Судьба хрониста

Глава 1

Глава 1

Оле Сван, муж моей старшей сестры Хельги и капитан городской стражи, всегда говорит, что бояться чего-либо глупо. Проявлять разумную осторожность, не лезть очертя башку, куда не просили, притом ни с кем не посоветовавшись, – это хорошо. А бояться… Если не сможешь преодолеть страх и идти до конца, начнешь суматошно вилять и уклоняться – попадешь в ловушку еще более страшную, чем предполагал.

То же самое и с недовольством жизнью. Как начнешь сокрушаться и жаловаться, фунсы мигом услышат и исправят ситуацию. Но по своему усмотрению.

И ведь прав оказался мудрый стражник, уже в который раз прав.

Только вернулись мы из столицы, только задумался я, куда себя девать, пока моя служба снова не понадобится Ордену Багряного Дода, только вздохнул, предвидя скучное время, как обо мне вспомнил Хрорик Веръяс, хеск ректор Университета.

И так вспомнил, что не стал вылавливать на улице, как делал всегда раньше, и даже не озадачил никого из студентов заданием передать бывшему хронисту просьбу о встрече, а сам явился прямо в дом.

Гудрун визит столь уважаемого человека привел в полную ажитацию. Невесть почему оказавшегося сегодня с утра дома Рика – тоже.

Домоправительница устремилась на кухню, а мой бывший ученик притворился частью интерьера в углу комнаты.

Впрочем, хеску ректору ни до кого из них не было дела.

– Вот что я тебе скажу, Ларс, – заговорщицким тоном изрек он, удобно расположившись в кресле, – очень хорошая у тебя статья для энциклопедии получилась.

Пару лет назад в Университете затеялись собрать, упорядочить и объединить все полезные сведения о земле Фимбульветер. Хрорик Веръяс решил привлечь к этому труду не только ученую братию, но и всех, до кого мог дотянуться. Мне он поручил написать о хронистах, капитану Свану – о страже. К Хельге сунулся было с вопросами о законодательстве, но сестрица изложила всё таким казенным и запутанным языком, что никто ничего не понял. Потом ей, очевидно, стало стыдно, и приунывший было хеск ректор был утешен сведениями о видах и техниках вышивок.

– Да, для энциклопедии статейка в самый раз, – вкрадчиво продолжал глава Университета, – но не хочешь ли ты что-нибудь поразвернутее написать? Так сказать, осветить тему более тщательно: наиболее выдающиеся среди хронистов личности, случаи из истории? Занялся бы, пока тебе всё равно делать нечего.

Может, и правда взяться? Действительно же интересное дело и нужное; сколько вранья, небылиц и суеверий с хронистами связано – подумать страшно.

– Я бы с удовольствием, но только где-нибудь через неделю. Когда рука заживет. – Я показал хеску ректору перебинтованное запястье, напоминание о столичной дуэли. – Сейчас писать много не могу.

– Хм… А если тебе поможет юный Хрёдерик?

Названная персона настороженно выглянула из своего угла.

– У него в ратуше дел полно: Рик – ученик хрониста.

– Да, действительно. Но, может быть, воин Кетиль ради такого дела сможет отпускать мальчика пораньше? Поговори с ним, орденец орденца всегда поймет.

А вот это уже безо всякого удовольствия. В сознании людей, да и в моем до недавнего времени, Орден Багряного Дода – что-то вроде городской гильдии, где все друг другу если не родственники, то точно хорошие знакомые. Или же, как в храме любого другого из Девятерых, – сплошь единомышленники; разница лишь в том, что жрецы присматривают за святилищем, проводят религиозные ритуалы, общаются с верующими, а адепты исполняют волю Драконов в миру – например, почитатели Милосердного Леге добровольно ухаживают за немощными и убогими. Но у служителей Истребителя Зла другие порядки. Я несколько раз бывал в храме, посвященном Беспощадному – между прочим, единственном в земле Фимбульветер, – но общался всего с четырьмя членами Ордена, включая командора и кухарку, а прочих видел не намного больше. Не знаю даже, есть ли у Дода жрецы за исключением верховного – Орма; а адепты постоянно в разъездах. Они, помимо основных своих занятий – борьбы с нечистью и искоренением ересей, – латают все встреченные на пути дыры. Когда Орден прибрал меня к себе на службу и некому стало беречь историю Гехта, в ратуше очень скоро появился адепт Ордена Кетиль, необщительный, на весь свет сердитый дядька, постоянно ходящий в алой храмовой мантии и не признающий традиционного обращения «хеск», предпочитая ему орденское «воин». Похоже, он вообще не хотел быть хронистом, но командор Орм из каких-то стратегических соображений отправил вести летописи Гехта именно его. Какой был смысл заменять одного орденца другим, так и осталось непонятно. Вряд ли Кетиль был больше ни на что не годен, а я – так уж необходим Доду. Раньше, ничего не зная об интересах храма, я срывался с места и пропадал долгое время, и ничего, мир не рухнул и город устоял. Опять же странно: наш покровитель – Магт Изначальный, чьим верховным жрецом является король, так что Орден Багряного Дода в дела хронистов влезать не должен.

По правилам город, оставшийся без летописца, отправляет запрос в королевскую канцелярию, а там уже подбирают кандидата; волокита жуткая. Как правило, приличные люди по доброй воле в хронисты не идут – слишком много страхов и суеверий связано с этим занятием. Считается даже, что летописцы не доживают до старости и не умирают своей смертью. Слова «судьба хрониста» многими воспринимаются почти как «проклятие».

