Судьбы Камелота

Кунневаре, или страницы из жизни.

1.

Ты всегда помнила про это место.

Давным-давно ты поклялась, что раз в год будешь обязательно возвращаться сюда и, удобно устроившись на берегу, слушать шум набегающих волн, хруст гальки и крики птиц. Шло время, и ты старалась держать свое слово, чтобы ни происходило вокруг. Но это получалось не всегда. Последний раз тебе удалось выполнить свое обещание только десять лет назад. Не такой уж и большой срок — если задуматься, но на душе было неспокойно. И ты решилась.

Полет на самолете — сильное испытание для той, кто привык передвигаться только пешком. Один раз, поддавшись на уговоры — ты уселась в автомобиль и сделала несколько кругов под одобрительный смех собравшихся. После сбитого почтового ящика, напуганного разносчика газет и сдутого колеса — за руль тебя было не заманить. Только если в роли пассажира. И вот теперь, перелет почти через половину страны и надоедливое хлопотание стюардессы, которая непременно хотела накормить завтраком, предложить подушку и поправить одеяло.

А ты почти с детским любопытством и восторгом разглядываешь облака, проплывающие под самолетом. Радости твоей не было границ. Вот только поделиться ею было не с кем. Все, кому ты могла об этом рассказать, давно уже умерли, а другие летают чаще, чем ты выходила во двор и садилась под ветками любимой яблони. И пускай ты была все еще крепка телом — душа твоя давно постарела.

...когда-нибудь эта война закончится...

В аэропорту тебя встретил водитель из монастыря и удивился новому адресу, который ты ему назвала. Молодой человек в строгом костюме и фирменной фуражке даже начал спорить, но быстро сдался под напором ледяного молчания и такого же взгляда. Он быстро загрузил чемодан в багажник и открыл перед тобою дверь. Каждым движением он старался показать свое несогласие, но ты вскоре закрыла глаза и перестала обращать на него внимание.

— Простите, но может?..

— Не может. И я все решила. Я очень давно здесь не была.

Водитель обиделся и остаток дороги не проронил ни слова. Ты даже улыбнулась, видя эту обиду — а потом просто уснула. Снов ты не видела уже многие годы. Просто вокруг тебя наливается густая чернота и ты падаешь, падаешь прямо к далекой звездочке. Единственной искорке в этой могильной темноте. А потом ты просыпаешься. Долго лежишь, рассматривая потолок и изучая потрескавшуюся штукатурку. Как в тот день, когда умер твой муж и тебе принесли об этом известие. Гонец был так трогательно юн, он почти плакал рассказывая, а тебя словно изнутри выжгли. Из глаз не упало ни слезинки.

— Приехали.

Ты вышла из машины. Рядом крутился водитель, давая советы и путаясь под ногами. Одним жестом руки ты отослала его обратно. Тебе хотелось побыть одной.

Сегодня это было нужно.

На этом месте твоей молодости стоял небольшой кемпинг на пять палаток. Бегали детишки, подростки играли в мяч, женщины жарили мясо и обменивались сплетнями, мужчины потягивали пиво и обсуждали последний футбольной матч. За палатками возвышались огромные дома на колесах. Обычный отдых — обычных людей.

Очень надеясь, что тебя не заметили — ты быстро идешь к берегу. Подходишь и зачерпываешь ладонью воду, замираешь — глядя, как капли катятся по ладони. У каждой капли свой путь. Ты стряхнула воду и задумчиво посмотрела за горизонт.

— Мать-настоятельница, ну ведь опаздываем же. Вас ждут, — прорезался сквозь мысли голос надоедливого шофера. — Мне еще машину заправить надо.

Ты вздрогнула. Это было так грустно, так печально — уезжать, не успев приехать. Ты достала из сумки пластиковую бутылку из-под шипучего напитка, предложенного в самолете. Набрала воды и тщательно закрыла. Возможно, пригодится — а может, и нет. Но ты всегда любила быть подготовленной.

— Прости меня, — тихо сказала ты.

— Ну, Мать-настоятельница? Вы меня без ножа режете.

— Поехали, сын греха. Не можешь дать старой женщине побыть наедине со своими мыслями.

Шофер помог тебе сесть в такси и закрыл дверь. Со всех ног бросился на свое место, и вскоре машина выруливала на широкую и ровную дорогу.

— Старой женщине? — улыбнулся таксист. — Мать — настоятельница, да вы меня, может, на года два или три старше. А мне только сорок. Какая же вы старая? Снимите свою рясу, и все молодые красотки вам завидовать будут до кровавых слез.

Тебе становится смешно.

2.

— Сразу видно медвежью хватку.

— Имя обязывает. Хорошее имя.

Кунневаре улыбнулась своим доверенным служанкам и с интересом посмотрела на вошедшего воина. Он вел себя по-королевски. Шел твердо, печатая шаг, смотрел только перед собой — не обращая внимания на поднявшийся шум и пересуды собравшихся людей. На нем была накидка, отороченная серым мехом, начищенная до блеска кольчуга, узорчатый пояс, к которому была прикреплена перевязь с мечом. Грудь украшала золотая цепь с темно-красным камнем. Черные, без признаков седины, волосы укрощал серебристый венец. Сзади торопливо шла поотставшая свита придворных.

Король.

Он был прекрасен и напоминал легендарных героев древних стран, о которых Кунневаре читала в книгах. И девушка почувствовала, что румянец выступил на её щеках, когда поймала насмешливый взгляд короля. Он увидел её и понял, что произвел впечатление.

— Говорят, что он умен, моя госпожа. Он единственный из сыновей своего отца, что уцелел в братской войне, которая разгорелась на его землях. Он победил всех.

— Ну так он истинный сын Старого Дракона...

— Тише вы, — шикнула Кунневаре и увидела, как её отец спустился с трона и направился к гостю, широко раскрыв объятья. Они встретились посередине зала и крепко обнялись — равный с равным. Отец что-то дружелюбно спросил, и гость засмеялся, весело и счастливо. Его смех буквально заворожил девушку.

— Он будет прекрасным мужем, моя госпожа.

Артур, сын Утера Пендрагона. Король Камелота.

***

— Моя госпожа.

— Ваше величество?

Кунневаре склонила голову, чтобы Артур не увидел, как у нее вспыхнули щеки, залив румянцем лицо. Да что с ней такое? Её благосклонности добивались многие видные юноши и зрелые мужчины Камелиарда и сопредельных земель, но только в присутствии короля Камелота она дрожит, подобно обыкновенной селянке, её сердце стучит как сумасшедшее, а кости готовы потечь горячим воском свечи.

— Госпожа моя. Вы раните мне душу, обращаясь столь учтиво и официально. Здесь никого нет — зачем же соблюдать древний и пыльный этикет наших предков?

Она улыбнулась:

— Вы правы, Ваше величество, но только воспитание благородной дамы не позволяет мне поступить иначе.

Они встретились в парке, находившемся рядом со стенами, которые окружали дворец по кругу. Кунневаре сопровождали её служанки, а Артур гулял в полном одиночестве. Его лицо было сосредоточенным и хмурым, словно он решал какую-то сложную задачу и не находил решения. И только увидев Кунневаре на его лице появилась обезоруживающая улыбка. Они гуляли по тропинкам, уходя все глубже и глубже в сердце парка.

Служанки шли следом, хихикая и обмениваясь свежими сплетнями.

— Говорят, что в вашем лице мы обрели величайшего героя Британии. Вы умны, настойчивы и всегда добиваетесь победы.

— Моя госпожа излишне добра и щедра ко мне. В настоящих войнах мне еще не приходилось участвовать — а что касаемо наших местных дрязг, то они так скучны, что про них и вспоминать не стоит.

— Но мне так интересно.

Артур сжал зубы, помолчал, а потом сказал:

— Война — это страшно, моя госпожа. Она совсем не напоминает книжки или баллады наших менестрелей. Сладкоголосые лжецы поют про подвиги и славу, а сотни глупцов подхватывают им в унисон. А я... я видел тело своего старшего брата. Изрубленный мечами, он лежал в крови. Это была самая страшная картина на моей памяти. Запах крови, этот тошнотворный запах преследует меня по ночам.

Они остановились и присели на скамью. Кунневаре с болью смотрела на почерневшее лицо Артура. Его серые глаза потемнели.

— Так что не будем о грустном, моя госпожа. Это не для ваших ушек, которые привыкли к утонченным речам и веселым песням.

— Хорошо, — сказала Кунневаре, а потом резко протянула руку и сжала ладонь Артура своей. Он улыбнулся, и Кунневаре смутилась.

— Скоро будет бал, — сказала она, борясь со смущением.

— Я знаю. Ваш отец великодушно меня пригласил.

— Вы придете?

— Разумеется, — Артур резко встал, отряхивая с рукава невидимую пылинку. — Ваш отец на этом балу объявит о нашей свадьбе. Негоже жениху будет не явиться.

— Свадьба, — пролепетала Кунневаре онемевшим языком прямо в спину удаляющемуся Артуру.

В этот момент она была счастлива.

3.

Тебя ждали.

— Проходи, милочка. Чувствуй себя как дома.

Ты вошла в келью и огляделась. Аскетическая скромность. Окно, заливающее светом небольшую комнату. Кровать, небольшой сундучок и крест на белой стене. Ты перекрестилась.

— Проходи, Мать — настоятельница. И закрой двери. А то у стен вырастет много ушей.

На кровати обнаружилась маленькая, сухонькая старушка, по самую шею укрытая одеялом. Она кашляла, прикрываясь белым платком, и смахивала крупные слезы, набегающие из сухих глаз.

— Что? Не нравлюсь? — старушка с кряхтеньем приподнялась и уселась на кровати. — Эх, молодость. Ничего — доживешь до моих лет, сама увидишь, какой станешь.

— Я надеюсь сравняться с вами в возрасте, — сказала ты, пряча улыбку.

— Дерзишь? Это хорошо. Молода — это плохо. О чем только думали, когда тебе сан давали?

— Я там, где нужна Господу.

Старушка пожевала губами и отвернулась к стенке.

— Там, где нужна Господу? Я всю жизнь была там, где была нужна Господу. Лечила раненых и больных, наставляла заблудших, молилась и была добродетельна. Вот только Матерью — настоятельницей стала, когда уже шел шестой десяток. Поздновато, но да Бог всем судья.

Ты склонила голову. Твоя собеседница с кряхтением спустила ноги с кровати и встала на холодный пол кельи и сразу схватилась за спинку. Ты бросилась вперед и подхватила её за плечи. Старая Мать — настоятельница поморщилась. Даже мимолетное прикосновение причиняло её сильную боль.

— Простите меня.

— Ничего страшного. Шестьдесят пять лет я служу Богу. Уж как-нибудь потерплю. Недолго мне осталось.

Ты помогла ей сесть. Тонкие, покрытые пергаментовой кожей со старческими пятнами руки неприятно поразили тебя. И, возможно, именно тогда ты решилась.

— Скажите, — ты замолчала, подбирая слова. — А вы хотите, чтобы боль ушла?

— Думаю, Господь дарует мне такое избавление перед смертью.

— Думаю, — в тон её сказала ты, — что я смогу сделать это и сейчас.

Старушка метнула на неё внимательный и пристальный взгляд потускневших глаз. Даже сейчас она оставалась настороже, и тишина разлилась по келье густой и липкой патокой.

— Колдунов и ведьм... — начала она.

И ты не выдержала:

— Так то колдунов. А я просто хотела предложить вам таблетку. Мне мои сестры принесли их. Меня так мучают боли в спине. Лекарство очень хорошее. Иногда полезно брать новые дары, что привнес Господь.

Старушка снова пожевала губами и повеселела.

— И вправду, что это я? Тогда давай. Что ты там возишься? И в следующей раз говори проще. В моем возрасте станешь подозрительной, когда не о теле — о душе думаешь.

Ты подошла к сумке и достала бутылку с речной водой. Потом, помедлив, из другого кармана старую деревянную чашу. Темное дерево, отполированное прикосновением сотен рук. Древнее изящество, что предал чаше забытый и давно умерший мастер. С её появлением даже в комнате стало светлее и воздух словно запах цветами. Ты подождала мгновение и вылила треть бутылки в чашу. Вода забурлила — принимая кровавый цвет, но через пару секунд успокоилась и побледнела.

— Прошу.

— Какая изящная вещь, — ахнула старая Мать — настоятельница, разглядывая чашу. — Её не в сумке хранить — её людям показывать надо.

Ты пожала плечами:

— Семейная реликвия. Мой отец рассказывал, что она ему досталась во время войны. Я — последняя в нашем роду.

... когда-нибудь эта война закончится...

Привычная ложь легко ложилась на язык. Ты решила, что позже замолишь этот грех. Да и грех тут маленький. Старушка тем временем пригубила и пила до тех пор, пока не осушила чашу до дна. На её лице выступил легкий румянец, и она даже задышала ровнее и глубже.

— До чего же легко стало.

Чаша выпала из её рук и подкатилась к тебе. Ты быстро наклонилась и подняла её. Старая Мать — настоятельница тем временем опять опустила ноги на пол и быстро поднялась. В её движениях исчезла прежняя неловкость, угловатость и сквозило некое изящество. Она сделала несколько шагов и замерла, прислушиваясь к себе.

— Даже кости не болят. А уж ныли-то на каждый дождик, — она закружила по комнате. — Я себя так легко чувствовала много лет тому назад.

Потом она остановилась и посмотрела прямо тебе в глаза.

— Спасибо, — сказал она, и ты только склонила голову.

Чаша снова лежала в сумке на прежнем месте.

4.

— Атаковать.

... спорили долго, взахлеб.

Осторожные предлагали отступить и усилить оборону крепостей. Смелые настаивали на атаке саксов, чьи отряды высадились на побережье и планировали пройтись по земле Артура с мечом и огнем. Смелые требовали — надавить, смять, втоптать в грязь. Обороной войну не выиграешь. Особенно горячился Говен. Он кричал об атаке на марше и обходных маневрах. Дождаться, когда противник встанет на ночевку и смять охрану. В конце концов саксы не римляне — строить лагерь они не будут. Да и воинской науке эту толпу вряд ли кто обучал. Из опрокинутого Говеном кубка выливались остатки вина на деревянную поверхность Круглого стола, за которым разместились все тридцать пять рыцарей Камелота.

Все места были заняты.

Кунневаре откровенно скучала. С самого начала собрания она уже знала его итог.

Все будет, как решит её муж.

Сейчас он сидел и внимательно слушал своих рыцарей. Любой имел право высказываться, и польщенные этим вниманием воины пользовались этим правом не хуже женщин на рынке в выходной день. Только несколько раз Артур, сын Утера, повысил голос, когда ситуация за столом была готова вспыхнуть и перерасти в драку. В бескровную, все рыцари оставляли оружие прежде чем сесть за стол, но все-таки драку.

Бомейн и Борс поддерживали Говена, используя всю силу легких, а объединив свои усилия, эти рыцари могли перекричать кого угодно. Кого не убеждало их громогласное красноречие — убеждали их огромные кулаки. Даже Кей — молочный брат короля Камелота — начал склоняться к идее внезапной атаки. Потеряв последнюю поддержку разумной обороны, Оуэн, граф Фонтана, махнул рукой и согласился на любое безумие, только если сладкоголосый Говен будет биться рядом с ним.

Модред, племянник короля, развалился на кресле и с легкой иронией наблюдал за окружающими. Он был дьявольски красив и знал это. Изредка он брал кубок и пил вино маленькими, аккуратными глотками. Кажется, он развлекался и даже не скрывал этого.

Кунневаре его ненавидела.

Искренне, не отдавая себе в этом отчета.

— Хватит! — Артур поднялся и ударил по столу кулаком. Все сразу притихли, словно стая волков перед разбуженным медведем-шатуном. Король снова ударил кулаком и мрачно огляделся. — Говен прав. Обороной мы не выиграем эту войну. Волна саксов просто захлестнет наши крепости и захватит наши земли. А мы помрем от голода в замках за высокими стенами, споря за ложку ячменной каши. Мое решение — атаковать.

Рыцари дружно выдохнули:

— Слава королю!

Кунневаре потянулась, чувствуя, как затекла её спина от долгого сидения. К счастью, все закончилось, и сейчас она сможет подняться к себе — служанки подготовят горячую ванну с душистыми травами, а потом разомнут её одеревеневшие мышцы. Её король уходит — а значит, сегодня он придет к ней. Чуткий, нежный, любящий и она будет с ним такой же. Душу королевы наполнила щемящая тоска. Уже не первый год она пытается подарить своему мужу первенца и наследника, но все попытки оказываются бесплодными. Она молилась Господу и проводила целые ночи за чтением Святой Библии. Кунневаре знала, что об этом шепчется все прислуга, но поделать ничего не могла.

Может быть, сегодня? Может, хоть сегодня Господь дарует ей радость стать матерью?

Иногда она чувствовала себя ужасно старой.

***

— Моя госпожа.

— Возвращайтесь быстрее, мой король.

Серые глаза Артура потеплели, и он протянул руку, чтобы коснутся щеки Кунневаре. Она быстро схватила ладонь короля и прижалась к нему, чтобы набраться сил перед долгой разлукой. Набраться смелости и решимости. Артур с нежностью погладил её волосы.

