Сверхчувствительная

Глава 1

Майя никогда не жаловалась. Не потому, что была гордой или глупой - просто её жалобы имели привычку материализовываться. Однажды в детстве она сказала бабушке: «Как же душно», - и в комнате выросло трехметровое фикусовое дерево, проломившее крышу. С тех пор Майя научилась улыбаться.

Улыбка у неё была фирменная - чуть прищуренные глаза, лёгкий изгиб губ, никаких морщин на лбу. Дежурная. Как у стюардесс из рекламы авиакомпании, которая терпит тебя уже полчаса, но всё ещё готова предложить арахис. Эту улыбку Майя надевала каждое утро вместе с удобными джинсами (надо признать, единственными, в которых какой-нибудь случайный приступ эмоций не прожёг дыру на коленке или не превратил ткань в липкую болотную тину).

Она была магом. Вернее, человеком с врождённой чувствительностью такого уровня, что бабушка - старая ведьма, знавшая толк в формулировках - называла это «душевным замыканием». Эмоции Майи становились реальностью. Не все, не всегда, но достаточно часто, чтобы жизнь превратилась в минное поле, где каждая печаль - это ураган, а каждая секундная злость - трещина в фундаменте собственной квартиры.

Внешне Майя была крепким орешком. Нет, серьёзно: при росте сто шестьдесят сантиметров она двумя пальцами раскалывала грецкие орехи, могла нести четыре сумки с продуктами в каждую руку и однажды вытащила из болота соседского подростка вместе с его мотоциклом, даже не запыхавшись. Люди думали, что её суперсила - это сила физическая. Они не знали, что настоящая суперсила - это вообще не разрыдаться, когда кассирша в супермаркете сказала «вам пакет нужен?» таким тоном, что у Майи свело зубы от обиды.

«Ничего личного, - думала она, перетаскивая в одиночку тяжеленный двухметровый шкаф из одной комнаты в другую и думая о том, как начальник сказал, что её отчёт «неплохой, но мог бы быть лучше». - Они просто не понимают».

И правда: кто поймёт? Попробуй объясни человеку без такой чувствительности, что каждое его слово - иголка, каждое молчание - груз, каждый косой взгляд - удар электрошокером. А когда ты не можешь даже заплакать в подушку, потому что от слёз подушка превращается в колючий куст шиповника и дерет лицо… ну, вы поняли.

Поэтому друзей у Майи не было. Не то чтобы она не хотела - о, как она хотела! Она мечтала о том, чтобы выпить вина с кем-то взрослым и понимающим, обсудить последний сезон дурацкого сериала, пожаловаться на жизнь, не рискуя вызвать землетрясение или кислотный дождь. Но попытки всегда заканчивались одинаково: через пару встреч Майя замечала, как собеседник начинает нервно смеяться, сужать глаза, говорить фразы вроде «ты слишком близко к сердцу всё принимаешь» или «ой, да ладно, не драматизируй».

Драматизируй. Слово, которое она ненавидела больше всего на свете. Если бы они знали, как физически больно, когда мир давит на каждую клетку, если бы они понимали, что для неё «просто забыл вернуть тебе долг» - это не обида, это разрыв барабанных перепонок и одновременный вывих всех суставов…

Но она дежурно улыбалась. И говорила: «Да, ты прав, я просто устала».

Однажды выдался особенно плохой день. Майя сварила себе кофе, но случайно подумала о том, как горько жить на свете - и кофе превратился в чёрный дёготь. Кружку пришлось выбросить - пятую за этот месяц. На работе клиент, для которого она полгода вела сложнейший магический проект, сказал: «Знаете, я ожидал большего». И улыбнулся. Улыбка была вежливой, но Майя почувствовала под ней трехкилометровую пустоту, с острыми сталагмитами равнодушия.

Она вышла в туалет, закрылась в кабинке и полчаса сидела, обхватив колени, чувствуя, как где-то в солнечном сплетении разрывается сверхновая звезда боли. Ей хотелось орать. Хотелось вырвать из груди этот комок нервов, который называют «я», и швырнуть его в стену. Но она сидела тихо, потому что знала: если она сейчас зарыдает, стены туалета покроются колючим шипами, а из-под пола полезут ядовитые змеи и скорпионы.

