заняться. Но не сейчас, чуть позже. Когда паладин подошел, монахи, покорно склонив головы, расступились. Лиам увидел восковое лицо Волана и медленно опустился подле настоятеля, скинул стальные рукавицы и заключил тощие пальцы в свои мозолистые руки. Волан открыл глаза, осмотрелся, наконец разглядел лицо паладина и болезненно улыбнулся.

– Лиам… Мальчик мой, – едва слышно произнес аббат. – Прости старика. Я должен был сказать…

– Не извиняйся, – ответил он, чувствуя, как тяжелые слова царапают горло. – Ты все сделал правильно. Это я, глупый, должен просить прощения за то, что вовремя не узрел смысл и… усомнился в тебе.

– Мальчик… Дони. Ему нельзя оставаться в Атеросе. Только не теперь… когда орден Суровой Добродетели узнал о нем. Ты ведь понимаешь, Лиам… Понимаешь, как поступают с такими, как он.

Паладин кивнул. Ему было очень больно. Раны на плече, боку, тяжесть в мышцах и ломота костях – все это меркло по сравнению с той ноющей и тоскливой болью, что пульсировала в его груди и оседала горечью на языке.

– Я хочу, чтобы у Дони была… достойная жизнь. Он не должен стать чьей-то вещью. Это не по-людски… Не то нам завещали боги в Первой Книге.

– Понимаю, старый друг. Не понимаю лишь одного… Откуда ты знаешь, что его там ждет другая судьба? Не такая, как здесь.

– Я… просто знаю. Хорошие люди… плохие люди… есть везде. Тут, там, на всем белом свете. И все же север верит в свободу. Выбора. Жизни. Они научились существовать бок о бок. Люди, что веруют в Старых Богов и в Богов Света. Там у мальчика будет шанс. Я чувствую это сердцем. Мне тяжело говорить. Молю тебя, просто поверь…

– Верю. Я довезу его. Довезу во что бы то ни стало. Обещаю тебе, старый друг.

– Хорошо. – Волан закрыл глаза, и вымученная улыбка на старческих губах стала искренней. – Ты справишься, Лиам. Теперь я могу умереть спокойно. Прости, что втянул тебя. Мне некого больше просить.

– Ты все сделал правильно. Я ощутил Свет. Он живет в мальчике, и это самое прекрасное из всего, что я когда-либо видел. Я знаю, что иду верным путем. Наше дело угодно богам.

– Надеюсь, – из под опущенных век по морщинистым скулам покатились слезы. – Очень надеюсь. Я скоро спрошу у них. Осталось недолго.

Лиам заставил себя посмотреть на рукоять кинжала, что торчала из живота старика. Простая ряса из коричневой шерсти была пропитана кровью, как и белые руки Волана. Лиам поднял глаза и увидел лицо Дони. Мальчик, протиснувшись через монахов, сосредоточенно изучал оружие и рану настоятеля.

– Я спасу его! – заявил он твердо. – Держитесь, сейнтир. Я исцелю вас.

Старик смог выдавить лишь хрип. Его грудь вздымалась все реже. Глаза слепо шарили по голубому небу. Лиам хотел остановить Дони, но не решился. Мальчик опустил руку на Волана, а второй взялся за рукоять.

Дони дернул кинжал. Тот слегка двинулся, но не вышел. Волан охнул, и ряса стала темнеть. Мальчишка, абсолютно собранный и контролирующий себя гораздо лучше, чем Лиам, дернул кинжал еще раз, но безуспешно. Тогда он повернулся к паладину, и тот вздрогнул – в глазах мальчика уже сияли белые искры. Лицо стало пустым и отрешенным, напоминая маску или слепок мраморного изваяния.

– Выдерни его, – чужим голосом приказал Дони. – У меня не хватает сил.

Лиам не сразу понял, что от него хотят. Наконец кивнул, взялся за рукоять потной ладонью, задержал дыхание и резко дернул. Кинжал легко выскользнул; из глубокой раны обильно хлынула кровь. Руки мальчика налились белым свечением, и он опустил их на грудь настоятеля. Свет волнами стал проникать в рану, постепенно заполонил тело и лишил его красок, оставив лишь очертания. Свет тёк медленно, набирая силу и яркость. Кто-то из монахов ахнул, а другие принялись читать молитву Прославления.

Лиам не знал, сколько прошло времени, когда свет стал угасать, истончаться, а затем и вовсе исчез. Мальчик изумленно хлопал глазами, будто только проснулся. Он медленно убрал окровавленные руки с груди аббата и сквозь прорезь в рясе все увидели тонкий, розовый рубец.

– Чудо…

– Небеса не отвернулись от нас.

– Славься, Эос! Славься Всецелитель и дары его!

Лицо Волана выглядело умиротворенно; его украшала мягкая, слегка ехидная улыбка. Глаза были закрыты. Лиаму пришлось шикнуть на ликующих монахов, чтобы те наконец замолчали. Паладин опустил руку на плечо настоятеля, аккуратно потряс. Затем приник ухом к его груди. С каменным лицом он распрямился и поднял глаза к небесам. Долго висела тишина, прежде чем ее нарушил испуганный голосок:

– Сейнтир уснул?

Паладин вздохнул и повернулся к Дони.

– Уснул, все верно. Чтобы проснуться в лучшем месте.

– Я не справился? Не смог… я…

Дони зарыдал. Монахи удивленно переглядывались, не веря, что Волан мертв. Лиам прижал мальчика к себе, погладил по головке. Сбоку влажным носом тыкался пес Лучик и тихо поскуливал.

– Почему? – выдавил сквозь всхлипы Дони. – Почему я не смог? Я ведь мог… А сейчас… не-не… не смог.

– Не кори себя, ты здесь ни при чем, – мягко ответил Лиам. – Боги уже ждали. Так бывает, малыш. Просто настало его время.

VII

Всю ночь монахи читали молитвы над усопшим: у Дэуса они просили для настоятеля милости, у Аоса – справедливости, а у Эоса – покоя, который Волан должен был обрести в Садах Света. Обмыв и нарядив аббата в лучшую рясу, монахи начертали на его лбу знак Сигны и три точки, символизирующие близость переродившегося к месту встречи с богами. Затем Волана оставили в главном зале аббатства, чтобы все, кто хотел, могли с ним попрощаться. Лиам удостоверился, что Дони уснул, и отправился к Волану. Он сидел подле старого друга всю ночь не смыкая глаз. Держа холодную руку аббата, паладин вспоминал те дни, когда деревья казались выше, солнце – ярче, а жизнь – проще. Сколько счастливых лет провел он в стенах этого аббатства? Уже и не упомнить. Сколько раз Волан в этом самом зале отчитывал его за очередную шалость? Не счесть! Но каждый раз Лиам видел, что за нахмуренными бровями и строгим лицом, глубоко внутри светлых глаз настоятеля скрывались теплота и любовь. И тот мальчик, которого уже давно нет, точно знал, что это неизменно. Как сильно бы он ни оплошал, Волан будет его любить, защищать и беспокоиться о нем до конца своих дней. И это было так.

Лиам плакал тихо и безмолвно, как подобает мужчине. Слезы бежали по обветренным щекам, растворяясь в седеющей бороде. Подумать только… В те счастливые времена, когда они жили под одной крышей аббатства, лицо Лиама едва покрывал тонких пух, а густой и крепкий волос Волана был чернее воронова крыла. Сколько воды утекло и сколько еще ей утечь предстоит? Лиам, к своему стыду, понял, что впервые за долгие годы он испытывал страх. Не тот животный, который сотрясает тело мелкой дрожью при чувстве опасности, и не тот, что заставляет печься о своей шкуре и бежать, прятаться, искать соломинку или спасения за чужой спиной. Страх паладина был гораздо глубже и во сто крат горше. Лиам осознал, что отныне он остался с этим миром один на один. Говорят, это чувство приходит к человеку в тот час, когда он хоронит последнего из родителей. И каким бы взрослым, уверенным в себе и самостоятельным человек ни был, в этот час в душе его на короткое мгновение просыпается дитя. И это дитя, всегда знавшее, что есть в этом мире кто-то, кто утешит в печали, обнимет в горести и согреет в холод, чувствует тот самый глубокий страх, глядя на то, как медленно гаснет луч света, что всегда напоминал о месте, где защитят, согреют и поймут. А окружающий мрак без этого света темнеет еще сильнее, а мгла подступает все ближе. И нет больше оплота, где можно хотя бы на время спрятаться. Нет больше плеча, на которое можно опереться в трудный час. Теперь за спиной – лишь мрак. Именно его люди и называют одиночеством.

