Суженая для лешего. Укрощение строптивого

Глава 1. Крещенский переполох

За окном трещал мороз — такой лютый, что брёвна в стенах глухо постанывали. Но в натопленной горнице было тепло и спокойно. Пахло оплывающим воском, сушёной мятой и сладкими пирогами с брусникой. Полумрак разгоняли лишь несколько свечей, бросая на стены причудливые пляшущие тени.

Самое время для святочных гаданий.

Я сидела в кругу подружек в своём лучшем платье, до побеления пальцев вцепившись в косу. Дурная привычка: стоило заволноваться — руки сами тянулись к волосам. А как тут не волноваться? В тазу с водой медленно застывал воск, и я с замиранием сердца пыталась разглядеть в его очертаниях плотницкий топор. Или хоть стружку. Все мои мысли в тот вечер занимал Фрол-плотник — первый парень на деревне.

— Ой, гляди, Алёнка, у тебя медведь! — хихикнула Дуняша, самая бойкая из подружек, тыча пальцем в бесформенную восковую кляксу.

— Скажешь тоже — медведь, — я фыркнула, стараясь скрыть досаду, и закинула косу за спину. — Это сруб. Значит, к хозяйственному мужу. К Фролу!

Девичий смех рассыпался по горнице. Гадать на суженого было весело — но вскоре тени на стенах стали казаться слишком длинными, а вой ветра за окном — слишком тоскливым. И тогда Дуняша, любительница пощекотать нервы, понизила голос:

— А знаете, девоньки, чего в лесу творится? В Заповедном-то...

Повисла тишина. Мы разом вспомнили, что деревня наша стоит у самой кромки чащи.

— Говорят, проснулся Хозяин лесной, — зашептала Дуняша, округлив глаза. — Леший. Да такой лютый, какого деды наши не видывали. На человека-то и не похож вовсе: ростом до неба, вместо волос — мох седой да ветки, а когти — что серпы. Рыкнет — медведи со страху в берлоги забиваются.

Я снисходительно хмыкнула: ну и чушь! — но почему-то поплотнее закуталась в шаль.

— Спит он на голой земле, в сугробе, а ест сырое мясо, прямо с костями, — Дуняша явно упивалась нашим страхом. — И людей терпеть не может. Забредёт охотник в чащу — пиши пропало. Глянет на него Леший, дыхнёт морозом — и нет человека. Стоит на его месте трухлявый пень.

Кто-то из девушек испуганно охнул.

— Но хуже всего, — Дуняша подалась вперёд, и пламя свечи снизу осветило её лицо, — хуже всего, ежели ему девка приглянется. Молодых да румяных любит. Утащит в самую чащу — и поминай как звали. Была девка — стала нечисть лесная.

Я расхохоталась, разбивая наваждение.

— Ой, Дунька, ну и сказочница! Сырое мясо, когти-серпы... Это ж дикарь какой-то, а не Хозяин леса. Да и на кой лешему девки? Ему кикимор болотных мало?

Подруги облегчённо засмеялись. Морок рассеялся, снова запахло пирогами, а страшилки стали просто глупыми байками.

Но тут свеча затрещала и погасла, а за окном протяжно ухнул филин — и по спине у меня пробежал холодок. Пальцы сами нашли кончик косы. Конечно, ни в каких леших я не верила. Но в груди поселилась странная тревога, будто Заповедный лес подступил к самому порогу и прислушивается.

И тут дверь с грохотом распахнулась.

***

Девчата завизжали. Дуняша побледнела и чуть не опрокинула таз с воском.

— Алёнка! Алёнка, ты тут?! — раздался до боли знакомый ломающийся басок.

Я выдохнула. Никакой не леший.

В дверях стоял соседский Васька, друг моего братца. Весь в снегу, шапка набекрень, глаза круглые — дышит так, словно от самой столицы бежал без остановки.

— Васька? Ты чего всполошился? — нахмурилась я. — Случилось что?

— Алёнка... там... там это... — он никак не мог отдышаться. — Там Ванька твой!

Я похолодела. Иванушка. Ну конечно, кто же ещё. Если в деревне что загорелось, утонуло или сломалось — к бабке не ходи, в самой середине беды непременно сыщется мой младший братец.

— Что на этот раз? — я обречённо вздохнула. — Опять у старосты петуха с забора утащил? Или на спор в прорубь сиганул?

— Хуже! — Васька, наконец, отдышался и жалобно шмыгнул носом. — Мы на речку пошли. А там гуси-лебеди Ягины на льду сидели. Ну, Ванька и давай хорохориться — мол, взрослый уже, не боюсь я их, сейчас им перья-то повыщипываю! Стал снежками швыряться да дразниться. А они... они как взовьются! Налетели тучей, схватили его за тулуп — и в небо!

У меня потемнело в глазах.

Гуси-лебеди. Снова.

Давно это было, словно в другой жизни: мне десять, брату пять, я заигралась с подружками — а крылатые твари унесли его к Бабе-Яге. Тогда я чудом его вызволила. Но Иванушка-то вырос! Ему четырнадцатый год, усы пробиваются! И что за дурья башка — полезть дразнить волшебных птиц?

— И куда... куда они полетели? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— В Заповедный лес, — прошептал Васька, втягивая голову в плечи. — Прямиком туда.

В горнице стало тихо-тихо.

Все мои девичьи мечты — и Фрол, и сватовство, и свой дом — всё разом обратилось в пепел. Вместо гуляний — мороз и чудища. Вместо посиделок с милым — погоня.

Меня захлестнула такая досада, что захотелось сесть на пол и зареветь. Или стукнуть кого-нибудь. Желательно братца — но до него ещё добраться надо.

— Вот же... — процедила я сквозь зубы. Рука сама дёрнула косу так, что в глазах защипало. — Я ему уши надеру!

— Алёнушка, ты куда?! — ахнула Дуняша, когда я решительно шагнула к выходу. — С ума сошла? Ночь на дворе! Там же Леший! Сожрёт и костей не оставит!

— Пусть подавится, — буркнула я, сбрасывая нарядную шаль.

Стянула с крючка овчинный полушубок, натянула старые валенки, повязала платок потуже. Сердце колотилось, руки подрагивали — но внутри разгоралась упрямая злость. Если с этого дурня хоть волос упадёт — сама тех лебедей на подушки пущу!

— Сидите тут, — бросила я притихшим подружкам. — И матушке пока ни слова, у неё сердце слабое.

Толкнула тяжёлую дверь — и шагнула в метель. Крещенский мороз ущипнул лицо. Впереди чернела стена Заповедного леса. Что ж... вот и проверим, правду ли люди про Хозяина сказывают. И есть ли он вообще.

***

Я бежала по заснеженной улице. Морозный воздух драл горло, колючий снег бил в лицо, полы полушубка хлопали по ногам. Шаль то и дело сползала — я машинально поправляла её, проваливаясь в сугробы.

Деревня справляла Святки. Почти в каждой избе дрожал огонёк свечи, девичий смех долетал сквозь ставни. А мне — только собачий брех да вой метели.