Три дня суеты подошли к концу. Прискакали гонцы — отправленные собирать войско, собрались рыцари и их оруженосцы. Со всей округи стягивались крестьяне — переждать лихое время за крепкими стенами. Они везли огромные мешки с мукой, внося свой вклад в запасы замка. Пастухи гнали стада домашней, истошно мычащей живности. Саксов должна встретить пустая земля, где не найти пропитания для большой армии.

Голодный воин — только на половину воин.

Последним распоряжением Артур оставил Модреда замещать его на троне. Кунневаре спорила до последнего, но сын Утера умел настоять на своем. Он сухо напомнил, что раз у него нету наследника, то Модред — единственный его родственник по крови. Сын его сестры и раз Артур обязан быть с войском, то Модред обязан остаться в Камелоте. Кровь Дракона должна править. Кунневаре подавленно молчала и полночи глотала слезы.

— Модред поклялся мне защищать тебя. Он поклялся на Святой Библий и дал мне слова как моего племянника и вассала.

— Я боюсь его.

— Отлично. Только женских страхов мне сейчас и не хватало. Что ты хочешь от меня?

— Пускай меня охраняет кто-нибудь другой. А Модред правит. Он же так этого хочет.

Артур задумался:

— Кто-нибудь другой? Да у меня все рыцари наперечет. Оставить кого-нибудь из них здесь ради женщины — все равно, что отрезать мне руку, в которой я держу меч.

— А ты веришь только тем, кто сидит с тобой за столом?

Сын Утера вскинул голову, посмотрел на Кунневаре и тихо засмеялся.

— Ну конечно, — воскликнул он и стремительно вышел из покоев своей королевы.

5.

Молитва должна идти от сердца и души.

Anima Christi, sanctifica me.

Corpus Christi, salve me.

Ты преклонила колени перед образом, и заученные строки сами всплыли в твоей душе. Сейчас тебе легко и просто. Сейчас ты говоришь с Богом, к которому привыкла обращаться всю свою жизнь. Бог поддержал тебя, он даровал тебе спасение. Спасение не только тела, но и души.

Но почему же эта ноша все также тяжела.

Sanguis Christi, inebria me.

Aqua lateris Christi, lava me.

Passio Christi, conforta me.

O bone lesu, exaudi me.

Пальцы правой руки коснулись лба. Во имя Отца Всемогущего. Ты посвятила ему свою жизнь. Отдала всю без остатка. Всю твою оставшуюся земную любовь.

Твои пальцы коснулись солнечного сплетения. И Сына.

Infra tau vulnera absconde me.

Ne permittas me separari a te.

Пальцы коснулись левого плеча. И Святого.

Ты смотрела на образ Иисуса на кресте. Смиренный, он знал, что должен помочь людям. Провести их от тьмы к свету. Спасти, даже ценой своей жизни. У тебя выступили слезы. Ты благ, Господи, но все же иногда твое решение неподъемная ноша.

Ab hoste malign defende me

In hora mortis meae voca me

Et iube me venire ad te,

Ut cum Sanctis tuis laudem te

In saecula saeculorum

Пальцы коснулись правого плеча. Духа.

Ты прижала ладонь к губам и склонилась. На душе стало легче. Ненамного, но легче и от этого душа была готова петь. От человека к Богу.

Amen.

— Аминь, — прошептала ты и подняла глаза от пола.

В дверь неуверенно постучались.

— Входите, — громко сказала ты.

— Мать — настоятельница, — в келью вошла сестра и робко замерла прямо у порога. — Ой. Вы молитесь? Извините меня.

Ты поднялась с колен и выпрямила спину:

— Ничего страшного, дитя мое.

Сестра была очень молода. Лет девятнадцать-двадцать. Юное, свежее лицо и огромные, испуганные глаза цвета весеннего неба. Держалась она неуверенно и чувствовалось, что она сильно расстроена. Ещё бы. Прервала разговор с Богом. Ах, молодость — знали бы вы, что Господь всегда подождет разговора. Что ему слова — когда он в душу смотрит.

Ты подошла поближе и положила руку на плечо девушке:

— Я слушаю тебя, сестра моя.

Услышав твой дружелюбный голос девушка расслабилась.

— Мать — настоятельница, — торопливо глотая слова, начала она. — Мать — настоятельница Теодора просит вас присоединиться к её прогулке. После обеда.

Ты улыбнулась и кивнула:

— Передай, что я обязательно буду.

Девушка расцвела майской розой и, поклонившись, ушла из отведенной тебе кельи. Ты проводила её взглядом, а потом снова посмотрела на распятье.

... когда-нибудь эта война закончится...

Amen.

6.

— Моя госпожа.

Рыцарь опустился перед Кунневаре на одно колено и склонил голову. Длинные светлые волосы растрепались, и коленопреклонённый рыцарь выглядел измученным и уставшим. Королева Камелота с легким удивлением посмотрела на него.

— Ты не отходил от двери?

— Мой король доверил мне охранять вашу жизнь — кем я буду если нарушу слово?

Кунневаре улыбнулась:

— Но если ты не будешь спать и есть — то защитником ты пробудешь недолго.

Даже сейчас, когда он склонил голову — она увидела, как вспыхнули его щеки. Это доставило ей небольшое удовольствие. Её муж не мог не улыбаться, когда представлял ей её нового охранника. Самый из беднейших странствующих рыцарей, который был приближен к его двору. По слухам, даже до Камелота этот странник добрался не на боевом коне, а на обычной крестьянской телеге, когда осенью со всего королевства везли зерно. Из всего вооружения у него был только меч, легкая кольчуга, кожаный шлем и огромное копье с которым этот странствующий рыцарь неплохо обращался, оправдывая свое имя. Но это опять же, по слухам.

В день своего прибытия Ланселот моментально стал мишенью для немудрёных шуточек Борса и Кея, а потом с неотвратимостью смерча подключился и Модред. Он насмехался над умением Ланселота владеть мечом, его одеждой и деревенскими манерами. И делал он это так изящно, что со стороны смотрелись беззлобными подтруниваниями. Ланселот скрипел зубами и терпел — пока его не заметил Артур.

Что он рассмотрел в этом молодом рыцаре для всего двора так и осталось загадкой, но вскоре на Ланселоте появился новые одежды и доспехи. В конюшне жевал овес, подаренный королем гнедой трехлетка, а в ножнах был новый меч и только свое старое копье он таскал как собака любимую кость. На первом же весеннем турнире Ланселот вышиб из седла Борса и насмешки сами собой сошли на нет. Только Модред продолжал вспоминать телегу и первые дни Ланселота в Камелоте.

Ланселот был предан королю словно пес, и Кунневаре любила над ним беззлобно подшучивать. Рыцарь это понимал, но краснеть каждый раз как к нему обращается королева не переставал...

— Меня скоро сменят, моя госпожа. И я обязательно поем.

— И поспишь. Прозвище Сонный рыцарь тебе явно не подойдет.

— Как скажете, моя госпожа.

***

— Когда-нибудь эта война закончится. Саксы уберутся на свои земли, а мы снова заживем в мире. И самой большой нашей проблемой будут разбойники.

Кунневаре улыбнулась:

— И чем же тогда займутся рыцари Круглого стола? Вы мужчины — ваша жизнь проходит в сражениях и жажде славы. Разбойники и турниры — не заменят вам подвигов и приключений.

— Вы правы, моя госпожа.

Ланселот и Кунневаре стояли на крепостной стене, куда королева ходила каждый день, чтобы быть первой кто увидит гонца или возвращающееся войско. Она находила в этом успокоение, и верный рыцарь всегда сопровождал свою госпожу. Война длилась уже второй месяц, и Кунневаре с тревогой и тоской всматривалась в горизонт. Мимо ходили стражники, кричали что-то люди, но она не обращала на них внимания. Начинался мелкий, противный дождик.

Она ждала Артура.

— Мы мужчины не можем без подвигов и прекрасных дам, кому мы можем посвятить эти подвиги. И поэтому нам нужна идея. Благородная, чистая как горный родник. Помните бродячего проповедника, которого занесло к нам ветрами войны?

Кунневаре помнила. Грязный, когтистый старик с клочковатой бородой и мутными глазами. Он постоянно вещал на каждой площади и голос, на удивление, у него был чистым и ясным. Старик говорил о бедах, о голоде, о проклятие какой-то Озерной девы и ведьмах, что засели в замках. Видимо, от долгих странствий его разум затуманился горем — жаль, что такого было нельзя сказать о его красноречии. Каждый вечер его собирались послушать толпы селян.

— Я слушал его вчера, — сказал Ланселот. — Старик рассказывал о Чаше Господне. Великом Святом Граале. Что только достойнейший из достойных сможет коснуться Чаши, из которой Иисус, Господь наш, пил на Тайной вечере.

Дождь усилился. Ветер завывал над крепостной стеной одиноким бродягой.

— Я читала об этом, — Кунневаре поежилась. — Говорят, что в этой Чаше сосредоточились все чудеса, что Господь решил оставить на земле.

— Это хорошая цель, — горячо сказал Ланселот. — Вернуть Чашу. Снова подарить её людям.

Кунневаре улыбнулась. Ланселот был прекрасен. Глаза горели ярким огнем, а лицо было столь одухотворенным. Господи, как этот юноша походил в данный момент на Артура.

Не лицом — духом.

— Пойдемте в тепло, моя госпожа. Тут становится слишком холодно.

7.

Ты встретила Мать — настоятельницу возле большого дуба.

Старушка сидела на скамье и радостно подставляла лицо под легкие прикосновения ветра. Остальные сестры ходили неподалеку и старательно делали вид, что их ничего не интересует.

Женское любопытство неистребимо.

— Я уже стала забывать, как прекрасно под открытым небом, — сказала Мать — настоятельница, открывая глаза. В них сияла яркая синева.

Ты поклонилась и выжидающе посмотрела на неё.

— Напряглась? Зря. Мне просто хотелось сказать тебе спасибо, — Теодора похлопала по скамейке. — Присаживайся рядышком. Посмотрим на небо, послушаем шум листвы.

Ты присела. Мать — настоятельница Теодора молчала, и ты тоже не спешила начинать беседу. Вместо этого ты закрыла глаза и прислушалась. Ветер качал ветки деревьев, и начавшая желтеть листва отзывалась печальным вздохом. Все в этом мире так недолговечно. И все обновляется — находя новые пути для жизни.

— Задумалась?

— Простите.

— За что? Я сама тут люблю посидеть и подумать о вечном. В этом мы с тобой похоже. И вот сейчас я смотрю на тебя и мне кажется, что ты намного меня старше.

Ты удивленно посмотрела на собеседницу.

— Старше — старше. Тут ведь надо не на лицо смотреть — в глаза. А они у тебя старые. Такие глаза бывают у людей, которые видели или много горя, или много лет.

Мать — настоятельница наклонилась к тебе поближе:

— Что же видела ты, моя дорогая сестра?

Ты задумалась и начала медленно подбирать слова.

— Смерть мужа, — ты запнулась, так как в сердце врезалась тупая игла боли, но ты снова повторила. — Смерть мужа. Я любила его, больше жизни. Смерть всего того, что он создал. Смерть друзей. Смерть родных и близких.

— Как много, — прошептала старушка и положила свою руку тебе на плечо. — Как много для таких хрупких плеч и одного человека.

Мимо, степенно поклонившись, прошли монахини. Они несли большие кастрюли с источающим горячий пар супом. В руках другой сестры были тарелки. Видимо, у Матери-настоятельницы Теодоры до сих пор крепка традиция кормить страждущих, тех, кто приходил в аббатство за успокоением. Таких людей ты видела немало, а знала еще больше.

Ты тихо сказала:

— Господь со мной.

— Он всегда с нами.

Мать — настоятельница Теодора поднялась и начала ходить возле скамейки. Видимо, после долгой болезни у неё накопилось много нерастраченной энергии. Ты смотрела на неё и слов у тебя больше не было.

— Я пришла к Господу через предательство близкого мне человека. Ты через смерть. Мы действительно похожи, сестра моя. — сказал Теодора.

... когда-нибудь эта война закончится...

— Ты носишь с собой чудо, — продолжила Мать — настоятельница. — Не скрывай — я знаю это. Не знаю, что — но это чудо. Про тебя давно ходят слухи, сестра моя. Кто-то считает, что ты новая Дева Мария, присланная нам в утешение. Кто-то, что вся твоя сила от того, кого нельзя призывать. Ты ведь не таблетку мне давала? Нет таких таблеток — уж я-то знаю.

— И что вы решили?

— Ты в гостях, сестра моя. А я не наблюдательница от Папы. Но будь осторожна. Наш мир не любит чудеса. А бескорыстных еще и боится.

— Я знаю.

Ты действительно это знала, такое уже случалось, да и подобный разговор был не первым.

Теодора внезапно накрыла своей ладонью твою:

— Я скоро умру — даже твое чудо не дарует бессмертие, но я хотела бы посмотреть на твою Чашу. Можно?

Ты на мгновение замешкалась, но потом решилась:

— Конечно. Подождите. Я сейчас её принесу.

8.

— Говори.

— Я посетил много стран и увидел много людей, — Говен стоял посередине зала. — Никто не знает или не видел Чаши Господней. Мой путь был труден, но я прошел его с честью.

Рыцари зашумели, колотя своими кубками по столу.

— Я спрашивал всех людей о старом проповеднике, но никто не видел и его. А уж я-то смог бы развязать его старый, болтливый язык, — это был Борс — громогласный и довольный собой.

Кунневаре почувствовала, что у неё сильно разболелась голова. Перед глазами поплыли разноцветные круги, и какая-то слабость овладела всем её телом. В последнее время она часто чувствовала себя разбитой.

— Я был во многих монастырях, что хранят мудрость от начала времен, — Кей хитро улыбнулся. — И нигде ни написано про Чашу Господа нашего. Монахи вообще сомневаются в её существовании, а если бы она и была — говорят они, то сейчас не время её появления.

— Да что они понимают?

— Трусы.

— Святоши.

— Мы, рыцари Камелота, найдем Святой Грааль.

Все было, как и говорил Ланселот. Разбив саксов и вернувшись домой, рыцари, после череды пиров и турниров, заскучали. Вино не пьянило, сражения на затупленных мечах не радовали, а женщины не прельщали своими улыбками. Даже Кунневаре почувствовала некую холодность, которая возникла между нею и Артуром. Её Сероглазый король стал задумчив, невнимателен и часто уходил на крепостную стену, где проводил много времени, пытаясь высмотреть что-то за горизонтом.

Кунневаре даже казалось, что её король скучает по войне, но она гнала от себя эту мысль.

Идея, которую высказал Ланселот на одном из пиров пять лет назад, неожиданно вызвала небывалый подъем воодушевления. Рыцари, испросив разрешения, отправились странствовать в поисках Грааля, но вскоре все возвращались обратно, неся в Камелот разочарование и разбитые надежды. Последним вернулся Говен.

Точнее оставался еще один искатель Святого Грааля. Ланселот все еще не вернулся ко двору, продолжая поиски своей мечты. Он твердо был убежден, что именно ему улыбнется удача. Королева даже не ожидала, что она будет скучать по своему стражу. С ним она чувствовала себя спокойной и уверенной.

Как раньше с Артуром.

И эту мысль она тоже от себя гнала.

***

— Моя госпожа.

— Ланселот. Ты вернулся.

— Я же вам обещал, моя госпожа.

Они встретились в саду. Ровно на том месте, где попрощались три года назад, когда он уходил в свои странствия. За это время его лицо прибавило в морщинах и шрамах. В волосах проявилась седина, и он слегка прихрамывал. А на руке, которую он протянул Кунневаре не хватало безымянного пальца. И только легкий румянец выдавал в этом потрепанном боями и скитаниях воине прежнего Ланселота. Кунневаре не выдержала и провела по его щеке своей ладонью.

— Я шел и увидел вас, моя госпожа. И не мог не высказать свое почтение.

— Благодарю. Мой муж недавно справлялся о вас. Видимо, он тоже скучает по своему лучшему рыцарю.

— Госпожа льстит мне, — Ланселот потупил взгляд.

— Пойдем. Он правда тебе обрадуется.

Внезапно их прервал насмешливый голос, который буквально источал яд:

— Что я вижу? Наш Рыцарь Телеги вернулся и сразу к королеве... Ах. Это же вызовет пересуды среди черни.

— Замолчи, Модред! — крикнула Кунневаре.

— Я-то замолчу, а вот толпе рот одним приказом не заткнешь.

— Зато ударом можно заткнуть один рот, пока не стали злословить тысячи, — сказал Ланселот и многозначительно положил свою руку на рукоять меча.

Стоявший возле кустов Модред буквально почернел от злости, сравнявшись в цвете со своей рубахой. Казалось, что он готов на необдуманный шаг — выхватив меч, сразиться с Ланселотом прямо на глазах королевы.

— Придет время, — прошипел он. — И я заставлю тебя проглотить свои слова. Когда я стану королем и надену корону.

— Придет время, — спокойно ответил Ланселот. — И ты станешь ниже ровно на голову. И корона тебе не понадобится.

— Хватит, — королева встала между мужчинами, чтобы прекратить этот спор. — Ланселота ждет король. И у тебя, Модред, есть свои дела. Так что, я сказала — хватит!

— Хорошо, — Модред повернулся и начал с хрустом проламываться сквозь кусты, чтобы быстрее уйти от них. Ланселот с ненавистью смотрел ему вслед.

— Ваши поиски были успешны? — напомнила ему о себе королева, и Ланселот словно опомнился.

— Ах если бы, Гвиневера Камелота, — он протянул ей руку, и она облокотилась на неё.