Вместо этого Майя глубоко выдохнула, улыбнулась своему отражению (бледному, с красными глазами, неубедительному) и вышла. Клиенту она сказала: «Спасибо за обратную связь, я всё исправлю». И исправила за четыре часа. При том, что нормальная команда магов делала такое за две недели.

Начальник был в восторге. «Майя, вы чудо! - сказал он и похлопал её по плечу. - Такая выдержка! Такая стойкость! Никогда не вижу у вас плохого настроения, улыбка всегда на месте!»

Ох, если бы он знал, чего стоит эта улыбка. Если бы он знал, что каждое «вы чудо» она выкупает кусочком собственной души, которую приходится потом склеивать по ночам магическим клеем для тонких материй.

Вечером, уже дома, Майя сняла джинсы и рухнула на кровать. Она не включала свет, потому что электричество последнее время раздражало её своим навязчивым гудением, а от свечей загорались обои. Она лежала в темноте и думала.

Думала о том, каково это - быть человеком-аллергией на жизнь. Каждое событие - укус шершня. Каждый шаг - босиком по битому стеклу. Каждый разговор - экзамен на прочность, где ты должна не только ответить, но и не рассыпаться на атомы. И при этом никто не видит. Никто не знает. Потому что ты - крепкая, сильная, вечно улыбающаяся Майя, которая всё может, всё выдержит и ещё вам поможет три сумки донести.

«Может, во мне что-то сломано? - подумала она, и от этой мысли стекла в окнах задрожали фальцетом. - Может, я просто слишком слабая для этого мира?»

Но потом она вспомнила, как два года назад вытаскивала из горящего дома соседей, когда у неё самой была температура под сорок и она чувствовала каждую искру огня кожей. Вспомнила, как закончила Школу Практической Магии с красным дипломом, хотя преподаватели говорили, что «с такой неустойчивой эмоциональной архитектурой лучше пойти в библиотекари». Вспомнила, как каждый день, каждую минуту, каждую секунду она выбирала - просто дышать, просто не сломаться, просто продолжать улыбаться.

Нет, она не была слабой. Она была невероятно, чудовищно сильной - в десять раз сильнее, чем требовалось обычному человеку, потому что каждый её шаг стоил десяти чужих.

Но кому какое дело? Люди видят результат. Они видят улыбку, видят, что всё сделано, всё в порядке, всё под контролем. Они не видят цену. Не хотят видеть. Потому что если бы увидели - пришлось бы им самим задуматься о своей собственной хрупкости, а это неудобно, болезненно и вообще не вписывается в привычную зону комфорта.

Майя закрыла глаза. В груди, где-то под рёбрами, ныла пустота. Такая знакомая, такая родная. Пустота под названием «никто не узнает, как мне на самом деле больно».

А потом в дверь постучали.

Майя не пошла открывать. Она знала: если сейчас встать, то придётся снова улыбаться, снова быть «в порядке», снова делать вид, что кусочки души не осыпаются с неё, как чешуя с больной рыбы.

Постучали снова.

- Майя? - голос был приглушённым, но тёплым. - Это я, Влад. Открой, пожалуйста. Я знаю, что у тебя сегодня было дерьмо.

Влад был коллегой. Тоже магом, но другого профиля - он работал с бытовыми проклятиями и знал толк в состояниях «ничего не болит, но всё плохо». Они никогда не были близки. Пара совместных проектов, пара разговоров в курилке (она не курит, но выходила с ним, потому что табачный дым успокаивал её разорванные нервы).

Майя не открыла. Она лежала и молчала, надеясь, что он уйдёт.

Не ушёл.

- Я принёс пирог, - сказал Влад. - И молоко. И знаешь, я тоже сегодня в говне. Мой кот сожрал заказ на амулеты для исполнения желаний, и теперь он сидит на люстре и требует роль в кино.

Несмотря на всё, Майя слабо улыбнулась в темноте. Кот Влада по кличке Вениамин был известным засранцем, который уже трижды разрушал их отдел магического контроля качества. Вениамин был чёрным, толстым и совершенно бессмертным - по крайней мере, все попытки его проклясть заканчивались тем, что проклятие возвращалось в трижды усиленном виде и поражало заказчика.

