Судьбы. Пролог

Охотник

Охотник шагал среди обгоревших деревьев и развалин, где когда-то цвела жизнь и цивилизация. Прошло уже немало времени, возможно, целые десятилетия, но следы бушевавшей войны всё ещё были свежи. Подобно могиле древнего мира были разбросаны обломки камня и разрушенных стен. Как воспоминания о былой славе стояла на половину обрушившаяся башня, покрытая слоем мха и лозы. Обожжённые деревья, возможно, тут когда-то был цветущий сад, с сухими почерневшими ветвями и мёртвыми листьями, сухими и хрупкими.

Охотник шёл медленно среди этого хаоса. Воздух был слегка тяжел, видимо, из-за остатков магии, что бурлила в этих местах, словно аномалии, они искривляли пространство, как жар костра солнечным днём.

Солнце медленно клонилось к закату, и тени беспокойно ползли по земле, словно души, поглощавшие последние лучи света. Охотник замер и, оглядевшись, медленно снял со спины старый деревянный лук. На поясе висел колчан с несколькими стрелами, что он нашёл несколько дней назад в заброшенных руинах. Они были почерневшие, с металлическими наконечниками и очень острые. Словно последние вздохи былой цивилизации уткнулись в дно его колчана.

«Мёртвый мир» - прошептал охотник себе под нос. Его взгляд снова проскользнул по разрушенным стенам, которые когда-то олицетворяли могущество и защиту. «Интересно, остались ли те, кто несёт в себе это магическое проклятье, погубившее мир?»

Посреди покрытой пеплом улицы раздался громкий звук. Охотник повернул голову и его взгляд замер на большом кабане, что медленно и лениво выходил из-за развалин. Огромные клыки сверкали в тусклом свете заката, а взгляд волочился по земле в поисках пищи. Охотник, не спуская глаз с цели, поднял лук, и, достав стрелу, натянул тетиву. Раздался хлопок, стрела со свистом помчалась к цели. Кабан поднял голову, его глаза на миг вспыхнули ярко-синим светом, и стрела рассыпалась в магической искре.

«Что за чудовище?» - прошептал охотник, чувствуя, как от страха начинает застывать кровь.

Раздался рёв, земля под копытами животного затрещала. Кабан направил свой взгляд на охотника и сделал несколько уверенных шагов вперёд. «Проклятье! Ещё одна магическая тварь!» - подумал охотник, отступая назад. Его спина коснулась холодной каменной стены.

Оглушающий рёв зверя пронзил мёртвый воздух руин, земля дрогнула под его тяжелыми копытами, когда кабан рванул вперёд. Охотник вздрогнул, но быстро взял контроль над своими чувствами. Бой начался!

Огромные клыки, словно клинки в темноте, блеснули, когда кабан метнулся в атаку. Охотник ощутил силу этого зверя, едва увернувшись от удара. Отпрыгнул в сторону и, схватив ещё одну стрелу, быстро натянул тетиву. Снова раздался хлопок, но стрела, едва сорвавшись, тут же рассыпалась. Синие искры танцевали в воздухе, словно мерцающие фейерверки, подчёркивая беспощадную природу магии.

Кабан развернулся и снова атаковал, пронзая воздух своими клыками. Охотник продолжал избегать ударов, но зверь был настойчив. В один момент человек почувствовал сильную боль в боку, когда животное очередной раз пролетало мимо: острые клыки порвали одежду и кожу, оставив свежую рану. Боль на мгновение ошеломила охотника, но он снова быстро взял себя в руки.

Отпрянув, чувствуя жгучую боль, охотник встретился взглядом с кабаном. Вновь раздался рёв, а охотник, слегка пошатываясь от боли, снова натянул тетиву. Стрела сорвалась вперёд, но зверь, словно предугадывая каждое действие противника, легко избежал удара, отскочив в сторону.

Бой продолжался в жутком ритме – кабан атаковал, охотник уклонялся, пытаясь сделать ещё несколько выстрелов. Каждый раз, когда зверь поднимал свой взгляд, он сверкал магией, предвестием неизбежности. Когда стрелы кончились, охотник отбросил лук в сторону и извлёк из ножен длинный зазубренный нож. Недоверчиво посмотрев на него, человек неуверенно сделал несколько взмахов в воздухе, словно привыкая к этому оружию.

Зверь продолжал своё наступление. Острые клыки мелькали в воздухе, а каждый удар говорил о его дикой природе. Охотник продолжал уклоняться, изредка рассекая воздух своим оружием, пытаясь нанести очередную рану зверю.

Бой становился всё более интенсивным. Хрип кабана и крики охотника наполняли воздух. Каждый был на грани и, казалось, один момент мог решить исход этого противостояния. Зверь сделал очередной рывок. Чувствуя угрозу, охотник резко ушёл в сторону и, воспользовавшись моментом, с криком бесстрашия метнулся вперёд. Остриё ножа пронзило воздух и впилось в плоть зверя. Кабан завыл, его тело поддалось удару и охотник, почувствовав сопротивление в каждом сантиметре пронзённой плоти, надавил ещё сильней, погружая лезвие глубже и глубже. Кабан начал дёргаться, охотник вытащил оружие из тела животного и сделал ещё несколько быстрых ударов, не особо прицеливаясь. Зверь захрипел, сделал несколько шагов в сторону и с грохотом повалился на бок. Охотник стоял над поверженным врагом, его окровавленное оружие крепко сжимала дрожавшая рука. Кровь стекала по лезвию, словно красный поток памяти о том, что произошло в этом забытом временем месте.

Тяжело дыша, охотник взглянул на кабана, а в их взглядах переплелись последние нити битвы. Сохраняя тишину, нарушаемую лишь хрипом зверя, охотник подошёл и, целясь в сердце, замахнулся. Измученный и сломленный, противник опустил голову, а его взгляд потерял магический свет и потускнел.

Охотник стоял, держа в руках своё оружие и тяжело дыша, а в его глазах отражались не только измождение и усталость, но и тень мелькнувшей тоски. Победа принесла облегчение, но и ощущалась тяжесть потерь и боли, словно цена, заплаченная за кратковременную радость, была высока и неизбежна. Он оглядел разрушенные руины, обожженные деревья и, ничего не говоря, обшарил глазами землю в поисках лука. Немногочисленный набор стрел закончился безвозвратно, уничтоженный дикой магией зверя, да и сам лук оказался переломлен. Опустив голову и, словно попрощавшись со своим боевым товарищем, охотник склонился над тушей поверженного врага.

Уходящее солнце, словно завершавшее свой последний аккорд вечернего концерта, осветило облака пыли, поднимающейся от усталых шагов охотника. Среди развалин и обгоревших деревьев лежала туша разделанного зверя, чей облик теперь покоился в пыли и мраке. Ненависть тлела в глазах человека, и он знал – эта тварь была источником той самой магии, которую он так презирал. Той самой магии, что уничтожила мир. Той самой магии, что до сих пор приносит столько боли потомкам тех, кто пережил самые страшные события в истории.

Возвращение

После долгого и изнурительного похода в чужие земли, Алан, наконец, возвращался домой. В потрепанном от времени и путешествий доспехе; с походным рюкзаком за спиной, на котором болтался пробитый в трех местах шлем — три вмятины, словно три истории, о которых он молчал; с мечом на поясе и мечтой в глазах, что потускнела, как старый клинок.

Его путь пролегал по знакомой уже дороге, что петляла в густом лесу. «Словно змея, ведущая к потерянному раю», — подумалось ему. Изредка попадались небольшие мостики через узкие, но глубокие ручейки. Ветер качал верхушки деревьев, сбивая с них свежевыпавший снег. Первый снег, который уже медленно таял, пригретый последними теплыми лучами выглянувшего из-за серых облаков солнца. Алан поймал снежинку на ладонь — она растаяла, как его юношеская вера в справедливость войны.

Шаг за шагом, Алан приближался к дому. Он уже предчувствовал, как там, за одним из очередных поворотов, появится родной город. Наверное, он все так же прекрасен, наполненный шумом и весельем. Интересно, а Ульфред все так же торгует на углу «Чаши и иглы»? Той самой таверны со скрипучей вывеской, где Алан впервые выпил эль и поклялся, что вернется героем. Он сглотнул слюну, представляя зарумяненные на жаровне колбаски. Чуть острые, сочные… Такие же, как в тот день, когда он прощался с матерью.

Рыцарь замедлил шаг. Остановившись, он огляделся и, шумно выдохнув, сошел с тракта. Подойдя к ближайшему дереву, на стволе которого кто-то вырезал смешной цветок — точь-в-точь как на щите того юнца —, он лениво ногой разгреб остатки снега, положил на землю свой походный рюкзак и, насобирав на скорую руку несколько тонких веток, аккуратно сложил их друг на друга. Потом, порывшись в рюкзаке, он достал небольшую бутыль и, подняв его повыше, вгляделся в темное стекло.

— Последнее… — тихим голосом проговорил Алан. Голосом, который больше подошел бы старику, а не парню, едва перешагнувшему двадцать.

Вылив остатки на ветки, рыцарь извлек из рюкзака металлическую трубку и короткий нож. Чиркнув ножом по трубке пару раз, он извлек сноп искр, что тут же превратились в пламя, едва коснулись тонких веток. Искры напомнили ему ту ночь: драконьи глаза, сверкающие в темноте, и свой безумный прыжок с башни. Тогда он тоже высек огонь — только это был огонь ярости.

Огонь разгорался. Алан стал действовать чуть расторопнее – он отошел от костра и, поискав на земле подходящие ветки, уже потолще, собрал несколько штук и, подойдя к костру, стал бережно укладывать их поверх пляшущего пламени.

Пламя облизывало сучья, как дракон языком — жадным и беспощадным. Алан провел рукой по шраму на запястье — ожог всё еще ныл при перемене погоды. Тот самый ожог, что оставил этот проклятый дракон!

Он шел со вчерашнего вечера. Надеясь сделать рывок, он неверно рассчитал свои силы и возможности. Теперь, уставший и голодный, он сидел и грелся у огня.

Достав небольшой котелок, он накидал в него снега и, поставив на огонь, принялся ждать, когда тот растает и закипит. Глядя на пар из котелка, Алан вдруг вспомнил, как кипяток лился с крыш…

Осада города началась как обычный штурм, но быстро превратилась в кошмар. Особенно когда защитники, вопреки всякой тактике, ринулись в яростную контратаку прямо у подножия стен, которые с таким трудом были взяты. Они бились не как солдаты — как обреченные, знающие, что терять нечего. Именно тогда Алан впервые убил. Его противником оказался парень лет восемнадцати, с щитом, разукрашенным детской рукой — синей краской выведен неумелый цветок.

Все решил случай. Алан споткнулся о тело в кольчуге союзника, когда враг в яростной атаке оттеснил их обратно на стены, и едва удержал равновесие. Юнец, уже замахнувшийся для удара, на миг открыл грудь — и меч Алана, неуклюжий и дрожащий, скользнул под мышку, порвав ремень доспеха. Не смертельно, но противник отпрянул прямо к краю разрушенной последней атакой стены. Падение длилось вечность. Алан до сих пор иногда слышит, как ветер доносит до него тот самый крик…

«Взяли стену — считай, город ваш», — говаривали ветераны. Но улицы встретили их градом стрел из каждой подворотни. Даже дети швыряли камни, а старухи выливали кипяток с крыш, будто защищали не дома, а свои последние воспоминания. Отряд Алана отступал к центру, превратившись из победителей в затравленных зверей.

Когда заревел рог отступления, было уже поздно. Фланги сомкнулись — свежие силы противника окружили их. С отрядом бойцов Алан ворвался в каменное здание с обугленным гербом на дверях — когда-то там было изображение оленя, теперь остались рога, торчащие как похоронные свечи. Подвал, куда они спустились, пах кислым потом, кровью и страхом.

Они просидели там шесть дней.

Враг не штурмовал убежище — зачем рисковать, если голод сделает работу за них? Лишь иногда под дверью появлялась лужица мутной жидкости, которую подливали враги с той стороны. Она шипела, как разъяренная змея, и испускала удушливый дым, от которого у Алана сводило челюсти. Окон не было, и солдаты дышали воздухом, пропитавшимся запахом мочи (нужду справляли в углу, где теперь росла сизая плесень) и гниющей плоти.

Выбраться из этой западни казалось чудом. Они просто прорвались вперед, обессиленные и едва живые. И удача была на их стороне – несколько бойцов, стороживших выход, не ожидали такой наглости. Но все равно сигнал тревоги был подан…

Из пяти десятков выжило чуть больше двадцати. Семеро умерли в дороге. Один — от лихорадки, шепча имя жены. Другой — от голода, сжимая в руке камень, который принял за хлеб. Остальные же рассеялись по дорогам, как пепел после костра.

Алан уставился на пламя, словно надеясь найти в нем ответы на вопросы, которые больше никто не задавал. Не этого он ждал, когда в шестнадцать лет поставил крест вместо подписи на воинском контракте. Ему обещали звон стали, а не хрип умирающих; блеск золота, а не ржавчину на доспехах; дороги, ведущие к славе, а не тропы бегства.

Уснул он не от усталости — от бессилия. Свернувшись калачиком, как тогда, в подвале, когда делили последний глоток воды. Костер горел до рассвета, а потом умер тихо, словно и ему надоело жечь воспоминания.

Наутро Алан пил остывшую воду, и вкус был точно такой же, как в день поражения — металлический, с примесью пепла. Он встряхнулся, поправил меч и двинулся в путь.

Где-то вдалеке колокола пробили полдень.

Заиграли уличные музыканты.

До дома осталось совсем чуть-чуть…

Кровь и магия

Дорога петляла сквозь густой лес, утопая в предвечерней мгле. Лишь скупые лучи заходящего солнца пробивались сквозь листву, создавая на земле мозаичный узор из света и тени. Двое путников неспешно шли вперед, нарушая тишину лишь тихим шелестом своих шагов.

Маг, облаченный в простой плащ, сосредоточенно смотрел вперед, словно чувствуя, как лес вокруг сжимается, становясь темнее и враждебнее. Рядом с ним шла женщина, одетая в легкую, но повидавшую время броню - она была сделана из тонких слоев кожи Сумрачного дьявола - легкая и прочная. На поясе, по левую и правую руку, висели слегка изогнутые ножны, из которых торчали рукояти изящных мечей.

— Чувствуешь это? - произнесла женщина, не поворачивая головы. Её голос был тихим, но в нем чувствовалась настороженность.