— Гвиневера? — с улыбкой спросила она.

— Вы Белая Фея этого замка.

9.

Обратно ты решила возвращаться поездом.

Мать — настоятельница Теодора проводила тебя до ворот монастыря и перекрестила напоследок. Ты смотрела в спину удаляющейся старушки и понимала, что в свой следующий визит ты, скорее всего, не застанешь её в живых. Ты смогла снять только боль, но не даровать долгую жизнь. И это было печально.

Уже знакомый водитель взял под козырек и подхватил твою сумку.

— Домой?

— Домой, — согласилась ты.

На вокзале было шумно и толпы людей бродили по огромному залу, слушая объявления, покупая журналы или напитки в дорогу. Встречались или прощались. Совсем молоденький парень в новенькой военной форме прощался со стройной блондинкой в белом платье. Они самозабвенно целовались, не обращая внимания на проходившие мимо толпы народа. Кто-то смотрел с осуждением, кто-то с одобрением, но многие — безразлично. Люди шли мимо, огибая этот небольшой островок счастья.

Ты смотрела, как они кружат — прощаясь. Именно в такие моменты ты видела истинные лица людей.

— Ваши билеты, — водитель остановился рядом.

— Спасибо.

Только в вагоне ты смогла сесть и успокоить бешено стучащее сердце. Вид этой пары взволновал тебя. В мыслях ты видела серые глаза и длинные светлые волосы. Проклятие. Ты теперь даже лица вспомнить не можешь. Почему ты не можешь вспомнить лица самых близких тебе людей. Они перемешались в твоей памяти за столько лет.

Может ли вообще человеческая память вместить в себя без потерь годы прошедшей жизни?

Ты закрыла глаза. Привычная темнота окутала тебя. Ты летела, ты падала, ты неслась через черный туннель. Впереди разгоралась нестерпимым блеском белая звезда. И ты падала прямо в её середину. Сейчас ты жаждала, чтобы этот нестерпимый блеск окутал тебя, завернул в себя и сжег дотла. Чтобы даже пепла не осталось от твоего тела. Только тень.

Только душа.

... когда-нибудь эта война закончится...

Ты открыла глаза. Свет в купе был выключен и рядом никого не было. Ты была одна. За окном поезда сгустилась ночь и на небе было видно возрождающуюся луну. Почему ты до сих слышишь эти слова? Та война — давно отгремела. Многие даже не помнят про неё. Для многих людей это уже страницы истории. А твоя душа до сих пор болит и ноет — словно это было только вчера. Кто сказал тебе эти слова? Твой муж или...

Ты этого не помнила.

Но очень хотела вспомнить.

Тебе необходимо было вспомнить.

Ты достала чашу и поставила её по середине столика. От теплого, отполированного дерева исходило слабое сияние и тепло, которое согревало тело и проникало до самого сердца. Ты достала пластиковую бутылку и вылила остатки воды в чашу. Вода забурлила, окрашиваясь в красный цвет. По потолку замелькали багровые блики негасимого огня. Ты смотрела в чашу и видела теплую кровь. Святую кровь. Она слегка подрагивала в круге чаши, словно передавая биение давно замершего сердца. Ты опустила в чашу палец и привычная немота сковала кожу.

Холод.

Красные отблески тухли — вода принимала свой привычный вид и холод уходил. Терялся где-то на задворках памяти и чувств. Ты привычно пригубила чашу и быстро, тремя большими глотками, осушила её до дна. Терпкий, чуть солоноватый вкус на языке и словно жидкий огонь посередине желудка, который скрутил тебя, бросил на пол вагона. Ты только крепче сжала зубы чтобы ни криком, ни стоном не привлечь внимания пассажиров. На лбу выступил пот, который заливал глаза.

— Мой... мой, — прошептали твои потрескавшиеся губы.

10.

— Вам надо бежать, моя госпожа.

Служанка была напугана. Она с трудом сдерживала слезы. Кунневаре приказала ей замолчать и пойти привести себя в порядок. Её не интересует, что ей надо делать. Здесь в сердце Камелота — она чувствует себя абсолютно защищенной. Так что вытри слезы и приступай к своим обязанностям. Служанка шмыгнула носом, поклонилась и в спешке побежала из комнаты.

Возможно, уже этой ночью она попробует выбраться из замка и затеряться среди крестьянских деревень. Хорошие работники всем нужны — даже если они не брали в руку мотыгу, то сгодятся для чего-нибудь другого. Согревать чужую постель к примеру. Кунневаре брезгливо поморщилась и начала снимать с своих пальцев тяжелые и массивные перстни. Может, стоило подарить парочку? В должном умении они прокормят полгода или больше.

Она знала все. Проклятый Модред разбил свой лагерь после перехода границы и теперь выжидал. Отряд Борса он уже успел разгромить, а самого рыцаря повесил — дав воронью повод для пира. Говорят, саксы, которых возглавлял этот предатель, уважают жестокость. Так что ублюдок Драконьей крови нашел союзников по себе.

Артур, её Артур собрал войско и увел в новый поход. Говен возглавил войско правой руки. Ланселот — левой. А она осталась одна. Одна в этом большом замке с кучей слуг. Уже две недели не было ни гонцов, ни вестей. Даже вечные слухи запаздывали или блуждали другими дорогами.

Кунневаре обратила свой взор к распятью. Она привыкла к молитве по утрам — как к обязательному умыванию или завтраку. Она привыкла слушать священников, которые рассказывали о страданиях Бога от людской глупости. Она привыкла не просить его ни о чем — у неё все было.

— Господи, — прошептала Кунневаре, крестясь. — Господи, прошу тебя. Господи, даруй им победу. Оглянись, Господи. Не оставь их без своей защиты, Господи. Я все отдам. У меня же больше никого нет, Господи.

Молитва была жаркой, но беспомощной. Кунневаре давно не слушала священников и не знала слов, которые стоит говорить Богу.

В дверь постучались. Кунневаре вздрогнула словно от удара.

— Моя госпожа.

Вошедший гонец ей был не знаком. Он был юным и каким-то лопоухим. Ни усов, ни бороды, которые смогли бы придать ему хоть каплю солидности. Голос его дрожал. Кунневаре холодно посмотрела на него.

— Я слушаю — говори.

— Было сражение, госпожа... меч сверкнул, — гонец глотал слова, словно они его душили. — Змея в траве. А саксы уже были готовы... Король вел переговоры... Они сражались долго. Говорят, ночью. Сэр Говен пал одним из первых...

— Говори, — Кунневаре чувствовала, как что-то в ней умирало с каждым словом.

— Меч, госпожа моя. Проклятый... Король сразил Модреда. В долгом поединке.

— Говори.

— Король... — гонец вздохнул словно перед прыжком в воду. — Король умер. Вчера. От ран.

Боль. Сердце заплакало, забилось — прося ножа, чтобы вырезать эту безысходную боль.

— Мой король, — прошептала Кунневаре. — Мой сероглазый король.

Плакать она не могла.

***

— Я не пойду с тобой, мой Ланселот. Я слишком сильно любила и теперь буду платить долг по этой любви.

— Моя госпожа.

— Я больше не твоя госпожа. Я... Я освобождаю тебя от службы. Ты был верным стражем и хорошим другом. Теперь ты волен сам строить свою судьбу.

Кунневаре встретила Ланселота у ворот монастыря и снова поразилась тем переменам, что в нем произошли. Он превратился в старого, усталого человека из которого словно вынули стальной стержень.

— Я уже приняла постриг, мой рыцарь. И теперь я Невеста Христова на земле и под этим небом.

— Я... Я понимаю. Вы любили короля.

— Я до сих пор его люблю.

Ланселот с силой провел ладонью по лицу, словно пытаясь снять всю усталость, все проблемы, которые накопились у него после того злополучного сражение, где он прорывался сквозь толпы врагов, тянулся, пытался успеть... и не успел спасти своего короля. Теперь он терял и свою госпожу.

— Прощай, Ланселот. Мы больше не увидимся с тобой. Может только в раю, где нет горечей мы соберемся все втроем и вспомним как мы жили. Я знаю, что мой король там и он ждет меня.

— Прощайте, моя госпожа.

11.

...Ты отвернулась от него, чтобы идти в монастырь, который станет твоим домом до конца твоей жизни.

Ты знала об этом, ты решила это в тот момент, когда не рискнула напоить нож кровью своего сердца. Бог бы простил — не простил бы Артур. И ты решила посвятить свою жизнь служению Господу. Ворота монастыря открылись перед тобой.

— Подождите, моя госпожа, — голос Ланселота был тих.

Ты повернулась к нему, чтобы последний раз его увидеть. В руках Ланселот держал простую, деревянную чашу, которую отполировали прикосновения сотен рук. Она была проста, но в то же время изящна. И от неё исходил какой-то чарующий свет и тепло, которое согревало тело до самого сердца.

— Ты все-таки нашел свой Святой Грааль? — тихо сказала ты.

— Я давно это сделал, — ответил Ланселот, и ты чуть не задохнулась — как он походил в этот момент на твоего Артура, а он повторил. — Я давно нашел его, но решил, что Чаша Господня еще не должна выходить на свет. А теперь я прошу вас, моя госпожа — сохраните её.

— Я? — в этот момент ты испугалась. — Я? Я недостойна. Ты рыцарь — ты сможешь его сохранить. Я только женщина.

— Вы очень сильная женщина, Гвиневера Камелота и лучшего хранителя мне не найти. Вы сможете правильно распорядиться Чашей. А я просто рыцарь. Я могу погибнуть в любом сражении, а вы навеки под защитой Бога.

И он протянул тебе Чашу.

... Кунневаре пришла в себя.

По коридору вагона ходили люди и в её купе видимо никто так и не заглянул. Бывшая королева Камелота поднялась и тщательно привела себя в порядок. Встречающим её сестрам ни к чему видеть Мать — настоятельницу в таком виде. Она строга, но справедлива. Сестры любят её, и она любила их.

Кунневаре спрятала чашу в сумку и посмотрела в окно. Приближался перрон.

Из года в год она хранила Святой Грааль — переходя, когда было нужно, из монастыря в монастырь. Она прятала святую реликвию, которую доверил ей её лучший друг и она бы сама себе не простила — если бы нарушила свое обещание. Чаша как-то изменила её — сделав своей вечной хранительницей и иногда это было тяжело. Иногда Кунневаре пользовалась могуществом Грааля, чтобы сделать мир чуточку лучше. Она лечила болезни, исцеляла души, давала успокоение страждущим. То успокоение, которого не было у нее. Только слово, которое она дала сама себе. Приезжать на то место, где некогда был похоронен её муж. Где был похоронен Ланселот — она так и не узнала и это также рвало её сердце пополам, как и то, что она начала забывать лица самых дорогих в её жизни мужчин.

Могло ли это быть её наказанием — она не знала.

Она боялась это узнать.

... transeat a me calix iste...

Январь-февраль 2019 года.

г. Северск.

Артур

памяти Кирилла Хижняка —

последнего рыцаря, что я знал

1.

Отгорел закат, и полная луна облила лес зеленоватым мертвенным серебром.

Мальчик зажег костер и снова замер, укутавшись в старую волчью шкуру, из которой местами повылазил мех. Под шкурой мальчик был абсолютно наг, словно ветхозаветный Адам в Райских кущах. Его учитель святой отец Брунинг, монах из ближайшего монастыря, любил рассказывать о Рае, где окажутся добродетельные и об Аде, который ждет всех грешников. Особенно он любил рассказывать про первородный грех и что женщина — сосуд дьявола. И что добродетельные, ждут уз и таинств брака, а только потом предаются плотским утехам.

Мальчик обычно на это пожимал плечами, девчонки и даже то место, где у них сходятся ноги, его пока мало волновали. А судя по взрослым, их мало волновали адские страдания и многие были готовы вкусить радости плоти раньше одобрения святыми отцами. А то и вовсе без него.

У взрослых всегда столько надуманных проблем на пустом месте.

Мальчик смотрел на пламя и любовался игрой языков костра, которые быстро пожирали предложенную им пищу. Это завораживало, радовало и дарило какое-никакое тепло. Мальчик, приемный сын лорда Кинира давно привык к таким ночам — долгим и длинным, за пределами родного дома. Его наставник по воинскому искусству считал, что тело и дух будущего воина закаляются не только в умении владеть мечом и копьем, но и в жизни за пределами крепостных стен. Частенько мальчика и его молочного брата Кея отправляли пасти овец или коз, и под открытым небом они постигали нехитрые секреты мира.

Как быстро найти ручей? Какие травы нужны, чтобы не крутило живот, а какие, чтобы кровь остановилась? Как отбиться от волка только сучковатой дубинкой и ножом? И многое другое. Мальчик впитывал в себя эту науку как молоко матери, которую он никогда не видел, зная, что все это пригодится в его жизни. Даже если он будет простым оруженосцем при своем блистательном брате, который не утруждал себя обучением, а обычно заваливался спать под звездами, приговорив бурдюк вина и поджарив молоденького ягненка из стада своего отца.

Мальчик не обижался. Он вообще не умел и не любил это делать.

Когда ты обижаешься, то делаешь плохо только себе. Ты не можешь общаться с человеком, просить о помощи — да даже играть в игры во дворе замка, становится просто не с кем. А уж это он любил делать, будучи среди сверстников негласным заводилой и выдумщиком. Под его верховенством ватага буйных мальчишек облазила все закоулки и коридоры замка, а все ближайшие окрестности. Лорд Кинир уже истощил свою фантазию, придумывая наказания. Последняя их шалость закончилась поркой на конюшне. Попало всем, даже его братцу. А они всего-то утащили и спрятали в далеких коридорах меч его приемного отца. Все равно он ему без надобности. Лорд Кинир и сражаться уже перестал, слишком разжирел при спокойной жизни, но кто же знал, что он быстро обнаружит пропажу и начнется такой переполох.

Мальчика звали Анион, и он даже внешне напоминал эту самую наковальню. Низкорослый и довольно массивный для своих тринадцати весен. С шапкой непослушных рыжих волос и с таким угловатым, некрасивым лицом, что, глядя на него, возникали мысли о нерадивом резчике камня, который выполнил свою работу торопливо и небрежно. Запоминались только глаза — черные, ясные. Анион всегда смотрел прямо и так же прямо шел к своей цели. За это его ценили друзья, уважали взрослые, хвалил приемный отец, обожал молочный брат и только приемная мать леди Бритта продолжала смотреть на него косо. Она не любила Аниона, и мальчик уже устал от попыток добиться приязни от этой странной нелюдимой женщины, которая расцветала улыбкой только в присутствии своего сына.

Мальчик поморщился, массируя правое плечо — именно туда пришелся удар разозленной матушки, когда он осмелился взять вверх над Кеем в сражение на мечах. Сам брат, помнится, не обиделся. Лорд Кинир только плечами пожал, а Анион, впервые не испросив разрешения, удрал на крепостную стену и, смотря на закат, долго пытался разобраться в обуревавших его чувствах.

Кто были его родители? Почему они оставили его? Они про него забыли, бросили или просто умерли? Кто же он сам, в конце концов? Неужели его родили только для того, чтобы прислуживать и помогать тем, кто совершает военные и прочие подвиги? В конце, правда, маячила соблазнительная возможность получения рыцарского звания прямо на поле боя, но отчего-то больше такая перспектива не грела. Анион хотел большего, он собирался получить большее, но только пока не знал, как этого добиться. Но он будет проклят на адские муки, если не придумает. Нужно же было чем-то тушить тот пожар, что бушевал в его душе.

Анион нахмурился. Что с ним сегодня происходит? Эти вопросы и мысли не давали спать ему давно, но сегодня что являлось причиной его плохого настроения? Может всему виной новые гости лорда Кинира? Мальчик видел их, сидя на высоком дереве в саду, куда он забрался, прячась в новой игре. Женщина, почему-то одетая в мужской костюм и укрытая шерстяным плащом с глубоким капюшоном. Собственно говоря, Анион и принимал её за мужчину, до тех пор, пока она не расстегнула серебряную фибулу и плащ не упал на пол. Только тогда Анион увидел длинные черные волосы, собранные в косу и мягкие, нежные черты лица. У незнакомой женщины были красивые зеленые глаза. Анион сам удивился, что разглядел все это находясь так далеко. Впрочем, у него всегда был хорошее зрение.

Вторым был старик. Он мальчику запомнился короткими всклокоченными седыми волосами и аккуратно заплетенной в три косы бородой. Одет старик был в странную одежду из некрашеного полотна, которую , одежду, Анион раньше не видел. Сверху тоже был накинут плащ с капюшоном. Но мальчик не присматривался к старику — все его мысли были направлены на женщину. Было в ней что-то неуловимо знакомое и притягательное. Аниону даже казалось, что когда он на неё смотрит, то где-то кто-то поет старую колыбельную. Мелодия была понятная, но вот слова разобрать было нельзя. Словно тепло и любовь исходило от этой песни. Мальчик как завороженный смотрел на эту женщину. Она просто покорила его своей грацией и красотой.

Лорд Кинира был с гостями очень добродушен и гостеприимен. Он похохатывал, когда вел их по дорожкам крепостного парка и что-то горячо рассказывал. Женщина и старик внимательно слушали и даже задавали какие-то вопросы, на которые приемный отец Аниона с готовностью отвечал. Мальчику следовало слезть с дерева и быстро удалиться, так как взрослые не любят, когда дети подслушивают их разговоры, но желание услышать голос этой странной гостьи оставило его на ветке. Нужно было только затаиться, чтобы не выдать себя ни словом, ни делом. Анион даже дышать начал пореже.