На окраине мелькнула изба Фрола. Сердце кольнуло: завтра он придёт на рынок, станет высматривать меня в толпе — а меня и след простыл. И поди объясни потом, куда я подевалась в крещенскую ночь...

Чем ближе подступал Заповедный лес, тем быстрее таяла моя храбрость.

Слова Дуняши, над которыми я так беспечно смеялась в тёплой горнице, теперь стучали в висках.

«Ростом до неба... когти — что серпы...»

А если правда?

Впереди заскрипела сосна — и мне почудился утробный рык. Я сглотнула. А вдруг не сказки это? Вдруг он и впрямь там, во тьме, поджидает?

«Дыхнёт морозом — и стоит пень...»

Иванушка, дурень! Ну что тебе на печи не сиделось?!

Я остановилась на самой границе. Здесь заканчивался наш мир — обжитой, понятный — и начинался чужой. Деревья стояли так тесно, что сплетались ветвями в сплошной чёрный свод. Ни огонька, ни тропки. От леса веяло такой древней, глухой силой, что ноги сами просились назад — домой, под тёплое одеяло, к материнскому голосу.

Но нельзя. Где-то там, в этой тьме — Иванушка. Совсем один.

Я зажмурилась. Простила мысленно матушку за все обиды, попрощалась с родной избой, с Фролом... Всё. Сейчас выйдет из чащи Хозяин, сгребёт когтистой лапой — и поминай как звали.

Сжала кулаки. Глубоко вдохнула. И шагнула под кроны.

В тот же миг метель стихла — будто кто невидимый захлопнул дверь. Навалилась такая тишина, что я слышала собственное дыхание. Только снег поскрипывал под валенками.

Лес молчал. Слушал. Ждал.

Внезапно впереди мелькнула тень.

Я застыла. Сердце оборвалось.

Вот оно.

Началось.

***

Сугроб у корней старого дуба шевельнулся. Из-за ствола шагнула высокая фигура.

Я зажмурилась, втянула голову в плечи — и приготовилась к худшему.

Тишина.

Ни рыка, ни ледяного дыхания в лицо. Только собственное сердце грохочет в ушах.

Я осторожно приоткрыла один глаз. Потом второй. И обмерла.

Передо мной стояло вовсе не чудище с клыками и когтями-серпами. На утоптанном снегу, скрестив руки на груди, застыл... человек? Высокий, широкоплечий, в странном кафтане, будто сшитом из еловых лап, коры и сухих трав. Из-за пояса, сплетённого из корней, торчал охотничий нож.

Он и впрямь был косматый — густые волосы падали на глаза, борода скрывала пол-лица. Дикарь дикарём. Взгляд такой хмурый и недобрый, что я попятилась.

Но тут он поднял голову, и лунный свет упал ему на лицо.

Я забыла, как дышать.

Глаза. Человеческие, живые. И такого цвета, какого я в жизни не видала — светлые, прозрачные, будто вода в роднике. Они смотрели на меня с тем же изумлением, с каким, верно, и я глядела на него.

Никаких когтей. Никаких клыков. Никакой гнилой коры вместо кожи — просто обветренное лицо, заросшее бородой.

«Ростом до неба, значит?» — пронеслось в голове. Да он всего-то на голову выше Фрола!

Я стояла разинув рот, как последняя дурёха. Хозяин леса, гроза округи, похититель девиц — оказался хмурым парнем в чудном одеянии.

Совсем не таким, каким я его себе представляла.

Я тряхнула головой, сбрасывая наваждение. Некогда разглядывать его глаза, пусть и невиданные. Кто бы он ни был — леший, не леший — время уходило. А чего ждать от этого лесного жителя, я не ведала.

— Эй... — голос дрогнул, но я упрямо вскинула подбородок. — Мне к Яге надо. Её гуси братца моего унесли. Пропусти по-хорошему. А лучше — дорогу покажи.

Хозяин нахмурился. Смерил меня тяжёлым взглядом с головы до ног.

— Одна в лесу пропадёшь, — сурово ответил он, и голос у него оказался низким, рокочущим, как скрип вековых крон. — А я не поведу.

Отвернулся — мол, разговор окончен.

Но вдруг замер. Медленно обернулся.

Его неземные глаза скользнули по мне, и в этом взгляде внезапно вспыхнула какая-то совершенно дикая мысль. Я даже отступить не успела. Молниеносный бросок — и сильные руки сгребли меня в охапку.

— Пусти! — я забилась, закричала, молотя кулаками по его мохнатому кафтану. — А ну, пусти, ирод лесной! Помогите!

Но он не слушал.

Игнорируя мои вопли, дикарь развернулся и решительно потащил меня прямиком в непроглядную, чёрную чащу.

Глава 2. Странная помолвка

Лес вокруг нас жил.

Стоило дикарю ступить в сугроб, как ветки орешника сами собой раздвигались, пропуская его, а меня так и норовили хлестнуть по лицу.

— Куда ты меня тащишь?! — я колотила кулаками по его спине, пыталась ухватиться за проплывающие мимо стволы, но пальцы лишь скользили по коре. — Пусти, кому говорю! Мне надо брата спасать!

Но похититель молчал. Он шагал широко, не оглядываясь, только крепче прижимал меня к плечу широкой рукой.

Мы шли недолго, но я успела промёрзнуть до костей и охрипнуть от крика. Вдруг деревья расступились. Я ожидала увидеть избушку на курьих ножках или мрачную пещеру, но перед нами возвышался дуб. Не просто дерево — настоящая гора древесины, крона которой терялась где-то в снежной мути ночного неба. Корни его, толщиной с добрый дом, выпирали из-под земли, образуя причудливые арки.

Леший — или кто он там был — рывком сбросил меня с плеча и поставил на ноги у расщелины между корнями.

— Входи, — прорычал он.

— И не подумаю! — огрызнулась я, пошатнувшись на затёкших ногах.

Он молча подтолкнул меня в спину. Пришлось нырнуть в темноту, чтобы не упасть носом в снег.

Внутри оказалось неожиданно просторно и тепло. Пахло сушёными грибами, прелой листвой и почему-то липовым мёдом. Стены заменяла живая древесина, а вместо пола лежала утоптанная земля, усыпанная хвоей. Посреди этого логова в углублении тлели угли, не давая дыма, но разливая вокруг мягкий, красноватый свет.

— Явился, окаянный, — проскрипел голос, от которого с потолка посыпалась труха.

Я вздрогнула и попятилась, едва не наступив на ногу своему похитителю. Из полумрака, прямо из переплетения корней, отделилась фигура.

Если мой конвоир был похож на человека, хоть и одичавшего, то этот старик напоминал оживший пень. Борода у него была зеленовато-серой, словно мох, нос — сучковатым, а на голове вместо шапки гнездилась какая-то ветошь. Он сел на выступ стены, и, казалось, мгновенно в него врос.