— Да, - коротко ответил маг. Его рука уже инстинктивно потянулась к свитку на поясе, но он сдержался. Эти двое не были воинами, которые искали неприятностей и великих свершений. Но и убежать они тоже не могли. На то были свои причины...

Ещё несколько минут они шли дальше, когда тишину внезапно прорезал тихий, едва уловимый свист. Маг остановился, вытянув руку перед своей спутницей, давая знак не двигаться дальше. Через мгновение из кустов слева появился человек. Он небрежно держал в руке длинный кривой меч и зло ухмылялся, поглядывая на свою добычу. Позади него показалось ещё несколько фигур.

— Похоже, вы заблудились, друзья! - воскликнул один из них. Он был толще остальных и всем своим видом давал понять, что уже давно промышляет этим делом. — В этих лесах легко потеряться... да и жизнь потерять тоже.

Он рассмеялся, и его смех отразился эхом по лесу, словно завывание волков, что выискивают свою жертву.

— Ну, а если вам дороги жизни, - добавил он, - предлагаю оставить все свои денежки, оружие и прочее тут, на земле. А сами п@дуйте, откуда пришли. Вдвоем против восьмерых у вас как бы нет шансов.

Маг молчал, но его пальцы уже двигались, едва заметно шевелясь. Женщина же напротив, вытянула из ножен изящные клинки. Металл на оружие засверкал в тусклом свете, а её глаза зажглись холодной решимостью. Секунды растягивались, превращаясь в вечность, прежде чем оба путника, словно по единому молчаливому приказу, рванули в атаку.

***

Разбойники не ожидали, что эти двое окажут сопротивление, но мгновенное замешательство продлилось недолго. Первый из них, вооруженный арбалетом, успел нажать на спуск, и его болт со свистом понесся к магу. Но за долу секунды до удара маг успел выпрямить руку и перед ним развернулся густой, плотный туман, который скрыл его и подругу от глаз врагов. Арбалетный болт пронесся мимо, едва оцарапав плечо и разорвав ткань.

Женщина рванула в туман, движущаяся как тень, едва заметная даже в этой белесой дымке. Первому разбойнику повезло меньше всего: она появилась перед ним, словно призрак, и её клинки вспороли воздух, разрывая плоть и ломая кости. Кровь фонтаном брызнула на землю, но воительница уже не видела этого, отступая в туман, чтобы напасть вновь.

Туман окутывал поле боя, скрывая путников от вражеских глаз. Но маг знал, где находятся его враги - он чувствовал их дыхание и слышал каждый шаг. Кольцо на его руке начало подрагивать , словно давая своему хозяину нужную информацию. Мана пульсировала в его руках, когда один из противников, вооруженный дубиной, бросился вперед, в туман. Маг поднял руку. Взмах, и земля под ногами разбойника дрогнула, вспарываясь, словно из самой глубины возникло нечто жуткое. Толстый слой камня ударил снизу, вонзаясь в тело врага. Крик боли и отчаяния пронесся по лесу, а через мгновение над слоем тумана возвысился каменный кол, с насаженной на нем фигурой: острие прошло от паха до головы, разрывая плоть, ломая кости и в самом конце отрывая голову от тела, которая теперь украшала верхушку. Вывалившийся язык, закатанные глаза и кровь, которая медленно стекала вниз, создавали не очень приятную картину.

Бой был далёк от завершения. Разбойники, наконец, смогли сориентироваться и один за другим бросились в атаку Маг чувствовал угрозу, но не отступал. Следующий враг, метнувшийся к нему, был встречен ледяным копьём, пробившим его грудь насквозь. Жуткий хруст ломающихся костей слился с криками боли, прежде чем окровавленное тело упало на землю.

Тем временем его напарница действовала безукоризненно - её клинки мелькали в тумане, словно огни, разя врагов одного за другим. Она была быстра, смертоносна, словно ураган, кружащий по полю боя. Один из врагов с копьем на перевес рванул вперёд, пытаясь пронзить воительницу. Но она ловко ушла от удара и её клинок распорол бок разбойника, пронзая плоть и хрустящие ребра. Мужчина вскрикнул, его лицо исказилось от боли, но она не позволила ему умереть быстро.

Её клинок выскользнул из раны, кровь полилась вниз, окрасив землю. Девушка развернулась и одним движение отсекла своему врагу руку. Копьё выпало из обрубка, а в глазах разбойника появился первобытный ужас. Громко крича, он упал на колени, корчась в агонии и пытаясь остановить фонтанирующую кровь.

Женщина без эмоций смотрела на умирающего, потом шагнула к нему и одним плавным движением перерезала ему горло. Кровь, теплая и липкая, брызнула на неё. Разбойник захрипел, его глаза потухли и безжизненное тело упало, шлепаясь в грязь, которая тут же начала впитывать кровь, словно жадная губка.

Воительница повернулась и её взгляд поймал следующую жертву: разбойник с мечом, молодой парень, увидев что произошло с его товарищем, побледнел. Он сделал шаг назад, но было уже поздно. Женщина бросилась к нему, один клинок тут же вонзился в грудь, пробивая броню, разрывая плоть и мышцы. Второй клинок, завершая этот танец смерти, с шипением рассек воздух и вошел под ребра, заставив легкие наполниться кровью. Мужчина закашлялся, выплёвывая алые сгустки, а его глаза расширились от страха.

Она вырвали клинки, тело парня обмякло, оседая на землю. В последний миг его жизни он видел, как воительница развернулась, чтобы встретить нового противника, оставляя его истекать кровью в луже, которая становилась больше с каждой секундой.

***

Туман, сотворенный магом, уже начал рассеиваться. Но он выполнил свою задачу: дезориентировал врагов, позволив ему и боевой подруге захватить инициативу. Разбойники, потеряв боевой дух, метались, пытаясь обнаружить хотя бы тени своих врагов, но каждый их шаг приводил к новой смерти.

В один момент маг ощутил позади себя нечто темное, коварное. Он резко обернулся и увидел, как из тени вырвался разбойник, метнувшийся вперед с кинжалом в руке. Клинок почти коснулся его горла, когда маг инстинктивно выставил руку вперед, из которой вырвался огненный шар.

Тело разбойника вспыхнуло, словно сухая трава в пламени. В мгновение ока он превратился в живой факел, а его крики разнеслись по лесу: пронзительные и полные невыносимой боли. Огонь жадно пожирал его плоть, танцуя на его теле в диком вихре. Пылающие отблески плясали в его расширенных от ужаса глазах, отражаясь на лицах товарищей, заставляя их отступать в оцепенении. Это был не просто крик - это был вопль человека, чья душа, казалось, горела вместе с телом.

Маг на мгновение сгорбился, тяжело дыша. Он чувствовал, как силы покидают его, словно сам воздух становился тягучим, подобно густому сиропу. Каждая клетка его тела кричала о необходимости остановиться, отдохнуть... но отступать было нельзя. Ещё не все кончено.

Тем временем воительница сражалась, будто воплощение смерти. Её клинки танцевали в воздухе, превращая каждого противника в жертву их смертоносного танца. Один из противников, отчаянно пытаясь нанести удар, бросился на неё с мечем, но её клинок был быстрее: острое лезвие в мгновение ока вонзилось в плоть, разрубая руку, словно это был кусок ткани. Визг боли, пронзительный и отчаянный, снова пронесся по полю боя.

Она не замедлила свой ритм. Её движения были отточены, словно она танцевала свой последний танец, а её партнером была сама смерть. Одним плавным движением, почти вальсом, женщина развернулась и всадила второй клинок в шею разбойника. Хруст костей, рвущаяся плоть, кровь, фонтаном брызнувшая во все стороны, холодный взгляд... И очередной убитый противник возле её ног. Она даже не моргнула и не дрогнула - в её сердце не было места жалости или страха. Всё, что оставалось - хладнокровие и жестокость, приводящие в ужас, словно она была воплощением войны.

Оставшиеся разбойники, увидев смерти своих товарищей, попятились назад. Паника захлестнула их сердца, а страх перед двумя непобедимыми противниками парализовал их волю к победе. Один из них, вооруженный луком, попытался сбежать, но не успел сделать и двух шагов. Маг из последних сил взмахнул рукой, и из земли перед беглецом вдруг вырвалась массивная стальная цепь, окутанная тенями. Она, словно хищный змей, с невероятной скоростью обвилась вокруг тела разбойника, затягивая кольца всё сильнее и сильнее.

Разбойник замер на месте, пытаясь освободиться, но цепь беспощадно сдавливала его, врезаясь в плоть и ломая кости. Хруст его ломающегося скелета был слышен даже сквозь крики боли. С каждым мгновением цепь стягивалась всё сильнее, пока не раздался финальный, оглушительный треск — его тело было раздавлено в смертоносных объятиях, и кровь хлынула из-под натянутых стальных колец. А затем всё стихло, оставив лишь окровавленные остатки его тела, всё ещё обвитого тёмной цепью, как уродливый памятник его падению.

Женщина обернулась, увидев последнего оставшегося в живых разбойника — крепкого, бородатого мужчину, вооружённого двуручным мечом. Он был явно лидером этой банды, и его глаза полыхали яростью и отчаянием. Он бросился на неё с диким воплем, но его удары, хоть и мощные, были слишком медленными. Она увернулась, скользнув под его рукой, и тут же нанесла ответный удар, разрезав ему живот. Мужчина рухнул на колени, пытаясь удержать выползающие внутренности, но его усилия были тщетны. Последний взмах её клинка — и его голова покатилась по земле, оставляя за собой кровавый след.

Сражение завершилось так же внезапно, как и началось. Лес вновь погрузился в тишину, но теперь эта тишина была мёртвой, наполненной запахом крови и горя. Маг и воин стояли среди тел, их дыхание было тяжёлым, но они знали, что одержали победу.

— Ли, Всё кончено? - тихо спросил маг. Женщина кивнула: — Да, Дарс.

Маг неспеша подошел к обезглавленному телу, легонько пнул его, словно убеждаясь, что враг точно мертв. Потом поднял лежащую рядом голову и, посмотрев в мертвое лицо, так же тихо сказал:

— Ну и кто тут что потерял?- Руки мага тут же наполнились жаром и раздалась яркая вспышка, превращающая отрубленную голову в пепел, который тут же начал осыпаться на землю, смешиваясь с кровью и впитываясь в холодную почву, словно тёмный прах забытого прошлого.

Принцесса и художник

Дело происходит под Сильверградом. Семь часов пути на восток, за горы, где раскинулся замок Молчащих Колоколов. Старый, словно выросший из земли по велению древних божеств, подобно опухоли, что была порождена магией. Если прислушаться, то может показаться, что стены, выложенные из черного базальта, дышат. Двери и ворота напоминают пасти, усеянные сталактитами, словно клыками. И в этой гниющей утробе живет он - Скорн. Слепая тень себя прежнего. Могучего и великого. Он не говорит. Не мыслит. Он - инстинкт, закованный в прочную древнюю чешую. Его крылья, пласты кожи, хлопают в такт редким подземным толчкам. Скорн не охраняет замок. Он - его часть. Когда дракон ревет, то из трещин в стенах сочится черная смола. Когда он спит, замок питается телами жертв - глупцов, что решились попытать счастья в поисках богатства или древних знаний.

Аэлира не должна была здесь оказаться. Она дочь королевы Эллы II, сбежавшая из дворца в поисках свободы. Десять верных слуг, десять мечей, десять трупов. Замок принял ее, когда она ступила в Серые пустоши. И теперь живой пол замка обвил ее лодыжки каменными жилами, а воздух впился в легкие спорами ядовитой плесени. Она заложник этих мест. В её венах пульсирует яд. Волосы, когда-то белоснежные, сплелись с отвратительной плесенью. Лицо исказилось, став лишь отдаленно напоминать человеческое, глаза покрыты плёнкой, сквозь которую она видит лишь тени. Рот заполнен пустоцветом. Аэлира выплевывает лепестки, но они прорастают вновь, царапая горло корнями.

Дракон не охраняет её. Даже не замечает. Скорн срывает с себя чешую, словно струпья, и бросает к её ногам. Из этих пластин выползают личинки, вгрызающиеся в её ступни, чтобы пить кровь. Аэлира ест их, с трудом проталкивая внутрь - не только от голода, но и по велению замка. Каждая личинка оставляет во рту вкус гнили и воспоминания, как её отец, король, приказал вырвать язык повару за пересоленный суп.

Лорен - натурщик. Но он не любит эту работу - изображать статую, чтобы учить молодых художников академии. В свободное время Лорен сам рисует портреты на коже умерших, используя пигменты из растертых костей. И каждую ночь его пальцы невольно выводят контуры её лица: искаженного, почти звериного, но все еще прекрасного. Он слышит её молчаливый зов, её мольбы. Но не знает, куда идти. Лишь древняя легенда поможет ему отыскать путь - канделябр Пяти скорбей. Древний, проклятый артефакт, похожий на сплетение ржавых игл. Как только он зажжётся, то сможет указать путь к желаемому. Но не все так просто - его надо для начала выкупить у Сумеречных теней. И они не всегда берут деньгами.

Лорен выполнил свою сделку - его картины уходят разным богатым извращенцам, странным колдунам и другим тайным личностям. За это гильдия достала для него нужный артефакт. Сделка совершена и Лорен, обладая этой страшной вещью, пробирался по темным и грязным улицам Нижнего квартала, прижимая своё сокровище к груди.

Едва он зажег его, как пламя вспыхнуло синим цветом и потянулось куда-то на восток, словно поддаваясь легкому дуновению ветра. Лорен, не теряя времени, собрался, чтобы отправиться в путь.

Путь сквозь пустоши, где ветер выл, словно загнанный зверь, а земля трескалась, обнажая скрытые в себе кости погибших путников. Свеча в руке Лорена горела, а огни показывали направление и, чем ближе он подходил к замку, тем ярче и сильней горело пламя. Лорен шел, а перед ним появлялись образы Аэлиры: искаженное лицо, её глаза, зовущие на помощь в безмолвном крике...

Скорн спал, обвившись вокруг башен. Его крылья повисли, а чешуя отслаивалась, обнажая розовую плоть под ней, влажную, словно только что содранную. Лорн поднял камень и бросил его в ворота. Камень прилип к смоле, словно язык к лезвию кинжала на морозе.

— Ты не войдешь! - шипение, казалось, доносилось от стен.