Потому найти человека на эту должность почти невозможно. Одна надежда – на то, что в каком-нибудь городе летописец достаточно молод и бодр, а его предполагаемый преемник уже заканчивает обучение и не хочет ждать, пока наставник уступит ему место. Но такое случается редко. Когда Торгрим Тильд ушел из города, мне было пятнадцать и наш бургомистр даже не стал отправлять запрос, справедливо решив, что пока кого-нибудь найдут, я сам достигну совершеннолетия и приму должность на законных основаниях.

Но сидящий выше ошибаться не может. Так что быть несчастному адепту хронистом до тех пор, пока Рик не станет взрослым или хотя бы не выучится.

В общем, связываться с мрачным «собратом» мне вовсе не хотелось, но рыжий, выбравшись из своего угла, делал из-за плеча хеска ректора отчаянные знаки.

– Хорошо, я попробую поговорить.

Дать еще какое-либо опрометчивое обещание я не успел: в комнату вплыла Гудрун и торжественно пригласила всех отобедать.

Как только хеск ректор ушел, юный Хрёдерик решил вплотную заняться устройством своей судьбы.

– Ла-арс, – протянул он, повиснув на спинке моего кресла, – Ларс, а давай я в самом деле буду тебе помогать. А то меня этот Кетиль уже ничему не учит. Сначала много чего рассказывал, а теперь сидит целыми днями, пялится, как сова, а я старые бумажки переписываю – вроде как чтобы почерк хороший выработался. Мы даже в город не ходим. И к деду Юхану в архив он меня не пускает. Лучше я твои рассказы записывать буду. А ты меня – учить, всё рассказывать. Я же ведь сначала к тебе в ученики пошел.

– Скучно тебе в ратуше?

– Время зря теряю, – жестко заявил приютский сирота. – Разобраться бы уже со всем, а потом ремеслу какому-нибудь учиться. Если вот так сидеть, то хоть руки делом занять, и прибыток будет.

– Рик, а ты знаешь, что люди убеждены, будто судьба хрониста – не дожить до старости? Что эта профессия считается настолько опасной, что девушек из хороших семей даже не выдают за нас замуж, чтобы не множить количество вдов? Что хронист обязан правдиво записывать всё, притом быть событиям свидетелем? Потому летописцы часто погибают…

– Иди ты врать! – не поверил Рик.

– Ко всему прочему, никогда не лгут.

– Это ладно, а что до всего остального, так тетка Гудрун говорит, что это только тебя песец в новолуние укусил, вот теперь и лезешь везде: хочешь башку сломать, не знаешь как.

Хорошие разговоры ведутся в доме моей сестры.

– Тем не менее исторически хронисты…

– Чем докажешь? – Рик лукаво склонил голову к плечу.

Похоже, от предложения хеска ректора я всё же не смогу отказаться.

– Я пришел! – радостно возвестил Рик с порога.

Я взглянул на хронометр: до окончания присутственного времени в ратуше еще часа четыре.

– Сбежал?

– Не-а. Воин Кетиль сам меня отпустил.

– Сказал, что ты можешь быть свободен или что он тебя больше видеть не хочет?

– А что, – рыжий приютский сирота – само воплощение наивности и порядочности, – есть разница?

– Для приличных людей есть.

– А для летописей Гехта? Ну, давай уже про приключения хронистов! А то тетка Гудрун сейчас рыбу купит и придет, обедать будем.

– Какую рыбу?

– Камбалу, – тут же попался Рик.

– А откуда ты, прелестное дитя, знаешь, что Гудрун покупает именно рыбу камбалу и именно сейчас? Сколько времени нужно, чтобы добежать от ратуши до рынка, а оттуда – к нам? Ты вообще сегодня на службе появлялся?

– Появлялся, – насупился Рик. – Но тетка Гудрун за камбалой пошла. Она хорошо выбирает, но где покупать дешевле всего, не знает. И торгуется не так.

– Может, тебя в корзину посадить и к Харальду в замок Мёнлус отправить? Он тоже рыжий и купчина милостью Ханделла. Примет тебя в клан, а как вырастешь, словечко перед королем замолвит, Вермъер государю Хрольву дальний родственник. И кончишь ты свою жизнь хессиром казначеем.

– Не, – помотал головой Рик, – я с вами хочу.

– Ладно, с нами так с нами. Только сделай милость, в ратуше всё же появляйся.

– Ага.

Судя по ехидной ухмылке ученика хрониста, он был прекрасно осведомлен, как часто меня самого можно было застать по месту службы.

Надо было срочно уходить от опасной темы.

– Бери тетрадь и перо, садись.

– Тетрадь? – Рик был явно разочарован.

– А записывать как будешь?

– Ты сам говорил, что хронист должен тренировать память!

– Почему бы тогда мне лично не рассказать Хрорику Веръясу всё, что он хочет знать?

Аргумент подействовал. Рик пусть и нехотя, но сел за стол и выложил письменные принадлежности.