— Где тебя черти носят? — Старик грозно сдвинул брови, похожие на кусты можжевельника. — Я уж думал, волки тебя задрали. Или лесорубы.

Дикарь, ещё минуту назад такой грозный, вдруг ссутулился и шагнул вперёд, заслоняя меня плечом.

— Дела были, батя.

— Дела у него! — Старик крякнул. — А тут Кикимора опять прибегала. Визжала так, что у меня все белки разбежались. Говорит, ты от неё бегаешь, нос воротишь. Грозилась болото разлить до самого березняка, коли свадьбу не сыграем к весне.

Я переводила взгляд с одного чудища на другое. Свадьба? Кикимора? Куда я попала? Надо было бежать, пока они ругаются, но ноги от страха приросли к полу.

— Не будет свадьбы, — буркнул леший.

— Это как же не будет? — Старик начал подниматься, и теперь я увидела, какой он огромный. — Слово дано! Род болотный с лесным породниться должен! Или ты хочешь, чтобы она нам все тропы тиной затянула?

— Не будет, потому как занято моё сердце, — громко, с каким-то отчаянным вызовом выпалил леший. — Вот. Невесту притащил.

Он шагнул в сторону и дёрнул меня за рукав, выставляя на обозрение, как мешок с репой.

Я поперхнулась воздухом.

— Чего? — только и смогла выдавить я.

Старик замер. Его маленькие, тёмные глазки-бусинки уставились на меня. Он подошёл ближе — тяжело, переваливаясь, скрипя суставами. Протянул руку, похожую на корягу, и бесцеремонно повернул мою голову к свету, рассматривая лицо.

— Человеческая, что ли? — недоверчиво протянул он. — Тощая больно. И глаза перепуганные.

— Зато смирная, — соврал «жених», не моргнув глазом. — И хозяйственная.

— Смирная? — Я, наконец, обрела дар речи и вырвалась из хватки старика. — Да вы что, белены объелись? Какая я тебе невеста?! Я тебя первый раз вижу, чучело ты огородное!

Старик вдруг расплылся в улыбке — жутковатой, щербатой, но искренней.

— Ишь ты! Голосистая. Не то что та, болотная, — всё пищит да жалуется. — Он довольно хлопнул себя по колену. — Ну, Елисейка, удивил. Коли так — пусть живёт. Всё лучше, чем с жабами родниться. Человеческая кровь — она горячая, живая.

Елисейка? Его зовут Елисей? Имя было слишком человеческим, слишком мягким для этого угрюмого детины.

Я открыла рот, чтобы высказать всё, что думаю об их семействе, о свадьбах и о том, куда им стоит пойти вместе с их Кикиморой, но тут стены дрогнули. По корням прошёл низкий гул, словно земля тяжело вздохнула.

Старик встрепенулся, приложил большое ветвистое ухо к стене.

— Опять медведь-шатун на дальней границе буянит, — он недовольно цокнул языком. — Спасу нет. Ладно, молодые. Обживайтесь. А я пойду, порядок наведу. Вернусь — проверю, как наша невеста печь топить умеет.

И он исчез. Просто шагнул в стену, и кора сомкнулась за его спиной, будто его и не было.

Мы остались одни.

Я медленно повернулась к Елисею. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня исподлобья.

— Ну, — тихо начала я, чувствуя, как злость вытесняет страх. — Сейчас ты меня отпустишь. И покажешь дорогу назад. Или я твоему батюшке расскажу, какая я «смирная». Я тебе тут такой бунт устрою — Кикимора ангелом покажется.

— Не расскажешь, — спокойно ответил он.

— Это почему же?

— Потому что тогда я тебя ни к какой Яге не поведу.

Я замерла. Иванушка. Гуси-лебеди.

Елисей подошёл ближе. Теперь без елового тулупа, в одной рубахе, подпоясанной верёвкой, он казался ещё шире в плечах.

— Слушай меня, Алёна, — сказал он жёстко. — Мне эта женитьба нужна не больше твоего. Батя наседает, с болотом нас свести хочет. Если узнает, что ты не невеста, а так, мимо проходила — вышвырнет тебя в снег, а меня к Кикиморе под венец погонит.

Он сел на чурбак, заменявший лавку, и начал стягивать промокшие лапти.

— Предложение у меня такое. Ты до конца зимы изображаешь мою суженую. Ведёшь хозяйство, батю ублажаешь пирогами, не ноешь. А я тебя за это к Яге проведу.

— До конца зимы? — ужаснулась я. — У меня брата съедят за это время!

— Не съедят. Яга детей не ест, она их... к делу приставляет. — Он неопределённо махнул рукой. — Но сама ты до неё не доберёшься. Лес сейчас дикий, чужаков не жалует. Замёрзнешь через версту. Или волки съедят. А я тропы знаю. Проведу.

Он поднял на меня свои странные прозрачные глаза.

— Решай. Либо ты моя невеста — и мы спасаем твоего братца. Либо иди на все четыре стороны. Дверь там.

Глава 3. Двое в комнате

— Ладно, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как слова горчат на языке. — Будет тебе невеста. Но запомни, леший: если хоть волос с головы брата упадёт, или ты меня обманешь — я тебе этот дуб на лучины распущу. Своими руками.

Елисей лишь хмыкнул, ничуть не испугавшись моей угрозы.

— Договорились.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, — видимо, полагая, что я потащусь следом. И я потащилась, злясь на себя за это.

Снаружи дуб выглядел как дуб. Ну, огромный — да. Ну, древний — конечно. Но всё же дерево, а не терем. Я ожидала, что внутри будет дупло, тесное и тёмное, пропахшее прелой листвой.

Я ошиблась.

За грубым лазом в корнях открылся коридор — настоящий, с земляными стенами, переплетёнными корнями, и потолком, достаточно высоким, чтобы Елисей шёл, не пригибаясь. Коридор ветвился. Уходил вниз. Уходил в стороны. По стенам тлели зеленоватые огоньки — не огонь, не светляки, что-то лесное, чему я и названия не знала.

— Сколько тут комнат? — вырвалось у меня.

Елисей дёрнул плечом, не обернувшись.

— Не считал.

Я заглянула в один из проёмов — просторная зала, потолок теряется в переплетении ветвей. В другой — что-то похожее на кладовую, заставленную горшками. В третий я сунуться не успела: Елисей свернул, и я побоялась отстать и заблудиться в этом странном дереве.

Он привёл меня в комнату — тесную, низкую, пропахшую смолой и сухим мхом. Одну. На двоих.

— Отец велел, — бросил Елисей, заметив мой взгляд. — Невеста должна показать, чего стоит. Хозяйство вести, очаг держать. — Он усмехнулся. — Так что живём вместе. Пока не решит, что ты сгодилась.

Я огляделась.

Ни занавески, ни перегородки, ни намёка на приличие. Земляной пол, корни по стенам, и тот же зеленоватый свет — тусклый, как гнилушка.

Зато на стенах висели портреты.

