Сухожил

Глава 1

I.

Тишина – это вовсе не звук и не отсутствие звука. Тишина – это натянутое равновесие миллиона нитей, лежащих словно в одной плоскости, ровно, без узлов, закручиваний или провисаний. Так было … видимо всегда, а сказать точнее нельзя, ведь понятия «сколько» просто-напросто не существует там, где нет даже намёка на смену дня и ночи, а есть только медленное ползучее проседание дёрна под собственным весом да редкие и непродолжительные подземные толчки.

Но царство тишины было прервано извне.

Сначала послышались глухие уколы в разных местах плоскости – раз, другой, третий, далее можно было сбиться со счёта. Что-то тяжёлое и заострённое вбивалось в плоскость земли над нитями равномерными слаженными ударами, и каждый удар стал отдаваться даже не звуком, которому не было места здесь, а болью от растяжения – будто кто-то взял кожу, натянул её, а затем преднамеренно и зло проткнул её иглой насквозь, даже не спрашивая и после не извиняясь, впрочем, от этих извинений не было бы толку.

И что же это было? Что это были за уколы? Всего-навсего колья для юрт. Но Он не знает такого слова, да и не узнает никогда – Ему, если уж подумать, и вовсе не нужны какие-то слова, объяснения и даже рассуждения, Ему важна лишь карта напряжённых нитей, расползающаяся по плоскости под верхним слоем дёрна.

После уколов начался отвлекающий и оглушающий топот. Такой множественный, беспорядочный, лишённый всякого ритма Его натянутых нитей. Топот копыт. Топот ног. Он различает их, но не по форме, а скорее по весу и по тому, насколько хаотично и судорожно они бьют по поверхности, вызывая в Нём что-то отдалённо напоминающее раздражение, но не оно. Этот топот был схож с ощущением, будто кто-то рассыпал по Его коже горсть раскалённых углей, а они прыгают, не в силах лежать на месте.

Он постепенно вспоминает это ощущение с прежних давно позабытых им было времён – что-то очень смутное колышется на краю Его воспоминаний, так обычно помнят не самой мыслью, а скорее неким рефлексом. Они напоминают ему небольшие узелки – тёплые, влажные, беспокойные, короткоживущие сгустки тепла, которые почему-то не хотят лежать ровно как его нити, а всё время куда-то бегут, спотыкаются, падают, снова бегут. Раздражающая всё его естество, дёргающаяся словно курица без головы жизнь на самой границе его сонного состояния. Он даже вспомнил, как они себя называют. Человеки, да…

Но Он не чувствует к ним ни ненависти, ни голода в том смысле, в каком может голодать живое существо. У него нет пасти, нет желудка, нет хоть маломальского желания разорвать и проглотить тех, кто приносит раздражение и нарушает тишину. Есть только одно-единственное чувство, что всё это происходит из-за того, что они не закреплены, поэтому они болтаются. А болтающееся и незакреплённое приводят к образованию рваных дыр в его полотне, оттого-то дыр быть не должно, полотно должно оставаться ровным, тогда и тишина вернется.

Тяжесть на поверхности, которая распростёрлась над ним, растёт практически весь тот долгий отрезок тепла, который человеки называют днём. Они ставят остовы своих странных неестественных жилищ, вбивая колья-уколы, режут его дёрн лопатами – и каждый раз очередной порез дёрна Он ощущает как небольшой участок словно бы ожога или глубокой царапины, но быстро заживающих. Для него это пустяки, ничего страшного. За свою вечность, которую нет возможности хоть как-то посчитать, Он терпел и не такое.

Что ж… Он ждёт окончания дня, когда придёт вечер, когда слепящий свет над поверхностью постепенно погаснет, даруя благодатную тьму, а поверхность наконец остынет, замедлив этих тёплых человеков-узелков из неспокойного состояния в лежачее положение – странные всё же эти человеки. Для него каждый лежащий узелок – это уже почти готовая новая нить. Ему стоит лишь немного помочь, чтобы узлы стали продолжением его нитей.

Давным-давно часть человеков даже поклонялась ему, они были не чета нынешним – более глупые, более боязливые, более покорные. Называли его совершенно разными именами, в том числе и Сухожилом. Он принимал это безропотно, как само собой разумеющееся, безмолвно. Сухожил, оно и ладно, всё равно для него это ничего не значит.

II.