— ... паршивцы. Спрятали мой меч в дальних покоях и в ус не дуют. — сказал лорд Кинир, останавливаясь, чтобы перевести дыхание.

— Пропажа нашлась? — голос у старика звучный и сочный. Такой голос приятно слушать. — да и усов у них еще нет.

Взрослые двинулись дальше.

— Да, нашлась. Правда никто из них не сознался, нашли слуги. Пришлось пороть всех сразу. И даже мой старшенький под раздачу попал. Лично всыпал ему десяток горячих по мягкому месту.

— Кто же из мальчишек не получал за проделки, — голос женщины был подобен ей самой. Мягкий, исполненный какой-то затаённой тоски и печали.

— Прости великодушно, моя госпожа.

— Не стоит, лорд Кинир. Скажите-ка лучше...

Они ушли.

Только через мгновение Анион понял, что взрослые обсуждали его проделку и внезапно кровь бросилась к его лицу. Почему-то ему не хотелось, чтобы эта женщина знала про его шалости. Было в этом что-то постыдное перед ней. Именно это чувство согнало его с дерева и отправило бродить за пределами замка. Именно оно упорно не давало вернуться обратно. Анион и шел куда глаза глядят.

... заухал пролетающий мимо филин и Анион приподнял голову, чтобы осмотреться. Однако он был один. Ближайшее пастбище далеко отсюда. На это место пастухи пригонят стада только на следующей неделе. Мальчик поднялся, пошел к кустам, и шкура упала с его плеч. Добираясь досюда, Анион умудрился сверзиться в ручей и вымок до последней нитки. Хорошо хоть в старых шалашах пастухи еще хранили некоторые свои вещи, где он и раздобыл эту шкуру, развесив свои мокрые вещи сушится на кустах. Сейчас они уже подсохли, и мальчик начал натягивать штаны. После рубахи он, прыгая на одной ноге, пытался натянуть сырую обувь. Получилось, хотя Анион и чувствовал неудобство, и такое, что лучше бы он остался босым, но все гораздо быстрее сушится на теле.

Затем мальчик застегнул ремень с прикрепленными к боку ножнами для четырех метательных ножей. Это оружие он предпочитал любому другому, и неплохо наловчился раскалывать пополам подброшенное кем-нибудь яблоко. А уж сколько добычи он приносил на кухню. Были там и кролики, и подбитые на лету птицы. Все это добро шло на нижние столы, что добавляло любви Аниону от слуг и дальних родственников лорда.

За спиной ярко вспыхнул костер и, обернувшись, мальчик увидел сегодняшнего старика. Он сидел прямо на земле, поджав ноги, и какой-то палкой ворошил костер. От возмущенного таким обращением огня разлетались яркие искры. Они высвечивали изборожденное морщинами лицо с ясными и молодыми глазами, в которых светилась любознательность и усталость. Аниона так поразила эта двойственность, что он непроизвольно сделал два шага ближе к костру, чтобы лучше рассмотреть этого внезапного гостя. Но потом он остановился и настороженно посмотрел на старика.

— Подойди, дитя. У тебя нет причин меня бояться, — сказал старик своим звучным голосом.

— А я и не боюсь, — сказал Анион.

— Это хорошо. Будь ты трусом, это было бы очень плохо.

— Кому же это? — спросил мальчик.

— Миру, — старик легко поднялся и сам, сделав несколько шагов, оказался возле Аниона. Тот даже отшатнулся, так быстро это произошло. — Англии. — Старик тем временем внимательно смотрел ему в глаза и мальчика словно подхватил неведомый водоворот, который тянул на самое дно этого взора. — Тебе.

Словно издалека Анион услышал:

— Мое имя — Мирддин. И нам есть, о чем с тобой поговорить сегодня ночью, мальчик.

2.

... умирал. Кровь пузырилась на его губах, словно стремилась задержать это последнее дыхание жизни.

Артур, король Артур, повелитель Камелота, владыка всей Британии, сидел рядом и чувствовал свою абсолютную беспомощность. Несмотря на все свои титулы и регалии, он, Помазанник Божий на Земле, ничего не мог сделать. Он даже не в силах спасти жизнь своего друга и родича. Такие моменты Артур ненавидел и боялся больше всего на свете. Они преследовали его по ночам, заставляя просыпаться в холодном поту. И потом он долго ворочался в холодной постели, боясь закрыть глаза, чтобы не погрузиться снова в это темное, липкое, беспощадное нечто, где умирали самые близкие ему люди.

— Мой король, — выдохнул умирающий.

— Да.

— Я сделал все, что мог, мой король. Их было просто больше.

— Да. Ты сделал все, что мог. И никто из смертных не сделал бы больше. Гавейн — ты сражался, как и жил. С честью. Кто же виноват, что наши враги лишены чести.

— Никто, мой король. Это судьба.

Когда к его шатру доставили Гавейна, Артур пришел в ужас. Вся левая сторона лица рыцаря была обезображена. Как потом оказалась, именно туда пришелся удар булавой, которой с легкостью промял сталь шлема и нанес эти рваные раны. Правая рука была начисто отрублена, и только культя продолжала кровоточить через какие-то бурые тряпки. Другая рука топорщилась белой и гладкой костью перелома. Грудь проломлена ударами боевого молота.

Лагерный медик побледнел, увидев своего пациента и сразу сказал, что все его умение и знание бессильны против таких ран. Единственное, что он может сделать в такой ситуации — это дать лекарство, от которого боль уйдет и воин заснет вечным сном. Гавейн засмеялся булькающим страшным смехом и отказался от такой милости. И, кроме короля, только священник, спешно привезенный из ближайшего монастыря, мог подходить без содрогания к ложу умирающего рыцаря.

Но Гавейн еще жил.

Каким-то чудом он цеплялся за остатки своей жизни, отвоевывая минуты, часы и дни у костлявой старухи с косой. Делал, видимо, он это из полного упрямства и упорства, которыми так славился в прошлом. Иногда он начинал бредить, и Артур слушал его споры с давно умершими братьями, матерью и отцом. Потом рыцарь приходил в себя и лежал, уставившись куда-то молча вверх. На все вопросы он только закрывал глаза и делал вид, что спит.

Только на третьи сутки он позвал священника и вежливо, но твердо попросил своего короля удалиться. Пока святой отец доставал Библию и распятье, Артур вышел и задернул полог шатра. Стоявшая у входа стража подтянулась, но король молча прошел мимо. Он оставил Гавейна один на один с Богом.

Точно так же Артур ушел, когда умирала его мать. Болезнь выпила всю хрупкую красоту Игрэйн, оставив только жалкую морщинистую оболочку с ломкими седыми волосами. Мать тогда смотрела на него мутными глазами и просила выйти. Она не хотела, чтобы сын видел её в таком состоянии. Игрэйн лежала на кровати, укутавшись в несколько одеял и постоянно мерзла. Артур поцеловал её в лоб и тихо закрыл двери, оставив парочку суетливых монахинь ухаживать за больной.

В следующий раз он увидел мать уже только во время похорон.

Она лежала и словно спала, а болезнь, которая терзала её тело, ушла, оставив лишь счастливую улыбку на лице.

Потом были смерти приемных родителей, друзей, соратников и учителей. Ушел и затерялся где-то в неизвестности его верный советник и наставник Мерлин, что помог ему завоевать трон отца. Иногда Артуру казалось, что смерть постоянно находится рядом с ним и аккуратно, неотвратимо, но верно забирает всех тех, кто ему дорог.

Теперь это был Гавейн.

Лагерь продолжал жить своею жизнью. Громыхала походная кузня, где мастера правили мятые шлемы и правили заточку клинков. Распространяла свои аппетитные запахи кухня, кормя отряды солдат густым супом с овощами и перловой крупой. Ржали кони, которым осматривали копыта, и меняли подковы. Там же суетился парень с деревянной тележкой. Он собирал серые яблоки и увозил их за пределы лагеря. Селяне там, наверное, в очередь выстроились. А может просто сушат для костров.

Король прошел дальше и увидел, как Бедивер наблюдал за тренировками. Опытные десятники выстроили своих свеженабранных воинов и теперь пытались втолковать им мудрёную науку владения мечом. Получалось из рук вон плохо. Здоровенные парни держали в руках меч словно топор и наносили удары соответственно. Ни о какой единой спайке и дружном выполнении приказов по команде тоже не могло быть и речи.

Мясо.

Самое обычное военное мясо, которое бросали на самые сложные участки и трупами устилали путь к победе.

— Сир. — Бедивер обернулся и склонил голову, приветствуя короля. Потом он увидел выражение лица Артура и помрачнел. — Все так плохо?

— Лекарь считает, что до восхода солнца он не доживет.

— То же самое он говорил и вчера. И третьего дня. Я всегда считал, что верить этим лекаришкам, только время тратить. Каждый мужчина сам знает час своей смерти. И место тоже.

— И какое же у нас место, друг мой?

— Я еще не определился, сир. Но думаю, что и при Камланне нам всем будет неплохо. Места тут красивые и тихие. Я так точно не буду упорствовать в свой последний миг.

Артур улыбнулся и перевел свой взгляд на тренирующихся. Теперь им пытались втолковать, как защититься от удара сверху. Получалось, как и прежде — никак. Хорошо, когда такие воины только в войске противника. Плохо, когда в твоем их тоже чуть больше половины.

— Вели десятникам выдать им вместо мечей топоры, — сказал Артур и Бедивер поклонился. — Судя по всему, с ними им будет проще. А мечи получат те, кто выживет. Сильно сомневаюсь, что мой драгоценный племянник выставит своих ручных саксов во всеоружии.

— Согласен.

Артур отвернулся и увидел, что через все поле бежал гонец. Молодой лопоухий парнишка. Кажется, сын одного из его рыцарей. Король невольно сделал пару шагов вперед, чтобы посланник быстрее его увидел.

-Сир, — гонец остановился перед Артуром и быстро привел дыхание в порядок. — Мой король. Вас просят вернуться к Гавейну. Он... ему стало хуже, сир, когда вы ушли. И святой отец боится, что он может умереть. А он кричит, что должен видеть вас перед смертью.

***

В воздухе раздавался протяжный звук боевого рога.

Артур сидел на своем коне и внимательно смотрел, как на противоположном конце поля выстраиваются вражеские отряды. Сегодня там собралась довольно внушительная сила. Только конных можно было насчитать десять десятков.

— Славная будет битва, — невнятно прозвучал голос по левую руку.

Артур скосил глаза. Два ключа на щите. Ну этому только дай волю. Иногда Артуру казалось, что его молочный брат готов собрать все неприятности на свою голову, только бы никто не усомнился в его храбрости.

— Славная, — согласились три червлёных перевязи на серебряном поле. — Я думаю, что нужно атаковать сразу. Нас хоть и меньше, но наши рыцари сильны, а воины смелы.

— Помолчи, — желтое поле со стягом подъезжает поближе и, натягивая удила, останавливает лошадь. — Король договорился о переговорах. А это значит, нам следует соблюдать ледяное спокойствие. И никакого оружия.

Артур улыбнулся. Знакомая перебранка между старыми друзьями всегда поднимала ему настроение. Особенно теперь. Особенно перед битвой. Особенно, когда на другой стороне твоя собственная кровь.

Когда ему донесли о предательстве — он сначала не поверил. Слишком сильно он любил своего племянника. Слишком сильно ему доверял. Он посвятил его в рыцари и усадил рядом с самыми славными и доблестными воинами со всего света. И те приняли его в свое братство. И вот теперь такая черная неблагодарность.

И только его жена, с трудом сбежавшая из-под стражи и от позора второго замужества при живом муже, убедила его в реальности происходящего. Предательство. Предательство этой змеи, пригретой на груди. Артур не находил себе места, и если бы Мордред появился перед ним, то зарубил бы его, не дав племяннику прочитать молитву. Или задушил. И пусть его за это отправили бы на самые глубины ада после смерти.

Предательству прощения нет.

Больнее всего было, что кое-кто из его рыцарей решил принести присягу Мордреду. Сняли свои щиты, взяв в руки белые, чтобы оставаться неузнанными. Но нашлись добрые люди, рассказали. И про войско саксов, и про рыцарей-изменников, и про речи Мордреда, где он хвалился убить короля и стать единоличным владыкой Камелота. А в жены ему была нужна только Гвиневра, жена Артура.

Тем неожиданней было посольство, в котором племянник предлагал дяде встретится и все решить миром и полюбовно. Артур справедливо подозревал ловушку. Но выхода не было, а идти войной по своим же землям, глупо.

— Скачут.

От вражеских войск отделился отряд в пятнадцать всадников и поскакал на середину поля. Артур видел, что возглавлял эту процессию рыцарь с красным щитом и серебряным левым углом. Ну что же племянник, вот мы и встретимся. И да поможет нам всем Бог. Только Он видит правду под этим и всеми другими небесами.

... рыцарь умирал.

— Не убивайте змею, — молил Гавейн. Он смотрел на короля сухими карими глазами, и во взгляде читалась мольба. — Пусть змея живет. Не убивайте, сир. Прошу.

Ты аккуратно положил своему рыцарю руку на плечо.

— Клянусь.

Что же, Мордред, этот дьявольский змей в роду Драконов, будет жить. А уж вольной жизни он не обещал. И постарается, чтобы заключение тоже закончилось не скоро.

— Не убивайте змею, — прошептал Гавейн. Его взор затуманился. — Брат. Щит был белый. Прости меня, брат. Не убивайте змею...

— Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis. Requiestcant in pace. Amen.

Монах стоявший за спиной Артура начал креститься и затянул дурным голосом молитву...

— Сир? — голос владельца желтого поля со стягом вернул его к действительности.

— Едем, — сказал Артур и направил своего коня к центру поля.

3.

Анион старался не отставать.

Старик, назвавшийся Мирддином, широко шагал по ночному лесу и, в отличие от мальчика, не спотыкался на каждом шагу. Сам же Анион постоянно натыкался на корни деревьев, мелкие кусты или низкие ветви. Он уворачивался, отплевывался и пытался не терять из виду спину этого странного человека, перед которым лес словно расступался сам.

Лес шумел, потревоженный этим внезапным ночным вторжением. Он бушевал, хлестал ветвями и вытягивал корни под ноги, ухал возмущенным филином, выл испуганным волком и одуряюще пах свежей травой и листвой. Анион остановился, чтобы перевести дыхание и увидел, как из-за дерева выскочила и задала стрекоча длинноухая тень. Видимо своим топотом он распугал немало зверья. А ведь до этого момента мальчик считал, что он довольно бесшумно передвигается по лесу.

— Что же ты? — услышал Анион.

Мальчик собрался и побежал на голос. Через несколько десятков шагов он выскочил на поляну посередине которой стоял Мирддин поднявший лицо к ночному небу. Губы его шевелились, словно он читал какую-то молитву. Потом он закончил и внимательно посмотрел на своего юного попутчика:

— Плохо.

— Что плохо?

— Ты плохо движешься по лесу. Дышишь неправильно, идешь неправильно, все делаешь неправильно. Вот я и говорю, что это плохо.

— Я не собираюсь жить в лесу, — обиделся Анион. — Я буду жить в городе.

— Это неважно. Путешествовать ты все равно будешь. И уже тогда тебе понадобится уметь ходить по лесу. Охотится, догонять, выслеживать... прятаться.

— Я не собираюсь прятаться, — еще сильнее обиделся мальчик.

— Жизнь, мой юный друг, такая штука, что никогда не знаешь, когда ты будешь догонять, а когда прятаться. И лучше уметь и то, и другое.

Анион задумался. Он прекрасно понимал, про что говорит Мирддин, но это все равно плохо укладывалось в его голове. Взрослую жизнь он чаще представлял как череду побед и никогда не допускал даже мысли о поражении. Даже слово такого не существовало в его фантазиях о славном будущем.

— Сегодня ты получишь свой первый урок, мой юный друг.

— Урок? — ужаснулся Анион. К урокам посередине ночи в лесу его не готовили. Наверное, это очередная выдумка лорда Кинира. И ведь не побоялся потревожить гостя с этой ночной забавой.

— Урок, — подтвердил Мирддин. — Наш с тобой первый урок, но не последний. Ты мне нравишься, и лорд Кинир разрешил мне с тобой позаниматься.

Анион внезапно почувствовал сильнейшее разочарование. К чему ему эти уроки? Он собирается становиться оруженосцем, а уже потом рыцарем. Что такого может рассказать ему старик, что приблизило бы час и миг его торжества, когда его плеча коснется меч и он станет равным среди равных? А если уж хочешь, то можно было рассказывать об этом и во дворе замка.

Мальчик словно забыл, что это он сам сбежал из замка и Мирддину явно пришлось потратить не один час, чтобы отыскать его.

— Для начала, юный Анион, разведи-ка ты нам костер.

— А не проще было бы остаться, где я его уже развел? Он хорошо там горел.

— Нет. Там все слишком пропитано человеком. Пропахло его присутствием. А нам нужно тихое, спокойное место. К счастью, такие места еще встречаются в Англии.

— Пастухи придут сюда еще нескоро.

Мирддин строго посмотрел на мальчика.

— Вот тебе первый урок. Никогда не спорь со старшим.