Я моргнула, решив, что мне мерещится, но нет — самые настоящие портреты, нацарапанные на бересте и вставленные в рамки из коры. На одном Елисей стоял бок о бок с Кощеем — оба хмурые, оба в чём-то меховом, и если бы не подпись корявыми буквами, я бы не сразу разобрала, кто из них кто.

На другом он позировал со здоровенным кубком в руке, грудь колесом, патлы дыбом — и выражение лица такое победное, будто одолел Змея Горыныча. Хотя судя по резной надписи внизу, кубок был за что-то вроде «Лучший рёв на ночь Купалы». Или «Самая косматая борода Зачарованного леса».

Вот дела!

Я перевела взгляд с портрета на оригинал. Оригинал был хуже. Волосы — спутанные космы, торчащие во все стороны, с застрявшими в них хвоинками, парой сухих листьев и чем-то подозрительно похожим на паутину. Борода — не борода даже, а заросли, из которых выглядывал нос и поблёскивали глаза — единственное, что напоминало о том, что передо мной всё-таки существо разумное, а не куст, научившийся ходить.

Елисей небрежно кивнул на кучу еловых веток в дальнем углу, прикрытую потёртой шкурой.

— Спать будешь там. И не храпи. Я чутко сплю.

Я открыла рот, чтобы сказать ему всё, что думаю о нём, о Лесном духе и о еловых ветках, — но осеклась. Потому что Елисей стянул через голову рубаху, швырнул её в угол и растянулся прямо на земле. На голой земле. Без подстилки, без подушки, без ничего. Как зверь, нашедший удобное место под кустом. Только куста не было.

Он закрыл глаза, и я решила было, что уснул, — но из коридора вбежала лисица. Мелкая, рыжая, с подпалиной на боку. В зубах она тащила что-то тёмное, бесформенное, и когда бросила это у ног Елисея, я поняла — мясо. Сырое.

Елисей сел, взял кусок и впился зубами — как в краюху хлеба. Покосился на меня.

— Будешь?

И протянул второй кусок.

У меня свело желудок — не от голода.

— Нет. Спасибо. Я ем за столом. И… не это.

Елисей пожал плечами — мол, как хочешь — и вгрызся снова. Лисица улеглась рядом, пристроила морду ему на колено. Он кинул ей обрезок — цапнула на лету.

Семейный ужин.

Я отвернулась, села на лежанку — ветки кольнули сквозь шкуру — и уставилась в стену.

Вот, значит, как. Вот моя новая жизнь. Жених, который спит на голой земле, ест сырое мясо и рычит на лисиц. Комната без двери. Кровать из еловых лап. И я — невеста, которая должна ещё доказать, что «сгодилась».

С ума сойти…

Я подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом. В горле стоял ком, глаза жгло, и очень хотелось разреветься — громко, по-детски, навзрыд. Чтобы кто-нибудь услышал, пришёл и сказал: «Всё, хватит, пойдём домой».

Но никто не придёт. Дом далеко. А Иванушка — ещё дальше.

Вот так я и сидела, пока Елисей не уснул. А засыпал он как зверь — мгновенно, не ворочаясь. Дыхание выровнялось, стало тяжёлым. Лисица свернулась у его бока.

Тогда я подняла голову.

Хватит.

Вытерла глаза — зло, быстро. Вдохнула. Выдохнула.

Если Лесной дух хочет проверить, какая из меня хозяйка, — пусть проверяет. Если ему нужна невестка, которая умеет вести дом, — он её получит. Но невестка — это полдела.

Я глянула на Елисея. На спутанные космы, засохшую кровь на подбородке, босые ноги в земле.

Жениха тоже придётся привести в порядок.

Глава 4. Леший сопротивляется

Первая брачная ночь в дупле векового дуба представлялась мне как-то иначе. Ну, хотя бы с лавкой, застеленной чем-то помягче еловых веток. И желательно без присутствия нечёсаного лешего, который, судя по запаху, в последний раз видел воду ещё при царе Горохе.

— Значит так, суженый, — я решительно упёрла руки в бока. — Если ты собираешься спать здесь, то делать ты это будешь исключительно в чистом виде. И на ложе, а не на голом полу, как пёс бездомный.

Елисей, растянувшийся прямо на утоптанной земле и с аппетитом обгладывавший какую-то подозрительную кость, замер. На его заросшем лице отразилось такое искреннее недоумение, будто я предложила ему сжевать собственные лапти.

— Чего? — пророкотал он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я чист. Утром в снегу валялся. А пол — он земля, земля чистая. Вон ложе еловое — туда и ступай. А меня не трогай.

— Валяться в снегу и мыться — разница велика. От тебя разит старой берлогой, мокрым псом и тоской болотной.

— Тогда на ложе том мы оба спать будем, как мужу с женой положено, — он ухмыльнулся. — Не на разных же углах ночевать.

— Ещё чего! — Я аж поперхнулась. — Ты мне не муж. Сперва к ключу. Потом поговорим о том, где ты спать будешь.

— Не пойду, — он упрямо вздёрнул подбородок. — Вода ледяная. Я дуб сторожу, а не моржом работаю. И не грязь это — лесная броня. Леший я или кто? Не хочу мыться. Да и зачем? Через два дня опять тем же духом пропахну.

— Через два дня помоешься снова. А сейчас — ступай к ключу.

Я шагнула к нему, и Елисей невольно подался назад.

— Не подходи…

— Либо ты идёшь к ключу своими ногами, — я понизила голос до шёпота, — либо я тебя туда волоку за бороду. И тогда, клянусь, вымою с песком. Вместе с этой твоей лесной бронёй.

Он засопел, заворочался, глянул на своё обжитое место на полу — потом на меня. В моих глазах, видать, прочёл что-то такое, отчего спорить расхотелось.

Я сунула ему в руки обмылок — всегда с собой носила — и выставила за порог. Елисей что-то рычал себе под нос про «деревенских привередниц» и «дурные бабьи выдумки», но под моим тяжёлым взглядом всё же поплёлся к ельнику, унося с собой и недогрызенную кость, и ворчание.

Я огляделась. Значит, здесь мне теперь жить.

Дупло было просторным — в человеческой избе и то теснее бывает. Но на этом достоинства заканчивались. По углам громоздились какие-то коряги, связки сухих кореньев, пучки трав — то ли лечебных, то ли просто забытых. У стены темнела куча тряпья, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся старыми мешками. Пахло прелой листвой, зверем и чем-то кислым.

Еловое ложе, на которое меня так любезно отправляли спать, представляло собой охапку лапника, кое-как наваленную у дальней стены и прикрытую медвежьей шкурой, засаленной до хруста. Рядом — ещё одна куча веток поменьше.

Нет уж.

Я засучила рукава.

Сперва — мусор. Обглоданные кости полетели за порог, следом — какие-то ореховые скорлупки, огрызки, клочья непонятной шерсти. Потом взялась за спальные места. Шкуру вытащила наружу, выбила об дуб так, что с ветвей посыпался снег. Старый лапник выгребла и раскидала — от него несло затхлостью. Нарезала свежих еловых веток, благо ельник рядом, и выстелила два ложа, щедро и густо. Шкуру — мехом вверх — для меня. Хозяин обойдётся. Из мягкого сухого мха, что нашёлся в одном из мешков, соорудила подобие подушки.