А вот и настала ночь – в этот момент тушки человеков наконец-таки перестают прыгать и скакать, они вытягиваются рядами вдоль и поперёк на войлочных подстилках, вплотную к поверхности земли. Их стопы, ладони, а иногда даже щёки оказываются прижатыми к кошме. В это время Он как никогда ощущает каждую точку соприкосновения с ними.

Но Сухожил не спешит, ведь спешка – это тоже своего рода разновидность болтания, а Он не привык болтаться и никогда не будет.

Для начала нужно разведать обстановку, поэтому Он пускает тончайшие, суше самого человечьего волоса нити, которые поднимаются сквозь войлок – не пробивая, а словно просачиваясь меж волокон, находя щели там, где кошма протёрлась или свалялась неплотно. Он не ломает саму ткань, его нити текут вдоль неё, потому что ломать – значит создавать новое и ненужное напряжение, новый шум, ему же больше привычна и дорога тишина.

Первым касанием Он жмётся к мягкой пятке спящего ребёнка. Кожа у малыша тонкая, горячая, живая, от неё исходит почти оглушительная (для безглазого и безухого восприятия Сухожила) пульсация. Он не кусает словно степной пес дахгалл, нет, ведь у него нет зубов. Есть лишь нити, которые по его воле могут стать тончайшими иглами, которые входят в кожу мягко, аккуратно, чтобы тело не реагировало с болью, а, наоборот, податливым лёгким теплом, словно кто-то любящий и заботливый накрыл открытую ступню чем-то невесомым, мягким и тёплым.

Ребёнок вздыхает во сне и не просыпается.

Он ведёт нить дальше, но не наугад, а вдоль того, что сам, на свой безглазый лад, видит или ощущает – некие тёплые полые нити под кожей человеков, по которым бежит толчками человечья жидкость, дающая им жизненные силы. Эти нити ведут к центрам, отвечающим за главные пульсации человечьих тел. Он привычно вплетается во вторые, которые Сухожил всегда предпочитал полым нитям – ведь в отличие от них они не убивают тело человека, если их тронуть бережно, с любовью, на которую способен только Он, и тогда центры просто дают доступ.

По всему человеческому стойбищу, под каждой юртой, под каждой кошмой повторяется по сути одно и то же: стопа ли, ладонь или какая другая открытая часть тела, а иногда даже и рот спящего – всё едино для него, ведь его нити входят даже через ногтевое ложе, через трещинки на коже пяток, через поры в коже, расширенные сном. Ни один из человеков не просыпается от боли, ведь Он совершенно незлой, Он не причиняет им боли и страданий. Наоборот, Он одаряет их, каждого из этих суетливых человеков, странным, глубоким, почти блаженным теплом, разливающимся от места укола к самому человеческому насосу, именуемому сердцем, и это тепло проваливает в ещё более вязкий и тягучий сон, чем был до того.

Для него это не акт насилия. Для него это как … уборка его территории. Он всего лишь подтягивает разболтанную выбившуюся из общего рисунка нить к общему полотну точно так же, как за тысячелетия до этого неоднократно подтягивал к себе трещины в собственном теле после землетрясений, засух или пожаров, выжигавших степь дочерна. Он старался срастись сам с собой – снова и снова. Сейчас же Сухожил срастается с ними, ведь глубокой разницы, в сущности, нет – есть только вопрос масштаба.

К предрассветному часу – часу, у которого для человеков скорее всего есть своё глупое и ненужно название, а для него нет и не надобно – в каждом человечьем теле лежат по несколько сотен тончайших корешков, уходящих вниз, в его толщу. Он ощущает их все разом – сорок один отдельный отличный друг от друга пульс, создающие хаотичный, несинхронный ритм – и впервые за долгое время Он испытывает что-то похожее на нетерпение от момента, когда уравняет их всех, уж слишком много разных тактов сразу, что вызывает у него недоумение.

Он начинает методично выравнивать их.

Медленно, без спешки, ведь это ему чуждо и несвойственно, Сухожил через свои корешки на сорок одном теле находит в каждом из них ту самую точку, где сопротивление слабее всего, и мягко, как тянут за оба конца верёвки, чтобы убрать провис, подтягивает частоту до единого значения – одно сердце замедляется на удар, другое же чуть ускоряется, третье и вовсе может замереть на долю мгновения и после паузы продолжить биться в том такте, который нужен ему.