Лорен поднял выше артефакт и, поднеся его к стене, замер. Он не знал, зачем это делает, но был уверен, что поможет. Голос, раздавшийся в голове, подсказал ему. Огонь взвился сильней, перепрыгивая на стены, увеличиваясь сильней и сильней и через несколько секунд погас, оставляя после себя смердящий туман. Раздался стон и с гниющем хлюпаньем ворота распахнулись.

— Больно!

Внутри пахло, словно кто-то жарил мясо в котле с гнилью. Пол был усыпан костями, с потолка свисали кишки, переплетенные с плесенью. Лорен шел вперед, ведомый пламенем свечи и вскоре оказался в большом зале, где в полумраке стояла застывшая Аэлира.

Она казалась живым трупом: пустоцвет пророс сквозь ее грудную клетку, лепестки обвили ребра, а из глазниц начались тянуться бело-синие нити, привязывающие её к стенам. — Помоги! - хрипела она, пытаясь выплевывать корни.

Из трещин на стенах тут же хлынула смола. Она обожгла лицо Лорена, который, выронив артефакт, сделал несколько шагов назад.

— Ты не её! - раздался громкий хрип. И через мгновение в зале появился разъярённый Скорн. Он не напал, он буквально обрушился на Лорена. Его тело вздыбилось, чешуя трещала, обнажая мясо под ней. Лорен ушел в сторону от удара и, подняв канделябр, пламя на котором погасло, рванул вперед. — Она моя! - казалось, сам замок ревел голосом Скорна, а из стен поползли нити, обвивая сильней Аэлиру. Дракон застыл на месте, а из пола вырвались такие же нити, которые начали обвивать и его, напитывая силой после долгого сна, словно пробуждая его.

Лорен скован страхом, но голос в голове заставил его тело двигаться против воли. Художник, с разинутыми от ужаса глазами, рванул вперед и вонзил шип в тело чудовища. Из открывшейся раны хлынула смола, обжигая руки, но он бил снова и снова, яростно и безумно.

Дракон рухнул на пол, его крылья, словно гнилые паруса, затрепетали, а из пасти вырвался хрип - звук лопающихся легких. Лорен поднял канделябр и, громко крича, вогнал его в шею дракона.

Раны дракона начали исторгать из себя смолу вперемешку с белыми личинками. Раздался громкий крик и Лорен обернулся - кричала Аэлира, выплевывая изо рта пустоцвет. Лорен безумно улыбнулся, сделав несколько шагов к ней. Едва он подошел, как её тело начало рассыпаться - пальцы в прах, волосы в пепел, а грудь - в дождь лепестков. Лорен ухватил её за руку, но плоть распалась, словно гнилая ткань.

Скорн дернулся, его чешуя осыпалась, обнажив сердцевину - черный кристалл, в котором пульсировали огни, словно запертые души. Лорен в ярости подбежал к нему и нанес удар канделябром.

Казалось, взвыл замок. Пол ушел из-под ног, стены рушились, а из трещин в полу хлынула лава. Лорен упал, прикрывая голову руками и чувствуя, как раскаленный камень прожигает спину.

Дым рассеялся, а от замка осталась лишь воронка, заполненная кипящей смолой. Аэлиры не было, а на краю пропасти лежал высушенный пустоцвет, впившийся в серую землю корнями, будто держась за жизнь из последних сил. Где-то недалеко лежало обожжённое тело, содрогаясь и скуля от боли. Он прижимал к груди погнутый канделябр, который тут же вспыхнул ярким синим огнем. На миг, чтобы осветить путь на восток, и погас. Он шел, не оглядываясь. Иногда ему казалось, что за спиной шуршит платье. Он оборачивался — лишь ветер гнал по камням пепел, похожий на волосы Аэлиры. Иногда слышал смех — хриплый, как скрип ржавых петель. Его дорога не имела конца. Только ветер, пепел да шепот в голове: — Ты освободил меня?

Ответа не было. Лишь пустоцвет в груди пульсировал в такт шагам, напоминая, что свобода — это тоже клетка. Просто без стен.

Казнь

Меня ведут.

Кандалы на моих ногах стучат в такт шагам, а под подошвой хрустит песок. Толпа орет и это даже не похоже на слова. Просто гул, рев, жажда крови. Город, который я когда-то защищал, теперь требует жертвы. Меня…

— Предатель! – кто-то кидает гнилое яблоко. Оно ударяется об щеку, оставляя липкий след. Я не вытираю. И дело не только в том, что мои руки скованы. Мне просто уже все равно.

Я не прощу пощады. Не от них.

Палач идет впереди. Громадный, в черном капюшоне. Он не оборачивается – знает, что я не сбегу. Хотя, я и не думаю об этом. Умирать – не страшно. Страшнее было тогда, в тот вечер… Когда он смотрел на меня, а в глазах не было ни страха, ни упрека.

Нет, я не расскажу им ничего. Ни одному из них. Они не поймут. Да и их понимание мне не нужно.

«Ты знал, что будет» - повторяю я себе уже в который раз.

От плахи тянется запах крови: древесина впитала столько жизней, оборвала столько судеб, что моя просто растворится без следа. Наверное, так будет лучше.

Они кричат, чтобы я раскаялся. Чтобы просил прощения у народа и у короля. А я лишь смотрю вперед, вспоминая последние слова – «Ты будешь один. До самого конца».

Меня кто-то окликает по имени. Громко, хрипло, словно хочет, чтобы я взглянул. Я не поворачиваюсь. Не хочу видеть их лица. Там все равно одно и то же: злоба, ненависть… Азарт, как у собак, что почуяли кровь.

Я их не виню.

Будь на их месте я сам, возможно, тоже кинул бы гнилой фрукт в смертника. Или взял бы камень поувесистей. Это легче, чем задаваться вопросом «почему?» или попытаться понять. Да они и не обязаны.

Слышен звон – натянули веревку на Колокол Смерти. Тяжелый, гулкий звук идет по улицам, словно прилив. Кто-то затыкает уши, кто-то кричит, вскидывая руки. Его звон - оповещение всем, что скоро преступник будет казнен.

Я поднял голову, чтобы последний раз посмотреть на небо: серое, без солнца и цвета. Словно оно решило не вмешиваться. И правильно, это не его дело.

На помосте становится тесно. Стража стоит в полукруге. Я поднимаюсь по ступеням. Ноги не дрожат ни от страха, ни от стыда. Это уже было пройдено. Все осталось там, позади. А впереди только короткая дорога до конца.

Палач ждет. В руках топор. Простой, без украшений или других предметов. Надежный и крепкий. Им рубили много. Сегодня будут рубить меня.

Он кивает. Я киваю в ответ. Палач не враг мне. Он просто делает свою работу. Как и я – когда-то.

Толпа стихает. Неохотно, медленно. Им важно увидеть, как я умру. Важно прочувствовать это. Никто не выйдет вперед в мою защиту. Предатель – не человек. Его лишь убить и забыть. Так проще. И, наверное, правильно.

Я встаю на колени. Доски холодные и влажные. Пахнет сталью, кровью и пылью. Мысли текут медленно. Я не гоню их. Пусть пробегут в последний раз.

Тишина. Прямо как в той комнате.

Он сидел у окна, закутанный в плащ, словно старый путник.

— После меня будет хаос, - сказал он.

Я молчал.

— Они никогда не договорятся. Эти вельможи, советники, генералы… Никто не захочет прекратить эту «игру».

— Ты – король! – напомнил я.

Он горько усмехнулся:

— Что толку с того, кто я, если мои подданные видят во мне помеху? – Король на мгновение замолчал и, словно собравшись с мыслями, заговорил. Но уже тихо и спокойно, — мы оба знаем, к чему все идет. Совет рвет страну на куски, армии не подчиняются мне, а подвластные города шепчутся о независимости. И ты знаешь, что будет, если я просто умру своей смертью…

— Претенденты.

— Именно. И никто из них не уступит. Они утопят этот народ в крови ради трона, на котором просто некому будет сидеть… Но, если будет враг, предатель, которого можно обвинить и казнить... они сольются в единой ярости. Даже враги объединяются перед лицом ненависти.

— Ты хочешь, чтобы я стал этим лицом? Тем самым предателем?

Он ответил не сразу. Просто поднялся и подошел чуть ближе. Его рука легла на мое плечо:

— Я не хочу. Но прошу. Потому что никто, кроме тебя, друг мой, не сможет. Если этого мало, то я приказываю тебе!

Теперь я понимаю, как это выглядело со стороны. Один из приближенных входит в покои, и король умирает. Вскоре его ловят. Короткое следствие, пытки… хоть я ничего не отрицал и не защищался. Им нужно было это – сорвать свою ненависть и злость, помучить предателя…

Толпа ждет. Палач напряжен. Он тоже понимает, что это не просто казнь. Что-то в воздухе не дает ему сделать свой роковой взмах. Он словно ждет. А я не тороплю его. Время словно замедлилось и мысли все так же мчатся в моем сознании.

Вспоминаю, как шел по коридору. Медленно, по красивому и блестящему мрамору. В руке короткий клинок, что он и подарил мне много лет назад за спасение его от наемного убийцы… как это иронично…

Тогда это был символ верности. Тогда… и теперь!

Он ждал, сидя на краю ложа. Без охраны и какой-либо защиты. Как и раньше, когда мы сидели с ним ночью, разыгрывая очередную партию в шахматы.

Он не сказал ни слова. Лишь поднялся и кивнул.

Я сделал все быстро, практически беззвучно.

Теперь я перед толпой. Перед страной, которую оба любили. Он – ярко, как церемониальный огонь, я тихо, словно пепел.

Палач стоит, словно ожидает чего-то. Я поднял сой взгляд на серое небо.

— Прости… - говорю я. Не громко, не для публики.

Вздох палача, топор поднялся для того, чтобы опустится и оборвать мою жизнь… а я впервые чувствую покой.

Я не убил короля. Я исполнил его волю.

В доме много голосов

В доме много голосов

Он проснулся, и тишина ударила его по ушам. Алый Лес стоял мёртвым – ни ветра, ни птичьего пения, лишь тяжелый багровый свет, сочившийся сквозь листву, словно сам воздух был ранен. Корни деревьев, похожие на обнаженные вены, впивались в сырую землю. Он втянул воздух: запах сырости, гнилого дерева и… памяти. Он не просто дышал – он вдыхал прошлое этого места. Своё прошлое.

Ноги сами вынесли его из чащи и встали на знакомый уклон. Позади – стена леса. Впереди, каменная пасть, что когда-то вела к площади Трех фонтанов. Стопы помнили каждый камень этой мостовой. Да, это было то место. Но теперь тут зияла яма, а остатки некогда великих и великолепных статуй, что возвышались по краям мостовой, лежали разбитые, покрытые вековым слоем мха.

«Аргос» - сказал бы любой, кого он встретил на этой границе между живыми деревьями и мёртвым камнем. Но в его памяти, в самой глубине, где жили самые старые голоса, отзывалось другое имя – звучное, гордое, забытое... Вериэл. Оно царапало изнутри, как птица в клетке. Он был последним, кто помнил. И стоял сейчас ровно на той черте, где память расходилась с реальным миром…

Тишина длилась недолго, но потом её разорвали изнутри.

— Ты проспал, - прошептал знакомый маслянистый голос. — Целую эпоху. Разве так поступают хозяева?

Палач. Отто сглотнул, почувствовав, как по спине пробежала знакомая, тошнотворная волна жара. Этот голос всегда приходил первым.

— Оставь его! — тут же, как эхо, возник другой – тонкий, дрожащий женский голос. — Он только что очнулся. Ему нужно…

— Что? — перебил Палач. — Осмотреться? Насладиться видами родного пепелища? Он и так все видит. Он видит, как мы гнием здесь внутри, пока он валялся в беспамятстве!

В висках застучало. К женскому голосу и насмешкам Палача стали подмешиваться и другие, накладываясь друг на друга, словно крики на базарной площади:

— Не время, еще не время!

— Обещал, клялся!

— Я не могу больше… выпусти!

— Тише, тише… они же услышат!

Отто прижал ладони к ушам – детский жест, бесполезный против шума, что бушевал не снаружи, а внутри:

— Заткнитесь! — просипел он. — Все вы, заткнитесь!

— Организуй нас, хозяин, — язвительно протянул Палач. — Прикажи. Или… уступи место тому, кто сможет.

Волна жара сменилась леденящим холодом пустоты. Так было каждый раз, когда он пробуждался ото сна. Сначала он, потом остальные. И каждый раз, когда он создавал нового сородича, он отдавал клок себя – часть памяти, чувства, черту. А на месте отданного сияла дыра, что со временем зарастала суррогатом – новой, чужой и голодной личностью. Палач был самым первым, который не хотел уходить.

— Заткнись! — голос Отто прозвучал тише, но твёрже. Он убрал руки от ушей и снова огляделся. Надо уходить из этого места. Бежать, но не из леса, а от самого себя. К тому, что напомнит, кем он был до этих дыр и заплат.

Отто рванул вперёд, спотыкаясь о камни. Прочь отсюда, от воспоминаний и от голоса Палача. Каждый шаг отзывался легким спазмом в мышцах – одни тянули вперед, другие – назад, словно его тело было куклой, за нитки которой дергаются ссорящиеся кукловоды.

Шаг. Еще шаг. Он бежал по краю пропасти, что пролегала внутри. Воспоминания бились, словно птицы о стекло: искаженное от ужаса лицо юноши… тихий, но не «свой» шёпот: «Прости. Я устал быть один»

— За что? — выдохнул он на бегу

— За то, что боялся тишины внутри себя, — донёсся из глубин ледяной ответ Палача. — И теперь весь дом полон. И некоторые из нас не платят за аренду…

Отто не заметил, как выбежал на площадь. Ту самую, где когда-то били три красивых фонтана. Теперь же здесь царил хаос из обломков и буйной красной поросли, что пробивалась между плит. А посреди этого всего стоял старый, полустёртый обелиск.

Он подошел к нему, преодолевая сопротивление собственных мышц, которые вели себя как упрямые животные. Плиты под ногами были теплые и влажные, словно город под ними все еще истекал кровью

Символы на камне яркой вспышкой ударили по его воспоминаниям. Элрик. Это имя…

Память нахлынула, заволакивая разум в водоворот. Отто на мгновение поддался ему, не имея силы сопротивляться. И этого мгновения хватило, чтобы утянуть глубже и глубже.