Теперь — главное.

Лежанку Елисея я устроила у противоположной стены. Между нами теперь было достаточно расстояния, очаг посередине и моё решительное намерение это расстояние сохранить. Вместо подушки пристроила туго свёрнутый мешок. Сойдёт.

Напоследок смахнула паутину с потолка, разворошила золу в очаге и подбросила сухих щепок. Огонь занялся быстро, и дупло сразу стало будто меньше и уютнее. Плясали тени по деревянным стенам, тянуло дымком, потрескивали угольки.

Я села на своё ложе — пружинило мягко, пахло хвоей — и только тут позволила себе выдохнуть.

Ладно. Жить можно.

Когда дверь скрипнула, я невольно выпрямилась. Нет, Елисей не превратился в прекрасного принца в расшитом кафтане. Но теперь от него пахло морозом, хвоей и — совсем чуть-чуть — моим мылом. Мокрые волосы облепили плечи, с бороды капало. Он остановился на пороге, поёжился и окинул дупло недоверчивым взглядом — видно, заметил перемены.

— Довольна, язва? — тихо проговорил он, стряхивая воду с рук. — Чуть хвост не отморозил.

— Нет у тебя хвоста. Зато теперь на человека похож, — я кивнула на его лежанку у дальней стены. — Ложись. Там свежий лапник.

Елисей хмыкнул, но спорить не стал. Прошлёпал к своему месту, повозился, устраиваясь, и затих. Я легла тоже, натянув край шкуры до подбородка. Между нами потрескивал догорающий очаг, и это почему-то успокаивало.

Тишина.

Сказать, что я была смущена — ничего не сказать.

Я лежала, глядя в тёмный потолок, и думала, что никогда прежде не ночевала в одной комнате с парнем. Пусть даже с лешим. Пусть даже на разных концах этой комнаты.

— Елисей? — тихо позвала я.

— М? — донеслось из темноты.

— Спасибо, что не съел меня сегодня.

Пауза. Потом — хриплый смешок.

— Завтра съем. Спи уже, хозяйка.

Я закрыла глаза. Завтра нужно будет разведать, где тут вода для готовки. И уговорить его сварить нормальный суп вместо этих обглоданных костей. Хотя судя по сегодняшнему, уговаривать придётся долго.

Ничего. Я упрямая.

Не послушает — налысо подстригу.

Глава 5. Леший учится

Утро в заповедном лесу наступило внезапно — вместе с бесцеремонным солнечным лучом, который пробился сквозь заиндевевшее оконце и ткнул меня прямо в глаз. Я потянулась, едва не скатившись со своего импровизированного ложа, и тут же наткнулась взглядом на Елисея.

Мой суженый-ряженый времени зря не терял. Он сидел на корточках в углу и с сосредоточенным видом пытался разгрызть здоровенную сосновую шишку. Судя по выражению его лица, шишка активно сопротивлялась.

— Доброе утро, лесное чудо, — я села, приглаживая растрепавшиеся волосы. — Ты это серьёзно? На завтрак у нас сегодня подножный корм?

Елисей вздрогнул, едва не проглотив чешуйку, и хмуро посмотрел на меня.

— Лес даёт то, что даёт, — буркнул он. — Вкусно. Полезно. Для зубов хорошо.

— Для зубов, может, и хорошо, а для желудка — сомнительно, — я решительно поднялась. — Так, подожди здесь. Мне нужно умыться и найти что-нибудь поесть. В этом дубе ведь должна быть кухня?

Елисей неопределённо махнул рукой куда-то вдаль.

Я привела себя в порядок — вода нашлась в выдолбленном из древесного нароста рукомойнике — и двинулась на поиски. Лестницы, переходы, бесконечные коридоры в толще древесины… Кухню я учуяла раньше, чем увидела: из-за округлой двери тянуло дымком и чем-то хлебным.

Внутри оказалось просторное дупло с очагом, полками, уставленными горшками, и связками сушёных трав под потолком. За широким столом суетилась пожилая белка в переднике — впрочем, нет, скорее это была невысокая сухонькая женщина с такими быстрыми движениями, что поневоле вспоминались именно белки.

— Мне нужен завтрак, — заявила я с порога. — На двоих. Пироги, если есть. Что-нибудь посущественнее. И мёд.

Женщина окинула меня взглядом, в котором смешались удивление и любопытство, — но спорить не стала. Через несколько минут я уже поднималась обратно, прижимая к себе деревянный поднос с ещё тёплыми пирогами, куском копчёного сала и горшочком мёда.

Ну вот, едят ведь нормальную еду. И в кого Елисей такой уродился?

— Садись за стол. Ну, то есть на этот пень, — я водрузила поднос перед Елисеем. — Будем завтракать как люди, а не как белки-переростки.

Елисей смотрел на еду с опаской, будто она могла на него наброситься. Когда я вручила ему деревянную ложку, чтобы он зачерпнул мёда, начался настоящий цирк.

Его огромные пальцы сжимали тонкую ручку так, будто это было метательное копьё. Раздался сухой хруст — и верхняя часть ложки сиротливо повисла на щепке.

— Опять сломалась, — сказал он с таким видом, будто ложки в этом доме сами собой ломались — одна за другой, словно по уговору.

— Ты бы ещё её зубами попробовал, — вздохнула я. — Смотри на меня и повторяй. Нежно, Елисей. Ложка — это не враг, её не нужно душить.

Под моим неотступным надзором он всё-таки донёс мёд до рта, не разворотив при том жилища. Смотреть, как этот дремучий великан старается, было даже умильно — пока я не решила, что время браться за следующий урок в деле его очеловечивания.

— Ну, с пропитанием управились. Теперь займёмся твоим… наружным видом.

Елисей помрачнел.

— Не надо, — буркнул он и отодвинулся, будто я замахнулась на него не гребнем, а мечом.

— Надо, — отрезала я. — Ты сам привёл меня сюда, и я обязательно сделаю из тебя человека. А не желаешь — так я уйду. И без тебя до Яги доберусь. Мне в лесу не впервой. А ты женись на Кикиморе.

Я даже встала — для убедительности. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах мелькнуло что-то, подозрительно похожее на испуг.

— Сядь, — глухо попросил он. — Никуда не надо. Делай… что там надобно.

— Вот так бы сразу, — я села обратно и с видом полководца, выигравшего битву, оглядела поле предстоящих работ.

— Опять калечить вздумала, — проворчал он. — Мало тебе было ледяной воды вчера?

Я не выдержала. Смех просто брызнул из меня, заполняя всю тесную комнату. Я хохотала до слёз, представляя, как грозный хозяин леса, которого боятся дикие звери, не совладал с ледяной водой.

— Елисей, я просто подровняю тебе шевелюру и бороду, чтобы ты не был похож на стог сена после наводнения!

