Свет был заразен

Глава 1

Тёмный не мог поверить в то, что видит.

Ещё вчера всё было иначе. Всё было неоднозначно, но как-то просто и понятно. Мир был таким, каким Тёмный его любил: фанфароны Светлые бесконечно кичились своим превосходством — тем, что пользуются лишь своим душевным Светом в качестве источника энергии для магии; Тёмные, в свою очередь, жили в собственное удовольствие, пользуясь энергией Тьмы. Оба народа оберегали Солнце от посягательств. Иронично, главная лампочка в их мире была мощнейшим источником светлой магии — и в то же время являлась неприкосновенной. Об этом знали и Светлые, и Тёмные — и в этом заключалась главная проблема. У Тёмных энергии было в избытке: и негативного в людях всегда полно, и в космосе темноты навалом. Светлые же довольствовались тем, что могли произвести сами, своей душой, своими силами — несправедливо? Ещё как.

Тёмный никогда не видел проблемы в использовании Тьмы как источника энергии. Так что, когда судьба свела его с этим забавным монахом, адептом Света, он от души позабавился, наблюдая за тем, как ломаются принципы паренька. Такого преданного своим светлым учителям, такого до абсурда честного...

— Ну хорошо, — усмехаясь, сказал Тёмный и стукнул по столу горшком с едва живым цветком. — Покажи мне самое светлое заклинание, которое ты знаешь.

Монах уверенно склонился к горшку, сосредоточился, взывая к собственному свету, и выдохнул:

— Регенаре верде.

Цветок вздрогнул. Лепестки затрепетали, земля увлажнилась. Он чуть приподнялся, листики налились зеленью. Светлый торжествующе посмотрел на Тёмного. Тот насмешливо кивнул.

— Молодчина. Доказал. Напомни, какое слово основное в заклинании? — монах приподнял брови. Тёмный кивнул. Ответ был очевидным даже для школьника. — А знаешь, на чём основано твоё «светлое»? Регене радикс, — и едва ожившее растение немедленно яростно зазеленело, вытянулось, на тоненьких сухих веточках распустились новые цветы, полные жизни. Светлый недоверчиво покачал головой. — Мрак. Да. Ваши солнечные шаманы и священники немало знаний у нас потаскали, — щелчок пальцами, и горшок был отправлен плыть по воздуху на место. — А как умотали из Африки, где света вдоволь, так и поняли, что дальше экватора использовать Солнце нехорошо. Всё равно что ядерку подорвать. Вечная зима и всё такое.

Монах отчаянно сопротивлялся. Весь их путь, всё их вынужденное партнёрство; хотя, казалось, что-то в нём меняется. Например, когда он, весь такой душевный чистюля, беседует с утопленницей — хозяйкой борделя, куда их занесла нелёгкая в поисках информатора. Например, когда он скрывает от Светлых из своеобразной полиции нравов неучтённого домовика, который хочет лишь устроиться в хорошем доме в деревеньке. Например, когда он первым делом взывает не ко Свету, а к бесконечной Тьме, чтобы хватило сил остановить обрушенный прямо на Тёмного кусок скалы...

Например, прямо сейчас, когда он делал то, на что ещё совсем недавно ни за что бы не согласился.

Он спасал Тьму. Спасал от семи Светлых мудрецов — избранных некогда детей, которых растили лишь для этого дня. Прямо сейчас он шёл к Шару — артефакту, что был наполнен их светом. Им не удалось вовремя помешать ритуалу — мудрецы были сильнее. Мудрецы завершили начатое, и весь мир, вся планета теперь была покрыта тонкой плёнкой этого света — он закрывал своеобразным экраном Землю от космоса.

И Тёмный потерял всю свою мощь. Потеряли и все остальные, кто привык пользоваться тьмой. Пропали призраки, суккубы, мертвяки, домовые — вся та нечисть, что использовала тьму, лишь бы иметь возможность общаться с миром живых. Они не исчезли, но для живущих словно растворились, остались наедине с собой, в своём бесплотном нереальном существовании, неспособные ничего сделать, ни до кого докричаться.

Не привыкший утруждать себя созданием светлой силы в душе, Тёмный мог разве что бросаться камнями в стариков. Мелко пакостить, будто разом разучившийся дышать — неспособный ухватить такую близкую Тьму-воздух губами. Он понимал, что не может уйти, весь мир теперь должен был измениться, вся его жизнь, и...