Анион тяжело вздохнул и отправился собирать дрова и тут же запнулся об невесть откуда взявшуюся корягу. Казалось, что она специально проросла на его пути, чтобы кинуться под ноги. А ведь он в лес никогда так далеко и не забирался. Даже во время охоты или ночных выпасов скота. Да и рядом всегда были знакомые люди. Анион вдруг понял, что ему очень сильно не хватает присутствия брата с его вечно пошлыми шуточками и намеками.

— И бери только сухие ветки. Не вздумай обламывать свежие побеги.

Да за кого этот старик его принимает? Он что, совсем что ли неслух необразованный. Разводить костер его научили сразу, как только он смог нормально выбивать искру кресалом. А уж дрова собирать он мог и с закрытыми глазами. Нет. Его приемный отец явно решил всласть пошутить, отыграться за все годы в один раз.

Когда Анион вернулся с охапкой дров, то он увидел Мирддина сидящем на бревне. Старик закрыл глаза и что-то слушал. По его щеке текла слеза. Мальчик подумал и, недобро усмехнувшись, свалил все дрова в шаге от ног старика. Однако тот даже глаз не открыл. Так и продолжал сидеть, уставившись куда-то внутрь себя. Анион пожал плечами и начал ломать ветки, чтобы соорудить костер на понравившемся ему месте.

— Сдвинь на три шага правее.

Голос прозвучал неожиданно и Анион против воли вздрогнул.

— Что простите?

— Я говорю — сдвинь на три шага правее свой будущий костер. Ты разве не чувствуешь? Там пламя будет ярче и огонь жарче.

Анион пожал плечами. Мирддин с каждым словом казался ему все более и более странным. Какая, собственно говоря разница, как будет гореть этот костер. Но можно и уважить старика. Вдруг он мерзнет?

Когда огонь весело заполыхал, Мирддин поднялся и подошел поближе. Потом он протянул руку и Анион совсем было уверовал, что старик просто мерзнет, но тут он сделал такое, чего мальчик от него не ожидал. Мирддин сунул руку прямо в середину костра и начал там что-то искать. Анион ошарашенно уставился на старого безумца. Его лицо было каким-то отрешенным и даже задумчивым. Он только беззвучно что-то бормотал. Мальчик подскочил ближе, чтобы оттащить гостя своего приемного отца, но тот сделал жест, который словно приморозил Аниона к земле.

— Где же ты? — услышал мальчик, а потом прозвучало торжествующе. — Нашел. Теперь можешь подойти поближе. Если, конечно, не страшно?

Анион только презрительно дернул плечом.

Старый дурак. Он уже говорил, что ему не страшно, и за это время мнения своего он не поменял.

Мальчик сделал шаг и увидел, на ладони этого старого дурака находится маленький, но яркий язычок пламени. Он танцевал и извивался, словно восточная танцовщица, которую Анион как-то видел на рынке невольников.

— Это Сердце огня, — сказал Мирддин и протянул свою руку навстречу Аниону.

Тот отшатнулся, хотя совершенно явно видел, что ладонь старика не обожжена. Да что там, даже длинный рукав его наряда оставался целым и невредимым, несмотря на то, что также побывал в огне. Мальчик перевел взгляд и увидел, что огонь, который он развел, уже потух, словно на него вылили целое ведро воды. Даже мелкого дыма не поднималось над обугленном деревом.

Это была магия.

Магия странная и непонятная, но совсем как та, о которой его предупреждал отец Брунинг. Он говорил, что именно черным колдовством люди отворяют свою душу перед Дьяволом, а потом за это мучаются в Аду. Монах часто пугал Адом, и Анион его уже давно перестал слушать, но сейчас все эти страхи словно всплыли в его душе разом. Мальчик словно услышал крики пытуемых грешников и зловещий, торжественный смех какой-то черной, огромной фигуры.

— Только не говори, что ты, юный храбрец, испугался Сердца огня, — улыбнулся старик.

— Ты волшебник, — сглотнул Анион. — А мой учитель...

— Монах? — снова улыбнулся Мирддин. — Возможно, он и назвал бы это колдовством, но ты можешь не боятся за свою бессмертную душу. В этом тебе моё слово чести. Мне не нужна твоя душа.

Анион неуверенно сделал шаг вперед и протянул руку ладонью кверху. Старик больше не улыбался. Небрежным движением он перебросил огонек мальчику, и теперь он извивался на ладони Аниона. Мальчик даже вскрикнул от неожиданности, но коже не было жарко. Наоборот. От Сердца огня исходило приятное тепло и какое-то легкое покалывание. Это завораживало.

— Это не магия. Это искусство, — сказал Мирддин, глядя как мальчик играется с огоньком, перекидывая его с ладони на ладонь. — Когда-то наши предки умели не только это. Нам остались лишь крохи от их знаний. И теперь для любого слабого разума знания прошлого сравнимо с магией.

— И что же это за урок? — с любопытством спросил мальчик. — Вы будете меня учить знаниям предков? Или же все-таки магии?

Мирддин улыбнулся и уселся обратно на бревно:

— Нет. Ни тому, ни другому. Тебе не понадобится в жизни и часть моих знаний. А другой его частью я поделюсь сам. Со временем. Сегодня у нас будет другой урок.

Любопытство буквально съедало Аниона живьем. Он присел на корточки перед волшебником и вытянул руку, чтобы танцующее Сердце было между ними.

Мальчик приготовился слушать.

— Кто ты?

— Что?

Сказать, что Анион растерялся, это не сказать ничего. Этот вопрос просто поставил его в тупик своей нелепостью.

— Кто ты? — терпеливо повторил Мирддин.

— Моё имя Анион. Я воспитанник лорда Кинира.

— Чушь. Одна из двух твоих фраз полная чушь.

Мальчик недоуменно уставился на Мирддина. Старик произнес все с таким скучающим видом, что мальчик решил, что он все-таки ослышался. Ведь его и правда звали Анион. И он и вправду был воспитанником лорда Кинира.

— Какая же?

— Что тебя зовут Анион.

— Но это моё имя, — раздраженно сказал мальчик. — Меня все так зовут.

— То, что тебя все так зовут, не значит, что это так и есть. И сегодня мы постараемся твоё имя узнать.

— Как?

— Для начала ты перестанешь задавать глупые вопросы. Затем ты молча встанешь и пойдешь в лес.

— Зачем? — заикнулся было Анион, но увидев бешено сверкнувшие глаза Мирддина, покорно поднялся, но все равно не удержался — Может лучше днем? Когда светло?

— А Сердце огня? Я, что, просто так тебе его дал?

Прекрасно. Просто прекрасно. Анион молча отвернулся и, злясь на весь мир, направился к краю поляны. Теперь еще и по лесу надо ходить, пока этому безумному старику не покажется, что он достаточно поиздевался. На мгновение Анион задумался, а почему он вообще его слушается? Достаточно было еще на пастбище сбежать, и этот Мирддин до восхода солнца искал бы его, несмотря на то, что волшебник. Или как он там про себя думает. Значит, надо отойти подальше и просто переждать некоторое время, можно даже поспать, а старик пускай гадает на звездах, какое у него истинное имя, в свое удовольствие.

Аниона вполне устраивало его нынешнее.

4.

... двое суток в пути, и только сейчас решились остановиться на ночлег.

Бедивер вместе с Ланселотом поставили уцелевший шатер, а Борс и еще несколько человек отправились на охоту в надежде подстрелить оленя. Запасы солонины подходили к концу, и уставших, раненных и измученных людей надо было чем-то кормить. Хоть с запасами воды было все проще. Рядом текущая речка раздула пузатые мехи, и все, наконец, напились вволю.

Закипели походные котелки, разваривая зерно для будущего супа.

Артура аккуратно сняли с лошади и перенесли на подготовленное ложе, где он, наконец, смог закрыть глаза и погрузиться в спокойный, нормальный сон. Когда он проснулся, то была уже глубокая ночь, и только часовые бодрствовали на своих постах. Король пошевелился, стремясь принять более удобную позу, и застонал сквозь зубы. Раны, нанесенные Мордредом, болели невыносимо. Кажется, несколько из них даже раскрылись, поскольку Артур испытал сильный приступ тошноты и головокружения.

— Сир, — рядом возникла тень. — Не шевелитесь. Сейчас я осмотрю раны.

Голос был Ланселота. Артур улыбнулся. Верный друг как всегда рядом.

— Я чувствую себя гораздо лучше.

— Конечно, сир, — нарочито веселым голосом сказал Ланселот. — Еще пара дней, и вы снова поведете нас в бой. Сейчас я снова перевяжу ваши раны, и все будет хорошо. Вот увидите.

— Я пить хочу.

Ланселот отошел, и через пару мгновений у губ Артура появился кубок с теплым питьем. От него пахло какими-то травами.

— Что там?

— Лекарство. Наши лекари говорят, что вам станет лучше, когда вы выпьете.

Артур с опаской пригубил кубок, и сам не заметил, как допил его до дна. Вкус был приятный, и легкость, возникшая во всем теле, отодвинула боль куда-то далеко в сознание. Король даже не почувствовал, как Ланселот снимает пропитанную кровью перевязку, буквально с силой отдирая её от тела. Потом прибежал разбуженный лекарь, и долго смазывал чем-то вонючим и едким открывшиеся раны. Затем новой тканью ему закрыли все шрамы и раны.

— Ну вот и всё, — оптимистично воскликнул Ланселот.

Артур медленно приходил в себя. Боль возвращалась, как неотвратимый морской прибой. Король знал, что это только отголоск, предвестник той боли, что терзала его тело и душу с того самого момента, как две армии сошлись при Камланне. Возможно, это и была та битва, о которой говорил Мерлин. А, может, и та, о которой пугали все святые отцы наперебой.

— Теперь вам надо поспать.

— Я уже выспался. На сотню лет вперед.

— Все равно. Лекарь говорит, что покой способствует заживлению ран. Мы же тут будем стоять еще пару дней. Вы как раз наберетесь сил, сир. А мы успеем...

Ланселот резко замолчал и чуть ли не до крови закусил губу. Он словно только сейчас опомнился, что может сболтнуть что-нибудь лишнее.

— Сколько? — спросил Артур. Ланселот попытался улыбнуться, но король с нажимом повторил. — Сколько воинов умерло?

— Трое, Ваше Величество. Мы уже вырыли могилы, а монахи из монастыря пообещали позаботиться об усопших.

— Трое, — как эхо повторил Артур. — Трое из пятидесяти уцелевших. Кто?

— Двое были обычными воинами, а третий — ваш молочный брат. Кей-Сенешаль.

— Я обещал его отцу заботиться о нем.

— Это судьба, сир. Мы не можем ничего с этим поделать.

— Судьба, — пробормотал Артур, чувствуя, как снова погружается в сон. — Проклятая тварь. Ни догнать, ни убить, ни победить. Остается только жить и ждать.

Через мгновение он уже крепко спал.

***

— Приветствую вас, дядя.

— Приветствую, племянник.

Они встретились посередине поля. Сопровождающие их рыцари выстроились полукругом и не спешили вступать в диалог друг с другом, хотя все видели знакомые лица на противоположной стороне. Все молчали. Казалось, что сам воздух вокруг стал жестким и натянутым, словно струна на лютне менестреля.

Рубани мечом — порвется, издав короткий, звенящий звук.

Артур спешился, жестом предлагая своему племяннику поступить соответствующе. Тот кивнул, передал свой щит оруженосцу и спрыгнул с коня. Артур нахмурился. Этот вороной трехлетний жеребец был подарком Мордреду от него. Приехать на подаренном коне воевать с дарителем — в этом был весь его племянник.

Сопровождающие их рыцари спешились тоже. Они дружно положили ладони на рукояти мечей в знак того, что готовы быстро выхватить их из ножен.

— Значит захотел стать королем? — начал Артур.

— Захотел? — удивился Мордред. — Меня попросили, дядя. Глафорды и эрлы, которым надоели ваши вечные войны и походы. Они хотят мира, дядя. А вы — вы это война. Вспомните, как вы воевали с соседями после коронации? Или не возвращаетесь вы сейчас с похода на римского кесаря? Англия устала, а вы продолжаете терзать её войной. Вот и сейчас за вашей спиной войско.

— За твоей спиной его не меньше, — Артур нахмурился. — И ты, как я посмотрю, позвал сюда наших исконных врагов — саксов, которые не одно десятилетие разоряли наши земли.

— Только потому, что вы и ваш отец, сир, сделали их нашими врагами. Саксам нужна только земля, а у нас её много. Гораздо больше чем рук, которые способны её обработать. А саксов гораздо меньше, чем рисует его воображение, подстегнутое песнями менестрелей. А всего-то надо было с ними поговорить.

— Как я посмотрю у тебя на все готов ответ. Значит тебя поддерживают эрлы...

— А кого поддерживают эрлы, тот и должен править. Вы сами говорили мне это, дядя.

— Хорошо, — Артур сделал шаг вперед, и его ладонь непроизвольно опустилась на рукоятку меча. — То, что ты заручился их поддержкой, это правильный шаг. Ты договорился с саксами. Это был твой второй правильный шаг.

— Сыновья их вождей в моем войске. Парни молоды, но они прекрасные бойцы.

— И потом тебе оставалось сделать третий шаг.

Мордред внезапно покраснел и нервно сглотнул. Он неуверенно посмотрел на Артура, и было видно, как ему неловко.

— Я бы не причинил ей вреда.

— Еще бы. Ведь она не только моя жена, но и твоя тетка. И хоть она старше тебя, для человека, который добивается короны, это был бы логичный третий шаг. Потом она отрекается и уходит в монастырь, а ты надеваешь корону на кого помоложе. К примеру, на её сестру. Она как раз вступает в пору зрелости, а рушить договор с её отцом и братьями чревато. Верно?

— Вы правы, дядя. Все-таки, вы величайший король, но таким лучше оставаться в историях и уходить, когда придет их время.

— Верное замечание. И это выводит нас на четвертый шаг. Какую судьбу ты определил мне? Мне и тем рыцарям и воинам, которые остались мне верны? Ты же понимал, что просто так они не спустят этот переворот?

— Я надеялся на ваше благоразумие. Я призываю вас отречься и удалиться в монастырь, где вы, несомненно, найдете покой для вашей истерзанной души. А ваши рыцари и воины, видя такой пример, сложат оружие сами. Они, наверняка, тоже устали и многие или последуют за вами в монастырь, или присягнут на верность мне. Ведь тогда я буду не узурпатором, как кричат на всех перекрестках, а вашим наследником. Законным и единственным. Ведь судьба не подарила вам сына.

Артур слушал не перебивая. Мордред был молод, горяч и явно любовался собой в этот момент. Он искренне верил в то, что говорил, и хотел убедить в этом Артура.

— Единственным, — глухо сказал Артур. — Это верно. Ведь Гавейн погиб. Он умер два дня назад. Не напомнишь мне, племянник, чьи это были воины? Кто пролил кровь своего родича?

— Я умолял его, — голос Мордреда потускнел и весь он как бы осунулся. — Я просил его. Я говорил ему то же, что и вам, дядя. А он закричал про предательство и обнажил клинок. У меня не было выхода. Это судьба.

— Судьба, — протянул Артур, катая слово на языке, словно глоток молодого вина. — Гавейн тоже говорил про судьбу. И даже просил не убивать тебя, когда я разобью твое войско.

— Нас больше.

— Мои бойцы проверены боями с самой сильной армией мира. Думаешь, моих ветеранов испугают твои саксы, которых они уже били, и твои рыцари, не отдиравшие задниц от кресел у Круглого стола? Раньше ты не был так наивен, Мордред. Что же ты припрятал?

— Припрятал, дядя?

— Ты бы не пошел на переговоры, если бы тебе не надо было затянуть время. Ты чего-то ждешь? И это явно стоит того, чтобы сейчас стоять передо мной и рисковать.

— Рисковать, дядя? Чем же я рискую?

Мордред сделал недоумевающие лицо. Он так хорошо играл, что Артур сначала подумал, что над ним издеваются, а потом он понял. Он и вправду не понимает.

— Я могу вызвать тебя на поединок. И хоть ты и моложе, мне хватит сил и опыта, чтобы победить тебя. Это проверенный способ, предводители бьются, чтобы уцелели их войска. Победитель получает все.

Артур заметил, как побледнел Мордред. Его глаза выдали волнение, словно старый король уже занес над ним карающий меч.

— Но я мог бы и отказаться. Я надеюсь на ваше благоразумие.

— Не мог бы. Сейчас и здесь, перед лицом своих воинов, и своих рыцарей. Ты называешь себя их королем, но если они увидят твою трусость, то можешь проститься с короной. Для них твое имя станет значить меньше, чем вода во время дождя. Чем снег зимой. Ты превратишься в посмешище. И долгие годы люди будут складывать песни про Мордреда — брехливую собаку. Мордреда — труса и хвастуна.

Было видно, как Мордред с каждым словом становился красным от приливающей к лицу крови. Еще несколько секунд, и он был готов взорваться и выхватить клинок для первого удара. Но затем он выдохнул и с улыбкой посмотрел на Артура.

А тот сделал еще один шаг и посмотрел племяннику в глаза.

— Скажи мне, может вот он — мой выход? И закат твоей счастливой звезды? И даже трусливые эрлы отвернутся от тебя, так как будут сомневаться, что ты сможешь их защитить. Власть, племянник, это еще и насилие.

— Я даю вам сутки на размышление, дядя. Одни сутки. Это очень много, — голос Мордреда почти не дрожал, когда он снова заговорил. — А завтра я хотел бы получить ответ — что вы выберете. Отречение или войну.