И к тому моменту, когда поверхность земли снова начинает разогреваться, сорок один пульс стучат почти что в унисон.

III.

Человеки просыпались как обычно. Открывали глаза, вставали, выходили из своих жилищ. Для стороннего наблюдателя – недостаточно внимательного наблюдателя – стойбище выглядело бы почти что нормальным. Почти.

Что касается его, то Он сам, разумеется, ничего этого и вовсе не «видит» в привычном понимании этого слова. Но Он чувствует. Он чувствует изменившееся: то, как теперь все эти сорок один тёплый узелок двигаются в едва уловимом согласии друг с другом. Дыхание каждого человека в стойбище идёт будто бы волной – не одновременно у всех и сразу, а словно перекатываясь по стойбищу, как катится рябь по воде. Теперь Он доволен, ведь стойбище дышит будто одним большим лёгким, но поделённым на сорок один мешочек.

Конечно, человеки этого пока не замечают. А если и замечают, то вряд ли найдут нужные слова. Вот, человеческая женщина у очага вдруг застывает чуть дольше, чем нужно, словно чего-то ждёт. Вот, седой и высохший человек у одной из юрт вдруг одновременно со своим соседом через три юрты поворачивает голову к восходящему солнцу. Оба смотрят в одну сторону, и оба, снова разом, не сговариваясь, отворачиваются.

Он смотрит дальше и видит, что в стойбище возвращается один из человеков, не из числа сорока одного, который, видимо, ночевал не на его земле, оттого Сухожил до него и не дотянулся – всё же силы его не безграничны. Этот человек как пятно, отличное от волн его единообразия, в нём нет ещё ни одной нити, ни одного Его корешка.

Этот человек-пятно въезжает в стойбище – и первое, что Он чувствует – резкий спазм невиданной тревоги. Спазм этот Ему неприятен, ибо мешает уже вплетённой им синхронности в жизнь всего стойбища человеков.

Человек-пятно уверенно идёт к одной из юрт и видит то, что не смог бы объяснить ни самому себе, ни другому человеку, даже при всём своём желании. Молодая женщина сидит у входа в юрту с шитьём в руках, но игла не двигается, просто лёжа в ткани, её взгляд устремлён в землю, а может и под неё, словно чувствуя Его, и полон необъятного покоя, какого человек-пятно никогда и ни у кого не видел. Другая женщина постарше возится у костра, но подбрасывает в него кизяк точно в тот же миг, что и её соседка у соседней юрты – обе делают это одинаковыми, размеренными движениями, будто они находятся во власти сна.

Человек-пятно окликает молодую женщину. В ответ получает только благодатную для Сухожила тишину, для человека-пятна она неправильна, но для Него – ласковее тёплых объятий летнего ветерка. Человек-пятно подходит ближе, берёт молодую женщину за плечо, резко и зло встряхивает её.

Сухожил ощущает происходящее иначе. Он ощущает действия человека-пятна как чужой и злой толчок, грубый рывок его нитей за один из уже вплетённых в полотно человеков-узелков, словно попытка выдернуть Его нить из уже почти законченного им полотна. Это, конечно, не боль, ведь боли в человеческом понимании он не различает и не понимает, скорее это будто небольшой разрыв вплетённой Им синхронности, которую Он с такой тщательностью и шаг за шагом выравнивал всю прошедшую ночь.

На действия человека-пятна Он вовсе не реагирует с яростью, поскольку на такое способны существа, у которых есть враг. А у Сухожила не бывает врагов, он не считает таковыми никого и ничто. Всё что Ему может противостоять – только рассогласование, которое Он так или иначе устраняет – молча, без злобы, методично. Из тела молодой женщины, там, где рука человека-пятна сжимает её плечо, наружу через поры начинают проступать тончайшие сухие волоконца Его нитей – не для того, чтобы как-то ранить человека-пятно, вовсе нет, конечно же, а для того, чтобы натянуть уже проложенные нити покрепче, зафиксировать понадёжнее узелок в виде молодой женщины, раз уж человек-пятно так агрессивно и неаккуратно пытается видимо этот узелок расшатать.

Молодая женщина не кричит и вообще никак не реагирует на человека-пятно. Она смотрит на него спокойно, отстранённо и почти что с сочувствием – как человеки смотрят на пушистого толстого хойя, который ещё не понимает очевидного, когда его в одиночку тащат подальше от блеющей шумной отары, держа в руках острые полоски металла. Её ступни, кажется, начинают будто бы врастать в немного примятую траву у юрты чуть глубже, чем ступни стоящего рядом человека-пятна.