А потом Лиаму стало стыдно. Да, теперь он был один, похоронив последнего из людей, кто всегда стоял за ним. Такова судьба каждого. Но вместе с тем – он не был одинок. Пришла его пора встать за спиной другого и направлять, следить и поддерживать. Как когда-то Волан стоял за Лиамом… сейчас наступило время, когда Лиам должен встать за Дони. И смотреть только вперед. Не оглядываться. Просто стоять, зная, что позади – никого.

«Мальчик мой, – размышлял паладин, – как быть мне отныне? Я дал тебе обещание, я помню, но также я обещал богам быть верным слугой, а родине – служить во благо народа. Твоя судьба в моих руках, малыш. И хотел бы я знать наверняка, как правильно будет ею распорядиться. Невинное дитя, ставшее невольным ветром перемен, ты был рожден для благих и благородных дел. Вот только где место твое, Дони? Здесь ли? Или среди северян-язычников? Боги, хотел бы я узреть ваш знак, но нет сомнений, что на этот раз вы останетесь глухи…»

Под утро, когда сквозь узкие витражи потекли серые лучи еще не наступившего дня, вырывая из темноты кружащие в воздухе пылинки, Лиам осознал, что он слишком устал. Ему уже было все равно, какой из путей будет по-настоящему истинным, следующим воле богов, а какой – ложным, продиктованным его собственными желаниями. Паладин осознал простую, казалось бы, истину – ответа, подсказки, знака или указания верного решения можно ждать хоть до старости. Но так и не дождаться.

«Я убийца, – думал он без страха, но с какой-то черной, опустошавшей до полного бессилия, тоской. – Я отнял жизни троих братьев по вере. Братьев, которые исполняли волю своего командира, шли за ним, верили в то, что их дело угодно Вам. А, может быть, и впрямь угодно? Может быть, это я – грешник, которому самое место в одной из трех Преисподних? Мальчик рожден здесь. Нашему народу нужны такие, как он. Нашей вере нужен Свет, что живет в Дони. А что же делаю я? Вступаюсь за предателя, хладнокровно убиваю братьев, а затем увожу драгоценного мальчика туда, где с ним могут обойтись еще хуже, чем здесь. Северяне – язычники. Они живут бок о бок с чародеями, которые однажды чуть не погубили весь мир. И ты, старый друг, хотел, чтобы я отдал мальчика этим людям? Откуда… откуда ты знал, что поступаешь правильно? Почему Они забрали тебя сейчас, когда ты мне нужен больше всего? Когда так необходима верная рука на плече, пламенный взгляд и доброе слово, которое вернет мне почти утраченную веру! Почему Они позволили Оку жить, а тебе – умереть, если ты стоял за правильное дело? Глупо, как же все это глупо… таким образом я ответов не найду. Пустое занятие – искать смысл в жизни одних и смерти других. Не боги отняли у меня жену и сына. Не боги убили тебя, Волан. Но с другой стороны… они не остановили Тродиса, хотя могли бы. Они наделили его силой и властью. Они даровали ему прощение любых грехов… Они ли? Или боги вообще не вмешиваются в нашу жизнь? Просто смотрят, изучают, ждут. А может… Может, этот мир для них не больше чем игра? И боги разыгрывают партии, жертвуя нашими жизнями и судьбами, незримо передвигают нас, словно шахматные фигурки по доске жизни, делают какие-то свои, особенные ставки в угоду интереса, азарта… Решают, кто окажется агнцем, а кто – прогнившим до нутра злодеем? Я не знаю, не знаю… Я словно ослеп и не вижу пути, иду на ощупь, боясь, что следующий шаг приведет в пустоту и низвергнет в пропасть. Где найти мне сил, дабы исполнить твою последнюю волю, старый друг? Я чувствую, как тьма окружает меня, и нет в ней просвета. Признаться честно, моя вера никогда не была столь прочной, как твоя, Волан. И теперь она словно… вытекает из меня, как вода из треснувшего кувшина. Боги… Демоны… Кто-нибудь! Укажите мне путь. Сейчас же! Либо молчите вовеки.»

Похоронили Волана на рассвете, без помпез и лишнего церемониала – просто предали тело земле, произнесли молитву упокоения, закопали, а во изголовье могилы положили Камень Памяти – небольшую овальную плиту с вырезанными на ней годами жизни, именем и знаком Сигны. В жирную почву воткнули три свечи – по одной на каждого бога, и возложили голубых, как небо, незабудок. Затем, сказав по паре добрых слов о покойном, монахи вернулись к своим ежедневным делам. На этом прощание с настоятелем, который содержал Саттарское аббатство больше сорока лет, было окончено.

Убитых алькальдов из ордена Суровой Добродетели похоронили так же, как и настоятеля, только на заднем дворике, в небольшой рощице. Лично их никто не знал, поэтому добрым словом они удостоены не были.

До ворот Лиама и Дони провожал лишь рыжий монашек.

– Я знаю, что вы не хотели всего этого, Перст, – сказал он с грустью, но постарался ободряюще улыбнуться. – Сейнтир Волан тоже не хотел. Но у богов на всех нас свои планы, верно?

Паладин мрачно на него смотрел, не отводя глаз.

– Я сам бы с радостью отвез мальчика тем людям, – понизив голос продолжил монашек, – но наездник из меня неважный. Я знаю, где место встречи, настоятель рассказал мне, и, не будь вас здесь, я бы попытался. Даже сквозь страх попасть в руки алькальдов и угодить на костер. Я сделал бы это из уважения к сейнтиру Волану, в добрую память о нем! Мы не были знакомы так же близко, как и вы, Великий Перст, но я знаю точно – он был праведным человеком, и в его поступках никогда не было злого умысла или корысти. Вы ведь знаете, как говорил настоятель: «Кто не чтит богов – глупец. Но чтить богов – не то же самое, что чтить людей, говорящих от их имени». Понимаете? Если он был уверен, что мальчику будет лучше на севере – значит, так оно и есть.

Лиам смотрел в зеленоватые глаза рыжего монаха и молчал. Служителю церкви было тревожно и неуютно под суровым и непроницаемым взглядом паладина, но он заставил себя держаться, и выдержал.

– Благодарю тебя, брат… за эти слова, – впервые за долгое время улыбнулся Лиам, и его обветренное лицо покрылось морщинами, особенно вокруг глаз, словно лучики солнца пробились сквозь тучи. – Ты усвоил важный жизненный урок. Из тебя выйдет хороший настоятель.

– Но… меня никто не назначал, – смутился и густо покраснел монашек. – Я это говорил не к тому, чтобы вы… а просто… в память о Волане.

– На совете передай своим братьям, что я лично хотел бы видеть тебя в настоятелях, – продолжил Лиам. – А там уж пускай решают сами. Не я хозяин здешних стен. Не мне командовать.

Неуверенно потоптавшись, монашек протянул паладину руку, и тот ответил крепким рукопожатием. Монах скупо улыбнулся паладину, а затем развернулся и медленно двинулся в сторону монастыря. Лиам подошел к Дони, который все это время игрался с собакой неподалеку.

– Ну что, малыш? Ты готов?

– К чему?

– К пути, который приведет нас в новым дом.

– А Лучик поедет с нами? – опасливо вжав голову в плечи, поинтересовался Дони.

– Конечно, – рассмеялся паладин и, опустившись на колени, потрепал улыбающегося пса за холку. – Я и не думал оставлять его здесь. Лучик – один из нас. Теперь мы вместе. И отныне ничто и никто не изменит этого. Обещаю.

VIII

Им вскоре предстояло расстаться. Возможно, навсегда. От этих мыслей на душе становилось холодно.

Лиам не мог поверить, что время пролетело так быстро. Дни в пути от Саттарского аббатства до северной границы королевства пролетели незаметно. Они спешили, но не гнали, – паладин знал, что Око возглавляет погоню, и рыцари Суровой Добродетели уже мчатся за ними, как гончие преисподней за грешными душами, но он был уверен, что алькальды еще далеко, еще только роют носом землю в надежде выяснить, где именно произойдет встреча с северянами. А значит, когда они наконец окажутся здесь – Дони уже будет далеко.

Лиам и Дони разговаривали и пели, смеялись и шутили, восторгались новыми впечатлениями и маленькими радостями – всем тем, чем дальняя дорога неизменно наполняет жизнь. По утрам они молились, а по вечерам спали, всегда рядом, всегда втроем, – как отец, сын и верный пес. Чувство, что переполняло Лиама в эти дни, было сродни неожиданно нагрянувшему воспоминанию из детства, – кажется, будто ты забыл его навсегда и больше никогда не вспомнишь, но вдруг серую пелену забвения прорывает яркий луч, наполняющий, казалось бы, давно покинутые комнаты прежними красками. И вот оно уже рядом, уже с тобой, словно никуда и не уходило: греет душу и застилает глаза счастливой и быстро подсыхающей на ресницах влагой. Это было чувство родства, семейных уз и простого человеческого счастья – словно вернуться домой из далекого путешествия. Дом – не там, где крыша над головой, а стены помнят твое прошлое. Дом рядом с родными людьми. Лиам наконец-то был дома.