Но договорить я не успела — он уже вскарабкался на верхний ярус, забившись в какой-то закуток среди ветвей, точно медведь, загнанный на дерево собаками. Дуб-то был изнутри весь в переходах и полках, и Елисей, при всей своей громадности, умудрился втиснуться наверх так, что торчали только босые ступни.

— Вот ведь дитя лесное, — я упёрла руки в бока и задрала голову. — Слезай, не то хуже будет.

Ступни не шевельнулись.

— Елисей. Или ты слезаешь, или я ухожу. Прямо сейчас.

Тишина. Потом наверху раздалось сопение, кряхтение и треск — дуб содрогнулся, — и он нехотя сполз обратно, угрюмый, как грозовая туча.

— Ладно уж, — процедил он, исподлобья глядя на меня. — Только быстро.

На кухне, среди прочей утвари, я приметила острые портновские ножницы — откуда они взялись в дупле у лесного затворника, оставалось только гадать. Впрочем, кухарка, когда я спросила, лишь пожала плечами: «Со старых времён лежат. Бери, коли сгодятся».

Сгодились.

Елисей сидел на пне, зажмурившись, точно ждал казни. Я осторожно взяла первую прядь — жёсткую, спутанную — и принялась за дело. Он вздрагивал от каждого щелчка, но терпел.

Когда я, наконец, отступила на шаг, чтобы оглядеть работу, то замерла.

Раньше, за грязью и космами, я толком не видела его лица. А сейчас оно открылось — скуластое, резкое, с упрямым подбородком и неожиданно красивым ртом. Но главное — глаза. Яркие, чистые, цвета первых весенних фиалок, что пробиваются сквозь остатки снега.

— У тебя глаза… — начала я и осеклась.

Елисей замер, глядя на меня снизу вверх. Весь его боевой задор куда-то делся. Мы просто смотрели друг на друга, и мне вдруг стало не до смеха. В воздухе повисло что-то странное — отчего захотелось смущённо отвернуться, или, наоборот, шагнуть ближе.

Но тут снаружи, прямо под стенами дуба, раздался протяжный, леденящий душу вой. Один голос, второй — а затем целый хор. Это не было похоже на обычную волчью перекличку. В этом звуке слышалась злоба и какой-то неживой, нутряной холод.

Елисей мгновенно подобрался. Фиалковые глаза потемнели, стали почти чёрными.

— Волки, — коротко бросил он.

Глава 6. Волчий круг

— Погаси-ка свет, — бросил он коротко.

Я не стала спорить. Схватила плошку с лучиной и ткнула её в ведро с песком. Темнота навалилась разом — густая, плотная, словно кто-то накинул на дерево одеяло. Пахло дымком и тревогой. Единственным светом осталось тусклое, синеватое пятно от крошечного оконца под потолком — луна пробивалась сквозь мутное стекло, но толку от неё было чуть.

— Что это? — шепнула я.

— Стая, — Елисей подошёл к двери, прижался ухом к дереву. Постоял так — спокойно, как слушают дождь. — Чуют, что отца нет. Решили проверить, кто в доме остался.

Снаружи снова раздался вой — протяжный, низкий, от которого заныли зубы. Я невольно отступила вглубь комнаты. Елисей даже не дрогнул. Отлепился от двери, прошёл к стене и развалился на пне.

— А отец… он скоро вернётся?

— Не сегодня. — Елисей повернулся ко мне. — Ты боишься?

— А как тут не испугаться-то?

Леший пожал плечами, словно речь шла о пустяке.

— Если боишься, я их прогоню.

Голос ровный, будто предлагал подбросить дров в печь. Ни тени тревоги. Ни тени сомнения. Стая за стеной для него была не опаснее стайки воробьёв.

А у меня холод пополз по спине под рубаху. Одни. Посреди Заповедного леса, в деревянной скорлупке.

Когти заскребли по стене — совсем рядом, у самого угла. Я вздрогнула, прижала ладонь к груди. А Елисей шагнул к окну и глянул в щель между ставнями — без спешки, с ленивым прищуром, как смотрят на надоедливых дворовых собак.

— Четверо, — сказал он тихо. — Молодые. Глупые.

— Прогони, — попросила я, и голос предательски дрогнул. — Пожалуйста.

Елисей обернулся. В синеватом лунном свете блеснули глаза.

— Ладно. Раз ты просишь. Но тогда — условие.

Я замерла.

— Какое ещё условие?..

— Кафтан мой оставишь в покое, — он кивнул на еловый кафтан, брошенный на лавку. Тот, что пропах хвоей и лесной прелью, с жёсткими иглами, вплетёнными прямо в ткань. Я едва уговорила его снять эту дикость, пока стригла ему бороду. — Не выбросишь. Не спрячешь. Не сожжёшь.

Снаружи снова взвыл зверь — длинно, тоскливо. Второй подхватил, третий. Стены задрожали мелкой дрожью.

Я сглотнула.

— Ладно. Носи. Только почистить дай — он же весь в смоле и трухе. Хотя бы выбью да проветрю. Иначе от тебя пахнет как от поленницы.

Елисей хмыкнул. Видно, такого уговора не ждал — думал, стану спорить. А я, если честно, испугалась не на шутку.

— Идёт, — сказал он коротко и двинулся к двери. — Стой здесь. Носа не высовывай.

Снял засов одной рукой. Толкнул тяжёлую створку в темноту — спокойно, как выходят поутру за водой. С порога пахнуло холодом, мокрой шерстью и чем-то кислым, звериным.

Вой оборвался разом — точно отрезало.

И по тому, как он шагнул за порог — не оглянувшись, даже не помедлив, — я поняла: боялась здесь только я.

Дверь осталась приоткрытой. Тянуло стужей. Я знала, что он велел стоять на месте. Знала — и всё равно на цыпочках подобралась к щели между корнями.

Сперва — только синий снег и чёрные стволы деревьев. А потом тьма шевельнулась.

Их было не четверо. Жёлтые огни вспыхивали и гасли в подлеске — пара здесь, пара там, ещё и ещё. Тени скользили по сугробам бесшумно, как дым. Волки брали дуб в кольцо, смыкали осаду, и кольцо это было куда шире, чем Елисей думал.

Один — огромный, в холке мне по грудь, — вышел на прогалину. Сел. Задрал морду к луне. Вой ударил по ушам так, что заныли зубы и дрогнуло что-то в самом нутре, там, где сердце.

— Они не уйдут, — прошептала я. Ноги сделались ватными. — Боже, они же нас съедят…

Елисей стоял на пороге. Без палки. Без ножа. Без ничего. Он расправил плечи — и вдруг стал больше, шире, выше, заполнив собой весь дверной проём. Над головой заскрипели ветви — протяжно, гулко, будто дуб потянулся следом за хозяином.

Вожак оскалился и шагнул вперёд. Шерсть на загривке встала дыбом.

И тогда Елисей ответил.