Тот вечер… Юноша, друг Первая и последняя попытка создать не слугу, а равного. Он отдал ему часть себя, своей воли. Своё право выбирать. И когда ритуал завершился, Элрик открыл новые, горящие синим огнем глаза, а внутри Отто образовалась дыра. Место, где раньше жила его собственная воля к жизни. И именно эту дыру, первую, самую огромную пустоту со временем и заполнил Палач.

— Смотри-ка, — ледяной голос Палача, звучащий прямо из пустоты, не хотел успокаиваться. — Памятник твоей первой ошибке. Ты отдал ему лучшее, что у тебя было. Но что ты получил взамен? Он погиб через несколько лет, пытаясь доказать, что он – не ты. Как грустно, как глупо…

Отто схватился за край обелиска:

— Он был свободен, — хрипло выдавил он.

— Свобода – это одиночество, — парировал Палач. — А ты не хотел быть один. Вот и собрал весёлую компанию. Или тебе уже не нравиться, как мы проводим время?

Женский голос, тонкий и дрожащий, попытался вклиниться:

— Не слушай его… Элрик… он…

— Он мёртв! — рявкнул Палач, заглушая её. — А мы – живы. И мы голодны. Ты привёл нас в мёртвый город, зачем? Думал, ностальгия нас успокоит? Нет, она лишь напомнила, как сильно мы хотим жить! По-настоящему, в плоти, а не ютиться в воспоминаниях.

Отто оттолкнулся от обелиска и понял, что ему нужна не память, а ответ. Зачем он здесь и кто его пробудил? Может, в этом есть смысл? Может, есть шанс всё исправить? Или это была очередная глупая надежда?

Он повернулся, оставив обелиск позади и зашагал в глубь города, стараясь не обращать ни на что внимания. Тишина вокруг все ещё была гнетущей. Весь мир затих, даже Палач, но его молчание было хуже смеха. Оно походило на молчанье хищника, который загнал добычу в нужный угол.

Сам того не понимая, Отто оказался перед древним храмом, полуразрушенным, что раньше хранило в себе множество знаний и книг. Башня познаний, так раньше называли это величественное сооружение, которое теперь лишь тень себя прежнего.

Внутри все дышало сыростью и тлением. Каменный каркас был опутан лианами, которые были не зеленого, а багрового цвета. Отто переступил порог.

Он прошел мимо обрушенных арок, его шаги отдавались эхом, которое, казалось, шло не от стен, а изнутри. На глухой стене, где когда-то была мозаика основателя, остался лишь призрачный контур. Отто потянулся, чтобы коснуться шершавого камня. И мир дрогнул. Не снаружи – внутри.

Воздух стал густым, словно сироп. Свет из тусклого и багрового стал резким, почти белым, выжигающим тени. Стены налились плотностью, краски вернулись – яркие, кричащие, неестественные. Он стоял не в руинах, а в идеально сохранившемся зале храма.

Перед ним – высокая фигура в сером плаще. Спина прямая, руки скрещены на груди. Поза, в которой его родной брат Элрик обдумывал сложные ходы в шахматах.

Фигура обернулась. Лицо словно высечено из льда. Глаза, в которых Отто надеялся увидеть упрек, но видел лишь пустоту. Ту самую, что жила в нем самом.

— Отто, — произнесла фигура голосом брата, но с неприятной маслянистой насмешкой. — Ты вернулся! Сюда, где все началось… где ты решил, что быть одному хуже, чем быть сломленным.

Отто отступил. Пол под ногами слегка колебался.

— Ты не Элрик. Он мёртв. Он сжёг себя в катакомбах, чтобы… — голос Отто сорвался.

— Чтобы не стать таким, как ты? — брат сделал шаг вперёд, и с каждым его шагом свет в зале мерк, съедаемый тьмой, что ползла из углов. — Он увидел, чем ты стал. Он понял, что ты не собирался побеждать безумие, а хотел размножить его. Он предпочёл чистый пепел – вот этому. — Брат широко раскинул руки, указывая вокруг. — Ты думаешь, я – это кто-то новый? Я – твое первое осознание. Осознание, выросшее не на месте отданного куска, а на месте твоего страха. Страха одиночества и бессилия. Ты так боялся, что начал создавать себе компанию. А когда ты понял, что это – очередная дыра в твоей душе, то ты привык, смирился. И позволил нам расти…

Тьма сгущалась, сжимаясь вокруг фигуры брата. Его черты начали плыть, кожа темнела, а серый плащ пропитывался этой тьмой.

— Я не враг, Отто. Я – твой личный итог. Ты хотел не быть один. Я даю тебе возможность вообще ни в ком не нуждаться. Отойди, отдай мне все. Уйди в тот сон, из которого ты недавно вышел. А я… я наведу порядок в нашем общем доме. Очищу все от этой боли и страха.

— Очистишь? — раздался голос. Не женский, не тонкий, но новый. Глухой, медленный, словно камень, перекатывающийся по дну колодца. — Ты не хочешь порядка. Ты хочешь шуметь. Ты – самый громкий из нас. И ты ненавидишь тишину так же, как и он.

Слова брата повисли в воздухе. Из тишины тут же отозвались ясные голоса. Не шепот из подполья, а жильцы, что вышли на общий совет:

— Он лжет! – пронзительно вскрикнул тот самый тонкий женский голос. – Он не наведет порядок, он всё сожжет! И нас в том числе! Мы все погибнем!

— Он всего лишь импульс, бе цели. Это нерационально, — сухо, как скрип пера по пергаменту, произнес другой голос.

— Зато весело! — отозвался молодой и дерзкий. — Тут в темноте так скучно! Я за! Пусть он все сожжет! Я хочу свободы, хочу развлечения!

— Помнишь… — запел тихий, мелодичный голос, — …помнишь, как вы с братом смеялись тут над неудачной фреской? Было так тепло… А теперь холодно…

Голоса накладывались друг на друга, создавая невыносимую какофонию. Брат стоял, улыбаясь, и наблюдал, как разваливается последнее подобие порядка внутри этих стен.

Отто схватился за голову. Это был уже не просто шум – настоящая война внутри его сознания.

— Замолчите… — простонал он. — Все вы…

— Слышишь? — мягко спросил брат. — Они уже не слушаются тебя. Они тебя не слышат, потому что ты – давно не хозяин. Дай мне власть, хотя бы на миг. И я заставлю их замолчать. Обещаю.

Искушение было страшным в своей простоте. Тишина. Любой ценой…

— Я устал… — прошептал Отто, теряя последние силы.

В глазах брата вспыхнул триумф:

— Просто отдохни. Я покараулю.

Все кончилось. Багровый свет, сырые стены, запах тления. Отто стоял в руинах храма, прислонившись к стене. Он на миг закрыл глаза, желая только одного – той самой тишины.

Миг показался вечностью. Отто очнулся от резкого, медного вкуса на языке. Губы были влажными и липкими. Он медленно, словно во сне, поднял руку и провел тыльной стороной ладони по рту. На кожу тут же легла полоса тёмной крови.

Шум в голове стих. Повисла зловещая тишина, словно все вокруг замолкло, внутри и снаружи. Отто сделал шаг и, замерев, посмотрел вниз. На сыром деревянном полу, в позе брошенной тряпичной куклы, лежала женщина. Её простую одежду буквально разорвали, горло было вырвано, а рядом валялась опрокинутая корзина с бледно-зелеными овощами.

Он не помнил ни её лица, ни крика, ни борьбы. Только усталость и одни и те же слова, что зазвучали эхом «Я покараулю».

И тогда оттуда, из глубины, где чувствовалась сытость, донесся голос Палача. Но в этот раз он говорил без своей привычной насмешки:

— Видишь? Это не так уж и сложно. Ты устал, я действую. Это симбиоз!

Отто отшатнулся от тела. Он выбежал из дома на багровый свет дня и взглянул на свои руки, обильно покрытые кровью. Он вытер и о плащ, но кровь только сильней размазалась.

Он шел, не разбирая дороги. Багровый свет медленно густел, превращаясь в сумерки. Сколько времени прошло? Отто не знал. Воспоминания о храме, о брате и том, что было до – все было скомкано, как мокрый бумажный ком, и отброшено в дальний угол сознания.

Он остановился. Под ногами была хлюпающая грязь. Он обернулся – очертание небольшого поселения, где он был, тонули в закате.

Внутри медленно начал нарастать глухой шум, словно из-за стены. Голоса не кричали, но бубнили. Устало, монотонно, как больные в лазарете.

— Кровь ещё не высохла…

— Зачем он нас сюда привел?

— Я не хочу это видеть.

— Сытость!

— Так холодно…

И вдруг тишина. Резкая, словно оборвалась струна. Один из голосов, самый тихий, мелодичный, замолчал. Отто почувствовал, как пустота кольнула его. Он замер, прислушиваясь к себе, пытаясь найти в сознании комнату, где всегда жил этот голос. Пусто. Комната, где раньше звенела тоскливая мелодия, теперь замолкла навсегда.

— Она была слаба, — пренебрежительно бросил Палач. Его голос стал громче, чётче, — Не вынесла настоящей жизни, умерла. Да, такое бывает с теми, кто слаб и не может сделать выбор. Они растворяются, исчезают. Она не захотела свободы.

Отто не слушал Палача. Он замер, как только знакомое чувство кольнуло его. Там, в пустоте, что-то появилось. Свежее, молодое, новое. Еще без формы и имени, лишь ощущение. Что-то рожденное из отвращения к тому, что он натворил. Новый жилец медленно вселялся в опустевшую, но всё еще теплую комнату.

Отто очнулся, стоя по колено в ледяной воде заболоченной канавы. На штанах бурые пятна, на языке – привкус гнили. Внутри – снова что-то новое, странное, брезгливое. Оно молчало, но ощущалось неприятно.

— Опять ты проснулся? – голос Палача был слегка нервным. — Отдохни…

Снова лес, но уже другой. Он кончился, а впереди, на каменистой скале высился Маяк. Кривой, черный, словно гнилой зуб. Отто стоял и смотрел на него, не чувствуя ничего, кроме глухой, знакомой тяги куда-то вперед.

У основания маяка, перед скрипучей деревянной дверью стояла фигура в тёмном плаще, слегка склонив голову. Когда Отто подошел ближе, фигура опустилась на одно колено. Капюшон откинулся, открыв бледное, аскетичное лицо с горящими красными глазами.

— Владыка, — его голос был тихим, но отчетливым. — Ты пришел. Я чувствовал, что этот день скоро настанет.

Отто остановился, слегка улыбнувшись:

— Встань! — прозвучал приказ сильным, властным и слегка маслянистым голосом.

Фигура поднялась. Его взгляд скользнул по лицу повелителя:

— Я явился, как только узнал, что вы пробудились, владыка. И пришел под ваше знамя. Я чувствую, что вы… опустели в дороге. Но при этом, я рад, что встретил именно вас!

Фигура протянула ладонь, на которой блеснул алый камень. Отто, улыбнувшись, взял его.

— Каменное сердце. Я готов служить вам, как служил и прежде, господин. Силе, порядку и вечности, что вы принесете в этот мир. И я разнесу весть о вашем прибытии, господин. Чтобы весь мир знал, что величайший снова пробудился!

— Ты мой глашатай. Всегда им был. И всегда им останешься.

Он повернулся и шагнул к краю обрыва. Ветер дул ему навстречу, но не мог сдуть с лица той усмешки, что застыла на нем.

Глашатай остался стоять у подножия маяка, ожидая новой воли своего господина…

Просто еще одна угроза

В Теневесте магию не ненавидят. Её по просто боятся. И этот страх – не показной, не истеричный, а выученный. Передающийся так же, как привычки.

Когда мир рухнул, люди поняли простую вещь: магия не выбирает того, кого сжечь. Она опасна, особенно в руках маньяка или сущности, чья сила превосходит человеческий предел. И когда такие сущности начинают устраивать разборки, мир дрожит, скалы плавятся, а люди идут войной друг на друга, ведомые волей своего божества.

Теневест – город-реликвия, что стоит на обломках некогда древней столицы. Воздвигнутый на пепелище, он хранит под собой воспоминания и тайны – целая сеть тоннелей, что была когда-то полноценным городом. Смельчаки, что спускаются туда, скрываясь от стражи, охраняющей входы в эти опасные места, находят старые записи, артефакты… но чаще находят свою смерть. Но есть и те, кто выходят наружу, принося в мир забытые древности, неизвестные и опасные. Настолько опасные, что они могут навредить мирным жителям этого славного города.

Поэтому в Теневесте есть Арбитры. Они не охотятся за каждым, у кого нож режет слишком хорошо и не тупиться, или лампа горит без масла. Мелкие зачарования – бытовой шум, который хоть и не поощряют, но и не обращают внимания. Арбитры приходят за другим…

Они охотятся за опасными артефактами, молодыми магами, что открыли в себе силы и не знают, как её пользоваться или же за теми, кто приносит магию извне, надеясь, что в Теневесте её не заметят…

Слабая магическая вспышка, почти случайная, еле заметная. Для такой не нужно посылать целый отряд, хватит и одного.

Дом на краю города, почти у самой стены. Старый, сделанный из белого мрамора, потускневшего от времени и непогоды. Где-то откололись небольшие куски, но это не критично. Дом еще простоит сотни лет, если не больше. Хороший, крепкий. Когда-то в нем было несколько этажей, но сейчас остался один. С деревянной крышей, что смотрится, как попона на свинье.

Мужчина открыл дверь не сразу. Лицо его худое, взгляд бегает – не преступник, а, скорее, испуганный незваным гостем.

— Я ничего не делал, — быстро сказал он. — Клянусь, я не маг…

— Верю. — Арбитр кивнул. Эти слова он слышал чаще, чем признания.

Сделав уверенный шаг вперед, мужчина поступился, пропуская гостя, Арбитр огляделся – нет ни символов, ни странных книг или ритуальных кругов. Обычная комната обычного жителя. Только вот на столе лежал металлический обломок, словно кусок щита. Арбитр замер, прислушиваясь к ощущениям и тут же выдохнул. Есть! Слабый пульс, словно бьется сердце внутри этого предмета. Тук-тук. Тук-тук.

— Откуда вы его взяли?

— В подвале. Я решил сделать его чуть глубже, на какие то пол-метра…

Случайное пробуждение артефакта самое опасное. Ни контроля, ни понимания последствий. Арбитр обошел стол, пытаясь как можно точнее опознать возможную опасность артефакта.

Ничего. Да, магические импульсы есть, но не более. Странно. Что-ж, тут нужны специалисты.