Дорога плавно уходила вверх. Из предрассветной дымки возник постоялый двор со скошенной крышей и обветшалой оградой. Окруженный лесом, он стоял на краю ущелья с единственным узким мостом, в который упиралась тропа. «Старая Чаша» – место, где им предстояло расстаться.

Конюший заметил их издалека и, приветливо помахав рукой, вышел на дорогу. Когда они подъехали, кудрявый парень с красивой улыбкой задорно подмигнул Дони и учтиво поклонился Лиаму.

– Да принесет нам благословение ваша светлая поступь, Великий Перст.

– Боюсь, не такая уж и светлая, какой была когда-то, – холодно ответил Лиам. – Надеюсь, нас ожидают?

– Да-да, конечно. Он гостит у нас уже пятый день.

Они спешились, передали конюшему лошадь и вошли в хорошо прогретый зал таверны. Внутри пахло старым деревом, можжевельником, шишками и медом. В просторном зале было пусто, не считая двоих людей за дубовым столом, который был накрыт незатейливым, но сытным завтраком. Первым обернулся грузный и кудрявый мужчина с моржовыми усами над губой, одетый в простую рубаху и кожушок поверх. Его глаза на мгновенье превратились в щелочки, а затем радостно округлились, когда он увидел прибывших путников.

– Это вы? – громко пробасил хозяин. – Правда вы?

– Зависит от того, кого вы ждете, – ответил Лиам, остановившись на пороге и прижимая мальчика к себе. Рядом, настороженно принюхиваясь, встал Лучик.

– Прошу прощения, Великий Перст, – тут же склонил голову трактирщик, – мы рады, что вы наконец добрались. Меня зовут Валиас Лувинус. Не удивляйтесь имени, я родом из Вольного Каариса, но уже как двадцать лет живу здесь. Уверовал в Их мудрость, понимаете ли, и решил перебраться поближе к богам, хе-хе! Увы, открыть дело в крупном городе мне не позволило происхождение – сами знаете, как Капитул относится к приезжим! – вот мы и обосновались здесь, на окраине. Благо, северянам-сигнаритам разрешают ступать на святую землю Атероса, посему худо-бедно выживаем. С моим сыном Томасиком, думаю, вы уже знакомы.

Имя хозяин назвал верное, потому Лиам немного расслабился, но с порога все еще не сходил, держа одну руку на плече Дони, а вторую, словно для удобства, на изголовье меча.

– Вы наверняка голодны, дорогие гости? – засуетился хозяин, двигаясь к стойке походкой вразвалочку. – Проходите, присаживайтесь, я только накрыл. Сейчас еще принесу хлеба свежего, и совсем по-божески станет.

Не дойдя полпути, он остановился и посмотрел на Лиама. Паладин не сводил глаз с сидящего за столом человека в серой рубахе, черном камзоле и синем плаще на плечах. У незнакомца были пшеничного оттенка волосы, напомаженные и зачесанные назад, подкрученные усы, худое лицо, острые высокие скулы и светлые глаза – внешность сходу выдавала его происхождение. Он медленно поднялся и вышел из-за стола. Тонкие губы изогнулись в вежливой улыбке, но настороженные глаза пристально изучали паладина. Когда посланник встал напротив, Лиам отметил, что северянин ниже его почти на голову и в два раза уже в плечах, но держался так, словно все было наоборот.

– Лиам Тасс, я полагаю? – спросил человек приятным, чуть с хрипотцой голосом и, не дождавшись ответа, прижал руку к груди. – Олан Йорн. А тебя, дитя, как зовут?

– Дони, – ответил мальчик, прежде чем Лиам успел сжать его плечо.

– Дони? Какое славное имя! Прекрасно подходит славному мальчугану вроде тебя. Надеюсь, мы с тобой подружимся.

– Откуда вы? – холодно бросил Лиам.

– Известно откуда, – улыбнулся посланник. – С севера.

– А именно? Север велик.

– Если вам так угодно… из Семирии.

Паладин нахмурился. Семирия. Древнейшее и могущественнейшее государство, построенное на обломках Империи, некогда едва не поработившей половину Старого Света. Именно имперские чародеи много столетий назад чуть не уничтожили этот самый свет своими играми с непредсказуемой и опасной силой, именуемой «магией». Там тоже чтили Сигну и богов Света. Но также чтили и других владык.

– Вы здесь один? – спросил паладин.

– Только я, уважаемый мастер Валиас и его сын. Честно говоря, господин Перст, мы ожидали вас раньше. Полагаю… в дороге произошли какие-то осложнения?

– Произошли, – хмуро ответил Лиам и слегка сжал плечо Дони. – Но вас они не коснутся.

– Вы в этом уверены? – пронзительный взгляд светлых глаз совершенно не соответствовал дружелюбной улыбке. – Если успеху нашей миссии может что-то угрожать… хотелось бы выяснить это заранее.

– Уверен, – отчеканил паладин. – О месте встречи… знаю только я. Теперь.

Он решил, что боги простят ему эту маленькую ложь. Северянин удовлетворенно кивнул, и настал черед Лиама задавать вопросы:

– Куда вы отвезете мальчика?

Олан испытующе посмотрел на него и, продолжая вежливо улыбаться, произнес:

– Боюсь, я не вправе отвечать на этот вопрос.

– Я должен знать, что с ним все будет в порядке.

– О, не переживайте, господин Перст. За будущее ребенка я ручаюсь головой. Поверьте, на севере он будет как у Дэуса за пазухой.

Дони, чувствуя напряжение, обеспокоенно водил взглядом от одного лица к другому. Лиама не устроил полученный ответ. Он собирался продолжить допрос и даже надавить, если потребуется, однако следующие слова северянина, словно подсечка, выбили почву из под ног:

– Честно говоря, меня сейчас больше волнует ваша судьба. Что будет с вами теперь?

– Моя судьба, – паладин неожиданно понял, что слова даются ему уже не так уверенно, – это Атерос.

– Ни в коем случае не хочу умалять вашу преданность родине, – осторожно продолжил Олан. – Однако какова вероятность, что, оставшись, вы… кхм… не подвергнетесь риску?

Лиам ответил не сразу.

– Я не могу… предать святую землю. Здесь мой дом.

Зал таверны окутала тишина, которую вскоре разорвал тихий и встревоженный голос:

– Дядя Лиам. Вы не пойдете со мной на север?

Паладин опустился на колено и посмотрел мальчику в глаза с тем количеством тепла, которое только смог в себе отыскать.

– Прости, малыш. Мне очень жаль.

– Но вы же обещали! Говорили, что не бросите меня.

– Я не бросаю… Пойми – это для твоего же блага.

– Почему?

– Я совершил… плохой поступок. Непростительный. И теперь должен ответить.

– Вы спасли меня! От злых людей. Что в этом плохого?!

– Не все так просто, Дони. Увы, жизнь не делится только на хорошие и плохие поступки. Бывает, там, где одни видят благо, другие могут узреть страшный грех. И, если я не отвечу за свои грехи и отправлюсь вместе с тобой, злые люди… они не оставят нас в покое. Не оставят тебя. А этого я допустить не могу.

– При всем уважении, Перст, – вставил слово Олан, – но мы не боимся Капитула…

– Я говорю не с вами, посланник, – холодно прервал его Лиам. – Дони, я хочу сказать…

– Нет! – мотнул головой ребенок. – Вы обещали мне. Дали слово. А теперь хотите забрать его. Так нельзя! Пусть он скажет. Выслушайте его…

– Дони, сейчас не время для споров.

– Выслушайте! – мальчик упрямо топнул ногой. – Или я не еду.

Что-то в его взгляде, в лице и жестах подсказало, что мальчик был настроен решительно. Мрачно вздохнув, Лиам поднялся и, встав напротив северянина, кивнул. Олан, одарив паладина вежливой улыбкой и колючим взглядом, вкрадчиво заговорил:

– Даже если Капитул отправит за вами погоню, которую возглавит хоть сам Великий Инквизитор, зайти далеко они не рискнут. Атерос не имеет власти в Семирии, и, потребуй они вашей выдачи, Великая Церковь будет блюсти интересы короля. А ему очень нужны такие люди, как вы, господин Перст.

Лиам молча смотрел на северянина. Он знал, что должен ответить. Не знал только – какими словами. Паладин покачал головой, но тут же почувствовал, как его дернули за плащ. Опустив глаза, Лиам увидел Дони. Взгляд мальчика был не по годам взрослым, серьезным, собранным и проницательным. В нем читались и мольба, и укор, и требование.