– Итак, первым хронистом принято считать канцлера Снорри Эдла, Снорри Угодного Драконам. Сподвижника Хлодвига Великого. Человека, которому, по легенде, мудрый Виден передал знания, сохраненные в «Завещании Драконов». Тогда летописцы еще не сидели каждый в своем городе, а странствовали по всей земле Фимбульветер…

БЫЛО ДАВНО

Государев человек должен внушать уважение, а значит быть собой велик и грозен, голос иметь зычный, одеваться ярко и богато. Снорри же Эдл… Сбросит такого лошадь в снега – умаешься искать. Плюгавый, блеклый, бороденка жидкая, вырядился в какую-то чуть ли не рванину. Хотя последнее, пожалуй, разумно: после прихода ледника народ как с ума посходил; разбойнички пошаливали на дорогах и раньше, но убивать ради пары хороших сапог или мешка с харчами…

У Эдла из всего имущества можно польститься лишь на сумку. Плоская, но вместительная, отличной прежней выделки, с замочком, она могла хранить много чего приятного. Золотишко и камешки, например, в нее напихать очень даже удобно. Но Снорри таскает с собой исключительно кусочки коры, которые с большим трудом отдирает от тех странных безлистых, похожих на нищих в лохмотьях, то ли кустов, то ли деревьев, которые в последнее время заполонили всю землю Фимбульветер. А еще – подобранные на дороге перья. Вчера встретили пробирающихся к Бьёрнкрогу беженцев, так малахольный Эдл купил у них чудом уцелевшего петуха и вместо того, чтобы свернуть птице шею и сварить тушку, выдернул бедняге хвост, а затем вернул обомлевшего кура хозяевам.

Скъёльд Мрачный переложил поводья из руки в руку и снова искоса взглянул на нахохлившегося в седле Снорри. Нет, неладно что-то в земле Фимбульветер, если сейчас, когда у государя Хлодвига каждый дельный человек на счету, канцлер королевства прется неизвестно куда и зачем, а один из лучших воинов послан его сопровождать. Еще б ничего, если б ехали прямо на северо-западное побережье, куда Эдлу загорелось добраться, так нет же, теряют время, мечутся заячьим зигзагом между опустевшими городами и деревнями, из которых давно даже мыши и тараканы ушли. Только хлопают на холодном ветру двери вымороженных, в прах разоренных мародерами домов да дыбятся под снегом похожие на гробы грядки на огородах. Грядки, огороды… Ненужные слова из прошлой жизни. Сейчас таких много: борона, сад, сенокос. Сам Скъёльд был родом из деревни и, когда перебрался в город, делал вид, что не понимает их значения.

Ледник сожрал землю Фимбульветер всего за один год. А до того недолгое время примеривался, облизывался из-за океанского прибоя. Весна приходила всё позже, лето не радовало теплом, цены на базаре росли, и крестьяне, привозившие на продажу разную снедь, сетовали на неурожай.

Хлодвиг, великий король, знал всё. Еще задолго до прихода беды готовился он защищать свой народ. Если б сельское и городское дурачье сразу послушалось государя и делало так, как он велел… Не пришлось бы сейчас людям тащиться по заснеженным дорогам, пытаясь уберечь от мародеров жалкий скарб, и ночевать в брошенных выстуженных домах.

Снорри Эдл, запалив в плошке крохотный осколок горючего кристалла – прежде эти способные долго пылать цветными огнями камни использовали для украшения праздников, – скрючился над столом и что-то записывал. Он велел Скъёльду лечь спать, пообещав, что покараулит сам, только страж из него… Явись сейчас к дому лихие люди или привлеченная живым теплом нечисть, этот умник и не заметит.

Словно в подтверждение дум воина, с улицы раздались скрип снега и легкий удар по стеклу – кто-то, приникнув к окошку, беззастенчиво разглядывал находящихся в доме. Снорри так и не оторвался от своих записей, зато Скъёльд скользнул к двери и затаился.

Снова шаги – незваный гость, кто бы он ни был, заторопился к крыльцу. Скрип несмазанных петель, топоток в сенях. Заголосила дверь, на этот раз внутренняя, и воин барсом прыгнул на замершего в дверях пришельца. Схватил, намереваясь повалить… и замер: могучие руки бойца сжимали худые мальчишеские плечи. Хорошо одетый сопляк годов двенадцати от роду смотрел на посланца Хлодвига и явно собирался заорать. Тьфу!

– Ты кто такой? – спросил Скъёльд, для острастки встряхивая мальца, как хозяйка – выстиранную простыню.

– Бранд Олъм. – Мальчишка попытался пнуть Мрачного. – Пусти, хам! Я вурд!

– Да что ты говоришь! И что же благородный делает так далеко от своих родичей и слуг?

– Я… я…

– Ты, ты, – подтвердил воин. – Шпионишь для мародеров?

– Вот еще! Наш клан направляется в Бьёрнкрог к королю Хлодвигу!

– Клан, говоришь? Что-то я никого кроме тебя здесь не вижу.

– Оставь его, – вдруг вмешался Снорри, до того сидевший тихо, как заяц под кустом. – Ты ехал к королю в Бьёрнкрог вместе со своей семьей? – обратился он к мальчишке добрым голосом. – Как же получилось, что отстал от своих?

– Я задремал и выпал из саней.

– Которые шли в караване последними? Но ведь люди, которые не держат вожжей, обычно укутываются в шубы и прячутся под меховую полость; оттуда выбраться-то довольно сложно, не то что выпасть.

Бранд, насупившись, молчал.

– Ты просто потихоньку спрыгнул, полежал, затаившись, в снегу, пока караван не отъехал подальше, а потом двинулся в противоположную сторону. Почему ты не захотел ехать с семьей? И что думал делать дальше?

– Вернуться в Ольм! Там мой дом! И остались верные отцу люди! А Торфинн пусть катится в этот… Бьёрнкрог! Там и командует!

– Торфинн – это?..

– Мама вышла за него замуж полгода назад, как только закончился траур по отцу! И он сразу вообразил, что всё принадлежит ему!