— Ничего не трогайте, не подходите к столу. Ожидайте, — с этими словами он вышел на улицу. Посмотрев на темное небо, он выдохнул и достал из внутреннего кармана небольшую трубочку, толщиной с большой палец руки. Подняв руку вверх, он надавил на нижнюю часть трубки. Тут же из неё вылетел тонкий алый огонек, что взвился ввысь и через несколько мгновений погас. Не прошло и минуты, как такой же появился над главной башней, что возвышалась над городом. Арбитр выдохнул: сигнал принят, так что через четверть часа тут будет отряд по изучению артефактов. Они заберут этот загадочный осколок и будут изучать в подземельях, пытаясь понять его свойства. Долго, неспешно, тщательно. Так делалось всегда, так будет делаться и впредь.

Арбитры не очищают улицы огнем и не возводят кладбища из людей. Они лишь делают всё, чтобы магия тут не прижилась. Проклятая, чуть не уничтожившая мир. И пусть они могут использовать эту сил, не значит, что это им нравится. Просто такая роль, которую нужно принять. Не больше.

Теневест живет, потому что однажды понял: лучше жить, постоянно оглядываясь, чем снова поверить, что сила пощадит тех, кто обращается с ней неумело. И город до сих пор платит за этот выбор.

Гул

Утро началось с шума. Не боевой рев и не звон оружия – лишь глухой, вязкий гул, похожий на далёкий гром, что катится по песку и камню. Стены города принимали его своим телом: камень под ногами едва заметно дрожал, балки в караульных башнях отзывались тихим скрипом. Это был старый, давно узнаваемый звук – гоблины шли с юга, из пустынь, где нет ни дорог, ни городов, а лишь их бесконечные логова, норы и лагеря, что невозможно выжечь до конца.

Караул сменили молча. Никто не отдавал команду о тревоге – в этом не было необходимости. Поэтому в Оплоте различали три состояния, что вечно сменяли друг друга: тишина, ожидание и осада.

Ожидание, пришедшее на смену тишины ничем не отличалось от десятка других. Факелы на стенах не зажигали – огонь виден слишком далеко в пустыне, а гоблины быстро учились и запоминали такие сигналы. Тем более стоило опасаться разведчиков – можно быть уверенным, что под стенами уже есть пара-тройка маленьких ублюдков, что ждут, отмечают слабые места или даже строят планы, как попасть за стены.

С юга тянуло сухим ветром. Он нёс запах пыли, гниющего мяса и старого дыма: следы стоянок, что прошлые зеленые волны оставляли за собой. Этот запах появлялся всегда за день или два до первых столкновений. Те, кто прослужил достаточно, начинали плохо спать с этого момента – ещё не война, но уже и не мир. Самое выматывающее время.

Оплот никогда не был городом в привычном смысле. Он рос не вверх и не в ширь, а внутрь – каждая новая осада добавляла слой: некоторые проходы за стенами были замурованы, появлялись ложные дворы, тупики, что предназначались не для жизни, а для замедления врага. Здесь давно уже не строили красиво – только функционально. Даже университеты и дома торговых гильдий выглядели, как укрепленные казематы, потому что рано или поздно любое из этих зданий может стать последним рубежом.

Южные стены города не раз перестраивали, наращивали, латали, но линия, за которой начиналась пустыня, оставалась прежней. Перед стенами земля давно перестала быть просто землёй: она была усеяна останками гоблинов, сломанными телами и выбеленными костями, торчащими из песка как напоминание, что сюда приходят не за победой. Между ними остовы осадных машин: кривые деревянные башни (откуда только у гоблинов столько дерева в пустынях, никто так и не мог понять) что давно рухнули; тараны и лестницы, сломанные еще на подходе. Их не убрали. Не потому, что хотели напугать врага – гоблины не боятся мертвецов, просто это бессмысленно. Вонь после осады стоит еще долго. Иногда маги спускаются за стены и сжигают тела, а солдаты подбирают своих павших товарищей для церемониального сожжения на главной площади. Но это иногда. Чаще же бывает, что попав в гоблинское месиво, боец редко оставляет после себя что-то: эти твари как саранча разрывают его, поедают за мгновения, не сильно отвлекаясь от штурма. Да, их приходит всегда много…

Некоторые из осадных машин стояли здесь дольше, чем большинство солдат служило на стенах. Они служили хорошим ориентиром против осаждающих. Песок постепенно поглощал их, но полностью не скрывал никогда, словно сама пустыня не спешила стирать следы этой войны.

Иногда кости трескались от жары. Этот звук был сухим, негромким, но его легко можно было спутать за шаги. Новички вздрагивали и хватались за копья, а старики отмечали, что сегодня слишком жарко и все с нетерпением ждали прихода холодов, когда становиться максимально комфортно. Иногда даже можно увидеть, как стены города покрывает тонкий слой редкого снега, чтобы через несколько часов растаять…

Корвальд стоял на стене и смотрел вниз. Он делал это каждое утро, зная, что ничего нового не увидит. Старый таран у самого основания стены был все ещё на месте – первое, что бросилось в глаза, когда он впервые взошел на стену несколько лет назад. Он был уверен, что рано или поздно у гоблинов не будет сил на атаку, но зеленые волны не кончаются. За это время таран уже почти полностью ушел в песок, а его железный наконечник все еще был направлен в камень, как застывшее намерение, которому просто не хватило времени.

В оплоте никогда не говорили о победе. Лишь о том, сколько еще смогут держаться.

Гоблины учились. Не так как люди – через книги и наставников, а через мясо и потери. Каждая новая волна была чуть менее хаотичной, осадные машины были устойчивее, а атаки – скоординированные. Это пугало больше всего, потому что означало, что где-то там, за линией песков и костей, кто смотрит, запоминает и делает выводы.

Обычно это вожди, что редко принимают участие в осаде. Они смотрят, изучают, меняют план. Они учатся, уходят с поражением и в следующий раз приходят и исправляют свои ошибки. Когда вождь погибает, на его место встает новый, зачастую неопытный, который так же проходит все эти стадии. И хорошо, когда вождя можно вычислить сразу, чтобы отряд разведчиков оборвал его жизнь, а с ней и цепочку полученных знаний. Но так бывает не всегда…

Гул с юга усиливался. Это не крик, а скорее тяжелое дыхание огромного монстра, что медленно подползает ближе и ближе. Корвальд поймал себя на том, что считает удары сердца, подстраивая их под ритм этого звука. Так делали многие – это помогало не срываться раньше времени.

Со стороны северной башни протрубил рог. Короткий сигнал, говорящий о том, что вернулись разведчики. Корвальд мысленно выдохнул – если бы рог прозвучал иначе, то было бы ясно, что все довольно скверно. В Оплоте умели принимать плохие новости без слов.

Он отступил от бойницы и направился вдоль стены, слегка проводя рукой по камню. Внизу, в городе, жизнь не останавливалась, но и не текла свободно: рынки работали чуть тише, кузницы били реже, дети не бегали по улицам. Все знали, когда ожидание перетечет в осаду, в них будет мало времени, чтобы занять свои места. В Оплоте каждый знал, где его место во время штурма, даже если никогда не держал оружие.

Город жил так уже десятки лет. Не потому что хотел – просто тут нельзя иначе. Здесь давно все поняли, что юг не отступит. Он может замолчать, затихнуть, сделать вид, что забыл дорогу к этим стенам. Но гул вернется. Он всегда возвращается.

И каждый раз Оплот отвечал одинаково – не яростью и не надеждой, а упрямством, камнем и кровью. До тех пор, пока мог стоять.

***

Рог протрубил второй раз уже ближе к полудню. Не так спокойно – два коротких сигнала и один длинный. Волна рядом.

Еще короткий звук рога. Значит, вторая группа разведчиков вернулась через восточные ворота. Их не встречали – в городе это считалось дурной привычкой. Если человек вернулся живым, ему надо передать информацию, а потом уже пить воду, отдыхать и вспоминать, что он еще жив.

К вечеру ожидание сменилось подготовкой. Не тревогой, а именно подготовкой. Каменные заслоны опускались, внутренние ворота закрывались, цепи натягивались. На стенах появились дополнительные расчёты, а внизу, у складов, начали раздавать оружие тем, кто хоть и не числился в гарнизоне, но знал, как держать копьё. В городе не было мирных. Лишь те, кто пока не на стене. Даже прибывшие в город наемники, торговцы и просто путешественники начали готовиться к битве вместо того, чтобы просто убраться, пока есть время. Все знают, что поставлено на кон.

С юга потянуло сильней. Запах стал гуще, и к нему примешался новый – сырой древесины и смолы. Гоблины готовили машины. Значит первая ночь пройдет без атаки.

Никто не спал по-настоящему. Люди лежали, сидели, смотрели в потолок или темноту, считали шаги дозорных… Томительное ожидание.

Утром гул изменился. Он стал ближе, резче. В нем начали различаться отдельные звуки – удары, визги, ритмичные вскрики. Волна вышла из пустыни. Сначала – темная полоса у горизонта, потом движение. Масса, не имеющая формы: гоблины не шли строем, но не было и привычного хаоса. Между группами двигались повозки, за ними – осадные машины, укрытые шкурами и досками. Их было больше, чем в прошлый раз.

***

Первый камень долетел не сразу: он сорвался с примитивной катапульты, описал неровную дугу и, не дотянув до стены, упал, поднимая кучу песка. Ковальд понял, ровно, как и остальные – это была не атака, а проверка.

На стенах зашевелились расчёты – они приготовились делать залп из оборонительных орудий, как только противник войдет в пристрелянную зону. Маги же пока не вмешивались – их учили не спешить.

Прошел еще час томительного ожидания, прежде чем началась осада.

Гоблины шли волнами – первая группа двинулась вперед и тут же люди на стенах дали свой ответ. Зеленые недомерки гибли десятками, продвигаясь вперед и съедая расстояние до стен. Только едва они приблизились к стенам, стало ясно, что это лишь отвлечение – следом за ними шли уже щитоносцы и те, кто нес лестницы. А еще следом – осадные машины.

План был одновременно гениален и безрассуден – пожертвовать сотнями жизней, чтобы просто отвлечь защитников от более опасной цели. И, судя по всему, он сработал…

Когда первая лестница все-таки добралась до стены, никто не удивился. Люди просто сбрасывали гоблинов, сдвигали лестницы, чтобы, падая, они задевали другие. Болты пробивали плоть, тяжелые камни ломали черепа врагам внизу, кипящая смола лилась на деревянные щиты, заставляя гоблинов визжать и падать. Но волна всё напирала.

Корвальд не помнил, сколько прошло времени. Он заряжал арбалет и стрелял, пока не кончились болты. Потом оттащил пару раненных, зарезал пару зазевавшихся гоблинов… Кровь быстро перестала быть чем-то личным для него в тот момент. Она просто была – на камне, на руках, на лице.

Справа раздался грохот. Воздух дрогнул, словно по нему ударили молотом. Несколько гоблинов внизу рухнули сразу на землю, еще пару десятков раскидало в сторону. Маги работали скупо, выверенно, не тратя лишних сил. Их учили, что магия не всегда средство победы. Иногда она служит, чтобы купить время.

Ответ пришел быстро. Из глубины орды появились фигуры, обвешанные костями и тряпьем – шаманы. Воздух тут же наполнился шепотом, резким и рваным. У нескольких бойцов пошла кровь из глаз, другие принялись сбрасывать с себя доспехи, что начали накаливаться до бела, третьи падали на землю, разрывая себе горло, пока изо рта их шел зеленоватый пар.

Маги-защитники тут же сменили ритм, вступив в противодействие. Они методично запускали разные чары в сторону шаманов, но те каким-то чудом умудрялись защищаться. Несколько раз хлипенькие гоблины, что окружали колдунов, бросались на смертоносные заклинания, защищая своим телом колдунов.

***

К вечеру южная стена почернела от копоти и крови. Несколько участков пришлось оставить, отступив на внутренние рубежи. Это не было поражением – Оплот не держался за каждый камень – он держался за время.

К ночи осада не прекратилась, но изменила форму. Гоблины уже били реже, но точнее, проверяя слабые места, заставляя защитников прятаться на стенах. Пару раз шаманы пытались прорвать защиту, но маги мешали им это сделать. Сон стал роскошью, на которую уже сложно было рассчитывать. Люди были измотаны, но держались стойко.

***

На второй день гоблины попробовали нечто новое. Под прикрытием дыма и чар, они двинули сразу несколько башен на те участки стены, которые еще были под контролем людей. Одна из них дошла, другие сгорели и рассыпались, хороня под собой сотни гоблинов. Поле боя снова наполнилось криками агонии и ярости.

Последняя башня, едва подошла к стене, тут же раскололась, словно нечто невидимое рассекло её надвое своим огромным мечом. Она буквально сложилась, утянув за собой всех, кто на ней был. Это стоило очень дорого – маг, сотворивший это заклинание не выдержал. Его тело унесли сразу.

***

К вечеру пятого дня орда все же отступила. Все знали – это не конец, а лишь пауза.

Оплот выстоял и в этот раз. Город словно стал меньше – погибло много защитников, стены были местами проломаны, многие дома – разрушены. Но он стоял, непоколебимый, грозный и сильный. Как и те, кто его защищал.

Корвальда нашли утром. Не на стене, но чуть ниже – в проломе внутреннего рубежа, где он держался до конца. Прислонившийся спиной к камню и чуть съехавший на бок – будто спит, - с копьем в руке. Пальцы свело судорогой, так что оружие пришлось разжимать силой.

Раны заметили не сразу – доспех был цел, лишь под нагрудником темнело пятно, что расползлось за ночь. Осколок – мелкий, неровный, вошел под рёбра. Такой не убивает быстро. Просто не дает подняться.

Лицо его было спокойным: ни сжатых зубов, не перекошенных черт. Только пыль на ресницах и засохшая кровь у виска – от удара, полученного еще днём. Он умер не в бою и не во сне, а где-то между.

Его несли молча. Без строя и знаков. Так делали со всеми, кто умер на поле боя. С теми, кто выдержал осаду, но не пережил её.

На стенах уже работали во всю – закладывали проломы, убирали обломки, скидывали трупы гоблинов вниз и прислушивались, но Юг замолчал. Пустыня делала вид, что ничего не произошло.

Имя Корвальда запишут к остальным именам на камне защитников. На камне его место займет другой.