«Почему этот выбор такой сложный, – подумал паладин, – хотя кажется простым? Жизнь с новообретенным сыном среди чужаков против одинокой смерти среди своих. Даже безумец понял бы, что выбора здесь нет. Отчего же я сомневаюсь? Ведь, несмотря на все грехи их прошлого, в настоящем северяне приняли Свет Богов. Не все из них… Но многие. Если бы я только мог быть уверенным, что в новой жизни мне не придется делить свой быт бок о бок с теми, кого мы проклинаем. Я так и не простил их за содеянное. Моя милая Тереза… Мой славный Колин… Ваши кости давно преданы земле, а души воссоединились в Садах Света. Быть может, настало время… простить и жить дальше? Нет. Я не готов. Я не смогу смотреть им в глаза без ненависти, зная, какая чудовищная сила течет по их венам. Но готов ли я отказаться от него? Оставить Дони одного среди чужаков? Если мне не придется… Если в новом доме я буду окружен людьми, с которыми един в своей вере… Быть может, тогда я бы смог».

– Прежде чем дать ответ, я должен знать, куда отправится Дони?

– Чтобы вам было спокойнее, я, так и быть, скажу: мы отвезем его в один из тайных монастырей в горах на юге Итлисса, где мальчик будет учиться и развивать свой дар.

– Вы представляете интерес наших семирийских братьев по вере?

– Не совсем, – криво ухмыльнувшись, ответил Олан. – В нынешние времена мы дружны с Великой Церковью и стараемся помогать друг другу. Но сам я принадлежу к другой не менее уважаемой и не менее могущественной… организации.

То, как он произнес последнее слово, Лиаму очень не понравилось. Он знал, что следует оставить эту тему, но не мог заставить себя остановиться. Дони не сводил глаз с сурового лица паладина. Хозяин настороженно наблюдал из-за стойки. Тихо скулил Лучик.

– Соглашайтесь, Перст. Такого человека, как вы, в Семирии примут с должным уважением и почетом. Даю вам слово.

– Вы даете мне слово, но не можете ответить, кого представляете?

– А разве я не ответил?

– Вы играете со мной?

– С чего вы решили?

Лиам начал закипать. В этом человеке было что-то, что ему крайне не нравилось. Какое-то тщательно скрываемое… превосходство. Несмотря на всю вежливость, хорошую речь и открытую улыбку, в Олане чувствовалось нечто… опасное. И настораживающее.

– Уважаемый Перст, прошу вас, давайте… просто вспомним ради чего мы здесь. Вспомним, что мы союзники, а не враги, и желаем мальчику только добра. В конце концов, сядем за стол! Как верно подметил господин Валиас, вы наверняка голодны…

– Я все еще не услышал, – процедил сквозь зубы Лиам, – кого вы представляете.

Олан долго на него смотрел, затем вздохнул и улыбнулся. На этот раз устало и аккуратно, как при разговоре с душевнобольным. Лучик предупреждающе зарычал.

– Хорошо. Я скажу. Но только после того, как в свою очередь задам вам вопрос и получу искренний ответ. Сделаете это для меня?

Лиам гневно скривил губы, собираясь искренне выплюнуть этому мерзавцу в лицо все, что о нем думал, но в итоге сдержался и просто кивнул. Олан заговорил вкрадчиво и твердо, тщательно произнося каждое слово:

– Готовы ли вы, господин Перст, из-за моего ответа расстаться с мальчиком, которого обещали не покидать? Ибо я клянусь, что мы вас не разлучим. И если так, то это будет исключительно ваше решение.

«Северный лис, – подумал паладин, не отрывая взгляда от светлых глаз посланника, – не только ловок, но и хитер, а потому – опасен. Но, клянусь той верой, которая во мне еще есть, ты прав. В моей жизни осталось не много вещей, ради которых стоит жить. Дони… Я нужен ему. И это означает лишь одно – я должен примириться. Со всем тем, с чем не был готов мириться никогда.»

Лиам медленно протянул руку посланнику и увидел на его лице облегчение. Но, прежде чем Олан успел ответить, неожиданно открылась дверь, и в таверну влетел сын хозяина.

– Отец! – взволнованно крикнул он. – Мне кажется, я видел за лесом всадников. Едут сюда, большой отряд.

– Что? – удивился хозяин. – Откуда здесь в это время взяться всадникам, тем более отряду?

Рука северянина остановилась на полпути к руке паладина, а тяжелые брови опустились к переносице.

– Вы же сказали, что о месте встречи не знает никто! – раздраженно бросил он, тут же утратив напускную вежливость. – Если вы о чем-то умолчали, Перст, самое время это исправить. Вы знаете, кто это?

Лиам знал, но не мог понять лишь одного – как их нашли? Осознание ошибки – своей слепоты и ложной уверенности в том, что враг еще долго не возьмет след, тяжелым грузом опустилось на плечи, заставляя кровь прилить к лицу, а сердце забиться чаще.

– Я с вами говорю, Перст! Ну, чего же вы молчите? Ох, ради Богов Братьев! Все надо делать самому.

Олан отвернулся и шевельнул пальцами опущенной руки. Движение было быстрым, ловким, отточенным годами и почти незаметным. Но Лиам все равно успел заметить секундное мерцание бирюзовых искорок и ощутил порыв невидимого ветра, что выскользнул из помещения, распахнув дверь и заставив ее качаться на скрипучих петлях. Посланник стоял не двигаясь, закрыв глаза и весь сжавшись, будто пружина. Затем медленно втянул носом воздух, шумно выдохнул и повернулся к Лиаму.

– Проклятье! – прошипел Олан испепеляя паладина взглядом. – Меня заверяли, что вы, Перст, человек, на которого можно положиться. И что же выходит? Сюда скачет отряд рыцарей в красных плащах, которых вы привели прямиком ко мне. Немыслимо! Если это те, о ком я думаю, успех нашей миссии ставится под сомнение, ибо я не собираюсь рисковать своей ше…

Лиам не позволил ему договорить. Обогнув Дони, он резко схватил посланника за драгоценную шею и впечатал его в стену. Сверкнул клинок с лязгом покинув ножны. Острие упиралось в грудь северянина, чьи выпученные глаза ошалело таращились на паладина.

– Вы… что себе…

Лиам сдавил сильнее. Олан захрипел, схватился за латную рукавицу, что стискивала его горло, но ничего поделать на смог. Хозяин бросился к ним, заламывая руки.

– Господин Перст, что произошло, почему вы…

– А потому! – рявкнул покрасневший Лиам, слыша, как усиливается стук крови в ушах. – Потому, что этот мерзавец – колдун!

Прижатый к стене посланник протестующе захрипел, да и только.

– Колдун? Да вы что? – сомнительно протянул хозяин. – Да бросьте, да не может того быть…

– Еще как может! Я видел, как он призывал свою проклятую силу! Что ты сделал? Зачем использовал магию, паскудник? Отвечай мне, живо! Иначе, клянусь Светом Вечным, я вгоню этот клинок прямиком в твое прогнившее сердце!

Посланник, если и хотел ответить, все равно не мог: пальцы стальной рукавицы едва позволяли ему втягивать воздух тонкими струйками. В глазах Лиама все плыло, в ушах бешено стучала кровь, а в груди пылала такая жгучая ярость, что, казалось, она вот-вот расплавит его кости, кожу и даже латный панцирь. Он вновь видел картины багрового зарева, ощущал пальцами жар обугленных костей и чувствовал на языке вкус пепла.

– Вы, алчущие до власти существа, считающие себя способными укротить хаос, противны мне! – прорычал паладин в лицо извивающегося мага. – Кто-то должен преподать вам урок смирения… Кто-то должен спустить вас на землю, где всем нам лежать однажды… Вы думаете, лев, которого вы приручили, стал ручным? Нет! Лев никогда не позволит помыкать собой… Он притворится покладистым до поры до времени, а потом, когда вы потеряете бдительность, выпустит клыки и уничтожит вас. Растерзает на части! А вместе с вами – еще тысячи невинных, не запятнанных грехом и пороком, жизней. И все из-за вашей надменности, от которой меня просто тошнит.

Лиам чувствовал, как наливался тяжестью меч в дрожащей руке. Еще чуть-чуть – и он пронзит жалкого червяка. Пригвоздит к стене, словно редкую бабочку. Наконец-то отомстит за всю боль, что ему довелось испытать из-за таких, как он! И никакая сила не сможет его остановить. Ни человеческая, ни божья.

«Пускай только рыпнется. Одно движение, которое даст понять, что демон готов использовать свою проклятую силу против меня… И я сделаю это. Дай мне повод! ДАЙ ЖЕ!!!»

– Дядя Лиам… Пожалуйста… Не надо. Вы не такой.