Снорри и Скъёльд переглянулись. Всё ясно: пасынок, которому ненависть к отчиму солнце застит. Семья, следуя указу короля, подалась в строящийся город Бьёрнкрог, новую столицу, а мальчишка додумался сбежать, по дороге незаметно спрыгнул с саней. Но дальше-то что?

– И как же ты собирался добраться до дому? – по-прежнему мягко спросил Эдл.

– У меня лыжи есть. Я на них хорошо бегаю!

– Вместе с лыжами и… выпал?

– Нет, – сердито буркнул Бранд. – Я заранее вызнал, каким путем поедем; сбегал, одни лыжи в приметном сугробе спрятал, на других вернулся.

– Решил остаться дома и жить там с верными слугами? А ты не думал, что твои родичи развернут полозья, как только заметят, что тебя нет?

– Вернутся они, как же! – Мальчишка сгорбился, будто получил удар плетью. – Торфинн только рад будет, если я сгину: тогда Ольм точно ему отойдет.

– Возвращался назад по санному следу, но не рассчитал времени? Ты не мог сбиться с пути. Просто не успел добраться до дому.

– Я что, дурак – один в темноте бегать? Так навернуться можно, лыжу сломать – всё, хана! На деревню наткнулся, думал в каком-нибудь пустом доме переночевать, смотрю – свет. Нечисть доброго огня не разводит. Вас всего двое – значит, не разбойники. С людьми лучше, а то страшно. Мне показалось, за мной кто-то бежал.

Скъёльд витиевато выругался и, схватив меч, ринулся к дверям. Мародеры или нечисть, но мальчишка явно кого-то за собой привел.

Бревенчатый дом только кажется надежной защитой, выкурить из него засевших внутри людей – не такой уж тяжкий труд. Вступить в бой, находясь снаружи, гораздо удобнее, а Снорри, услышав шум, что-нибудь да сообразит.

Скъёльд, пригнувшись, выскочил за дверь, сразу нырнул в наметенный у крыльца высокий сугроб и затаился, чутко прислушиваясь. Если за Брандом шли люди, они должны как-то проявить себя. Если нечисть – сразу набросится.

Тишина. И это хуже всего. Чтобы понять, где находится враг и что он замышляет, его нужно слышать. У Скъёльда Мрачного был богатый опыт как честных сражений, так и сидения в засадах и выслеживания противника. Ледник обезопасил землю Фимбульветер от морских набегов, но во время общей беды местные лиходеи почувствовали свою безнаказанность, приободрились и полезли изо всех щелей. Да и нечисть жировала. Тот, кто первым замечает противника или знает о нем больше, имеет преимущество.

Но ведь могло и показаться. Никто сейчас не подбирается к дому, на снегу только следы лыж Бранда да отпечатки подков двух лошадей.

Воин скомкал в ладони горсть снега и, громко ухнув, бросил снежок вверх и в сторону. Если кто-то прячется поблизости – от неожиданности хоть как-то да выдаст себя.

Скъёльд не ошибся. Но он никак не ожидал услышать звонкий девичий смех.

Две девушки стояли, обнявшись, в нескольких шагах от воина. Красивые, как сказка. Белые распущенные волосы струятся, достигая земли, а больше стройных тел ничто не прикрывает. Это кому ж придет в голову нагишом по морозу бегать? Только нечисти. Тем более вон лунный свет сквозь красавиц проникает, а теней они не отбрасывают.

– Еще один, – сказала метелица. – Это хорошо. Мальчишки было бы мало. Бери воина, он твой.

– Он сильный, – ответила вторая, – нам обеим хватит. Потом позовем тех, кто в доме.

Только что нечисть стояла в нескольких шагах от Скъёльда, а вот уже подступает вплотную с двух сторон, тянет точеные руки – обнять, улыбается маняще. А уж хороши метелицы, желанны! Раз увидишь – всех живых девушек забудешь. Но в красоте этой верная смерть.

– Иди к нам, воин! Ты ведь хочешь познать нежность наших тел, сладость поцелуев. Тому, кого метелицы одарят своей любовью, больше нечего желать.

Зарычав по-звериному, Скъёльд Мрачный двумя руками вскинул враз потяжелевший меч.

Острая сталь обрушилась на хрупкое девичье плечо, прошла насквозь. Нечисть, захохотав, рассыпалась тысячью сверкающих снежинок. Две вьюги закружились вокруг Скъёльда, слепя глаза, наскакивая, кусая. Воин яростно размахивал мечом, но разве можно поразить сталью ветер?

Лютый холод сковал суставы. То ли не стало в мире ничего кроме летящего снега, то ли застилает глаза белая предсмертная пелена.

– Скъёльд!

Упавший воин с трудом поднял голову, увидел сквозь вьюгу, как мечется, приближаясь, желтое пятно света. Еще миг, и рядом оказался Снорри.

– Прочь, окаянные! – закричал он, замахиваясь на метелиц горящим факелом.

В ответ – звонкий смех.

– Вставай! – Канцлер королевства схватил воина свободной рукой под локоть, потянул. – Поднимайся, замерзнешь!

Опираясь на меч, рыча сквозь стиснутые зубы, Скъёльд разогнул окоченевшие колени.

– Теперь их двое для нас, – вкрадчиво шепнула невидимая метелица.

– Они думают, что не хотят нашей любви.

– Они думают, что смогут уйти.

– Они не знают, в какой стороне дом.