Из его груди вырвался рокот — глубинный, утробный, похожий на камнепад на речном берегу. Низкий гул, от которого у меня всё сжалось внутри, а с ветвей над нами лавиной осыпался снег. Так ревёт медведь, поднятый из берлоги посреди зимы. Так стонут вековые сосны, когда буря выворачивает их с корнем.

Голос Леса. Голос того, кто здесь хозяин.

Вожак прижал уши. Попятился — грузно, неловко, как щенок, которого ткнули мордой в пол. Жёлтые огни в подлеске дрогнули, замигали. Елисей шагнул с порога прямо на снег — босой, в одной рубахе, — и рявкнул снова, коротко и властно.

Стая рассыпалась. Тени метнулись в чащобу, ломая наст, путаясь в буреломе. Скулёж покатился прочь и затих где-то далеко, за оврагом.

Елисей постоял ещё — прислушиваясь, вглядываясь в темноту. Потом спокойно вернулся, захлопнул дверь и задвинул засов.

Я сползла по стене на лавку, чувствуя, как мелко дрожат колени. Сердце колотилось где-то в горле, никак не желая угомониться.

Елисей повернулся ко мне. Грудь его всё ещё ходила ходуном, в глазах догорал дикий, нездешний огонь — но, увидев моё лицо, он моргнул. Раз, другой. Звериное схлынуло, как вода с камня, и осталась растерянность.

Он переступил с ноги на ногу, сунул руки за пояс, вытащил, скрестил на груди — явно не знал, куда их деть. Только что был грозным наследником лесного духа, от рыка которого сыпался снег с деревьев, а теперь снова превратился в нескладного парня, слишком большого для тесной комнаты.

— Ну… это… — пробасил он, отводя взгляд. — Ушли они. Не бойся.

Я выдохнула. Попробовала унять дрожь, стиснув пальцы на краю лавки.

— Я и не боюсь. Просто замёрзла.

Он нахмурился. Огляделся — быстро, цепко, будто искал, чем бы помочь, и злился, что ничего подходящего не находит. Потом лицо его просветлело. Он метнулся к своим мешкам в углу, зашуршал там сухой травой и берестой и вернулся, держа что-то в пригоршне.

— На вот, — он ссыпал мне на колени горку сосновых шишек. Сухих, серых, прошлогодних. — Поешь и согреешься.

Я уставилась на шишки. Потом на Елисея.

— Чего?..

— Поешь, говорю. Помогает. Когда страшно или тоскливо — самое то.

Он взял шишку из кучки, сунул в рот и с хрустом — от которого у меня свело челюсти — откусил половину. Принялся жевать, задумчиво глядя в потолок, как человек, наслаждающийся лакомством.

Это было так нелепо после всего — после воя, после ужаса, после его нечеловеческого рыка, — что из горла вырвался смешок. Потом ещё один. И ещё.

Елисей перестал жевать. Посмотрел на меня с подозрением.

— Ты чего?

Я расхохоталась — в голос, до слёз, зажимая рот ладонью и тут же отнимая её, потому что смех не слушался.

— Елисей! Ты… ты правда думаешь, что люди едят дерево?!

— А чего нет? — он обиженно сплюнул кусок чешуйки на ладонь, повертел и положил на стол. — Там семена внутри. Жирные. Полезные.

— Семена — это орешки! Их лущить надо, понимаешь? Вышелушивать! А ты… ты грызёшь их как бобёр!

Я схватила шишку, постучала ею по лавке.

— Слышишь? Каменная же! У тебя что, зубы железные?

Он посмотрел на меня. На шишку. Снова на меня. До него начало доходить. Уголки глаз собрались лучиками, губы дрогнули. Он фыркнул. Потом хохотнул — низко, басовито, — и от этого смеха в груди стало теплее.

— Ну, звиняй, — развёл он ручищами. — Пирогов не держим. Думал, угощу… по-соседски.

Он помолчал, почесал бороду — свежеподстриженную, ещё непривычно короткую.

— Завтра пойдём, Алёна. Я знаю тропы. Выведу тебя к Яге, найдём твоего Иванушку, так и быть. — Он поднял палец. — Но до конца зимы ты всё равно со мной. Уговор есть уговор.

Я кивнула, сгребая шишки с колен в подол — сама не зная зачем. Может, на память.

— Пойдём, — согласилась я. — Только сперва веди на кухню. Если я ещё раз увижу, как ты грызёшь дрова, я тебя сама покусаю.

Елисей усмехнулся и почему-то покраснел. А потом толкнул передо мной дверь в коридор.

— Прошу, суженая. Только чур — повариху не пугай. Она у нас дама нервная.

Глава 7. Шаг за порог — и мгла

Мы спустились по винтовому переходу внутри ствола. Здесь пахло сушёной малиной и дымком. В кухонном очаге плясал огонь, а у стола хлопотала хозяйка.

— Тётушка Белка, — Елисей неуклюже переступал с ноги на ногу. — Покормить бы невесту мою.

Белка обернулась, и её чёрные глазки-бусинки уставились на меня, а потом перебежали на Елисея. Нос её смешно дёрнулся.

— Невеста, значит? — зацокала она быстро-быстро. — А я-то думаю, кто там наверху топает, будто лоси пляшут! А это Елисейкина невеста. Садись, милая, садись. У меня пироги с зайчатиной стынут, взвар на бруснике…

Я покосилась на Елисея. Лоси, значит. Приятно.

Тётушка Белка метнулась к печи, схватилась за ухват, но вдруг замерла. Повела носом в сторону Елисея, принюхалась и возмущённо всплеснула лапками.

— Смолой пахнет! — она подбоченилась, став похожей на строгую мамку. — Ты что же, опять за старое? Шишки грыз?!

Леший, этот грозный повелитель волков, втянул голову в плечи и стал похож на нашкодившего мальчишку.

— Ну… было дело… — пробасил он, пряча глаза.

— Ох, горе мне луковое! — запричитала повариха, бегая вокруг него кругами. — Я ему, ироду, пироги пеку, кашу томлю в горшочке, а он — дрова грызть?! Позоришь меня перед гостьей! Скажет девка: голодом морят, корой кормят!

Елисей покраснел, как рак, и молчал. Мне стало его жалко. И смешно до коликов.

— Не ругайтесь, тётушка, — вступилась я, с трудом сдерживая улыбку. — Это он меня угощал. По-соседски. Говорит, семена полезные, жирные. Заботился.

Белка замерла. Посмотрела на меня, потом на смущённого Елисея. И вдруг расплылась в улыбке — мордочка сморщилась, усы встопорщились.

— Ишь ты! Защищает! — она довольно цокнула. — Ну, коли так, прощаю. Добрая ты душа, девица. Другая бы нос воротила, а эта — ишь!

Она сунула мне в руки тяжёлую плетёную корзину, накрытую вышитым рушником.

— Вот, держи. Там пирожки особые, сытные. В дорогу пригодится. А теперь — за стол! Каша поспела!

Ух, даже готовить не пришлось.