- Вениамин опять? - спросила Майя сквозь дверь.

- Вениамин, - трагически подтвердил Влад. - Сейчас он требует, чтобы я называл его Артуром, и говорит, что у него есть сценарий фильма ужасов про библиотекарей. Так что я решил - если мне сегодня гореть в аду, то лучше в компании.

Майя с минуту помолчала. Потом встала, натянула халат (который на ощупь напоминал мягкую боль - ничего, переживём) и открыла дверь.

Влад стоял на пороге с пирогом в одной руке и пакетом домашнего молока в другой. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, на щеке - свежая царапина (очевидно, от Вениамина-Артура, который терпеть не может, когда его называют «шерстяным»). И ещё он не улыбался. Вообще. Смотрел серьёзно и как-то… понятно.

- Заходи, - сказала Майя. Голос дрогнул, и она тут же сделала над собой усилие, чтобы выровнять его. - Только сними обувь, я полы вчера мыла.

- Ага, - сказал Влад и разулся прямо на пороге, даже не глядя, куда ставит ботинки. - Ты знаешь, я не хочу пирог. Я хочу просто посидеть. Ты можешь не улыбаться, если не хочется.

Майя замерла.

Это было так неожиданно, что у неё заныла переносица. Она открыла рот, чтобы сказать «всё в порядке», но Влад перебил:

- И не надо «всё в порядке». Я же вижу, что не в порядке. Я тоже маг, Майя, я чувствую ауру. Твоя аура сегодня цвета старой раны. И это не пройдёт, если ты будешь притворяться.

Майя села на пол. Прямо так, в халате, на холодном полу прихожей, потому что ноги вдруг перестали её держать.

- Я не могу не улыбаться, - тихо сказала она. - Если я перестану, я… я рассыплюсь.

Влад сел рядом, положил пирог на полку для обуви и молча ждал.

- Ты не понимаешь, - продолжила Майя, глядя в пол. - Это не просто привычка. Если я позволю себе чувствовать так, как я чувствую на самом деле - каждую секунду, каждую мелочь, каждое слово… меня просто разорвёт. И не метафорически. Моя магия не прощает слабости.

- А я и не говорю, что ты должна чувствовать всё сразу, - ответил Влад после паузы. - Я говорю - может, не надо улыбаться, когда внутри всё горит? Может, иногда можно просто сказать: «Мне хреново»? Без улыбки, без «всё хорошо», без попыток всех спасти?

Майя подняла глаза.

Влад не смотрел на неё с жалостью. Он не гладил по плечу, не говорил банальностей, не пытался убедить, что «всё будет хорошо» (хотя откуда ему знать?). Он просто сидел рядом, позволяя её ауре быть цвета старой раны, и не пытался её заклеить пластырем оптимизма.

- Попробуй, - сказал он. - Скажи это. Прямо сейчас. Без декораций.

- Мне… - начала она и запнулась. Горло сжалось. - Мне очень хреново.

Слова упали в тишину прихожей как камни. Тяжёлые, некрасивые, никак не приправленные улыбкой. Майя ждала, что сейчас треснет пол, погаснет свет, с неба упадёт метеорит - что угодно, потому что нельзя же вот так просто вывалить правду наружу и чтобы ничего не случилось?

Но ничего не случилось.

Только Влад кивнул очень серьёзно.

- А мне, - сказал он, - сегодня хреново из-за того, что мой бесполезный кот думает, что он Стивен Спилберг. Хочешь кусок пирога?

Майя вдруг поняла, что улыбается. Но не дежурной улыбкой, а настоящей - кривой, неловкой, мокрой от слёз. И пирог пах яблоками и корицей, и на полу прихожей было холодно, но почему-то стало тепло внутри.

«Может, - подумала она, - не всё так безнадёжно».

Потом пришёл Вениамин, запрыгнул на шкаф и потребовал, чтобы ему включили телевизор на канале с мышами. Влад спорил с ним полчаса, в результате кот всё равно победил и смотрел National Geographic, довольно жмурясь, пока люди внизу ели пирог и молчали.

Майя всё ещё чувствовала каждую иголку мира. Всё ещё было больно. Но впервые за долгое время боль была не одна.