Это было правдой. Сражаясь с нечистью, Скъёльд и Снорри потеряли направление, а за летящим снегом ничего нельзя было разглядеть. До крыльца было не больше трех версе, но кто может поручиться, что путники не ошибутся, не двинутся прочь от дома?

– Эй, люди! Вы где?

Новый голос был испуганным, мальчишеским – Бранд!

– Стой на месте! – гаркнул Скъёльд. – Зови нас, мы идем к тебе!

Сцепившись локтями, чтобы не потеряться, мелкими шажками двинулись канцлер и воин на звук человеческого голоса.

Метелицы неистовствовали, вцеплялись в жертв, силились оттащить назад, но мужчины шли и шли, а когда Скъёльд наконец споткнулся о крыльцо, он с большим удовольствием обернулся назад и показал нечисти кукиш.

А после, разгоняя сковавшую члены стынь, рубил наотмашь топором пол в чужом доме, и Бранд совал обломки досок в горящую печь, а Снорри Эдл снова сидел за столом, скрипел петушиным пером и бормотал себе под нос:

– Метелицы не боятся ни огня, ни стали, но в жилище человеческое войти не могут.

Глава 2

Глава 2

Хеск Магнус Бёрн был не в духе. Обычно, когда я захожу в его лавку, почтенный букинист позволяет мне самостоятельно пошарить на полках, а сегодня только сухо спросил, чего угодно. Услышав, что учебников по грамматике, коротко кивнул, извлек из-под прилавка несколько книг и, даже не показав обложек, сложил их стопкой и перевязал бечевкой. По всему было видно, что старик хочет, чтобы я ушел как можно скорее. Но почему? В чем я провинился? А может, дело в том, что я покупаю учебники для Рика? Что натворил мой бывший ученик? Может, просто был непочтителен? Пожилые люди обидчивы, а сирот в приюте Благого Берне хорошим манерам не обучают.

Я хотел спросить, что случилось, но хеск Магнус захлопнул толстую книгу, которую читал до моего прихода, и раздраженно буркнул под нос:

– Ларс, ты не собираешься вернуться на должность хрониста? Или в городе в ближайшее время появится человек, который заменит адепта Кетиля?

– Воина, – машинально поправил я. – Членов Ордена Багряного Дода следует называть воинами.

– Воины оберегают мирных людей, а не нападают на них!

То, что я услышал после, мне вовсе не понравилось.

Вчера к почтенному букинисту заявился воин Кетиль в сопровождении ученика. И прямо с порога, даже не поздоровавшись, потребовал, чтобы Магнус выдал все вредные, смущающие умы книги, которые хранятся в его лавке.

Хеск Бёрн возмутился. Даже несколько лет назад, когда шла облава на членов кровожадной секты и адепты Багряного вместе с городскими служителями закона обшаривали дома в поисках проклятого «Соперника», люди вели себя более вежливо и доброжелательно. Сам командор Орм – кстати, в высшей степени достойный и умный человек – с уважением отнесся!

Не вступая в долгие разговоры, разгневанный книгопродавец указал нахалу Кетилю на дверь.

– И самое дурное, – хеск Магнус воинственно огляделся, будто враг мог незаметно проникнуть в его лавку и затаиться, – что при всей этой отвратительной сцене присутствовал ученик! Надеюсь, адепт Кетиль только присматривает за ним во время службы, а воспитанием и образованием юного Хрёдерика занимается твоя семья.

– Ларс, – повиснув на спинке кресла, Рик нахально заглядывал в старинный манускрипт, который я читал, раскрыв на коленях, – Ларс, а почему книги сжигают?

– Сжигали. Сейчас подобной дикостью никто не занимается, а во время прихода ледника такое, к сожалению, случалось. Тогда очень сильно и резко похолодало; постоянных выработок горючих кристаллов еще не было, и люди, чтобы согреться, жгли всё, что придется. Книги еще писали не на пергаменте, использовали другой материал.

– Не, я не об этом. За что их сжигали?

Когда я был учеником хрониста, мне такого вопроса и в голову прийти не могло. Равно как и самой идеи, что книгу можно отправить на костер.

– Есть такое дурное мнение, что некоторые книги вредны. Их называют проклятыми, или отреченными. Будто бы, прочитав такую, начинаешь поступать плохо.

– Брехня! – непочтительно перебил меня бывший приютский сирота. – Это человек может заставить. И то, если не будешь размазней, всегда убежать или отбиться сумеешь. А книга что тебе сделает?

– Якобы внушит нехорошие мысли.

– Ну, и снова враки! Как это – мысли внушит? Своей головы, что ли, нет, чтобы подумать? – возмутился человеческой несообразительностью Рик и, помолчав пару секунд, гордо добавил: – Я вот всегда думаю!

– Правильно делаешь.

Хельга сердится. Посторонний человек этого не заметит, но мы все, прекрасно ее знающие, по тому, как сестра раскачивается в кресле, как пристукивает каблуком, отталкиваясь от пола, понимаем: хесса Къоль разгневана. Ничего хорошего это не сулит. Может, стоило бы сейчас разбежаться из дома прочь или просто хорониться по углам, а мы, наоборот, подтягиваемся поближе. Переглядываемся, пытаемся понять.

Я решаюсь первым:

– Хельга, что случилось?

Скрип кресла стих.

– Сегодня ко мне приходил Хрорик Веръяс.

– Хеск ректор?

– Да, его пока еще не разжаловали. – Обычно сестра не отличается сварливостью. – Воин Кетиль требует избавить библиотеку Университета от вредных книг.

Мы молчим. Все. Слишком уж неожиданная, невероятная ситуация. Только Рик смущенно ерзает на своем стуле. Стыдится за наставника?