А гул вернется…

Седьмой

Я был седьмым. Шестеро шли вниз, я замыкал колонну. Теперь я остался один, а они — там. Каждую ночь я слышу их. Иногда крики, иногда просто тяжёлое, хриплое дыхание. И тогда меня пробирает такой холод, что зубы начинают стучать сами собой.

Мы не были героями. Даже не особенно хорошими людьми. Просто наёмники, которым отчаянно нужны были деньги. Те, кто решил, что лучше рискнуть жизнью, чем медленно гнить в нищете или горбатиться ради жалких грошей.

Мясник — здоровый, как бык, с шеей толще моего бедра. Брался за любую работу, лишь бы платили. Мечтал открыть свой трактир и постоянно рассказывал, как будет угощать стражей Теневеста тёмным пивом. У него была жена. Он часто показывал выцветшую миниатюру: пухлая блондинка с косами улыбалась с неё. «Выйду на пенсию, — хвастался он, — заживём. Нарожаем детей, а трактир им в управление оставлю». Ему было тридцать четыре.

Эйнар, лучник, тихий как мышь. Осторожный, никогда не лез на рожон. Серьёзный — я ни разу не видел, чтобы он улыбался. Казался нелюдимым. Только позже мы узнали, что у него были жена и дочь. Они погибли в Ночь Жатвы — в ту самую проклятую ночь, когда треть Теневеста вымерла от заклятия. Иногда по ночам мы слышали, как он разговаривает с ними во сне. Слов было не разобрать, но звучало так, будто он извиняется.

Олаф — старый вояка с Оплота. Прослужил там больше двадцати лет, ушёл на выслугу. Жить в городе он уже не мог, хотя и понимал, насколько тот важен. Совсем поехала крыша. Часто рассказывал, что вытворяли гоблины, и люто их ненавидел. Пил он тоже часто. Но когда дело касалось работы — трезвее и жёстче человека не найти. Многому научил нас, неопытных. Олаф любил повторять, что погибнуть с мечом в руке — честная смерть. Я тогда думал: дурак - честных смертей не бывает.

Близнецы — Грег и Фейн. Совсем зелёные, им даже семнадцати не было. Взяли их в отряд из жалости — никто не хотел желторотых. Потом ни разу не пожалели: ловкие черти, в любую щель пролезут. Грег был старше на десять минут и вечно командовал: «Фейн, не лезь первым. Фейн, проверь пол». Тот послушно кивал и делал. Держались они друг за друга крепко. Я завидовал их связи. У меня брата не было. Теперь я рад, что не было.

И ещё Изабелла. Странная девчонка, будто вечно витала в облаках. Тоже молодая, ровесница близнецов. Я замечал, как она смотрит на младшего — Фейна. А он её будто не замечал. Она не теряла надежды и старалась быть полезной. Готовила вкусно, отлично читала карты, хорошо ориентировалась на местности. Ум у неё был острый — такой девушке армией командовать, а не с нами по подвалам лазить. В бой она никогда не рвалась. Даже когда мы брали заказ на логово волков, держалась поодаль.

В Нордвик она пошла тоже не из-за денег. Говорила, что хочет найти древние записи о травах. Скорее всего, врала. Думаю, просто хотела быть ближе к Фейну — тот вечно влипал в переделки, а она его вытаскивала. Он даже спасибо не всегда говорил, а она всё равно улыбалась. Дура.

В Ледяных копях мы оказались совершенно случайно.

Сначала взяли заказ в Златополье — найти пропавших детей. Оказалось, их мучили и убивали обычные душегубы. Мы выследили их логово и закопали всех до единого. Детей, к сожалению, спасти уже не удалось — нашли только изуродованные тела. После этого от Златополья мы двинулись на север по старому тракту, направляясь в небольшую приграничную деревеньку.

Именно там нас ждал кровавый единорог. Мы удивились — эти твари почти никогда не покидают Алый лес, а тут он появился в нескольких днях пути от него. Местным он вроде бы не причинял вреда, но вся деревня жила в страхе. Нам же это сыграло на руку. Битва вышла тяжёлой: зверь сопротивлялся яростно, рогом сильно задел Мясника, но тому повезло — рана оказалась не смертельной. Грега копытом лягнул в грудь так, что парень потом несколько дней кашлял кровью и едва дышал. Но зато в благодарность жители отсыпали немного денег и в дорогу дали припасов. Что уж говорить о роге этой твари, о её клыках и шкуре, которая так же вскоре была продана с неплохой наценкой.

На тракте мы повстречали караванщика и договорились доехать с ним за умеренную плату. Дальше на север дорога считалась относительно безопасной: бандитов почти не было, крупных хищников тоже. Несколько дней мы тряслись в повозках под пронизывающим ветром, слева тянулся тёмный, зловещий Алый лес, справа поднимались заснеженные горы. Наконец мы прибыли в Ледяные копи. Это деревня на севере, раскинувшаяся на берегу огромного моря. Жила она за счет шахт, что были в паре дней пути – единственное относительное безопасное место в огромной горной гряде.

На постоялом дворе собирались остановиться всего на день-другой, отдохнуть и решить, куда двигаться дальше. В Теневесте в последнее время стало слишком много наёмников — работа находилась с трудом, конкуренция была жёсткой. Хотя новички мрут как мухи, поток желающих не иссякает. Одни — молодые романтики с горящими глазами, другие — те, кому жизнь уже давно не мила. В самом Теневесте достатка мало, в деревнях ещё меньше. Кому-то и такая жизнь кажется сносной. Нам же она осточертела.

Именно там, в прокуренном зале постоялого двора, где пахло кислым пивом, дымом и мокрой шерстью, мы и разговорились со странным стариком. Он сидел в дальнем углу, почти скрытый тенями. Глаза у него были полностью белые — не мутные, как у слепого, а выцветшие, будто кто-то выжег из них все краски. От него тянуло старыми пергаментами, пылью и чем-то тяжёлым, могильным. Он первый подсел к нам:

— Нордвик, — произнёс он медленно, растягивая каждое слово. — Под центральной площадью, в древних катакомбах, есть запечатанная комната. В ней лежат два чёрных камня. Если поднести к ним мой амулет, они засветятся. Мне нужны именно эти камни.

— Мы не маги, — буркнул Мясник, хмуро глядя на старика.

— Магия и не нужна, — ответил тот спокойно. — Просто поднесёте амулет. Потом заберёте камни и принесёте мне.

— Что это за камни? — спросил я, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

Старик повернул ко мне свои пустые белые глаза. В них мелькнуло лёгкое раздражение, будто я посмел задать лишний вопрос:

— Это не ваше дело. Они нужны мне. Я плачу десять тысяч золотом. Две тысячи — авансом, на расходы. Остальное получите в банке Теневеста по этой грамоте.

Он достал из внутреннего кармана свиток с тяжёлой восковой печатью банка. Настоящую. Десять тысяч золотом. Даже разделённые на семерых — это больше тысячи на каждого. Такие деньги мы могли бы зарабатывать долго, рискуя шкурой на каждом шагу.

В зале повисла густая, тяжёлая тишина. Только огонь потрескивал в очаге да ветер за окном выл, словно предчувствуя беду. Я заметил, как Изабелла под столом сжала кулаки так, что костяшки побелели. Да и смотрела она на старика с открытым отвращением.

Десять тысяч. Эта цифра звенела в голове у каждого.

Мясник первым нарушил молчание, оскалившись в хищной ухмылке:

— По рукам.

Мы, конечно, согласились. Кто бы отказался от таких денег? Мясник сразу начал вслух прикидывать, сколько останется на его трактир. Эйнар молчал, как всегда. Олаф лишь удовлетворённо хмыкнул. Близнецы радостно зашептались, обсуждая, каких скакунов себе купят. Только Изабелла сидела бледная и молчаливая.

Когда мы уже разошлись по комнатам и остались наедине, она тихо сказала мне:

— Не нравится мне это. Слишком легко. Слишком много денег…

— Ты же сама хотела найти древние записи о травах, — возразил я. — Вдруг там целая библиотека сохранилась?

Изабелла посмотрела на меня с усталой горечью. В тусклом свете масляной лампы её лицо казалось ещё бледнее.

— Библиотека в городе, в котором уже тысячу лет никто не живёт? В городе, о котором местные даже шепотом боятся говорить? Сколько наёмников из Теневеста туда отправлялось? И сколько из них вернулось? Люди шли туда за богатством… и сгинули.

Я не нашёлся, что ответить. Внутри меня уже ворочалась жадность, тёплая и тяжёлая, как выпитое вино. Почему она не настояла? Почему не попыталась отговорить нас всех? Потом я понял — она бы не смогла. Жадность оказалась сильнее страха. А мы… мы считали себя умнее всех тех, кто сгинул до нас.

На сборы ушёл всего один день.

Мясник с утра потащил нас на рынок и закупил провизию на несколько дней — вяленое мясо, сухари, сыр. Олаф тщательно проверил всё оружие, наточил топор до бритвенной остроты. Эйнар у местного Арбитра зачаровал свои стрелы — сделал их легче и острее. Я сходил в алхимическую лавку за зельями лечения и выносливости, а потом прошёлся по рынку, прикупив связку факелов, крепкую верёвку и несколько полезных мелочей.

Изабелла почти весь день пропадала где-то в городе. Вернулась она только к вечеру, когда солнце уже спряталось за горы. В руках у неё был пучок сушёных трав, которые приятно и мягко пахли мятой и хвоей.

— Они для расслабления, — тихо сказала она, заметив мой вопросительный взгляд.

— Расслабляться в городе, где полно нежити? — усмехнулся я.

— Именно поэтому, — ответила она серьёзно. — Эти травы помогут не сойти с ума. Кто знает, что мы там встретим… и что оно сделает с головой.

Я не стал спорить. Она всегда лучше всех нас знала, что стоит брать в дорогу.

Два долгих дня мы шли к Нордвику через ледяную пустошь.

Сначала держались вдоль берега. Море замерзло, и берег покрывал толстый слой снега и льда. Ветер пробирал до костей, задувал за шиворот и под одежду, а время от времени налетала настоящая метель — белая стена, в которой едва видно было идущего впереди человека. Потом мы свернули чуть южнее, к предгорьям. Здесь снега оказалось меньше, он стал плотнее, и мы больше не проваливались по пояс. Но холод никуда не делся — он просто стал другим: сухим, колючим, проникающим в самые кости.

Иногда ветер выл так яростно, что заглушал даже собственные мысли. Проходя мимо тёмных зевов пещер, я невольно представлял, как из них на нас смотрят хищные пасти. Однако в это время года почти ни одна тварь не рисковала вылезать наружу. Лето было ещё далеко, а вместе с ним — и настоящие опасности гор.

Говорили, что глубже в этом массиве живут создания, которым не страшен ни снег, ни мороз. Но кто в здравом уме полезет туда зимой? Хотя награда за них была огромной — алхимики Теневеста щедро платили за сердца, рога, глаза и прочие ингредиенты для своих зелий и экспериментов.

Один раз над нами пролетел дракон - белоснежный, почти сливающийся с серым зимним небом. Он сорвался с одной из вершин и тяжело, лениво взмыл вверх, даже не повернув головы в нашу сторону. Мы мгновенно замерли, вжав головы в плечи и стараясь стать как можно меньше. Сердце колотилось где-то в горле. Только когда огромная тень окончательно исчезла за горами, Мясник громко выругался и сплюнул в снег:

— Повезло, сука…

Вскоре мы дошли до Нордвика. Город возник из тумана внезапно, будто кто-то резко отдёрнул серую завесу. Из серой, плотной пелены проступили высокие стены, провалившиеся крыши и острые шпили, напоминающие сломанные кости. Вокруг стояла абсолютная, давящая тишина. Даже ветер, который весь день яростно выл в горах, здесь вдруг притих, словно боялся потревожить тех, кто остался в этом месте.

Изабелла всю дорогу старалась держаться рядом с Фейном. Тот раздражённо отмахивался:

— Ты как привязанная. Отстань.

Она не обижалась. Только виновато улыбалась и продолжала идти в шаге от него. В один из моментов Грег не выдержал и бросил брату:

— Ты хоть спасибо ей скажи, дурак.

— За что? — буркнул Фейн.

— За то, что она о тебе постоянно заботится!

Фейн только пожал плечами. Изабелла отвернулась, но я заметил, как у неё дрогнули губы.

Мы остановились на ночь в небольшой лощине неподалёку от восточных ворот. Костёр разгорался плохо — трещал, плевался искрами и почти не грел. Я лежал на спине, глядя в холодное звёздное небо, и вспоминал слова матери: если упадёт звезда — загадывай желание. Я загадал, чтобы это стало моим последним опасным делом. Глупое желание, как оказалось.

Утром, едва рассвело, мы вошли в Нордвик. Город встретил нас плотной, ватной, мертвенной тишиной, которая давила на уши и заставляла дышать реже.

Снег хрустел под сапогами неприлично громко. Мне то и дело казалось, что за спиной кто-то идёт след в след. Я резко оборачивался, но видел лишь пустые глазницы окон и занесённые снегом руины. Город не был разрушен войной или пожаром. Он выглядел так, будто все жители однажды просто встали и ушли, бросив всё как есть. В одном из домов мы заглянули в открытую дверь и увидели накрытый стол: тарелки, ложки, кружки, даже остатки хлеба — всё покрыто толстым слоем инея и пыли.

— Сколько лет прошло? — едва слышно прошептал Эйнар.

— Говорят, около тысячи, — тихо ответил Олаф. — А может, и больше.

— Смотри… хлеб на столе. Он не сгнил, просто высох.

— Зима, — пожал плечами старый вояка. — Здесь всё замерзает навсегда.

Мы двинулись дальше по главной улице. Каждый шаг отдавался резким, сухим хрустом, который казался кощунственно громким в этой мертвой тишине. Я постоянно оглядывался, сжимая рукоять меча на поясе одной рукой, а во второй держа свой небольшой арбалет. Но вокруг не было ничего живого — только брошенный, вымерший город. Время оставило свои следы: кое-где дома частично обрушились, создавая новые проходы и тупики в этом каменном лабиринте.

Изабелла почти всё время шла чуть впереди, держа в руках старую потрёпанную карту. Я пару раз пытался заглянуть через её плечо, но ничего не мог разобрать — сплошные линии, значки и выцветшие надписи. А она, стоило лишь бросить взгляд на пергамент, тут же уверенно осматривалась по сторонам и молча указывала нужный поворот или проход. Ни единого сомнения. Словно она уже видела этот мёртвый город раньше.