Человек-пятно видит Его сухие нити, похожие на корешки, проступившие сквозь кожу молодой женщины там, где к ней прикасается его собственная рука, он отшатывается, падая на колено, вырывает из-за пояса острую полоску металла и начинает рубить дёрн у её ног – быстро, страшно, чтобы разорвать Его связь с сестрой.

Для Сухожила это всего-навсего ещё один разболтанный и невключённый в его полотно узелок. Человек-пятно, конечно же, режет сейчас Его верхний слой ткани, и эта рана куда как серьёзнее, чем уколы от установки жилищ человеков. Но даже и она не вызывает у Него ярости. Для Сухожила действия человека-пятна скорее неудобство, нежели беспокойство, поэтому Он решает эту проблему точно так же, как решал её всю ночь со всем стойбищем.

IV.

Человек-пятно продолжает рубить землю у ног молодой женщины, задыхаясь и не замечая, что колени его уже давно упираются в примятую траву, а ладони – в сыром, чуть поддавшемся под ударом лезвия ножа, дёрне. Он не замечает также и того, что с каждым ударом ножа его собственные пальцы всё дольше задерживаются между взмахами, будто рука его вдруг отяжелела от усталости.

Сухожил не спешит. У него нет на это никакой причины, ведь так бывает, что часть, которую нужно вплести последней в общее полотно, может быть самой упрямой, но несмотря на это и она рано или поздно будет положена в общий узор. Так было всегда уж сколько лет подряд. Каждый раз за все те проживаемые Им неисчислимые вёсны, когда Он расширялся всё на новую и новую пядь степи. Сначала сухая трава на новом месте всегда сопротивлялась Его нитям, Его естеству, после же переставала.

Нити незаметно входят в ладони человека-пятна – тонко, безболезненно, ласково и методично. Входят через его одежду в поры кожи под коленями, вдавленными в землю. Входят в него через саму землю, которую человек-пятно вскрыл своим металлическим лезвием в руках, стремясь разрушить связь Сухожила с молодой женщиной, но лишь приблизившись сам к единению с Ним, сам того не зная и не понимая.

Нити проникают внутрь него, двигаясь вдоль тёплых полых сосудов, поднимаясь медленно, но верно к центрам человечьих пульсаций– и вместе с этим человек-пятно перестаёт суетиться и болтаться вне системы, словно растворилась сама возможность паниковать и двигаться хаотично.

Наконец, нож выпадает из ослабевших пальцев человека-пятна в примявшуюся под ним и молодой девушкой траву у юрты.

Человек (уже сорок второй в Его нитях) поднимает голову – медленно, в том же самом едином ритме, в каком поднимает голову и молодая женщина рядом с ним, а также все остальные тридцать девять человек по всему стойбищу, и смотрит прямо перед собой таким же спокойным, пустым взглядом.

Сухожил, наконец, ощущает последний узелок, вставший на своё место в его полотне, и даже испытывает нечто, что сами человеки называют удовлетворением, хотя Он сам вряд ли считает, что это именно оно. Для него это не торжество, а просто – завершённость. Главное, что Его полотно снова ровное, гладкое и цельное. Нет ни одной дыры, ни одного болтающегося человека-узелка.

Всё завершилось и над утренним стойбищем поднимается дым от очагов, точно так же как обычно поднимается над любым другим стойбищем в степи. Кричит вороньё, да ветер шевелит войлочные пологи юрт. Дыхание стойбища отныне на самом деле является дыханием сорока двух человеков. Теперь оно идёт одной медленной волной – от края лагеря до края и обратно. Шаги же, которыми они расходятся, ложатся на дёрн над Сухожилом с единообразной точностью, какой не встречается у живых существ.

А под землёй, в толще сухих, туго натянутых, упругих нитей, царит как и всегда благодатная тишина, без единого провисшего конца – и это единственное, чего Сухожил когда-либо желал, и единственное, что он когда-либо получал.

Где-то далеко от Него и Его нитей, за холмами, реками и бескрайними степями, куда Сухожил ещё не протянул самого себя, седой смуглый от степного ветра пастух чувствует, как за его спиной вдруг неожиданно стихает степной ветер, и, сам не зная почему, он разворачивает коня совсем в другую сторону.