– Хрорик спросил: какое право имеет городской хронист отдавать такие приказы? Кетиль ответил, что он в первую очередь член Ордена Багряного Дода, призванного защищать землю Фимбульветер. Ларс, ты не знаешь, это Орм спятил вместе со всем храмом или исключительно твой преемник?

Ничего в комнате не изменилось, но я почувствовал, как тарг – знак, дающий орденцу особую власть, – холодит руку. Если бы командор решил, что для общего блага нужно уничтожать книги, я бы об этом знал. И сейчас не сомневался бы, что верховный жрец Истребителя Зла сошел с ума.

– Ничего такого я не слышал! Кетиль сам до ерунды додумался.

– Он боец, – проворчал Оле Сван. – Если бы меня засунули в вашу ратушу шелестеть записками, я бы тоже через неделю-другую стал злее тилла.

Хельга бросила на мужа пронизывающий ледяной взгляд.

– Но с книжками воевать, конечно же, не стал бы! – успокаивающе поднял ладони капитан стражи.

– Так или иначе, хеск Веръяс просил оградить его от подобных нападок, и я это сделаю.

Хрорик учился в Университете в одно время с Хельгой, правда, на другом факультете. Но защищать его сестра собирается не из-за этого – точно так же радела бы она за любого честного жителя города. Наша хесса Справедливость.

– Ларс, если хочешь, напиши Орму.

– Лучше я сам поговорю с Кетилем. Попробую.

Сестра коротко кивнула, соглашаясь.

– Эй, люди! – жалобно протянул Рик. – Мне-то завтра в ратушу идти или как?

Воин Кетиль похож на зверя кабана, обитающего в землях Сырого Клина южнее Мёнлуса. Я такого в детстве на картинке в книжке видел. Мощная шея; маленькие глазки, посаженные близко к толстому носу; жесткая щетина надо лбом.

Но, может, зря я сужу о человеке по внешности? Сам, многие говорят, смахиваю на волка, как и все Къоли. Что же теперь, грызться с каба… с Кетилем? Не за тем я пришел к новому хронисту. Негоже обвинять человека всего лишь на основании чужих слов, в любой распре нужно выслушать обе стороны.

– Воин Кетиль…

– А, хеск Ларс! Прошу садиться. – Преемник пользовался бывшим моим столом, только с привычного места у окна мебель нынче отодвинули. Там теперь стояло кресло для посетителей, на которое орденец мне и указал. Вполне вежливо, но почему-то вспомнился допрос в столичной тюрьме Арахене.

– Воин Кетиль, я хочу поговорить об ученичестве Ри… Хрёдерика.

– Об этом после. – Наставник рыжего небрежно махнул рукой, будто я собирался рассказать ему городскую сплетню недельной свежести. – Я сам хотел прийти к вам, но из-за другой беды: город нужно очистить от опасных книг. Вы, как человек, причастный к делу секты Ждущих, должны это понимать.

Секта Ждущих. Два года назад ее адептов вылавливали по всей земле Фимбульветер. Люди эти решили, что Драконам для возвращения в Видимый мир нужна живая человеческая кровь. Кому-то из основателей учения попала в руки книга, созданная до прихода ледника, – сборник баллад, прославляющий Драконов, еще не ставших божествами. Выдернув всего одну фразу, Ждущие страшно исказили смысл «Соперника».

– Все опасные книги должны быть выявлены и уничтожены, – важно изрек Кетиль. – Я рассчитываю на помощь ваших родственников, людей, в городе влиятельных.

– Это приказ командора Орма? – еле смог выговорить я.

– Нет. Командор не может поспевать всюду и думать обо всем, потому воины Ордена вольны сами принимать правильные решения.

Правильные решения. Даже не сомневается.

Кабан не хищник, но считается самым опасным зверем юга земли Фимбульветер. Горе тому, кто хотя бы случайно ступил на тропу, проложенную раздвоенными копытцами: впав в неистовую ярость, вепрь будет гнать жертву, пока не настигнет. А потом убьет. Воин Кетиль так же не замечает преград для гнева своего.

Я не знал, что такое возможно: смотреть на человека и видеть прущую напролом клыкастую щетинистую тушу.

– Вам это должно быть хорошо известно. Ведь командор Орм приблизил вас, счел возможным поручать важные дела Ордена, даже несмотря на вашу связь с ведьмой…

Герда никогда не скрывала своей сущности. Я знал, что моя любовь – ведьма; знали об этом все близкие и друзья. Никто никогда не видел в этом ничего плохого или позорного, даже командор Орм. Дело не в обвинении Кетиля, а в том, с каким презрением и злостью он его произнес.

– К тому же, я слышал, она из приюта. Репутация тамошних воспитанниц известна.

– Воин Кетиль, – большого труда стоило мне, чтобы голос звучал ровно, не срывался от гнева, – хотя бы одно слово, оскорбляющее мою жену, и я вызову вас на поединок.

– Хеск Къоль, – широко улыбнулся гад, – возможно, вы не знаете, но члены Ордена не дерутся друг с другом, только против общего врага.

Рику я сказал оставаться дома, но мой бывший ученик явился в ратушу. Судя по тому, что чуть не получил распахнувшейся дверью да и знал слишком много, – подслушивал.

– Ларс, – страшным шепотом спросил рыжий, поспешая рядом мелкой побежкой, – ты Кетилю когда морду бить будешь?