Вскоре мы вышли на центральную площадь. Она была огромной, идеально круглой и полностью покрытой нетронутым снегом — ни единого следа, ни веточки, ни камня. Словно сюда уже очень давно никто не ступал. С левой стороны возвышался чёрный обелиск, расколотый посередине, с едва различимыми древними символами. Рядом темнели развалины когда-то величественных зданий.

— Вход должен быть где-то здесь, — едва слышно прошептала Изабелла, оглядываясь. — Катакомбы под площадью. Попасть туда можно через этот храм… или то, что от него осталось. — Она кивнула на большое полуразрушенное здание, похожее на древний собор. Вход, к счастью, не был завален.

Внутри нас встретил совсем другой холод. Не тот живой, колючий мороз с улицы. Здесь он был древним, тяжёлым и застывшим — будто само здание давно забыло, что такое тепло. Высокие своды терялись во мраке, стены, ещё не обрушившиеся, хранили остатки былого величия: выцветшие фрески, обломки статуй святых, потрескавшиеся мраморные плиты пола. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный, с лёгким запахом старого камня и чего-то сладковато-гнилого.

Мы зажгли факелы. Три штуки на весь отряд — этого едва хватало, чтобы разогнать тьму хотя бы на несколько шагов вперёд. Один взял Мясник, второй — Олаф, третий — я. В свободной руке я держал взведённый арбалет а меч все так же болтался в ножнах на поясе. Близнецы тоже зажгли свои факелы и медленно пошли впереди, внимательно глядя под ноги.

— Тут кто-то был, — вдруг остановился Грег.

— Что ты там бормочешь? — нервно прошипел Мясник.

— Следы.

Грег указал на пол. Сквозь слой пыли и мелкого мусора тянулись тёмные разводы — не то копоть, не то засохшая кровь. Они начинались от входа и уходили глубже, к дальней стене, где угадывался разрушенный алтарь.

— Может, старые? — предположил Олаф. — Тут наверняка до нас толпы народу шастали.

— Не похоже, — покачал головой Фейн, присев рядом с братом. — Они довольно свежие. Пыль сверху почти не осела.

Мы переглянулись. Напряжение мгновенно сгустилось. Изабелла подошла к следам, присела на корточки и провела пальцем по краю одного развода.

— Пыль действительно не осела, — тихо подтвердила она. — Кто-то проходил здесь не так давно. День-два назад, может, чуть больше.

— Наёмники? — спросил я.

— Возможно. — Она поднялась, отряхивая руки. — В любом случае нужно считать, что мы здесь не одни. Даже если это просто совпадение.

Мясник тихо, но яростно выругался сквозь зубы:

— Да плевать мне. Нам нужны эти чёртовы камни. Кто бы тут ни шастал — мы своего не упустим.

И он первым двинулся вперёд к алтарю, тяжело ступая по каменным плитам. Мы, переглянувшись, нехотя пошли следом.

Алтарь представлял собой массивный каменный блок, покрытый почти стёртой временем резьбой. В самом его центре зияла чёрная прямоугольная дыра — люк, ведущий вниз. Тяжёлая железная крышка была грубо сдвинута в сторону. Кто-то явно опередил нас, и совсем недавно.

— Чёрт… — прошипел Мясник. — Быстрее спускаемся.

— А если там засада? — осторожно спросил Фейн.

— Тогда тем более надо успеть раньше них! — рыкнул Мясник и первым полез в люк, тяжело сопя.

Олаф полез следом, за ним Эйнар, потом близнецы, Изабелла и последним — я. Лестница оказалась узкой и предательской: ступени были выщерблены, покрыты скользкой чёрной слизью и инеем. С каждым шагом вниз воздух становился тяжелее, гуще и холоднее. Это был уже не обычный мороз — это был могильный холод, въедливый, старый, будто сам камень здесь дышал смертью. Факелы горели странно тускло, пламя жалось к древкам, словно боялось освещать то, что скрывалось внизу.

На середине спуска Олаф вдруг замер и тихо сказал:

— Пахнет…

— Чем? — буркнул Мясник сверху.

— Смертью.

Мы вышли в настоящий лабиринт — узкие коридоры, низкие потолки, крошечные боковые комнатушки. Стены были сплошь покрыты странными символами и рунами, не похожими ни на один известный нам язык. Они казались вырезанными в припадке безумия. Близнецы снова вырвались немного вперёд и шли первыми, освещая путь. Грег то и дело останавливал брата, поднимая руку и прислушиваясь к тишине.

— Тут точно кто-то есть… — в очередной раз остановился Грег, напряжённо вслушиваясь в темноту.

— Не начинай, — огрызнулся Мясник.

— Я серьёзно. Я слышу дыхание.

Мы замерли. Тишина стала почти осязаемой. Только факелы потрескивали да слышалось наше собственное тяжёлое дыхание. Никто больше ничего не услышал.

— Идём дальше, — резко приказал Мясник.

Эйнар, который до этого молчал всю дорогу, вдруг резко остановился. Лицо его побледнело.

— Она здесь, — едва слышно прошептал он.

— Кто? — тихо спросила Изабелла.

— Лина… Моя дочь. Она зовёт меня. Я слышу, как она плачет.

— Эйнар, очнись! — жёстко сказал Олаф. — Её здесь не может быть. Ты сам это понимаешь.

— Тогда почему я чувствую её запах? — голос Эйнара задрожал. — Она всегда пахла яблоками и корицей… И сейчас я это чувствую. Совсем рядом.

Я глубоко вдохнул. Ничего, кроме сладковатой, приторной гнили и сырости камня.

В следующую секунду Изабелла быстро шагнула к Эйнару и сунула ему под нос пучок своих трав. Тот вздрогнул, глубоко вдохнул и медленно выдохнул, словно сбрасывая тяжёлое наваждение.

— Это стены играют с тобой, Эйнар, — тихо, но твёрдо сказала Изабелла. — Держись. Вот, возьми. Если почувствуешь, что начинаешь сходить с ума — сразу вдыхай. Всем остальным тоже.

Она быстро раздала пучки каждому. Когда травы оказались у меня в руке, я ощутил знакомый запах мяты и хвои… и ещё что-то неуловимое, почти родное, от чего внутри неприятно сжалось. Я так и не понял, что именно.

Все молча поднесли травы к лицу и глубоко вдохнули. На несколько секунд в коридоре повисла странная, тяжёлая тишина.

Мы углублялись всё дальше в лабиринт. Коридоры то сужались так, что плечи задевали холодные стены и приходилось идти боком, то внезапно расширялись в небольшие залы. Символы на камне становились всё более сложными, изломанными и зловещими — будто их вырезал человек в припадке настоящего безумия.

— Стойте! — внезапно прошептал Грег.

Мы мгновенно замерли.

— Кажется, я на что-то наступил…

Я осторожно подошёл ближе. Плита под ногой Грега едва заметно прогнулась.

— Ловушка, — тихо, но твёрдо сказал Олаф. — Не двигайся, парень. Стоять ровно.

Он медленно приблизился к Грегу, присел и начал внимательно осматривать плиту. В этот момент Фейн, не выдержав, сделал шаг вперёд, чтобы помочь брату.

Раздался резкий треск.

Пол под Фейном провалился. Юноша успел схватиться за край ямы, но каменные плиты крошились под его пальцами, и он начал соскальзывать вниз, в чёрную пустоту.

Я рванулся к нему, схватил за руку и сам едва не полетел следом — камень подо мной предательски сдвинулся. В следующую секунду Олаф подскочил, одной рукой перехватил меня, а второй дотянулся до Фейна. Втроём мы с огромным трудом вытащили тяжело дышащего, перепуганного насмерть парня обратно на твёрдый пол. Несколько долгих секунд Фейн просто лежал, глядя в потолок. Лицо его было белее снега снаружи.

— Живой… — выдохнул я с облегчением.

Олаф тут же повернулся к Грегу:

— Снимай сапог. Быстро.

Грег, стоя на одной ноге, сдернул сапог и протянул старику. Олаф покрутил его в руках и мрачно усмехнулся:

— Смотрите — игла. Могла быть отравленной. К счастью, только подошву покорёжила. Есть кровь на стопе?

Грег изогнулся, пытаясь посмотреть, потерял равновесие и шлёпнулся на пол. Олаф быстро осмотрел его ногу, выдернул иглу из подошвы сапога и бросил её в провал.

— Раны нет. Не достала.

Грег тихо, но яростно выругался. А я заметил, как Изабелла стоит чуть в стороне, бледная как полотно, и крепко сжимает в руке свой пучок трав, будто это единственное, что держит её на ногах. А её взгляд был направлен на лежащего Фейна.

— Надо быть осторожнее отныне, — тяжело сказал Олаф, отряхивая руки. — Не стоит больше рваться вперёд. Идём плотнее и медленнее.

Все молча кивнули. Только Мясник недовольно скривился и громко сплюнул на каменный пол, будто выражая презрение самой осторожности.

К счастью, оставшийся путь до цели прошёл относительно спокойно. Мы заметили ещё пару ловушек — одну с падающими плитами и другую с отравленными шипами в стене, — но теперь двигались крайне аккуратно и сумели их обойти без потерь. Вскоре коридор вывел нас в огромный подземный зал.

Потолок терялся где-то высоко во тьме, а пол был выложен чёрными полированными плитами с золотыми прожилками, которые тускло блестели в свете факелов. В самом центре зала возвышался массивный каменный постамент, а на нём лежали два чёрных камня размером с человеческую голову. Они были идеально гладкими, почти зеркальными, словно выточены из чёрного стекла. Подойдя ближе, я разглядел тонкие трещины на их поверхности, из которых пульсировал слабый, зловещий багровый свет.

— Мы нашли их… — выдохнул Мясник, и в его голосе прозвучало настоящее благоговение. — Чёрт возьми, мы их нашли!

Он сделал жадный шаг вперёд. Я едва успел схватить его за плечо:

— Стой! Старик чётко сказал — сначала поднести амулет. Он ничего не говорил, что будет, если просто подойти.

Мясник резко вырвал руку и злобно оскалился:

— Боишься, ссыкун? Изабелла, давай сюда этот чёртов амулет! Быстро!

Изабелла замерла, крепко прижимая к груди небольшую кожаную сумку. В её глазах мелькнул настоящий страх.

Мясник сделал два быстрых тяжёлых шага, грубо вырвал у неё сумку и вытряхнул амулет — небольшой чёрный кулон в форме щита с белым камнем в центре. На его лице появилась хищная ухмылка. Не раздумывая ни секунды, он подошёл к постаменту и протянул руку с амулетом к ближайшему чёрному камню. И в тот же миг всё изменилось.

Пол под ногами вспыхнул багровыми рунами, которые вспыхивали одна за другой, словно просыпаясь. Воздух наполнился низким, давящим гулом, от которого вибрировали зубы. Из трещин камней начал подниматься странный туман — не белый, а густой, серо-чёрный, пронизанный красными искрами.

— Назад! — заорал Олаф. — Мясник, назад, мать твою!

Но было уже поздно. Туман сгущался прямо в воздухе, обретая очертания. Сначала три фигуры, потом семь, потом больше десятка. Они появлялись отовсюду — из стен, из пола, из теней. Высокие, искажённые силуэты без лиц, с непропорционально длинными руками и пальцами, похожими на когти.

— Что это за херня? — прошептал Фейн, отступая.

— Бежим! — крикнул я.

Первым погиб Мясник — он стоял ближе всех к этим камням. Чёрные полупрозрачные щупальца тумана мгновенно обвили его руки, ноги, горло. Здоровяк неловко взмахнул тяжёлым топором, но лезвие прошло сквозь них, как сквозь дым.

— А-а-а-а! Гре… та… — только и успел прохрипеть он, прежде чем тени полностью сомкнулись над его головой.

Через мгновение Мясник рухнул на колени. Его тело начало рассыпаться в серый прах — сначала кожа и мясо, потом доспехи, оружие… Всё превращалось в пыль и осыпалось на пол. Только амулет со звоном ударился о камень, остался целым и тускло засветился.

Тени медленно повернули безликие головы в нашу сторону. Их становилось всё больше — они буквально вырастали из воздуха, из стен, из самого камня. Двигались они почти бесшумно, но от каждого их движения по залу разливался ледяной, высасывающий тепло холод.

— Бежим! — заорал Олаф и сильно толкнул Фейна в спину. — К выходу!

Я схватил Изабеллу за руку и потащил за собой. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Эйнар бежал последним. На полпути он вдруг споткнулся, пролетел несколько шагов кубарем и тяжело ударился лицом о камень. Пучок трав выпал из его руки и рассыпался по полу.

— Эйнар! — отчаянно крикнула Изабелла.

Но было уже поздно. Тени метнулись к нему с нечеловеческой скоростью. Лучник медленно поднял голову. По его лицу текла кровь из разбитого носа и лба. Он замер, глядя в пустоту, словно прислушивался к чему-то, видимому только ему.

— Лина? — прошептал он дрожащим от счастья голосом. — Доченька… Я иду к тебе. Я слышу тебя. Сейчас… сейчас я буду с вами…

— Не слушай её! — заорал Олаф. — Не оборачивайся, Эйнар!

Но Эйнар уже улыбался. Широко, блаженно, как человек, который наконец-то нашёл то, что искал всю жизнь. Он поднялся на ноги и спокойно повернулся лицом к приближающимся теням. Они обвили его так же быстро и безжалостно, как до этого Мясника.

— На выход, бегом! — заорал Олаф, хватая Изабеллу за руку и буквально таща её за собой.

Мы рванули что было сил. Тени преследовали нас по пятам — бесшумные, неумолимые. Я чувствовал, как холод их присутствия жжёт спину, но с каждым шагом расстояние между нами и ними постепенно увеличивалось. Липкий, животный страх всё ещё сжимал горло, но теперь в нём появилась крошечная надежда.

Мы неслись по уже знакомым коридорам, перепрыгивая через плиты, которые совсем недавно обходили с такой осторожностью. Наконец впереди показался свет факелов, оставленных у лестницы. Мы вылетели из подземелья, тяжело дыша, и оказались в полуразрушенном храме. Холодный воздух снаружи показался почти живым после могильной духоты катакомб.

— Живы… — выдохнул Фейн, тяжело прислонившись к стене и сползая по ней на пол.

— Пока да, — мрачно ответил Олаф, пытаясь отдышаться. — Надо убираться из этого проклятого города. Быстро.