Только мы уселись за широкий дубовый стол, и я взялась за ложку, как пол под ногами дрогнул.

Гуууух! — разнеслось по всему дереву.

С потолка посыпалась труха. Горшки на полках звякнули. Елисей вскочил, опрокинув лавку.

— Батя вернулся, — выдохнул он.

Стены кухни раздвинулись, пропуская огромную фигуру. Лесной Дух ввалился внутрь, принося с собой запах прелой листвы и сырости. С его плеч, похожих на замшелые валуны, осыпался снег, тут же превращаясь в ручьи на полу.

— Явились, — проскрипел он, и голос его звучал как треск сухого дерева. — А я гляжу — волчьи следы у порога. Думал, сожрали вас. Ан нет, живые.

Он грузно опустился во главу стола. Стул под ним жалобно пискнул, но выдержал. Маленькие глазки, спрятанные в глубоких морщинах коры, уставились на меня.

— Ну, невестка, — прищурился он. — Покажи, как мужа кормить будешь. Или только языком мести горазда? Подай-ка ужин.

Я сглотнула. Тётушка Белка предусмотрительно юркнула за печку. Елисей стоял бледный.

Делать нечего. Я встала, оправила передник и шагнула к очагу.

— Сейчас, батюшка. Сейчас всё будет.

Легко сказать! Утварь здесь оказалась с характером. Стоило мне потянуться за чугунком с кашей, как он, зараза, отпрыгнул вглубь печи. Я за ухват — тот вывернулся из рук, словно уж.

Старик наблюдал, поглаживая бороду-мох. Усмехался.

Ну уж нет. Я упрямая.

— А ну, иди сюда! — шикнула я на чугунок.

Схватила тряпку, сунулась в самое жерло. Жар там стоял такой, что ресницы опалило. Чугунок зашипел, плюнул кипятком. Ложка в моей руке вдруг стала скользкой, как намыленная, и норовила выскочить.

Вдруг рядом возникла большая тень.

Елисей.

Он шагнул к печи, рявкнул что-то короткое на своём лесном наречии. Чугунок тут же затих и послушно выехал на шесток. Елисей подхватил его голыми руками — даже не поморщился — и водрузил на стол.

Потом схватил нож и каравай хлеба.

Я замерла. Видела ведь, как он с ложкой управлялся — как с мечом. А тут — резал. Криво, ломти получались толщиной с ладонь, крошки летели во все стороны, но он старался. Пыхтел, хмурил брови, но резал.

— Помогай, — буркнул он мне, подвигая миску.

Мы накрывали на стол в четыре руки. Я разливала взвар, он таскал миски. Я раскладывала пироги, он двигал тяжеленные кружки.

Лесной Дух молчал. Он смотрел на сына, который впервые в жизни возился с горшками.

Когда мы, наконец, сели, старик взял ломоть хлеба, откусил и довольно ухнул.

— Сгодится, — пророкотал он. — Тощая, а характер есть. Медведя плясать заставила.

Он подмигнул мне — жутко так, одним глазом, похожим на дупло.

— Ешьте. Завтра работы много. Снег чистить, запасы перебирать...

Он ел много и шумно, а потом, сыто отдуваясь, прямо за столом начал клевать носом.

— Кикимора бы... — пробормотал он сквозь сон, — только тиной всё заляпала... А тут... хлебом пахнет...

Через минуту он уже храпел так, что посуда подпрыгивала.

Елисей тронул меня за плечо.

— Пора, — шепнул он. — Пока батя спит.

Мы тихо выбрались в коридор. Елисей поманил меня за собой, вглубь ствола, к кованому сундуку, что стоял в нише.

— Надо идти сейчас. — сказал он серьёзно. — В твоём полушубке ты там околеешь. Лес сейчас лютый. Мороз до костей пробирает.

Он откинул тяжёлую крышку. Пахнуло лавандой и морозной свежестью.

— Вот. Материно приданое. Берёг.

— А где она? — спросила я и тут же пожалела. Мало ли чего.

— На южных берегах, — он отвёл глаза. — Говорит, у неё там рощи без присмотра. А я думаю — просто тепло любит. Вернётся. Она всегда возвращается. Только не торопится.

Больше я спрашивать не стала. Захочет — расскажет сам.

Елисей достал тулуп. Белый, расшитый серебряной нитью, подбитый густым, мягким мехом. Я провела рукой — мех был тёплый, живой, словно печка.

— Надевай.

Я закуталась в тулуп. Он оказался на удивление лёгким, почти невесомым, но тепло окутало меня мгновенно, с головы до пят. Следом Елисей поставил передо мной валенки — белые, с красными узорами по голенищу.

— Заговорённые, — пояснил он, опускаясь на одно колено, чтобы помочь мне обуться. — В снег не проваливаются, лёд держат. Сами идут.

Его большие, грубые руки касались моих ног бережно, осторожно. Он поднялся, поправил мне воротник, затянул потуже шарф.

Мы стояли близко. Очень близко. Я чувствовала запах хвои и смолы, исходивший от его кафтана. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его прозрачных, весенних глазах плескалась тревога. И ещё что-то. Тёплое.

Я отступила на шаг. К такому привыкать нельзя. Привыкнешь — и как потом без этого?

— Веди, — сказала я.

Мы спустились к выходу.

У самых корней, где кора расходилась аркой, Елисей остановился. Взял тяжёлый, дубовый посох, испещрённый резными знаками, и будто стал выше. Лицо его закаменело. Теперь передо мной снова был не Елисейка, грызущий шишки, а грозный Хозяин Леса.

— Слушай меня внимательно, — голос его стал жёстким. — За тремя поворотами — земля Яги. Там законы другие.

Он посмотрел мне в глаза.

— Первое: с тропы не сходить. Что бы ни увидела, кто бы ни звал — иди за мной. Второе: лес будет путать. Увидишь дом родной или мать — не верь. Верь только мне. Третье: Яге не грубить. Но и спину не показывать. Поняла?

— Поняла, — эхо моего голоса потонуло в сплетении корней.

Елисей глубоко вдохнул, упёрся плечом в дверь и толкнул её.

В лицо ударил ледяной ветер, вихрь снежной крупы ослепил на миг. Снаружи царила ночь и белая мгла. Гул ветра напоминал вой голодного зверя.

Мы шагнули за порог.

И тут же за спиной раздался влажный хруст. Я обернулась.

Щели в коре, через которую мы вышли, больше не было. Корни сплелись, кора срослась. Перед нами стоял просто огромный, глухой дуб. Ни входа, ни выхода.

На нижнюю ветку, стряхивая снег, тяжело опустилась ворона. Крупная, старая, с рваным крылом. Она склонила голову набок и уставилась на нас абсолютно чёрным, разумным глазом — будто запоминала.

— Карр! — выплюнула она хрипло.

И сорвалась с места, полетела в чащу — туда, куда нам предстояло идти.

Елисей проводил её мрачным взглядом и перехватил посох поудобнее.

— Яге доложит, — процедил он. — Что ж, значит, нас уже ждут. Идём.