Тонкий голосок проник в сознание, которое сузилось до прижатого к стене северянина и меча у его груди. Слова подействовали остужающим ветром, летним дождем и первым снегом, мягко затушив бушующий внутри Лиама пожар. Алая пелена тотчас спала, а гнев смылся, будто его никогда и не было. Осталась лишь пустота. И стыд. Стыд за то, что он чуть не убил человека, пускай и служащего иным силам, который не сделал ему ничего плохого, и даже наоборот – рискуя своей жизнью, забрался в стан врага, где был бы мигом уничтожен, прознай люди о его даре. Из-за демонов прошлого Лиам едва не убил невиновного, чуть не запятнал грехом свое настоящее, и был близок к тому, чтобы погубить для Дони будущее.

Он разжал пальцы, опустил меч. Посланник сполз на пол, с хрипом втягивая воздух.

– Ух… кха-кха! Грозный вы… человек… кхе-кхе, – просипел сквозь кашель Олан.

– Простите меня, – тихо сказал паладин, – простите. Я виноват.

– Кха-кха… спасибо… что не убили.

Дони прижался к Лиаму, и тот приобнял мальчика. Страшная грусть и черная тоска затопили сердце паладина. Он протянул северянину руку и помог ему встать.

– Нам следует… кха… поспешить. Их около дюжины, и разделяет нас не больше лиги.

– Дядя Лиам? – испуганно бросил Дони. – Что-то случилось?

– Все в порядке, малыш, – попытался ободряюще улыбнутся паладин. – Просто надо торопиться. Отдохнем позже, хорошо?

Мальчик, доверительно глядя на него, кивнул. Лиам повернулся к Олану.

– У вас быстрая лошадь?

– Вполне.

– Как далеко ваши люди?

– Нас ждут в сосновом бору примерно в четырех лигах отсюда, – подумав, ответил чародей. – Но алые рыцари уже близко. Если нас настигнут раньше, придется вступить в бой. И даже если я… использую свою силу… не уверен, что мы справимся.

– Предоставьте это мне. Вы успеете, даю слово, – ответил Лиам и обернулся к хозяину. – Вам тоже лучше уехать. Забирайте сына и отправляйтесь на север. Мастер Олан, вы ведь сможете забрать этих добрых людей?

Посланник без промедлений кивнул.

– Но… но как же? – запричитал трактирщик. – Ведь этот двор… это вся моя жизнь.

– Если вы останетесь, они заберут все, – жестко ответил Лиам. – Подумайте о сыне.

Валиас бросился собирать вещи, отдавая указания Томасику. Паладин опустился к Дони, который прижимал к себе Лучика.

– Послушай меня. Сейчас ты отправишься с Оланом, он отвезет тебя в новый дом. И пока будешь с ним, ты должен слушаться его, как меня. Понял?

Дони неохотно кивнул. Мальчик обиженно смотрел на Лиама, надув губы и нахмурившись.

– А ты?

– А я… – паладин неожиданно понял, что эта ложь будет самой тяжелой в его жизни, – а я вас скоро догоню.

– Обещаешь?

Никогда прежде ему не было так трудно держать свой голос и лицо.

– Обещаю.

Они вышли на дорогу, которую заливало яркое утреннее солнце. Хозяин и его сын привели лошадь Лиама и немолодую клячу, которая явно уже забыла, какого это – возить людей, а не телеги. Паладин снял с седла шлем, потрепал боевого друга по холке, а затем вручил поводья Валиасу.

– Берите моего коня. Он сильный и быстрый. А мне оставьте вашу кобылу.

– Вы уверены, господин Перст?

– Уверен.

Олан легко запрыгнул на своего гнедого жеребца и, явно нервничая, обернулся. Паладин опустился к мальчику и положил руку ему на плечо.

– Дони. Посмотри на меня. Помни, что ты должен слушаться этого человека. Не забывай, что любой поступок начинается с помысла. А помыслы твои всегда должны быть чисты. У тебя необычный дар. Он идет свыше, от самих богов. Используй его только во благо. Думай вот этим, – он постучал стальным пальцем по лбу мальчика, затем прикоснулся к груди, – но не забывай слушать и его. Оно никогда не обманет.

Дони бросился ему на шею, прижался, оплетя шею тонкими ручками.

– Я люблю тебя, дядя Лиам.

– Я тоже тебя люблю, малыш.

Лучик жалобно повизгивал чувствуя приближение опасности. Лиам поднял Дони в седло, и северянин усадил мальчика перед собой.

– Вы хороший человек, господин Перст, – сказал Олан. – Пускай сейчас нас разделяют баррикады, я верю, что однажды все мы сможем жить в мире. До скорой встречи.

От последних слов северянина глаза Дони загорелись светом надежды. Лиам благодарно кивнул.

– И еще кое-что, – сказал чародей, глядя на паладина. – Позвольте мне помочь вам. Не противьтесь, умоляю! Сила – это орудие. Может не только карать, но и защищать. Все зависит от того, в чьих руках оно находится. Дайте мне ваш меч.

Лиам колебался, но все же извлек меч из ножен и протянул его Олану. Тот щелкнул пальцами, и на ладони заплясали бирюзовые искорки, быстро превратившись в клубящийся шар. Маг опустил руку на меч и шар растекся по клинку, обволакивая его, будто вода. Сверкнула голубая вспышка, а затем магия исчезла, обратившись светящимися рунами, которые появились вдоль всего лезвия.

– Когда станет худо, держите его перед собой. Сила Старых Богов хоть и недолго, но защитит вас.

Лиам посмотрел на эти языческие письмена, что теперь покрывали некогда святое оружие. И неожиданно понял, что не чувствует ни злобы, ни отвращения.

– Спасибо, Олан. Да прибудет с вами Свет Вечный.

Чародей кивнул, махнул рукой хозяину, и кони медленно двинулись к мосту.

– Лучик! – обернувшись в седле, крикнул Дони.

Пес сидел подле паладина и не собирался двигаться с места. Лиам опустился к нему, почесал за ухом.

– Давай же, дружок, беги, – прошептал он. – Незачем нам обоим складывать головы.

Паладин слегка подтолкнул пса, но тот лишь удивленно на него посмотрел.

– Он тебя защитит, дядя Лиам! – крикнул мальчик. – А потом мы все вместе встретимся в новом доме! Ты обещал, помнишь? Я буду ждать вас!

– Мы скоро, малыш, – едва проталкивая слова сквозь ком в горле ответил Лиам. – Скоро…

Всадники вступили на мост. Дони до последнего выглядывал из-за спины чародея, пока туман на той стороне не скрыл их из вида. Паладин обернулся к уходящей вниз дороге и различил пока еще тихий, но быстро нарастающий грохот копыт. Приглядевшись, он увидел вдалеке фигурки всадников, что выезжали из-за леса и направлялись к началу подъема. Лучик недовольно зарычал. Лиам посмотрел на него и кивнул.

– Ну, что, дружище? Повоюем под конец?

Пес звонко гавкнул, как бы говоря – мы им всем покажем! Круглые глаза смотрели на паладина с теплотой и преданностью. Лиам осмотрел двор таверны, лес вокруг, дорогу, затем обернулся к узкому мосту над широким ущельем.

– Хорошее место для драки, – произнес он, обращаясь к самому себе. – Всадники смогут проехать только по двое, не рискуя свалиться в пропасть. Однако долго ли я продержусь? Пеший конному не противник, это верно… А нам нужно выиграть как можно больше времени. Хм… Вот если бы на мосту была какая-то баррикада, за которой я смог бы держать оборону...

Обыскивая взглядом округу, Лиам натолкнулся на старую одноосную телегу во дворе, груженную пустыми бочками. Он моментально понял, что нужно делать. Хозяйская кляча встретила паладина грустным и уставшим взглядом.

– Не переживай, старушка, это не твой бой. Но ты еще можешь быть полезной, все так. Давай-ка запряжем тебя в последний раз.

Лиам опасался, что телега окажется слишком широкой, но боги благоволили ему этим утром, и она вошла ровно так, чтобы проехать, даже не зацепив борты моста. Освободив оглобли, он опустил их на каменный пол и для пущей уверенности, что телегу не сдвинут, сбил чеки колес, после чего выкинул их в пропасть. Затем, поблагодарив старую лошадь и получив в ответ радостное фырканье, Лиам шлепнул ее по крупу и прикрикнул, заставив кобылу лениво ускакать на ту сторону и скрыться в тумане.

Всадников уже было слышно даже на мосту. Лиам посмотрел на свесившего язык Лучика и почесал его за ухом. Совсем скоро у них не будет времени, даже чтобы попрощаться. Слишком праздно для предстоящих событий светило яркое солнце, однако паладин был рад, что ему не придется сражаться во тьме.

– Мне кажется, хорошая погодка для последнего боя? Как считаешь?

Лучик ответил радостным лаем. Понимал пес, что вскоре солнце для них померкнет навеки, или нет – Лиам не знал, но ему было спокойнее от того, что он был здесь не один.