– В полночь Магдрота[1 - Считается, что в ночь Магдрота, самую длинную в году, Драконы уходят на совет к Магту Изначальному, оставляя людей без поддержки и защиты. В этот день и особенно ночью нельзя затевать никаких дел. «В полночь Магдрота» означает «никогда».]! – огрызнулся я.

– А чего так долго ждать? – изумился наивный ребенок. – Но всё равно, когда пойдешь, мне скажи. Лучше бы капитану, но он орать будет.

Десятилетний Рик в роли секунданта… Так смешить народ мне еще не приходилось.

– Спасибо, я уж как-нибудь сам.

– Ну и дурак. А вдруг он свинчатку возьмет или нож вытащит? Как без свидетелей-то?

Я остановился. Фунсова теща, ну и нравы царят в сиротском приюте! Я не я буду, если снова не натравлю Хельгу и Оле Свана на это Драконами спасаемое заведение. И сам с ними пойду.

– Рик, – стараюсь говорить как можно спокойнее, – если я буду драться с Кетилем, то на дуэли. По законам чести, понимаешь? Никакая подлость при этом недопустима.

Бывший приютский сирота презрительно цыкнул зубом – ну-ну, мол, пустили белую росомаху в курятник переночевать.

– Ларс, он ведь про Герду плохое говорил?

– Да. Он ее оскорбил.

– Тем более врезать надо. Ты из-за меня не хочешь, чтобы он мне потом в отместку не пакостил? Так я к этому Кетилю больше не пойду. Опять на базаре работенку найду или еще что-нибудь придумаю.

– Это еще зачем?

– Ну, жалованья-то мне платить не будут; вам что, меня за так кормить? А в приют обратно нипочем не пойду.

Мне захотелось выругаться. Грязно, зло, словами, услышь которые Хельга, непременно устроила бы мне хорошую взбучку.

– Рик, ты только Гудрун ничего подобного случайно не ляпни, ладно?

Рыжий выразительно шмыгнул носом и кивнул.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Всё происходящее сейчас Рику ох как не нравилось. Знал же ведь: что-то будет! Хотя назначенный в наставники орденец сперва даже показался приличным человеком. Но раз Кетиль против Ларса, то Рик против Кетиля! Это даже в приюте так было: если кто-то к тебе по-доброму, так всегда бери его сторону. Сам Рик такого, чтоб хорошее делали, не помнил, но ведь говорили…

Чего там вышло между старшими, Хрёдерик так и не понял; ясно одно: Кетиль как-то обидел Герду, вот Ларс и вызверился. Къоль сказал: оскорбил. Слово пока неизвестное, но очень противное. А что она могла такого натворить, что про нее плохое говорят?

Ну да ладно, с этим и после разобраться можно. Главное, Герда для Ларса своя; значит, и для Хрёдерика будет. Не совсем, конечно: женится он только на Раннвейг, дочери хессы Хельги, но беречь и защищать Ларсову милаху – за этим дело не станет. Къоль и так справляется, но тетка Гудрун правду говорит: его б самого кто поберег. Ох и сложное и хлопотное это дело – друзья и семья! Но всё-таки с ними как-то лучше.

БЫЛО ДАВНО

Утром решали, как быть дальше. Следовать прежде намеченным путем с появлением Бранда стало если и возможно, то очень трудно; просто же предоставить мальчишку его судьбе совесть не позволяла.

– Отвезем домой, в Ольм, – решил Скъёльд, – не велик крюк. А там уже пусть семья разбирается.

Бранд попробовал вякнуть, что и сам доберется, но слушать его не стали.

Беда была в том, что теперь троим людям предстояло ехать на двух лошадях. Бранд снова хотел влезть со своим мнением – мол, добежит на лыжах – и опять не встретил одобрения: добегался уже.

Решено было, что мальчишка сядет позади Снорри: Скъёльд весит больше, да и единственному среди троих воину нужны простор и свобода движений.

Ехать и вправду пришлось недолго. Только до поместья Ольм путники не добрались.

Кони почуяли беду первыми. Всхрапнул и пошел боком скакун Скъёльда, испуганно замерла на месте смирная лошадка Снорри Эдла.

– Волка, что ли, чуют? – проворчал Мрачный, оглядываясь, и сам по-звериному принюхался.

Обычный человек, не отдавший дюжину лет воинскому ремеслу, вряд ли учуял бы его: запах железа, крови, выпущенных наружу внутренностей. Дух смерти.

– Держитесь на пару шагов позади меня, – велел Скъёльд спутникам, вытаскивая из ножен меч.

Если бы всадники успели выбраться из низины, то увидели бы их сразу – мертвые тела, лежащие на перерытом, красном от уже замерзшей крови снегу. Людей зарубленных, пронзенных стрелами, с размозженными головами. Обнаженных, жестоко обобранных: мародеры не только уводили лошадей и сани, они не гнушались ничем.

Живых тут быть не могло. Скъёльд хотел дать Снорри сигнал, что нужно убираться с гиблого места, но не успел – конь поднялся на дыбы, испуганный коротким, нечеловеческим каким-то вскриком.

Усмиряя скакуна, воин сжал его бока коленями, натянул повод. Быстро оглянулся. Бранд успел соскочить с седла, а то и просто свалился – одежда в снегу. Пошатываясь, словно тяжелораненый, брел он к распростертому телу женщины полуденных лет. Уже не кричал – выл, будто пес.

Скъёльд перегнулся с коня, отвесил мальчишке мощную затрещину и, ухватив за шкирку, бросил поперек седла. Уже посылая коня в галоп, махнул рукой Снорри Эдлу – поспешай!