— За сутки многое может измениться, — устало сказал Артур. — Но я возьму их на размышление. Завтра будет тебе ответ. Ответ, которого ты так жаждешь.

Им подвели коней.

— Жди моего ответа после полудня.

И тут раздался гневный крик. Он прозвучал до того внезапно, что Артур сначала в него не поверил.

— Проклятая змея. Она... она меня укусила.

Король повернул голову и похолодел. В воздухе мелькнул стальной отблеск наточенного меча, которым укушенный рыцарь отсек проползавшей мимо гадине голову.

— Нет, — закричал Артур.

— Не убивайте змею, — молил Гавейн. Он смотрел на короля сухими карими глазами, и во взгляде читалась мольба. — Пусть змея живет. Не убивайте, сир. Прошу.

5.

Медведь был молод.

Поджарый, бурая шерсть в грязных колтунах, лобастая морда, украшенная свежим, едва зажившим шрамом. Он стоял перед Анионом, с интересом рассматривая застывшего от напряжения мальчика. В его движениях не было агрессии. Только любопытство.

Анион с трудом перевел дыхание и успокоил бешено колотившееся сердце. Зверь так внезапно появился из-за дерева, что мальчик сначала вздрогнул, и первая мысль, что промелькнула в его голове, была о бегстве. Однако он быстро от неё отказался. Медведь подошел поближе и теперь тщательно его обнюхивал и что-то добродушно ворчал. Из его пасти настолько сильно несло падалью, что Анион невольно поморщился. Удовлетворившись обнюхиванием, зверюга уселась перед мальчиком. В его черных глазах отражался свет Сердца огня, который Анион продолжал держать перед собой. На яркий лепесток пламени медведь не обращал внимания.

— Привет, — пробормотал мальчик и огляделся.

Он оказался зажат между поваленным деревом и обломком скалы. Отступать было некуда. Подумав, Анион уселся перед медведем на корточки и внимательно посмотрел зверю в глаза. Потом мальчик протянул руку и аккуратно коснулся морды своего мохнатого визави. Зверь терпеливо ждал. Мальчик набрался храбрости и погладил мокрый нос медведя.

А как все хорошо начиналось. Анион выбрался на поляну, которую со всех сторон защищали деревья, и уже собирался удобно устроиться у здоровенного пня, как поблизости завыли волки. Мальчика это насторожило, и он быстро нашел себе здоровенную, сучковатую палку. К счастью, для урока Мирддина не пришлось снимать пояс с ножами. С ними Анион чувствовал себя гораздо спокойнее, так как уже приходилось отбиваться от серых разбойников на пастбище.

Тут самое главное сразу завалить вожака.

Анион приготовил нож и принялся ждать. Однако, волки не торопились. Их серые с подпалинами шкуры мелькали среди деревьев, но на саму поляну звери выходить не спешили. Они словно ждали, что мальчик сам придет к ним, чтобы они могли успешно вцепиться в глотку. А, может, их пугало Сердце огня, что в этот момент стало светить гораздо ярче. Анион даже почувствовал усиливающийся жар на своей ладони.

Он видел, как звери столпились под деревом, словно что-то обсуждая. А потом, это видимо и был вожак, один из них издал протяжный вой, и стая исчезла. Мальчик сначала даже не поверил. Чтобы волки ушли и не попытались взять то, что они считают своей добычей? Да быть того не может.

Не верю.

После этого потекли минуты тишины и спокойствия, но Анион понимал, что просто так все это не закончится. Мирддин не просто так привел его сюда. А значит, надо быть постоянно наготове. И не убирать руку с ножа.

Но медведь умудрился застать его врасплох.

Мальчик встряхнул головой и улыбнулся. А затем более смело погладил морду зверя. Медведь заворчал, чихнул и, Анион готов был в этом поклясться, улыбнулся. Затем он встал и переваливаясь с лапы на лапу удалился за деревья. Мальчик проводил его взглядом, а потом посмотрел на свою ладонь. Если бы ему об этом рассказали, то он бы не поверил и скорее всего называл бы человека лжецом. Но это был явно не сон. Он только что сам гладил медвежью морду. Дикого медведя. Не прирученного для выступлений.

И он остался жив и с рукой.

— Забавно, — услышал мальчик голос Мирддина за спиной.

Он повернулся и увидел старого волшебника, который стоял, подпирая правым плечом такой же старый дуб. В глазах волшебника что-то светилось, но мальчик так и не мог понять, что.

— И что же забавного вы увидели? — несколько грубо сказал Анион.

— Забавно, что именно медведь к тебе вышел.

— Почему?

— Сначала я думал на волка. Он вполне тебе подходит. Дикий, необузданный. Вожак стаи. А пришел медведь. Ты необычен, мой юный друг. Ты даже сам не знаешь, насколько ты необычен.

— Я самый обычный человек, — внезапно закричал Анион, и бросил Сердце огня себе под ноги. — И я не понимаю, что сейчас происходит. А вы вместо того, чтобы внятно все объяснить, кормите меня какими-то загадками и пустыми словами. Сами-то вы кто такой?

Мирддин выпрямился и с удивлением уставился на мальчика. В его глазах Анион увидел удивление, гнев и, кажется, немного уважения.

— Ты назвал меня волшебником, — тихо сказал Мирддин, — а злить волшебников, мой юный друг, это самый неблагоразумный поступок со стороны обычного человека. Ибо они страшны в гневе.

— Да мне всё равно, — Анион демонстративно вытащил из ножен метательный нож и также демонстративно его подбросил в воздух. Поймал и вложил обратно.

— А ты... да, ты... — начал было заикаться старик, и тут его настроение сменилось. Он захохотал. Громко и искренне. Он колотил себя по ляжкам, вытирал выступившие слезы и прикрывал рот длинным рукавом, чтобы сдержать смех. Но он все равно прорывался наружу. Анион смущенно улыбнулся, не понимая, что происходит, но хохот старого волшебника был так заразителен, что вскоре два смеха, старый и молодой, разносились над лесом, заставляя местную живность замирать и прислушиваться.

— А ты довольно храбрый, медвежонок, — наконец успокоился Мирддин. — Мне редко кто ТАК угрожал.

— А я вам говорил, что не боюсь, — сказал Анион и, наконец, уселся и привалился к пню. Усталость, скопившаяся за день и эту безумную ночь, начала давать о себе знать.

— Вот теперь вижу. Раньше это могло быть просто пустым бахвальством.

— И все-таки, — мальчик приподнял голову и посмотрел в глаза старику. — Что вы от меня хотите?

— Сегодня я хотел просто на тебя посмотреть и выяснить твоё имя.

Анион отчетливо завыл, подражая волку.

— Да есть у меня имя, — сказал он наконец. — И меня оно вполне устраивает.

— Это не твоё имя, — терпеливо повторил Мирддин. — Неужели в твою пустую голову все никак не может дойти одна простая вещь? Я знал твоих родителей, и они вряд ли обрадовались бы простой «Наковальне» в своем роду. Нет. Они бы посчитали это большим оскорблением, и я их в этом поддерживаю.

— Знали? — буквально подскочил Анион и тут же опустился обратно. — Значит, они умерли.

— К чему такие поспешные выводы? — сказал волшебник, и удивленно приподнял бровь.

— Ну... Вы сказали, что вы их — знали.

— Знал, знаю, буду знать... Это только слова, юный медвежонок. Только ты сам придаешь им смысл и нужное для тебя значение.

— Тогда мои родители живы?

— Вот тут позволь мне промолчать.

— Но почему? Кто мои родители? Что с ними? И когда я их увижу?

— Ты слишком нетерпелив, — грустно улыбнулся Мирддин и посмотрел Аниону прямо в глаза. — Тебе придется потерпеть, когда придет твоё время. Кровная месть хороша в легендах и сказаниях, но в реальности она опасна, противна и совсем некрасива. Особенно, когда ты не в роли мстителя, а в роли жертвы. Когда за твоей головой охотятся и с радостью поднимут её на копье. Когда твоё тело бросят псам, а кожу с радостью натянут на щит по древним законам.

Мальчик содрогнулся. Картинки, которые так живописал волшебник, словно по заказу вставали перед его глазами. Пришлось сделать над собой усилие, чтобы отогнать их подальше.

— Но я не боюсь, — все равно упрямо заявил он.

— Глупый маленький медвежонок. Тут важно не то, что ты не боишься, а что боятся за тебя. И вот тут твоя воля, твоя сила и все твои желания заканчиваются.

Анион надулся и отвернулся. Ему было невыносимо стыдно за своих родителей, которые посчитали нужным спрятать его и притвориться, что он никогда не рождался на свет. Они словно сомневались в нем с самого начала. В его силе, храбрости и способности встать рядом в самый нужный и ответственный час. А он бы не дрогнул, видит Бог и все святые.

— Обиделся? — понимающе улыбнулся Мирддин. — Ах, молодость, как же ты не знаешь компромиссов и заботу принимаешь за предательство.

Мальчик вспыхнул, сраженный иронией старика.

— Я... Я не обиделся, — наконец буркнул он через силу. — Я... Я просто хочу их знать. Хочу знать отца — кто он? Что он делает? Как живет? Показать ему свои успехи в обращении с мечом. Пообещать ему, что я точно стану рыцарем. Ведь лорд Кинир сделает меня оруженосцем своего сына, а я достаточно храбр, чтобы заслужить звание рыцаря. А еще я хочу узнать свою маму. Я хотел, чтобы она мне пела колыбельные и рассказывала сказки. Слышите, она, а не старая дура-нянька, которая засыпает на каждом шагу и от неё внятного слова не услышишь. Я просто хочу знать своих родителей.

Крупные слезы текли из глаз мальчика, когда он поднялся и кричал в лицо старому волшебнику о своих сокровенных и выстраданных желаниях. О той боли, что не давала ему иногда засыпать по ночам. Мирддин молча подошел и прижал лицо парнишки к своей груди, давая шанс вытереть и скрыть слезы, которые даже безмолвный лес не должен видеть от мужчины. Ведь мужчины, даже не взявшие еще в руки меч, остаются мужчинами, несмотря на то, сколько зим они повидали.

— Я обещаю тебе, что ты их увидишь, юный Артур, — тихо сказал Мирддин. — И даже очень скоро.

— Правда?

— В этом я даю тебе своё слово, Артур.

— Моё имя?..

— Да. Это твоё имя. И ты будешь сильным, как медведь, всю свою жизнь, пока не придется умереть. Отныне и навсегда ты — Артур.

— Сильным, — улыбнулся мальчик. — А разнылся сейчас, как девчонка.

— Иногда то, что ты считаешь слабостью, делает тебя сильнее. А теперь пошли домой. Нынешняя ночь была слишком тяжелой для такого старого человека как я.

Артур кивнул. Потом он огляделся и понял, что на поляне, которая освещалась Сердцем пламени, стало необычно темно.

— А где?..

— Сердце, — сразу понял его старик. — Оно потухло. Такое вот Сердце — не может оно без человеческого тепла.

Старик и юноша двинулись сквозь лес к замку, и только, когда они подходили к крепостным воротам, Артур задал интересовавший его вопрос, который мучил его весь день — кто была спутницей Мирддин? Кто эта таинственная женщина в мужских одеждах, что он увидел вчера днем?

— Подглядывал? — делано удивился Мирддин. — Ай да юный медвежонок. Где же ты так тихо сидел, что мы тебя не заметили? Впрочем, не важно. Женщина, что сегодня была со мной — это королева Игрэйн, жена вашего короля Утера. Король попросил меня сопровождать её для важных переговоров, и мы просто остановились у лорда Кинера отдохнуть и пополнить запасы. Это твоя госпожа и королева, Артур. Ты должен любить и почитать её.

Королева. На миг у Артура перехватило дух. Когда он станет рыцарем он преклонит пред ней свое колено, как перед самой прекрасной женщиной Англии.

И в этом он не покривил душой.

6.

... дышать было больно.

Артур чувствовал, как жар поднимался по всему телу откуда-то изнутри, во рту была непривычная сухость и очень хотелось пить. Лекарь находился рядом и суетливо перебирал свои склянки, словно надеясь найти среди своих запасов некое чудодейственное лекарство, которое должно было помочь королю восстать с ложа. Но единственное, чем он сейчас мог помочь Артуру — это вовремя подносить чашу, в которой было разведенное вино.

Боль то уходила, то возвращалась волнами, от которых кружилась голова и тошнило чем-то темно-кровавым. Артур понимал, что умирает, и от этого становилось только хуже. Ведь впереди было еще столько дел, а он сейчас был бессилен словно старик на пороге своей жизни.

Ланселот и Бедивер буквально жили в шатре своего короля. Они по очереди вытирали рвоту, меняли перевязь со следами желто-зеленого гноя, приносили питье и, не дрогнув ни единым мускулом, выносили то, что организм их владыки в себе уже не держал. Они еще на что-то надеялись и были очень крепки в своей вере. Артур просил, чтобы они оставили его, рыцари его не слушали. Он попытался приказать, они ослушались его. Обессиленный от болезни король мог только ругать своих верных людей в те краткие моменты просветления, что у него еще случались.

Рыцари только кивали, а потом всё равно делали по-своему.

На третий день Артур слабым движением руки попросил Бедивера остаться, после того как тот обтер его водой и наложил свежую ткань на раны.

— Что? — просипел король и закашлялся, выплевывая кровавые комочки. Сполоснул рот поданной водой и попробовал снова. — Происходит что?

— Уцелевшие войска стягиваются, сир. Нас уже полсотни конных и тридцать десятков пеших. Местные лорды выжидают, ведь по слухам у Мордреда уцелело сорок десятков. Но только десяток конных. Правда вашего племянника давно никто не видел. Распоряжения идут от саксов.

— Я его убил, — пошептал Артур. — Пронзил копьем. Теперь они будут это скрывать, как и вы скрываете, что я болен.

— Сир, — смущенно сказал Бедивер и потупил взгляд.

— Это... правильное... решение.

Артур откинулся на подушки, утомленный беседой, и прикрыл глаза. Силы, которые он копил для данной беседы, оставили его. Бедивер подождал мгновение и начал подниматься. Король приоткрыл глаза и снова попросил воды.

— Когда я умру, то ты должен спрятать венец, перстень и меч, — напившись сказал он.

Бедивер кивнул.

— Они не должны достаться... Тогда они не смогут покорить... — Артур задыхался. — Выполнишь. Не смогут покорить... земли. Она не примет их... только наших детей. Только наших. Поклянись.

— Клянусь.

Бедивер поудобнее устроил своего короля и еще раз поразился, как отчетливо видна темно-желтая кожа на фоне белой ткани. В воздухе стоял гнилостный запах умирающей плоти.

— Ты... поклялся... И присмотри за Гвиневрой... моя королева... Моя королева, он хотел... опорочить... имя. Тварь.

Король снова зашелся в кашле, и подбежавший лекарь начал выталкивать рыцаря из шатра, чтобы он не мешался под ногами. Бедивер послушно вышел и замер прямо на выходе, всем своим видом показывая, что не сдвинется с места, пока его не призовет король. Рядом такой же тенью замер Ланселот.

Им оставалось только ждать.

То, что они научились делать за годы войны в совершенстве.

***

Озеро было гладким и ровным, как блюдо.

Бедивер с Ланселотом спешились и переглянулись. Это было прекрасным местом для выполнения последнего задания, что дал им король. Мало кто мог знать, что они собрались тут делать и что прятать. Всего лишь озеро, одно из десятков, что раскиданы по всей Англии. Рыцари отвязали тюк, прикрепленный к седлу запасной лошади, и, уложив на песчаный берег, развязали его. Первым Бедивер взял в руки перстень. Массивный, золотой, сделанный без единой спайки. С гербом короля — тремя коронами и иконой Девы Марии.

Рыцарь внимательно посмотрел на перстень, а потом размахнулся, и тот с негромким звуком ушел на дно озера. Ланселот отвернулся. По его щекам текли слезы.

... напали на остатки войска Мордреда под утро, когда сон человека особенно крепок и даже часовые клюют носом и больше думают о жарком костре и горячей пище, чем смотрят по сторонам в поисках врага. Ланселот и Бедивер шли в первых рядах, рубя переполошенных, ничего не понимающих, даже не успевших надеть доспехи и взять в руки оружие, людей. Рубили без жалости и пощады. Словно со смертью короля Артура в них что-то выгорело, и теперь только пепел и зола были вместо сердца.

Их воины поступали так же.

Никто не подбадривал себя криками и не вопил извечную хулу своему врагу. Все делали молча, неотвратимо и как-то обыденно. На мольбы и просьбы о пощаде отвечали ударом меча. Глаза у последних воинов короля Артура были пусты. Ланселот убил двух выскочивших на него саксов, а потом подошел к боевому стягу, что стоял посередине лагеря, выдернул его из земли и бросил в огонь.

На этом ночную вылазку можно было считать успешно завершенной, но они еще долго выискивали спрятавшегося врага и рубили головы. Обыденно, спокойно и рутинно. Ушло всего несколько человек, которые успели добраться до лошадей и пустились в бегство, не оглядываясь на разоренный лагерь, где сейчас были не люди, а демоны из самых глубин ада...

Вторым из тюка достали венец. Серебряный круг, покрытый старинными надписями и узорами. Переходивший по наследству от отца к сыну. Король Артур не любил его надевать, смеялся, что воина должны узнавать по делам, а не по украшениям. И только когда требовалось встретить высоких послов или приезжающих королей, он, скрипя зубами, носил его.