– Знаешь, Лучик, я всегда боялся умереть в одиночестве, – вздохнул паладин. – Что некому будет отпустить мне грехи. Сказать ободряющее слово на прощание. Взять за руку, когда приблизится последний вздох. И никто даже не узнает, как меня не стало, не расскажет славную историю о моей кончине. Но сейчас мне не страшно. Потому что я наконец обрел покой в душе. Я знаю, что мое дело правое, и мне уже все равно, что думают боги. А еще – потому что ты остался со мной. Потому что ты здесь.

Лучик слега склонил голову, словно принимая слова благодарности.

– Как там говорится? Двум смертям не бывать… Спасибо тебе, дружок. Я благодарен за то, что ты готов был принести жертву.

Лиам опустился на одно колено, приобнял Лучика и зарылся носом в его бурую, пахнущую мускусом, костром и лесом шерсть.

– Беги, дружок. Догони их, пока можешь. Я справлюсь. Иди за Дони.

Услышав имя хозяина, пес навострил уши. Круглые глаза в нерешительности задержались на лице паладина, а затем Лучик лизнул его в нос, ободряющее гавкнул и побежал через мост. Лиам провожал его взглядом, пока пса не поглотил туман.

Великий Перст ордена Праведного Образа паладин Лиам Тасс обернулся к дороге и, чувствуя приближающуюся грозу, обратил взор к небесам.

– Вот я и остался один. Что ж… Надеюсь, хоть вы увидите мою последнюю битву.

IX

Он стоял за телегой ровно по центру моста. Переправа из серого камня, сквозь который пробивался мох и редкие травинки, была узкой – не шире трех ярдов. В длину – около дюжины. За невысоким парапетом простиралось настолько глубокое ущелье, что его дно скрывал туман. Ту сторону, что защищал Лиам, покрывала сухая трава и уже нарядившиеся в желтую листву деревья. Между ними петляла лесная дорога, что уносила маленького мальчика с редким даром на север, как можно дальше от Священных земель королевства Атерос.

Паладин любовался этим видом, ощущая кожей лучи солнца и держа подмышкой бацинет с кольчужной бармицей и вырезами в форме Сигны на щеках шлема. Осень. Хорошая пора.

Когда громоподобный грохот копыт за спиной возвестил о приближении всадников, Лиам не торопясь надел подшлемник с оплечьем, завязал шнуровку, затем водрузил на голову бацинет и опустил забрало. Обзор сразу же ограничился узкими прорезями, но этого хватало. Паладин слышал собственное дыхание как на дне бочки, чувствовал тепло выходящего изо рта воздуха. Время последней битвы пришло. Час его славы. Лиам расправил некогда белоснежный, но теперь запятнанный грязью плащ, опустил латную рукавицу на рукоять меча и развернулся.

Отряд из дюжины конных рыцарей под предводительством закованного в полные латы Первого Ока проезжал мимо постоялого двора. На ветру реял бордовый стяг с изображением черного кулака с булавой в обрамлении Сигны. Отряд остановился на дороге. Вперед выехал командир алькальдов.

– Как же долго я ждал нашей встречи, – сказал Тродис Унван, сдерживая скакуна, – которую вы, Великий Перст, так упорно оттягивали. Ваше рвение достойно уважения, не будь оно греховным. О случившимся в Саттарском аббатстве уже доложено как вашему гроссмейстеру, так и Капитулу.

Он сунул руку в притороченную к седлу суму и вытащил свернутый пергамент с красной печатью. Протянул.

– Вот приказ, подписанный всеми девятью кардиналами и Святейшим Архонтом. Вас велено арестовать и доставить в столицу для дальнейшего расследования, которым займется лично Великий Инквизитор. Желаете ознакомиться?

Лиам не ответил.

– Что-ж, ваше право. – Тродис вернул пергамент в суму. – Впрочем, я обязан предупредить, что за неповиновение мы арестуем вас силой. Если при этом вы пострадаете, или, упаси боги, будете покалечены, ответственности мы не понесем.

Паладин молчал. Он знал, что, несмотря на все случившееся, Тродис до последнего будет пытаться уговорить его сдаться, повинуясь приказу Капитула. Будь он простым человеком, никаких церемоний – стрела в сердце, и тело в землю. Но вот Великого Перста они так просто не отпустят… Весь народ Атероса должен знать, что ждет тех, кто пошел против воли богов. И неважно, что она продиктована смертными.

– Я вижу, что к встрече вы подготовились, Перст. Похвальное упорство, но нас оно не остановит. Кстати, если вам будет интересно, мы нанесли визит вашим друзьям-монахам из аббатства. Времени было мало, поэтому действовать пришлось… жестко. В какой-то момент я уже почти поверил, что они действительно ничего не знают, и старик Волан унес все секреты в могилу. Однако один из грешников все же назвал место вашей встречи. Можете не беспокоиться, свою награду они получили – их смерть была быстрой и безболезненной.

Лиам стиснул зубы, и еще крепче – рукоять меча на поясе.

– Столько крови, Великий Перст. И вся – на ваших руках. Может, уже достаточно смертей?

Не получив никакой реакции, Тродис покачал головой и рассмеялся.

– Упрямый. Гордый. И безрассудный… предатель. Вы уверены, что именно таким вас должны запомнить, Перст? Ведь еще не поздно все изменить. Смею предположить, что мальчик, которого мы ищем, сейчас где-то на дороге за вашей спиной. Освободите нам путь, сдайтесь – и все закончится быстро.

Лиам извлек длинный меч и принял высокую стойку. Широкое лезвие, на котором мягко светились языческие руны, игриво отражало лучи восходящего солнца.

– На опасную тропу вы ступили, Перст. За содеянное вами полагается смерть, и даже гроссмейстер не сможет вас оправдать. Но шанс выбраться из пасти змия еще есть. Нет, из ордена, конечно же, вас выгонят, но жизнь могут сохранить. Если вы отступите, я лично даю вам слово, что Инквизитор попросит Капитул о снисхождении за ваши прежние заслуги перед страной. Вас сошлют в один из монастырей, где вы примите обет молчания и будете жить тихой жизнью, переписывая старые книги. Но лишь при условии, что вы сдадитесь добровольно и покаетесь во грехах перед Всесудьей.

Лиам вдруг почувствовал, что колеблется.

«А если… еще потянуть время… после чего… спокойная старость в окружении молчаливых собратьев и раздумий о вере. Не так уж и плохо. Но могу ли я ему верить? Он ведь дал слово. Даже такой мерзавец, как Унван, не посмеет нарушить обещанное прилюдно. И он… не нарушит. Да, инквизитор попросит Капитул о снисхождении. А они никогда на это не пойдут. Нет, Лиам, нет, соберись. Уж лучше в бою, чем на костре! Хотя… после всего, что они со мной сделают, даже костер покажется милостью».

– Так что скажете, Перст? Неужели вам надоело жить?

Лиам не ответил. Все уже было сказано. Он стоял за телегой по центру моста, сжимал стальными рукавицами меч и надеялся, что Тродису еще не надоело слушать звук собственного голоса. Но, увы, алькальд не оправдал ожиданий.

– Ну, на нет и суда нет, – будничным тоном бросил Око. – Убейте его.

Шестеро рыцарей спешились, вооружились луками и выстроились в шеренгу. С Лиамом их разделяло около двадцати шагов – промазать с такого расстояния не смог бы даже крестьянин. И пускай между ними стояла телега, за которой паладин мог укрыться от прямого попадания, выстрела по дуге ему было не избежать. Алькальды знали это, поэтому нацелили стрелы вверх и плавно натянули тетивы.

«Неужели, – подумал он, – для меня все закончится даже не начавшись?»

Лиам сжал рукоять и весь напрягся, готовясь к боли. Он мог бы перебраться через телегу и броситься в атаку, но тогда лучники просто изменят направление стрельбы. Бессмысленно.

Око махнул рукой, щелкнули тетивы – и стрелы со свистом взмыли в небо. Удар сердца, второй, и вот крылатая смерть уже летит к нему. Однако прежде чем шесть острых наконечников достигли цели, руны на мече паладина вспыхнули голубым светом, и воздух вокруг заискрился. На мгновение Лиама окружил полупрозрачный купол. Стрелы отскочили от него, будто от стальной преграды. На короткое время повисла тишина. Своим глазам не верил никто, даже Лиам.

– Предатель… Предатель! Он использует демонскую силу! – завопил Тродис. – Убейте безбожника, немедленно. Стреляйте же, стреляйте!

Рыцари вновь натянули тетивы. На этот раз стрелы полетели недружно, прямо, одна за другой разбиваясь о купол. Лиам врос ногами в землю, стараясь не дернуться, даже не дышать, глядя, как стальные жала разлетаются в дожде бирюзовых искр перед его лицом. Лучники продолжали обстрел. Лиам заметил, что руны на его мече, прежде горевшие яркими звездами, начали меркнуть. Их свет становился все тише, все блеклее.