И вот — мальчишка, над которым Тёмный столько насмехался, шёл вперёд, поджигая собственные руки светлым пламенем. Старики пытались его остановить — кто-то закричал в ужасе, подозревая, что та сила, с которой молодой монах оттолкнул его, была взята от Солнца. Тёмный и сам так подумал — сердце его замерло, когда он поднял голову, боясь и ожидая ледяного ветра, немедленной ночи. Но ничто не менялось. Разве это могло быть? Может, Свет всё это время зря опасался обращаться к Солнцу, или...

Тёмный забыл, как моргать, когда до него вдруг дошло. Нет, Солнце всё ещё было неприкосновенно. Энергия, которая ворвалась в стеклянный артефакт, единственная на свете энергия, способная уничтожить его — светлые ведь не могли допустить, чтобы такое мощное оружие было одноразовым, так? — она целиком и полностью принадлежала тому мальчишке, что изо всех сил отрицал очевидное и морщился при виде вполне симпатичных висельников.

Тому мальчишке, который обратился ко Тьме, когда ему, Тёмному, угрожала опасность. Тому мальчишке, что был настолько чист, видимо, что сумел наперёд увидеть весь жуткий замысел верхушки Света, захотевшего подмять под себя весь мир.

Он шагал вперёд, и начинали светиться даже его волосы и одежды. Он продолжал идти, и воздух вокруг него дрожал, искажая реальность. Он шёл, чтобы спасти Тьму. Спасти мир от безумцев, что могли наплевать на запрет использования магии Солнца — и попытаться с его помощью уничтожить Шар. Он шёл спасти мир от вечных зим и ночей. Спасти его от исчезновения утопленников и суккубов, что всего лишь хотели жить. Спасти тех, кто не сможет насильно прийти к свету — сотни тысяч душ, которые могли стать истинно злыми в порыве хоть как-то вернуть себе силы.

И, может, дело было именно в этом. В его стремлении, в его бескорыстном желании защитить и сохранить, в том, насколько чистой была его душа, сколько бы он ни болтал с русалкой-сутенёром, и как бы ни смущался от того, как она щипает его за щёку, называя сладким пончиком.

А может, дело было в том, что старики, со младенчества слушающие о важности их миссии, их цели, неимоверно возгордились — и гордыня эта подточила их Свет.

Но Тёмному пришлось зажмуриться и присесть на корточки за полуразрушенной колонной в зале Ритуала, когда огромный шар разлетелся на кусочки под аккомпанемент безумных криков мудрецов, чьи жизни только что потеряли всяческий смысл.

Свет их покинул. Не вернулся. Может, не заслужили. Тёмный плохо видел — он вообще мало что видел из-за слезящихся глаз. Свет вырывался из окон, слепил его, глаза резало.

Нет, обманывать не было смысла. Тёмный хорошо понимал, что глаза у него слезятся не из-за чужого света. Из-за того, что, когда он нашёл взглядом знакомую фигуру в потрёпанных монашеских одеждах, эта фигура была неподвижна.

Он никогда не считал себя злым. Но, вероятно, монах был прав — ему стоило считать себя слабым. «Те, кто отказывается работать над своей душой, слабы». Да.

Потому что Тёмный, вновь почувствовавший связь с Тьмой, легко справился с тем, чтобы раскидать злобных стариков в белоснежных рясах и придавить их к полу.

Но ноги отказывались слушать его, когда он понял, что должен приблизиться к этой всё ещё неподвижной фигуре, чтобы проверить, жив ли несносный мальчишка. Жив ли тот, кто оказался чище и сильнее почти десятка старых гордых Светлых пердунов, нисколько не задумывающихся о реальном мире.

Жив ли его лучший друг, которому Тёмный обязан чуть больше, чем жизнью...

Но они не зря провели вместе столько времени. Свет был заразен, наверное. Даже больше, чем Тьма. Та ещё пакость.

Так что Тёмный, совершенно не стесняясь того, что по его чумазым щекам бежит какая-то солёная влага, опустился на колени рядом со Светлым и осторожно дотронулся до его плеч.

А потом крепко прижал его к себе, когда услышал совсем тихий знакомый вдох, а потом — слабый кашель с присвистом из-за осевшей вокруг пыли.

Может, Тьма была доступнее. Но только Свет оказался способен её защитить.