Ланселот на миг замер, словно боясь совершить непоправимое. Но венец, как и перстень до него, отправился на дно озера.

... нет ничего хуже, чем быть горевестником.

— Я принёс скорбные вести.

Королева Гвиневра, дочь Лоденгранса, выпрямилась на троне. Её лицо было бледным словно мел, и всем, кто смотрел на неё, было видно, что королева не одну ночь просидела без сна, в ожидании. Она ждала с того самого момента, как первый гонец прискакал и принес весть о падении войска Мордреда.

— И каковы же ваши вести?

— Король умер, защищая свою страну от предательства. Его последние слова были о своей земле, о людях, что на ней живут, и о вас, моя королева, — Бедивер склонился в поклоне.

Есть такие вести, что, сказав их, проще умереть, чтобы унять ту боль, что поселилась на месте, где когда-то билось сердце.

— Предатель Мордред, что хотел войны и разорения, пал от руки короля. Его настигла заслуженная кара.

Руки королевы дрожали, выдавая её волнение. Бедивер старался на неё не смотреть. До него доходили некоторые слухи, но он старался им не верить. Сейчас он даже понимал Ланселота, который решил не идти во дворец. И это правильно — незачем давать новую пищу сплетникам и злословам, когда еще не остыла кровь, пролитая при Камланне.

— Король назвал наследника?

Это не вытерпел один из эрлов, что стояли сейчас в тронном зале. Те самые эрлы, что подзуживали Мордреда и строили козни против своего короля. Бедиверу на мгновение захотелось выхватить свой меч и ударить по этой толстой, потной и противной физиономии эрла, что осмелился задать такой вопрос.

— Король назвал наследника, — громко крикнул он...

Последним достали меч. В простых истертых по бокам, ножнах. Это был любимый клинок Артура с тех самых пор, как его назвали королем. Он прошел с ним все битвы, сражения и ни разу острозаточенная сталь не подвела своего хозяина. Про этот клинок начали складывать легенды и песни. Артур только посмеивался, когда слышал их. Особенно его забавляло имя, которое дали этому мечу бродячие менестрели.

Темный меч.

Король всегда считал, что клинку, который сверкает особым блеском это имя не подходит. Но вот только так и не собрался дать ему свое имя. А может он его как-то и называл, но только об этом он никому не говорил. Не считал нужным.

— Может все-таки?..

— Мы дали слово, друг мой и брат.

— Мы дали слово.

Они ждали какого-нибудь чуда. Знака, что они все исполнили как надо было. Возможно, даже волшебства, но меч канул под воду без единого всплеска и звука. Не сгустились тучи, не мелькнули молнии, туман не заволок озера, и прекрасная дева не показалась им. Они так долго ждали чего-нибудь, что почти убедили себя, что падающий меч подхватила рука. И им этого хватило.

Но что только не увидит человек, который раздавлен горем?

Эпилог.

Артур находился на крепостной стене, когда королева Игрейн и Мирддин покидали замок. Он смотрел, как они уезжают в далекий Камелот, в котором, если верить слухам, происходит всё самое интересное и важное. И Артур всем сердцем хотел туда попасть.

Там собираются воины со всех земель, там посвящают в рыцари смелых и отважных, там проходят турниры в честь прекрасных дам. Именно там король Утер собирает войска, чтобы напасть на вражеские земли, именно туда приходят коленопреклонные побежденные, чтобы принести выкуп или дань.

Там кипела жизнь, которой Артур так жаждал и хотел.

Он смотрел вслед удаляющимся всадникам и на мгновение ему показалось, что королева остановила своего коня и бросила прощальный взгляд на замок лорда Кинира. Но только прощалась она не с замком, а словно искала его, Артура. У мальчика защемило в сердце от этого. Но это ему только показалось. Через несколько минут он уже не видел ни королеву, ни волшебника.

— Анион, — раздался крик его молочного брата. — Идем. Отец зовет нас.

— Моё имя — Артур, — прошептал мальчик.

С сегодняшнего дня и до конца его жизни. Какой бы она ни была и как бы она ни сложилась.

— Что? Ты что-то сказал?

— МОЁ ИМЯ — АРТУР.

февраль-март 2019 г.

г. Томск

Анн, сын монахини

Владимиру Колмакову -

за дружбу, советы и новые идеи.

Сон для меня всегда был предвестником смерти.

Вечный сон — ангел смерти распростер надо мной свои черные крылья и заключил в свои крепкие объятья.

Я жив. Я мертв. Я пойман в ловушку до конца времен.

— Я скоро приду, старик. Ты же все ещё ждешь меня?

Надо мной груда камней и они держат меня, прижимают к земле, не дают вздохнуть полной грудью. Я не могу кричать, не могу говорить. У меня есть рот, но он забит землей. Я не могу пошевелить даже кончиком пальца. Сквозь меня пустили корни деревья и травы, которые ломают мои кости. Могильные черви и прочие подземные твари пожирают мое тело и пьют холодную кровь.

А еще холод.

Жуткий холод, что проник в мое тело до самых костей. Сковал мышцы, и заключил сердце в ледяную темницу. Язык превратился в лед, не давай мне сказать ни одного слова.

Я молчу. Все мои слова давным-давно сказаны.

Я камень.

Я льдина.

Я проклят.

Проклят с самого рождения. С того самого момента, как толстая повитуха с давно немытыми и засаленными волосами извлекает из чрева моей матери крохотный и плачущий комочек. Радостный вздох облегчения застревает в лужёной глотке этой нестарой и еще довольно крепкой женщины.

Длится это недолго.

— Монстр. Родился дьявол.

Ребенок падает из дрожащих рук на вытертую шкуру медведя расстеленную на полу и испуганно плачет. Он пытается сучить ручками и ножками, но это у него плохо получается. Его чёрные глаза без единого проблеска белков подозрительно блестят.

— Дьявол, дьявол, — крестится повитуха и что-то подвывает. — Наказал же нас господь. Salva et serva. Он проклят, ты проклята, все прокляты, я проклята.

Молодая мать, увидев рожденное ею дитя, бьется в истерике, даже не делая попытки поднять младенца с пола. И только появление в келье немолодого и лысого мужчины душит зарождающуюся панику в зародыше. Шаг мужчины тверд и сам он спокоен, но его карие глаза полны еле сдерживаемого гнева. На нем простая монашеская ряса, опоясанная обычной веревкой. Лысина вся покраснела и покрылась мелкими бисеринками пота.

— Цыц,- рявкает он, и причитания с истерикой моментально стихают.

Повитуха даже закрывает себе рот руками и с каким-то обожанием смотрит на вошедшего. А тот быстро поднимает ребенка с пола и внимательно его осматривает. Младенец успокаивается и глядит на мужчину. Потом неуверенно машет маленькой ручкой, покрытой тонким, курчавым волосом.

— Преподобный Блез, это же...

— Вон, — чуть тише говорит мужчина, но от его голоса повитуха бледнеет и быстро скрывается за дверью, где уже толпятся любопытствующие.

К вечеру монастырь будет полон слухов разной степени правдивости.

— Преподобный, — роженица пытается привстать, но её быстро оставляют силы. Она плачет.

— Лежи, сестра Кармелис, — ласково говорит мужчина и начинает укачивать ребенка. Тот радостно гукает и смеется. Мужчина улыбается. — Ты родила замечательного мальчишку. Сына. Все будет хорошо...

... камни продолжают давить.

Говорят, моей матери трижды плюнул в ухо Нечистый, когда она задремала на берегу реки. Говорят, она была так добродетельна и чиста, что Искуситель только обманом смог к ней подступить. Говорят...

Да мало ли, что говорят глупцы и дураки — повторяя за такими же глупцами и дураками.

***

— Только когда вас крестили?

— Да, — я улыбнулся, глядя на веселящегося парня. — Мой наставник, преподобный Блез провел надо мной святой обряд, и я стал чист перед Богом. Мои глаза стали как у обычного человека, а шерсть исчезла.

— Только если верить служанкам моей жены, то не окончательно, — молодой король подмигнул и начал густо хохотать. — Так же они говорят, что в одном старике слишком много мужской силы. Как и волос на его груди, плечах, спине и ниже.

— Как будет угодно моему повелителю, — я склонил голову в вежливом поклоне.

Я редко рассказывал о своей бурной жизни, а уж про свое рождение вообще не вспоминал долгие годы.

Мы покидали Камелот, когда солнце уже склонялось к закату. Порывистый и необузданный конь Артура все порывался вырваться вперед, но сильная рука короля не давала ему свободы. Моя же пегая лошадка покорно и неторопливо трусила по улицам и по выражению её глаз было понятно, что она с большим удовольствием осталась бы в стойле и продолжала бы хрустеть овсом.

Раз в год мой король и воспитанник выезжал за пределы крепостных стен, что бы постранствовать по своим землям в полном одиночестве. Изредка он брал меня с собой ради задушевных бесед о былых и грядущих временах. Мне нравилось его сопровождать. Несмотря на то, что Артур давно завоевал свою корону — его обучение не было законченно. И я тихонько продолжал наставлять молодого правителя.

Это была моя обязанность и мой долг, что возложил на меня Господь.

Я тяжело вздохнул. В последнее время Артур все реже и реже прислушивался к моим советам, чаще полагаясь на свои суждения. Но стоит отдать должное — суждения у этого молодого человека были здравые. Возможно я не зря потратил на него столько времени — вколачивая в эту голову хоть толику здравого смысла.

Белые стены Камелота давно остались позади, когда Артур остановился и в задумчивости уставился на дорогу. Я подъехал ближе и увидел, что заставило моего короля остановится — дорога здесь расходилась в три разные стороны. Король кусал губы явно просчитывая все варианты от своего выбора. Затем он улыбнулся и махнул рукой:

— Туда.

— Вы уверены, мой король? Так мы скоро выйдем к морю.

— Конечно уверен. Или вы сомневаетесь в моем выборе? Опять что-то прозрели в грядущем?

Я молча склонил голову и так же молча направил свою пегую за конем короля.

Что я мог ему сейчас сказать? Что вижу, как над его королевством сдвигаются тучи от принятого сейчас решения? Что вижу много смертей из-за обезглавленной змеи? Он мне не поверит или сделает вид, что не поверит. Молодость часто заставляет бурлить кровь не по делу и часто с печальными последствиями.

Да и то, что я вижу случиться нескоро и вряд ли из-за неправильно выбранной дороги.

— Вы рассказывали про свое детство, — напомнил мне Артур после минутного молчания.

— У меня было скучное детство, мой король. Книги, молитвы, наставления от святых отцов. Это совершенно не то, что хочет юноша в самом расцвете сил, — мой воспитанник громко хмыкнул, скосив на меня глаз. Я сделал вид, что удивлен. — Вам так трудно поверить, что я был молод?

— Иногда, наставник, я искренне верю, что вы родились стариком.

— Иногда, молодой Артур, я тоже в это верю.

Мы продолжили наш путь, а я свой рассказ, про то, как сбежал из монастыря, когда меня хотели подстричь в послушники. Мир за пределами монастырских стен был для меня сосредоточением невероятных приключений и возможностей. Как мне потом рассказали, преподобный Блез только облегченно вздохнул на известие о моем побеге и громко заявил, что из меня вышел бы отвратительный слуга Господу.

Хотя, с моей точки зрения, Богу можно служить по-разному. И для этого необязательно запирать себя за толстыми стенами монастырей и усмирять свою плоть молитвами.

Внезапно Артур остановил коня и на его лице отразилось сомнение.

— Я чувствую запах дыма, — сказал он. — Но ведь для ближайшего селения еще далеко?

Мой король смотрит на меня в легкой растерянности.

— Возможно, что это всего лишь путник, что решил сделать привал, — сказал я. — Возможно, что он не будет против нашей компании.

Артур только недоверчиво хмыкнул. Я тоже в этом усомнился.

Путники? Сейчас?

Это невозможно, а вот встретить разбойников гораздо проще в наше время.

— А возможно вы учуяли не только запах костра, но и жарящегося на нем барашка? А также шум реки, что дает прохладу и навевает здоровый сон.

Артур слабо улыбнулся:

— Нет, наставник. Я чувствую только огонь. И мне не нравится, что он вспыхнул здесь.

— Но с барашком любой костер будет лучше.

— Не буду спорить, наставник. И если мы это срочно не проверим — боюсь мы будем слушать стенания моего желудка. А он выдает рулады куда жалобнее моего молочного братца. А вы знаете Кея — он всегда был мастак вкусно пожрать.

Я рассмеялся вместе со своим королем, а потом направил свою лошадку за конем Артура.

До меня доходили некоторые слухи, но лучше будет, если король натолкнется на неприятности в моем присутствии. Чем я потом узнаю, что он опять затеял игры со смертью, когда будет поздно.

Хотя такое уже случалось и будет случаться впредь.

Я, к сожалению, не всеведущ, не всемогущ и уж точно не могу быть в нескольких местах одновременно. А жаль. Такая способность позволила бы избежать множество проблем. Но так может только Всевышний, а не мне смертному на это жаловаться.

***

Мертвые глаза глядели мне прямо в душу.

— Ты ещё упираешься старик? Как же крепка твоя надежда вырваться из моей темницы. И как же ты глуп — если действительно на это рассчитываешь.

Я молчу. Я не желаю разговаривать с ней.

Ведьма. Предательница. Та, что растоптала мое доверие и ввергла меня в беспробудный сон в проклятой пещере. Та, что пустила через мое тело корни и траву. Та, что продолжает надо мной смеяться и после моего пленения.

Моя тюремщица. Моя ученица.

Она приходит ко мне, кладет скрюченную ладонь на мой лоб и вырывает из кошмаров, что стали для меня явью. Я смирился с чудовищами своего разума, но до сих пор не простил монстра, что породил сам.

Легче выдержать громоздкие камни своей могилы. Выдержать тварей, что терзают мое тело. Смирится со смертью.

Она склоняется надо мной и жадно дышит мне в лицо.

— Они ждут тебя, старик. Слагают песни про твою силу, сочиняют легенды и ждут. Наивные мечтания смертных смешат меня. Они должны смешить и тебя. Почему ты не смеешься, старик? Ты же так любил это делать при жизни?

Я молчу. Все мои слова давным-давно сказаны.

Я камень.

Я льдина.

Я проклят.

Проклят с того самого момента, как увидел её при дворе своего короля.

Юная, стройная, воздушная, звонкая. От неё словно исходит теплое сияние силы. Той самой силы, что я так долго ищу. Той самой силы, что бурлит во мне. И я смущен. Смущен настолько, что не знаю, как мне поступить в данный момент.

Как найти нужные слова.

Широкий зал дворца сужается до тесной кельи, и я вижу только её. Темные локоны волос, строгий овал лица, бездонные черные глаза, узкий нос и плотно сжатые губы.

— Всевышний порадовал меня и мой мир не будет прежним — в душе моего наставника проснулась весна.

Рядом со мной стоит Артур. В его руках кубок с вином, и он смеется, когда видит, как я торопливо отвожу взор и прячу глаза. Не следует воспитаннику лицезреть наставника в таком состоянии.

— Она дочь Озерного лорда, моего вассала. Когда-то на турнире я сломал меч, и он отдал мне свой. И после победы я пообещал ему исполнить любую его просьбу. Он попросил, чтобы я приблизил его дитя ко двору. Сыновей у него нет, но моей жене нужны подруги и помощницы.

— Так она...

— Да. Она произвела большое впечатление при дворе. Я же не знал, что она западет в ваше сердце, наставник.

К ней подходит Гавейн. Важный и чванливый, словно петух в курятнике. Склоняется в поклоне, касаясь губами её ладони. И она милостиво одаривает его своей улыбкой. И даже смеется над тяжеловесными шутками Оркнейского рыцаря.

Мне охота стереть этого дурака в порошок. Убить, отправить его душу в самые глубины ада. Моя темная сила рвется из меня, прорывая барьеры, что я когда-то воздвиг. Мне с трудом удается погасить эту вспышку ярости и злости.

Мой король с тревогой всматривается в мое лицо:

— Если вы хотите, наставник, то я вас представлю.

Артур необычно серьезен. Улыбка исчезает с его лица. И я чувствую благодарность к своему воспитаннику.

— Как её зовут?

— Её имя Нимуэ.

... камни продолжают давить, а мертвый взгляд проникает все глубже в мою душу.

Говорят, что любовь придает сил. Говорят, что невозможно прожить и дня, если твоего сердца не коснулась любовь. Говорят, что Нечистый отступает о человека, когда его душа объята светлыми чувствами. Говорят...

Да мало ли, что говорят глупцы и дураки — повторяя за такими же глупцами и дураками.

***

— Видимо, барашка уже приготовили и съели.

— Вы так на него рассчитывали, наставник?

— Нет, но все-таки...

Артур мрачно огляделся, а я ощутил — как моя темная сила заворочалась где-то внутри меня. Она чувствовала что-то неведомое и опасное. То, что ещё не видел ни я, ни мой король. Но сила призывала меня быть осторожнее.

А я привык ей доверять.

Поляна, куда мы выехали, была мертва. Не шумела листва, не звучали голоса птиц... только мерные волны реки били о берег. Я прислушался и где-то вдалеке различил отрывистый скрип. Так звучит ветхий дом под напорами ветра. И готовый рухнуть на головы своих беспечных хозяев.

Тишина. А она порой пугала больше чем все звуки кровопролитной битвы.

— Мне не нравится, что здесь происходит.