«Еще чуть-чуть, и магия уйдет. Мне следовало сразу идти на них. Если бы я только знал…»

Когда очертания языческих символов уже едва проступали на серебристом клинке, а Лиам решил пойти в атаку – и будь что будет, неожиданно раздался крик Тродиса:

– Хватит! Прекратите. Вы тратите мое время.

Первое Око пустил коня вперед и остановил у моста.

– Ты… ты не Великий Перст! – с перекошенным от ярости лицом прошипел Тродис, словно судья обвинительно указывая на Лиама. – Ты даже не сигнарит. Ты – безбожный отступник и никто больше! И ты знаешь, что бывает с отступниками – их предают огню, что очищает душу от зла и скверны.

Презрительно покачав головой, он скривил губы, осенил себя сигной и зловеще продолжил:

– Я всегда знал, что ты проклят, как и твой род. Это был лишь вопрос времени – когда ты покажешь свой истинный лик. Я ведь был там, той ночью. Юный, еще незакаленный, не знавший подлости людского рода… Я просто не мог поверить, что добрый сигнарит способен пустить за порог северного демона. Когда мы попытались войти в дом, проклятый колдун использовал свою демонскую силу. Налетел страшный ветер. Меня и моих братьев отшвырнуло на несколько ярдов – он просто поднял нас и понес над землей, словно сухие листья! И тогда я осознал, насколько опасна эта сила. Человеку не дано владеть ею. Только демону. А тот, кто пошел с демоном на сделку, уже не попадет в Сады Света. Все эти годы ты, верно, думал, что колдун сжег твой дом вместе с женой и сыном? Нет, отступник, – это были мы! Лишь благодаря нашему милосердию их души прошли сквозь очищающий огонь и вознеслись к истинным богам. Можешь не благодарить. Однако не жди, что с тобою мы поступим так же. Сотворенное твоею рукой зло уже ничем не смыть, и твоя проклятая душа будет навеки гнить в одной из преисподних. Не ведать ей уже покоя. Никогда!

Столько лет прошло, и вот наконец он узнал правду… которая окончательно опустошила его душу – вывернула ее наизнанку и вытряхнула последние крупицы того, что некогда делало Лиама тем, кто он есть. Тродис был прав. Уже не Великий Перст. Не паладин добра и света. Даже не сигнарит. Теперь он лишь треснувший сосуд, из которого по капле вытекает единственное, что в нем осталось, – горькая боль. И заглушить ее вкус можно лишь кровью.

Лиам крепче сжал меч и решил, что убьет Тродиса Унвана. Любой ценой. Даже если ценой своей миссии. Паладин уже готов был сорваться в последнем рывке, как вдруг он увидел победоносную улыбку на лице Первого Ока. Она не остудила бушующий в груди Лиама пожар. Но напомнила, ради чего он здесь остался.

«Сказал ты правду или ложь – их уже не вернуть, – горько подумал паладин. – Я не дам тебе легкой победы. Не жди».

Тродис тоже это понял, и улыбка медленно сошла с его лица, превратившись в оскал.

– Ради Богов, Атероса и Света Вечного! – закричал он. – Скачите вперед и убейте отступника!

Один из рыцарей выхватил меч и послал коня вперед. Алькальд ожесточеннно вбивал шпоры в бока хрипящего скакуна. Копыта загрохотали по мосту. Лиам понял, что чуда не случится и животное не испугается преграды. В момент, когда конь прыгнул и полетел прямо на Лиама, тот бросился телом на телегу. Перескочив препятствие и тяжело опустившись на каменный пол, конь с диким ржанием завалился вперед и выкинул всадника через голову. Пока рыцарь пытался подняться, Лиам направился к нему, чтобы прикончить, но именно в этот момент конь встал и лягнул его в грудь. Панцирь выдержал, но паладина все равно откинуло обратно на телегу. Оглушенный, он поднялся, а упрямая лошадь вновь попыталась ударить. Лиам увернулся и в злобе рубанул мечом по крупу. Взбесившийся конь завопил от боли и рванул вперед. Растоптав своего хозяина, он скрылся в тумане на той стороне ущелья.

За спиной снова загрохотали копыта. Очередной алькальд пришпорил коня, собираясь взять барьер. К несчастью седока, это животное оказалось не столь смелым. Затормозив перед самым прыжком, конь опустил передние ноги на телегу, заливая округу жалобным ржанием. Лиам уже был на телеге. Он не смог достать рыцаря, поэтому ткнул коня мечом в шею. Животное тоненько закричало, встало на задние ноги и, молотя передними по воздуху, упало спиной на борт моста. Алькальд беззвучно выпал из седла и скрылся в пропасти, пока умирающий конь катался по полу, заливая мост кровью.

– Убейте же его! – визжал Тродис. – Быстрее! Мальчишка уходит!

«Уходит, еще как уходит, – подумал Лиам не без радости, – и чем дольше я простою, тем дальше он будет от тебя…»

Сразу трое рыцарей оставили лошадей и побежали к Лиаму. Сохраняя преимущество, он встретил их на телеге. Первый алькальд перескочил хрипящего коня и бросился на паладина. Второй последовал его примеру, а третий споткнулся и упал в алую лужу.

Самого бойкого рыцаря Лиам встретил мощным ударом сверху. Враг парировал, но содрогнулся от отдачи и отошел. Следующего, который почти забрался на телегу, паладин спихнул ногой и спрыгнул следом. Тот, что растянулся на полу, наконец поднялся, весь измазанный кровью. Лиам вернул его обратно наземь, обрушив меч на затылок. Неожиданно паладина ударили в спину. Панцирь выдержал, но Лиам врезался в парапет и едва не выронил меч. Следующего удара – в голову – он чудом избежал, качнувшись в сторону. Клинок алькальда высек из борта искры. Не давая врагу опомнится, Лиам кинулся на него и повалил в лужу крови. Уперевшись коленом в грудь рыцаря, он прижал клинок к открытой шее и резким движением перерезал ее. Алькальд захрипел. Человеческая кровь смешалась с конской.

Удар чем-то тяжелым пришелся Лиаму на защищенный шлемом затылок. Оглушенный, едва соображая, что происходит, он скатился с умирающего рыцаря и увидел того, которого спихнул ногой с телеги. Вооруженный шестопером и щитом алькальд встал над ним, замахиваясь и собираясь размозжить паладину череп. Лиам опередил его, выкинув руку с мечом, и вонзил острие точно в не защищенный поножами пах. Рыцарь завопил от боли, выронил оружие и упал, свернувшись эмбрионом.

Тяжело дыша, Лиам поднялся и увидел новых противников, перепрыгивающих через мертвого коня. Паладин пошел в атаку на закрывшегося щитом алькальда. Первые два удара выбили щепки, третий сломал руку, а четвертым Лиам распорол рыцарю ключицу, но выронил свой меч. Другой алькальд рубанул паладина в бок, а затем ударил в голову, однако Лиам закрылся латной рукавицей. Сталь звякнула о сталь, руку прошила боль. Оставшись без оружия, паладин схватил рыцаря за плечо и бедро и оттеснил врага к борту. Рывком приподняв алькальда, он перекинул его через парапет. Служитель ордена с криком скрылся в тумане.

Очередной рыцарь обрушил на Лиама серию атак и вынудил паладина отступить. Меч не мог пробить доспех, но каждый удар, словно встреча с тараном, отдавался во всем избитом теле. Не выдержав напора, Лиам упал на спину, но уволок врага за собой. Оба перекатились на бок и вцепились в меч, пытаясь вырвать его. Сжимая лезвие латной рукавицей, Лиам поднял вторую руку и обрушил удар на шлем врага. Затем еще один и еще. Он бил так сильно, как только мог, выдыхая рык из хрипящих легких. Наконец, алькальд не выдержал, отпустил меч и закрыл голову. Лиам залез на него, сел сверху и, перехватив лезвие двумя руками, принялся колотить по шлему яблоком меча, будто забивая гвозди. Рыцарь взвыл, попытался сбросить седока, но паладин крепко держался бедрами, продолжая наносить удар за ударом. Алая пелена заволокла взор, сузив мир до единственного шлема, который нужно было раздавить, размазать, разбить, как яичную скорлупу. Лиам не заметил, как рука алькальда скользнула к поясу. Бедро прошила боль. Вскрикнув, но не остановившись, Лиам обрушил еще несколько страшных ударов, пока не осознал, что противник не двигался. Сквозь узкую прорезь паладин смог разглядеть кровавое месиво внутри погнутого шлема. Откинув меч, Лиам со вздохом упал на бок, чувствуя, как по ноге текла горячая кровь. Лежащий рядом рыцарь даже после смерти продолжал сжимать хищно сверкающий кинжал.