— Боюсь, так просто не выйдет… — тихо проговорил я, кивнув на колонны.

Из-за ближайшей колонны медленно вышла фигура. Гнилое, полуразложившееся лицо, сгорбленная спина, рваные обноски вместо одежды. В руке оно сжимало обломок ржавого меча. За первой фигурой показались ещё несколько — такие же мёртвые, с пустыми глазницами и неестественно вывернутыми суставами.

— Нежить… — едва слышно прошептала Изабелла.

— Они ждали нас здесь? — удивлённо и испуганно спросил Фейн.

Олаф крепче сжал топор и встал в стойку.

— Прорываемся. Не давайте им себя окружить. Они медленные, и если появится брешь — сразу рывком к выходу из храма. Не останавливаться!

Мы двинулись вперёд плотным строем.

Из-за колонн, обрушенных глыб и тёмных ниш продолжала выползать нежить. Их становилось всё больше — я насчитал больше тридцати, и потом уже сбился со счета. Мёртвые тела в лохмотьях, сгнившие лица, пустые глазницы. Они двигались медленно, но неумолимо, заполняя пространство храма.

Олаф шёл первым, методично и мощно работая топором. Каждый удар разносил гнилые тела на части. Его крепкая кольчуга пока выдерживала слабые удары когтей и ржавого железа. Близнецы прикрывали его с боков и спины, ловко работая длинными тонкими мечами — кололи, рубили, добивали. Между ними, почти прижатая к спинам парней, шла Изабелла. В этом бою она была совершенно беззащитна. Я замыкал строй, рубя мечом тех, кто пытался подобраться сзади или сбоку. Только сейчас я заметил, что где-то потерял свой арбалет.

Вдруг над нами раздался противный свист, а на небольшой груде обломков появились две фигуры с луками. Нежить-лучники. Первый залп прошёл высоко. Второй — уже точнее.

Одна стрела скользнула по шлему Олафа с противным металлическим звуком. Вторая с глухим чавканьем вошла Фейну в бедро. Парень пронзительно вскрикнул и рухнул на одно колено. Тёмная кровь мгновенно начала пропитывать штанину.

— Фейн! — отчаянно закричал Грег, яростно отбиваясь от тянувшейся к нему твари.

— Я в порядке… — процедил Фейн сквозь стиснутые зубы. Лицо его побелело от боли, нога почти не слушалась. Он быстро сунул руку за пазуху, достал небольшой пузырёк со светло-красной жидкостью, зубами сорвал пробку и приготовился пить.

Не дожидаясь, Грег резко выдернул стрелу из его бедра. Фейн взвыл от боли, но сразу влил в себя всё содержимое пузырька. Кровь продолжала течь, однако зелье уже начало действовать — лицо парня слегка порозовело.

Олаф тем временем продолжал работать как машина смерти: отшвыривал мёртвых, рубил, добивал. Лучники на груде камней продолжали стрелять, но теперь их стрелы либо уходили в молоко, либо бессильно отскакивали от доспехов.

— Их становится всё больше, мать их! — раздражённо заорал Олаф, тяжело дыша. — Я уже десяток уложил, а они прут и прут! До выхода ещё далеко!

Я бросил быстрый взгляд вперёд. Выход действительно был ещё не близко. Нежить продолжала прибывать — из всех щелей, из-за колонн, из тёмных углов. Мы медленно, но упорно пробивались вперёд, отходя от колонн.

Один из мертвецов, ковылявший слева от Олафа, неожиданно замахнулся ржавым клинком. Фейн попытался отбить удар, но промахнулся, и меч со всей силы ударил Олафа по спине. Кольчуга выдержала, но удар был тяжёлым — уставший старик пошатнулся и едва не упал. Воин яростно развернулся и одним мощным ударом топора снёс голову ближайшему мертвецу. Но этим он лишь открыл себя.

Сразу две твари набросились на него спереди. Одна ткнула ржавым копьём — наконечник пробил кольчугу и вошёл глубоко в бок. Вторая обрушила шипованную дубину на шлем. Раздался тяжёлый глухой удар. Олаф вскрикнул от боли.

Грег мгновенно выскочил вперёд, пытаясь прикрыть старика, но в этот момент две стрелы с противным чавканьем вошли ему в спину, пробив кожаную куртку и кольчугу. Он вздрогнул и замер на месте.

Всё произошло за считанные секунды.

Нежить с копьём сделала ещё два быстрых выпада, вгоняя ржавое железо глубже в тело Олафа. Грег, пытаясь увернуться от новой пары стрел, не заметил мертвеца, подкравшегося сбоку. Обломок меча глубоко вошёл ему под рёбра. Парень охнул, схватился за рану, но устоял на ногах.

— Грег! — в ужасе закричал Фейн и рванулся к брату.

Я рубил мечом направо и налево, прикрывая Изабеллу, которая отчаянно вцепилась в Фейна, не давая ему прорваться вперёд.

Олаф, шатаясь, всё ещё отбивался. Кровь обильно заливала его кольчугу, лицо стало серым, но старик продолжал махать топором.

— Идите! — прохрипел он, не оборачиваясь. — Я их задержу… Валите отсюда, пока можете!

Я быстро огляделся: среди мертвецов появилась небольшая брешь — узкий проход к выходу. Медлительные твари ещё не успели его закрыть, и это был наш единственный шанс.

В этот момент один из мертвецов сделал выпад и вонзил ржавый клинок Грегу прямо в горло. Парень захрипел, схватился обеими руками за шею, из которой хлынула тёмная кровь. Он рухнул сначала на колени, потом завалился на бок. Тело дёрнулось пару раз и замерло.

— Грег! Грег!!! — истошно закричал Фейн, пытаясь вырваться из рук Изабеллы. — Пусти меня! Пусти, сука! Я должен…

— Ты ничего ему уже не должен! — рявкнул я, перехватывая его крепче и толкая в сторону бреши. — Он мёртв! Бежим, или все тут останемся!

Олаф всё ещё стоял, шатаясь, как старое дерево на ветру. Лицо его было мертвенно-бледным, руки дрожали, а под ногами уже растекалась большая чёрная лужа. Он с трудом рубанул топором очередную тварь.

— Уходите!.. — прохрипел он, не оборачиваясь. — Валите отсюда, пока можете… скатертью дорога, ублюдки…

Мы рванули. Я тащил за собой Фейна, который почти не сопротивлялся. Изабелла бежала рядом, неловко отмахиваясь обломком железа, который успела подобрать. Мы выскочили из храма на центральную площадь. Снег под ногами снова заскрипел. До восточных ворот было ещё очень далеко, но мы мчались вперёд, не оглядываясь, словно за нами гналась сама смерть.

По дороге к воротам нам то и дело попадалась редкая нежить, но после всего пережитого один-два мертвяка уже не казались серьёзной угрозой. Мы просто рубили их на ходу.

Пару раз из развалин выныривали призрачные фигуры — полупрозрачные, с искажёнными лицами. Они кидались на нас с ледяным воем, но Изабелла на бегу доставала из кармана какие-то сушёные комки и бросала под ноги. Призраки резко замедлялись, словно увязали в невидимой паутине, и мы успевали оторваться.

Через четверть часа мы наконец вырвались за пределы городских стен. И только тогда мы позволили себе остановиться. Изабелла тяжело рухнула в снег, жадно хватая ртом морозный воздух. Я присел рядом на одно колено, всё ещё сжимая меч и настороженно оглядываясь по сторонам. Фейн постоял несколько секунд, пошатнулся и внезапно завалился на бок.

И только сейчас я заметил, как белый снег под ним быстро окрашивается в ярко-красный.

— Он ранен! — вырвалось у меня.

Я сунул руку в сумку за зельем и сразу почувствовал острую боль — мелкий осколок стекла порезал палец. Только теперь до меня дошло: в горячке боя и бегства я разбил все наши целебные зелья. Сумка была мокрой и липкой.

Изабелла рванулась к Фейну и замерла. Её походная сумка с травами и оставшимися зельями где-то потерялась во время побега. Она быстро сбросила рюкзак и начала лихорадочно в нём рыться. Я сделал то же самое. Еда, масло, огниво, верёвка… ничего из этого сейчас не могло помочь.

Изабелла, отчаявшись, сорвала с себя накидку, быстро оторвала широкие полосы от своей туники и принялась лихорадочно перевязывать рану Фейна. Парень лежал на снегу бледный как смерть, глаза были закрыты, губы едва заметно дрожали. Кровь продолжала пропитывать ткань, несмотря на все усилия.

— Держись, — шептала она дрожащим голосом, затягивая узлы так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Ты не умрёшь, слышишь меня? Не смей умирать!

— Грег… — едва слышно выдохнул Фейн, не открывая глаз. — Я должен был умереть вместо него…

— Заткнись! — резко сказал я, присаживаясь рядом и глядя на рану. Она была глубокой. Слишком глубокой. Возможно, задето что-то важное. — Мы тебя вытащим, — твёрдо добавил я.

— Не вытащите… — Фейн слабо улыбнулся уголком рта и закрыл глаза. — Изабелла… ты же понимаешь… что не вытащите.

— Не говори так! — в голосе Изабеллы уже звучали слёзы. — Вытащим! Обязательно вытащим! Просто держись, пожалуйста…

Через несколько минут Фейн потерял сознание. Кровотечение немного замедлилось, но не остановилось полностью. Я поднял его обмякшее тело на руки — он оказался неожиданно лёгким. Мы медленно побрели прочь от мёртвого города, оставляя за собой кровавый след на белом снегу.

Ночь наступила быстро, мороз усилился. Я развёл небольшой костёр в укрытии между камней, подтащил Фейна как можно ближе к огню. Он то и дело бредил, выкрикивая имя брата, изредка приходил в сознание, но взгляд его уже был мутным и далёким. Изабелла несколько раз перематывала ему раны, до конца разорвав свою тунику на бинты.

Когда мы кое-как подкрепились сухарями и вяленым мясом, а Фейн ненадолго затих, Изабелла тихо сказала, глядя в огонь:

— Знаешь… Старик искал не камни. Ему были нужны жертвы.

— Почему ты так думаешь? — спросил я, грея озябшие руки.

— Эти тени… Когда Мясник подошёл к камням, я на мгновение разглядела их лица. С трудом, но узнала одного. Это был Уилл из отряда «Молоты». Они как раз уходили на север пару недель назад. Возможно, старик их тоже подговорил. Я видела их в гильдии перед самым нашим выходом.

— Старик… — прошипел я, и волна жгучей ярости ударила в голову. — Я его найду. Выпотрошу живьём, суку.

— Он умён, — устало ответила Изабелла. — И, скорее всего, очень силён. Или у него есть сообщники в Нордвике. Кто-то, кто управлял нежитью, но сам не показывался. Он явно всё просчитал. Не уверена, что мы его вообще когда-нибудь встретим снова.

Повисла тяжёлая тишина. Только трещал костёр да где-то вдалеке завывал ветер.

— Изабелла… эти травы, — спросил я чуть позже. — Что это вообще такое?

— Специальный сбор. Они успокаивают разум и помогают не сойти с ума от влияния города. По крайней мере, сильно замедляют этот процесс. Но если дышать ими слишком долго и часто — будет только хуже.

Она посмотрела на лежащего без сознания Фейна. Подошла ближе, потрогала его лоб, проверила повязки и, убедившись, что кровотечение остановилось, подтащила свой спальник вплотную к нему. Потом легла рядом, обняв его, словно пыталась согреть своим теплом.

Я отвернулся и стал смотреть в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то за пределами круга света от костра. Было на удивление тихо. Только треск огня и редкие порывы ветра нарушали эту мёртвую тишину.

К утру Фейн умер.

Изабелла сидела рядом с ним, держа его холодеющую руку в своих ладонях и глядя в одну точку. Костёр почти догорел, оставив лишь красные угли. В воздухе пахло снегом, дымом и горькой, тяжёлой пустотой.

— Он так и не проснулся… — тихо, почти безжизненно сказала она.

Я подошёл, приложил пальцы к его шее. Пульса не было.

— Похороним его здесь, — сказал я.

Вырыть нормальную могилу в промёрзшей каменистой земле без инструментов было невозможно. Я просто разгрёб снег, насобирал вокруг тяжёлых камней и сложил над телом Фейна невысокий курган. Изабелла всё это время сидела неподвижно, не проронив ни слова.

Когда я закончил, она всё так же смотрела на каменную груду и тихо произнесла:

— Я не пойду дальше.

— Что? — не сразу понял я.

— Я останусь здесь. Рядом с ним. — Она слегка кивнула на могилу. — Побуду ещё немного…

— Ты замёрзнешь. Или какая-нибудь тварь придёт. Нельзя здесь оставаться.

— Пусть, — она медленно подняла на меня глаза. В них не было слёз — только бесконечная усталость. — Я сделала свой выбор. Я очень устала… Хочу побыть одна.

— Побудешь одна, когда вернёмся в деревню, — попытался я настоять.

— Ты не понимаешь… И он никогда не понимал. — Она слабо улыбнулась. — Ступай.

— Изабелла…

— Ступай.

Я собрал свои вещи, но не ушёл сразу. Решил подождать немного — вдруг она передумает. Отошёл всего шагов на тридцать, встал за большим валуном, чтобы в случае опасности успеть добежать.

Вокруг стояла абсолютная тишина. Впереди расстилалась белоснежная, безжизненная пустыня. Позади поднимались тёмные, равнодушные горы. И там, и там наёмника ждала только опасность или смерть. Вся наша жизнь — это вечное ожидание момента, когда она наконец дотянутся до тебя.

Я стоял, осматривая горизонт, и не заметил, как Изабелла тихо завалилась на бок.

Когда я подбежал, то замер на месте. Рукава её туники были закатаны, а запястья глубоко, умело рассечены. Рядом в снегу лежал её маленький кинжал, весь в тёмной, уже замерзающей крови. Она решила остаться здесь навечно. Рядом с Фейном.

Я молча собрал камни и сложил второй курган — маленький, аккуратный, прямо возле первого. Теперь их было двое под этими холодными камнями. Ещё одна утрата. Ещё одна ненужная смерть в длинной, безжалостной череде.

Я стоял над двумя могилами, чувствуя, как внутри медленно закипает холодная, тяжёлая ярость.

Старик.

Я вернусь. Найду тебя. Выпотрошу живьём, медленно и болезненно. Ты не скроешься. Ни в одном тёмном углу этого мира. Нигде.

Я иду за тобой.