— Да, мой король.

— Это может быть происками отреченных лордов.

Верю, но сомнительно, что они забрались настолько далеко. После трепки, что им задал Борс — лорды не рисковали возвращаться в земли моего короля. Они прятались у далекой родни, зализывали раны и лелеяли мечты о возвращении своих замков. И дрожали от мысли, что Артур вспомнит и придет за ними.

Тут было что-то другое. Настолько другое, что моя сила устроила шторм внутри меня. Она бушевала, искрила и готова была выплеснуться и поглотить весь мир...

— Я видел две либурны... там за деревьями. Думаете, Наставник, это предвестники вторжения? Беглые лорды попросили помощи за морем? Думаете они могли дойти до Великого города?

— Я... не... знаю... Я не знаю, мой король.

Я слышал далекий плач ребенка. Надрывный, пронзительный.

Скулящие завывания тяжелым набатом гремели в моей голове и оставалось молить Всевышнего чтобы этот ребенок смолк. Я не мог его переносить и готов был заорать, зажимая уши ладонями. Пришлось склониться прямо к гриве моей пегой, чтобы попытаться приглушить этот отчаянный рев.

И как мой король не слышал его? Такое ощущение, что дитя заходилось в плаче совсем рядом с нами. Артур спешился и теперь задумчиво похлопывал себя по бедру. Ему перестала нравиться эта поляна, но теперь он готов пойти на все, но решить эту загадку. На меня он не обращал внимания.

Как и все последние годы.

Ну, а я... Я уже был готов завыть от той боли, что поселилась у меня в голове. Хорошо хоть это продолжалось недолго. Три удара сердца и...

Горько плакавший ребенок умолк, и я, наконец, смог распрямиться в седле.

— Думаю, что стоит все тут проверить.

— А может нам вернуться в Камелот? Ваши рыцари с удовольствием рискнут своими жизнями — в замену монаршей.

Артур с гневом на меня посмотрел:

— Когда это я прятался за чужими спинами?

— Никогда, мой король. Я только...

— Жди меня здесь. И никогда... никогда не смей мне...

Артур резко отвернулся и направился в обход этой проклятой поляны. Мне пришлось спешиться, и моя темная сила рыкнула на лошадей чтобы те стояли смирно и не рвались в сторону.

Невидимый мне ребенок снова всхлипнул.

Ждать пришлось долго. Когда вечерние тени подступили ближе, из кустов появился мой воспитанник и поманил меня пальцем.

***

Надо мной груда камней и они держат меня, прижимают к земле, не дают вздохнуть полной грудью. Я не могу кричать, не могу говорить. У меня есть рот, но он забит землей. Я не могу пошевелить даже кончиком пальца. Сквозь меня пустили корни деревья и травы, которые ломают мои кости. Могильные черви и прочие подземные твари пожирают мое тело и пьют холодную кровь.

— Ты знаешь, старик, а я любила тебя. Не как ученица, а как женщина. Мои чувства к тебе были настолько глубокими, что походили на помешательство. Так могла любить только молоденькая дурочка, которая увидела рядом с собой легенду.

Я молчу. Мне нечего ответить.

Нимуэ заходится старческим кашлем. Содрогаясь, прижимая ладонь ко рту, словно стремясь удержать жизнь в ветхом теле.

— Не дождёшься, старик.

Интересно. Сможет ли пленник обрести свободу — если умрет тюремщик?

— Ты зря надеешься, старик. Ты сам говорил, что сила живет дольше бренного тела.

Я знаю. Это был первый урок, что я преподал им двоим.

Сначала Артуру, а потом и ей.

— Ты сам начал это, старик. Скинул камешек с высокой горы. Кто же знал, что этот камешек увлечет за собой другие. И вскоре они же сметут тебя с дороги.

Я молчу. Все мои слова давным-давно сказаны.

Я камень.

Я льдина.

Я проклят.

Проклят с того самого момента, как решил, что мне под силу творить историю. Играть с судьбами людей. Поставить себя вровень с Всевышним.

И я похитил сына короля.

Для этого мне приходится погрузить замок Утера в беспробудный сон. Пусть они бросятся на поиски, когда я уже сделаю свое чёрное дело. Да и не должен никто знать, что это мое деяние.

Я иду по коридорам полные спящих людей. Стражи храпят на своих постах, опершись на копья. Придворные лежат на полу и дергают ногами, словно и во сне пытаются куда-то бежать. Люди, люди, люди... Не было никого, кого бы не сразили мои чары.

Мне приходится быть единственным бодрствующим в королевстве древнего бога Морфея. И только зайдя в комнату и подойдя к колыбели, я убеждаюсь в своей неправоте. Ребенок не спит тоже, он весело гукает, размахивает ручками и ножками. Он заходится в веселом смехе, когда я склоняюсь над ним.

— Тебя надо спасти. И я тот, кто это сделает, мой будущий король. Твой отец падет и земли твои погрузятся в мрак. И чтобы ты вывел нас к свету — я должен свершить то, что мне никогда не проститься.

Ребенок перестает гукать и смотрит на меня на удивление взрослым взором. И я вздрагиваю от этого недетского взгляда.

— Надеюсь ты простишь меня в грядущем. Былое должно остаться былым.

За стенами замка меня уже ждут доверенные люди во главе с сэром Эктором, и они спрячут ребенка в безопасном месте. Там он возмужает, и я смогу стать его наставником. И мой воспитанник никогда не допустит ошибки обычных смертных людей.

Я об этом позабочусь.

Укутав дитя в одежды — я покидаю замок.

Гордыня — один из смертных грехов. Но ослепленный ею я не обращаю на это внимание. Слишком велико было желание стать наставником величайшего правителя в истории.

Артур засыпает, когда я усаживаюсь на лошадь.

... камни продолжают давить, а мертвый взгляд Нимуэ проникает все глубже в мою душу.

Говорят, что Утер сам отдал мне своего сына, как плату за оказанную услугу. Говорят, что Игрэйн была счастлива, избавиться от младенца, что напоминал о её предательстве. Говорят, что они были довольны подобным исходом. Говорят...

Да мало ли, что говорят глупцы и дураки — повторяя за такими же глупцами и дураками.

***

— Как думаете, Наставник — кто были эти люди?

В высокой траве лежало три трупа. Казалось, что из последних сил они выползли на землю и тут же вцепились друг другу в глотки. Они рвали друг друга, душили, пытались грызть, словно дикие звери. И если такое творилось на земле, то что же было на борту самих кораблей?

Море сводит с ума слабые души.

— Беглые люди. Скорее всего они пересекли море, ради новых земель.

Снова слышу плач ребенка. Моя темная сила волнуется, рвется с цепи и пытается мне что-то сказать. Я немного дал ей воли и тут же увидел, как она набросилась на трупы. Тела незнакомцев мгновенно вспыхнули ярко-красным огнем. Мне пришлось закрыть глаза и отвернуться. Только через несколько ударов сердца я позволил себе снова взглянуть на трупы. Огонь исчез, над телами поднималась легкая, бледная дымка.

И мне не нравилась эта дымка. Она сулила слишком много бед в будущем. И к счастью он быстро развеялась под порывами ветра.

Хорошо, что это вижу только я. Моя темная сила научилась прятаться от людских глаз.

— Жаль. Очень жаль...

— Нам лучше уйти, мой король. Этих людей убило не только море. Их погубила дурная болезнь. Мы не должны принести её с собой в Камелот.

Артур невольно сделал несколько шагов назад.

Три года назад в одну из деревень, что находилась на его землях, пришла уже черная смерть. Теперь там только темная проплешина, что оставил огонь.

— Божья кара.

Я поднял руки, призывая свою силу и вскоре тела трех незнакомцев обнял настоящий огонь. Я уверен, что болезнь, что затаилась в них — погибнет тоже.

— Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть им светит, — осенил себя крестом Артур. Затем он прижал руку к губам и прикрыл глаза.

— Корабли тоже надо сжечь.

— Да, мой король.

Пришлось перенести пламя на одну из либурн. Старые, рассохшиеся доски вспыхнули быстро, словно предварительно их полили горючим маслом. Я поморщился. Даже в гудение пожирающего останки огня мне мерещился детский плач.

Он преследовал меня и мучал.

Скорее бы вернуться домой. Под сенью Камелота я всегда чувствовал себя хорошо и легко.

Людские тела сгорели быстро. Корабль мучился гораздо дольше. Наконец его палуба рухнула вниз, погребая останки хозяев и подняв кучу искр в воздух. Пламя на мгновение замерло, а потом продолжило весело пожирать предложенную пищу.

Вскоре я перенесу пламя на оставшиеся судно, и она исчезнет. Вместе со своими тайнами и секретами. Вместе с тем мраком, что скопился в завтрашнем дне.

Ребенок продолжал плакать, но боли, что мучала меня, уже не было.

— Вы слышали, наставник?

— Что, мой король?

Артур растерянно посмотрел на меня:

— Мне кажется, что я слышу голос младенца. Слабый, но это и правда ребенок. Неужели кто-то смог уцелеть?

Я скрипнул зубами. Тут и правда был ребенок. Он не привиделся мне.

— Вам показалось, мой король. Из живых тут только мы.

— Но я слышу, — Артур указал рукою. — Оттуда. Второй корабль.

***

Нимуэ склоняется надо мной.

— Признай свое поражение, старик. Признай и тогда я отпущу тебя. Это ведь так просто. Скажи: «Я проиграл» и сам поверь в свои слова. И тогда ты сможешь подняться, выйти под Небо. Возможно, что к тебе вернётся твоя сила.

Я молчу. Я поклялся молчать. Она не дождется от меня даже проклятия.

Она сама себя прокляла.

От меня давно ничего не осталось. Тело смешалось с землей, кости окаменели, кровь вскормила подземных гадов. Осталась только воля и сила, что не дают мне сказать то, что так жаждет услышать моя бывшая ученица. Она так хочет вырвать их из меня, что давно лишилась покоя и рассудка.

Признать, что я проиграл. И самому поверить в эти слова.

Моя сила вернется ко мне. Я выйду из этой пещеры и снова увижу Небо. Но это уже буду не я.

Нимуэ завладеет моими мыслями — она будет решать, что мне думать. Бывшая ученица покорит мое тело — она будет решать, куда мне идти. Предательница извратит мой образ — она будет врать от моего лица.

— Ты все ещё не веришь мне, старик? Ты думаешь, что я хочу управлять тобой? А я только хочу, чтобы ты признал свои ошибки. Покаялся в своих грехах — вольных и невольных. У тебя же их много. И они тяготеют над тобой.

Я молчу. Все мои слова давным-давно сказаны, перевраны и давно забыты.

Я камень.

Я льдина.

Я проклят.

Проклят с того самого момента, как лишил ребенка детства.

У ребенка был тот, кого он называл братом. Они играли в свои игры, доверяли друг другу детские тайны и скрепили свой наивный союз кровью. У ребенка был тот, кого он называл отцом. И тот учил его ездить верхом, владеть мечом и отвечать за свои слова делом. У ребенка была та, кого он называл матерью. Она была рядом и поддерживала в трудные мгновения жизни, переживала за него и даже любила.

А потом пришел я и сломал его маленький мир. Я выволок его на всеобщее обозрение и всем сказал, что это ваш король. Вы должны слушать его, вы должны подчиняться ему. Вы должные его боготворить.

И когда молодой Артур вытащил из наковальни меч, то ко мне пришло осознание своего поступка.

Я убил ребенка ради короля. Ради легенды.

— Что мне теперь делать? — спросил ребенок меня.

И у меня не было слов, чтобы дать ему ответ.

Я вел Артура на престол. Я сопровождал его в битвы. Я даже первый поднял кубок за здравие его королевы во время праздничного пира. Я горевал рядом с ним, когда гибли его рыцари. Я незримо стоял за ним, когда у реки Камлан предательски сверкнул меч и началась битва, где братья убивали братьев. А сыновья отцов.

— Твои грехи не дают тебе покоя, старик. Ты давно проиграли — королевство пало, смерть гуляет по землям, собирая обильную жатву. Твой золотой век давно закончился, так и не начавшись. На что ты ещё надеешься? Твой король мертв.

... слова Нимуэ раздирают мне сердце и почти рушат мою волю.

Говорят, что Артур сошелся в битве со своим племянником. Говорят, что они сражались так яростно, что остальные воины боялись к ним подойти. Говорят, что они и погибли от руки друг друга. Говорят...

Да мало ли, что говорят глупцы и дураки — повторяя за такими же глупцами и дураками.

***

— Вы не должны идти туда, мой король.

Артур, дернув плечом, сбросил мою руку.

— Там ребенок. Неужели мы сожжём корабль, и даже не дадим ему шанс спастись?

Я снова делаю слабую попытку его удержать:

— Вас может поразить болезнь, мой король. И вы принесете её в свой город. И тогда стены Камелота будут объяты пламенем. Ваше королевство рухнет, и только саксы будут править вашими землями. Ваши извечные враги.

Артур замер на мгновение. Потом он повернулся ко мне, словно в какой-то детской наивности ожидая моего решения. Совсем как тогда, когда мы подошли к наковальне из которой торчал заколдованный меч.

— Сейчас здесь смерть и мы должны оставить её тут. Не дать ей выйти дальше в ваши земли. Не дать ей собрать кровавую жатву среди тех, кто вверил вам свои жизни.

— Как мои люди могут верить мне, если будут знать, что рядом со мной кто-то умирал, а я даже не дал ему надежду на жизнь?

Мне сейчас очень трудно найти те слова, которые должны его образумить. И я ищу их. Они сейчас нужны словно воздух. Моя сила молчит. Спит. И именно в тот самый миг, когда она так нужна мне.

— Иногда, мой король, кто-то должен погибнуть — чтобы жили остальные.

Лицо Артура страшно. Его исказил гнев, а в глазах полыхает боевой огонь безумия. Я редко вижу своего короля таким и в такое мгновения мне страшно. Это проклятие его рода. В такие моменты в нем словно просыпается дух неукротимого медведя, в честь которого получил свое имя.

Я отшатнулся, закрывая лицо руками.

— Это ребенок, старый дурак.

Артур побежал к кораблю и легко забрался на его борт. Совсем недолго я видел, как он мечется по палубе, а затем пропадает из виду. Наверное, мой король нашел ход, который указал ему путь под палубу.

Он всегда был безрассудным. Он всегда сам принимал решения. Но раньше он никогда не был со мной настолько груб. Я был его наставником.

Хотя если верить преподобному Блезу, то воспитанники всегда разочаровывают своих наставников. Он сказал мне это у ворот обители, когда я готовился покинуть её. А он пришел отговорить меня. Сказать, что в жизни слишком много соблазнов которым так легко поддаться.

Мне даже в голову не пришло, что он заботится и переживает за меня.

Я опустился на колени. Вокруг разлилась тишина. Даже пламя, пожиравшее другой корабль, стихло и теперь только мерный звук волн раздавался над берегом. Мне оставалось только ждать.

И почему в самом начале я не поджёг именно эту либурну?

Вскоре голова Артура показалась над бортом и через мгновение он спрыгнул на песок. В руках у него был ребенок, которого мой король укутал в потрепанную ткань и облезлую шкуру. Видимо дитя было не только живо, но ещё и здоровое, и бодрое. Противный плач разносился вокруг.

— Я нашел его рядом с телом женщины. Видимо она была его матерью.

Я склоняюсь над ребенком.

Маленькое, сморщенное, красное личико. Темные, кудрявые волосы. Заплаканные глаза и распахнутый в плаче беззубый, слюнявый рот.

Я буквально чувствовал, что от этого малыша исходит угроза.

— Мы не можем его оставить, мой король.

Артур скривился. Видно, что и ему неловко от той вспышки гнева, которая обуяла его совсем недавно.

— Моя сестра недавно потеряла ребенка, — тихо сказал он. — Думаю, что она не будет против воспитать это дитя.

Что я мог ему сейчас сказать? Что вижу, как над его королевством сдвигаются тучи от принятого сейчас решения? Что вижу много смертей из-за обезглавленной змеи? Он мне не поверит или сделает вид, что не поверит.

— Да, мой король, — ответил я. — Она прекрасно его воспитает.

Эпилог

Я стоял над колыбелью.

Сытый и довольный ребенок свернулся клубочком под теплым одеяльцем и чему-то улыбался во сне своей беззубой улыбкой.

— Ты уверен в своих мыслях, наставник?

— Да,- тихо отвечаю я, словно боясь разбудить грядущий рок, что встал рядом. — Я в этом уверен. Сейчас он только ест, спит и пачкает пеленки, но он вырастет и тогда судьба крепко за него возьмется. И он будет только игрушкой в её руках.

— Ты можешь это предотвратить. Ребенок слаб — оборви его жизнь прямо сейчас.

Я вздрогнул.

Эта мысль давно поселилась в моей голове и мелким червячком разъедала меня.

— Когда-то давно, — сказал я, — очень давно — я стоял возле такой же колыбели. И видел такое же дитя. Тогда я был слишком молод и самонадеян...

— А теперь?

— А теперь мне все равно, — я повернулся и посмотрел в ясные и живые глаза своей ученицы. — Я слишком устал спорить с судьбой.

Я взял Нимуэ под руку, и мы вышли из детской.

— Король придумал этому дитя имя. Сказал, что почему бы и не дяде дать имя племяннику.

— И какое это имя?

Нимуэ на мгновение замялась вспоминая.

— Его имя Медраут.

Томск — Славгород

2022-2023