Лиам с трудом поднялся и понял, как сильно он устал. Каждый вдох сопровождался болью – возможно, были сломаны ребра. Рука онемела. Порез на боку горел огнем. В бедре разгоралась болезненная пульсация. В голове до сих пор гудело, а в глазах двоилось. Под ватник натекла кровь из раны на затылке, оставленной шестопером. Стараясь восстановить дыхание, паладин поднял свой скользкий от крови меч и обернулся.

Последние четверо рыцарей и Тродис Унван молча стояли перед мостом с мечами и булавами наголо. Лиам не мог видеть глаза алькальдов, но был уверен, что они полны ужаса – ведь окровавленный, избитый и израненный Великий Перст, совершив немыслимое, все еще стоял на ногах. А восемь служителей ордена Суровой Добродетели – нет. О преследовании мальчика не могло быть и речи. Единственное, что сейчас волновало алькальдов, так это смерть паладина, он знал это. Лиам подумал, что может попытаться убить оставшихся, но тут же отмел эту мысль – у него едва хватало сил, чтобы не упасть.

«Забраться на телегу не выйдет. С такой-то ногой…»

Последний убитый враг попал кинжалом во внутреннюю часть бедра, не прикрытую пластиной, туда, где ногу закрывала лишь кольчуга. Если пробита артерия, то скоро он лишится чувств. Лиам размышлял недолго: либо дождаться, пока остатки силы вытекут вместе с кровью, либо попытаться напоследок удивить богов. Паладин двинулся вперед, подволакивая раненую ногу. Он шел мимо мертвых алькальдов, мимо братьев по вере, которые просто выполняли свой долг. Так же, как и Лиам. Один еще был жив и тихо постанывал. Паладин не стал его трогать. Едва не упав, он с трудом перешагнул через мертвого коня. Каждый шаг давался страшной болью – ногу сводило судорогой, грело теплой кровью. Ему было сложно дышать, пот заливал глаза, а в ушах стучали отбойные молотки. Но он все равно шел, сжимая латными рукавицами длинный меч.

Рыцари сгрудились у моста и встали полукругом, чтобы напасть одновременно. Тродис стоял дальше всех, за спинами подчиненных, и Лиам не был удивлен – Первое Око не из тех людей, кто будет напрасно рисковать жизнью. Однако глава алькальдов под конец все же сумел его удивить – когда Лиам уже был близок, Тродис в одиночку вышел вперед, приветствуя его уважительным кивком, и выставил перед собой меч.

Лиам сцепил зубы и, тихо постанывая, заставил себя преодолеть последние шаги почти бегом, заваливаясь на правую сторону и моля богов о том, чтобы не упасть. Он ударил Око сверху и тут же направил меч в бок. Тродис легко отбил оба удара и ответил резкой атакой с полуоборота. Тяжелый меч разминулся с паладином лишь чудом – Лиам не удержался и упал на колено, а клинок просвистел над головой. Тродис явно такого не ожидал и открылся. Лиам из последних сил выкинул руки с мечом, уколов главу алькальдов снизу вверх, прямо в центр груди. Острие чиркнуло по панцирю, не причинив Оку вреда, но заставив отшатнуться. Закричали алькальды, бросившись на выручку командиру и закрыв его собой. Лиам собрал оставшиеся силы и рванул вперед, надеясь убить Тродиса Унвана.

Такой прыти от него не ожидали. Паладин влетел в рыцарей, как таран в ворота. Спрятавшийся позади Тродис отшатнулся. Враги обрушились на Лиама всем скопом.

Он чувствовал, как град ударов сыпется со всех стороны – на шлем, наплечники, руки, кирасу, спину, юбку. Его шатало и бросало в стороны, как подхваченную волнами лодчонку. Руки едва держали налившийся тяжестью меч, которым Лиам раздавал скупые и слабые удары. Глаза заливала кровь, в голове гудело набатом, но самое удивительное – он не чувствовал боли.

«Ну пожалуйста, – думал Лиам, продолжая сражаться. – Еще одного… Позвольте мне забрать еще одного…»

Под взмахами его меча упал один из рыцарей, но Лиам видел перед собой только Первое Око. Руки уже едва держали оружие, каждый замах давался таким неимоверным усилием, словно он поднимал целую сосну. Лиам закричал, когда ему подрезали ногу – сзади, под коленом. В правый бок вонзился кинжал. Паладин почти прорвался к Тродису, но того закрыл собой алькальд. Лиам свалил рыцаря и упал вместе с ним, слыша лишь стук ударов по своему доспеху и вопли врагов. Рыцарь брыкался под тяжестью паладина, пытаясь его скинуть. Падая, Лиам потерял меч, но вспомнил о стилете на бедре. Нащупав рукоять, он выдернул кинжал из ножен и точным ударом вонзил острый клинок в шею алькальда. Тот дернулся, выпучил глаза и захлебнулся хлынувшей ртом кровью. Град ударов стальным дождем сыпался на Лиама. Паладин попытался приподняться и задрать голову, чтобы сквозь узкую прорезь шлема в последний раз взглянуть на небеса, но сил не хватило.

«Вот и все, – устало подумал Великий Перст. – Мальчика вам не догнать. Живи, Тродис Унван. Мне уже нет до тебя дела. Я хочу отдохнуть…»

Секундой позже в его шлем вонзился клевец, пробив сталь, вату подшлемника и кость. Лиам рухнул на истекающего кровью рыцаря и накрыл его собой. Он улыбался. Но под опущенным забралом этого никто уже не увидел.

X

Ветер холодил кожу. Доносился шум прибоя и крики чаек, а воздух пах солью. Дорога серпантина петляла вдоль высокого обрыва. Внизу на скалистый берег накатывали волны, в бесконечных попытках разрушить неприступный камень. Здесь было красиво.

Дони впервые в жизни видел море, и оно ему очень нравилось – синее полотно, бесконечно огромное, уходящее вдаль до самой кромки. Наверное, где-то там и заканчивался мир. Лучик тоже ощущал восторг – он неистово вилял хвостом, бегал кругами и звонко гавкал, обращая свою длинную морду к воде.

Небольшой монастырь из серого камня стоял на краю утеса. Путников встретили монахи и настоятель – приятный на вид мужчина с россыпью морщин вокруг глаз и скромной улыбкой.

– Вы можете проехать со мной до Дарвига, а оттуда на корабле в Люран, – обратился к хозяину «Старой Чаши» чародей. – Орден поможет вам разместиться в столице провинции.

Валиас и Томасик незамедлительно согласились – ведь добрым сигнаритам в любом краю найдется дело по душе. Они по очереди обняли Дони, погладили Лучика и забрались в седла. Настал черед Олана Йорна.

– Прощай, дружок, – с улыбкой произнес он. – Аббат Вартек о тебе позаботится. Он хороший человек. Я буду тебя навещать, если захочешь.

– Хочу, – улыбнулся мальчик, но по лицу пробежала тень. – А дядя Лиам… Скажите честно… Он уже не приедет?

Олан встал на колено, опустил руку на белокурую головку и грустно улыбнулся.

– Боюсь, что нет. Мне очень жаль.

Мальчик насупился и отвернулся к морю. Его губы задрожали, глаза заблестели. Чародей хотел подбодрить ребенка, сказать хоть что-нибудь, но слова не приходили. Лучик подошел к хозяину и тихо заскулил.

– Ничего. Я все равно его увижу, – прижимая к себе дворнягу, сказал Дониус, избранный мальчик. – Когда-нибудь мы встретимся там, где рождается Свет Вечный.

Эпилог

Спустя несколько десятилетий возле моста, что разделял земли Великого Севера и Священного Королевства Атерос, появилась одинокая стелла из белого камня. На ней были высечены слова памяти человеку, который до самого конца вел борьбу, но никогда не изменял себе.

«Я – меч, что выкован слепой судьбою,

Врагам добра и света на погибель.

Мой путь во тьме пронизан тишиною,

Конец тропы за мглой совсем не виден.

Но знаю я, что сил мне все же хватит

Пройти сквозь грозы к звездам поднебесным.

И сокрушив врагов всех подлых рати,

Для зла я не оставлю в мире места.

Мне не страшны ни демоны, ни боги.

Кто встанет на пути – тотчас падёт.

Свет вечный озарит мои дороги,

К златым вратам лишь вера приведет.

В тот час, когда рука моя устанет,

Затупится клинок, осядет пыль.

Когда мой дух перед Судьей предстанет,

Наступит в сердце долгожданный штиль.

Тогда без страха приподняв забрало,

В сады, что полны радости, войду.

Где свет перекует меня в орало,

И там покой я вечный обрету.»

Джонни Рэйвэн

Февраль 2022