В доме было холодно, пусто, нежило. Немногие оставшиеся его обитатели, те, кто не отправился в Бьёрнкрог и не ушел на хутора, приняли хозяйского сына и его спутников и попрятались. Может быть, к утру в этих стенах не будет никого. Мародеры, напавшие на караван, не могли не понять, что поместье Ольм осталось без защиты, и скоро заявятся сюда. А кому охота биться за хозяйское добро, когда самих хозяев уже нет?

Бранд спал тяжелым отравным сном – Скъёльд почти насильно напоил мальчишку крепким лавитом. Олъм кричал, рвался к погибшей матери. Хоть похоронить по-человечески! Да разве трое могут сделать что-нибудь для стольких мертвецов? Убитых погребет падающий крупными хлопьями снег.

– Спит малой? – Скъёльд шагнул через порог. Расстегнув застежку, скинул на пол мокрый от снега плащ. Сев у очага, протянул к огню ладони. – Всё. Похоронить я их не смог, но лица закрыл. Нечего здесь упырей плодить, и без того бед достаточно.

Всем известно: если глаза мертвого увидят солнце, он станет нежитью.

– Скъёльд, ты один управился?

– Нет, здесь еще остались несколько стариков – ни мародеров не боятся, ни самой смерти. Только не хотят, чтобы в доме, где они всю жизнь прожили, было гнездо кровососов.

– А кому еще место в мертвом доме?

Мужчины разом оглянулись. Бранд вошел в комнату, пошатываясь, и, не глядя на незваных гостей, двинулся к очагу. Сел на пол, обхватил колени руками.

– Когда на них напали, они были гораздо ближе к Ольму, чем к Бьёрнкрогу. Вернулись из-за меня.

Снорри молчал. Чего уж тут, прав мальчишка: беда случилась из-за его дурости и своеволия; останься он с семьей, и караван, разминувшись с мародерами, сейчас, возможно, уже приближался бы к Бьёрнкрогу.

Но теперь надо думать о живых.

– Едем дальше. – Скъёльд отошел от очага и поднял сброшенный плащ. – Утра дожидаться нельзя – гады могут припожаловать прямо на рассвете.

– Мародеры? – Бранд тоже вскочил на ноги. – Я остаюсь!

– Мстить будешь? – почти ласково спросил воин. – Один против…

Дружинник Хлодвига замолчал, прикидывая возможное количество врагов. В караване было больше двух дюжин человек, но окружили и перебили их быстро, никто даже не смог бежать. Пусть люди из Ольма не ждали нападения и чуть не половину из числа путников составляли женщины, дети и старики, но чтобы взять их в кольцо, потребно много народу.

С другой стороны, даже лучше, если злодеев много: большой отряд три человека заметят скорее.

Три? Мальчишка ерепенится, никуда из родного дома уходить не хочет. Оглушить и связать? А потом его куда? Тащить в Бьёрнкрог, зная, что при первой же возможности щенок сбежит?

Король Хлодвиг велел помогать слабым, но не гибнуть вместе с дураками.

Скъёльд Мрачный хотел рявкнуть, да погрознее, но его опередил Снорри – заговорил голосом тихим, даже вкрадчивым:

– Бранд, ты – вурд?

– Да, – растерялся мальчишка.

– Значит, твой род давал присягу служить королю Хлодвигу.

– Мой род погиб!

– Но ты-то жив. И жизнь твоя принадлежит государю. Сейчас каждый человек важен на рубеже.

– Что я могу? – горько спросил Бранд.

– Узнаешь в Бьёрнкроге.

– Но моя семья…

– Что проку им, если ты погибнешь? Живи, храни память.

– Зачем?! Всё равно помру, и вся эта память кончится!

– Чтобы этого не случилось, государь Хлодвиг повелел особым людям записывать правду обо всем, чему они будут свидетелями. Я научу тебя.

Бранд медленно, словно завороженный, кивнул. Может быть, и вправду ученым людям дана власть, недоступная простым воинам? Но сейчас эти двое будут слушаться Скъёльда Мрачного!

– Эй, хватит время терять! Не хотите, чтобы нас тут накрыли, как тараканов горшком, – ходу, пока сами памятью не стали!

Дальнейший путь, занявший несколько дней, был спокоен. С бандой мародеров удалось разминуться, больше никто не встретился. Ночевали на хуторах, большей частью безлюдных. Немногие жители, кто еще оставался в своих домах, настороженно расспрашивали: что происходит в земле Фимбульветер, есть ли надежда, что небывалая прежде зима наконец завершится, или же надо, пока не поздно, уходить к королю Хлодвигу, в новый город-форпост?

Снорри толковал с народом, объяснял, уговаривал, а вечерами сидел, склонившись над своими листками, записывал. Бранд пристраивался рядом с ним, и Эдл что-то тихо говорил, тыча пальцем в черные закорючки букв. Иногда мальчишка брал несколько листков и тоже начинал марать их чернилами.

Так было, пока путники не добрались до побережья.

Океан изменился так же, как и земля: прежде был прозрачно-зеленым, искристым, игриво ластился к берегу, нынче же стал холодным, безжизненным; только тяжелые, будто налитые свинцом волны волокли изломанные белые льдины.

Кто захочет жить в таком неприветливом месте? Но смельчаки нашлись.

Когда путники огибали длинную белую дюну, над берегом разнесся звонкий голос боевого рога – кто-то заметил чужаков и предупреждал своих.

Про побережников еще прежде, до прихода ледника, говорили как о людях суровых, смелых и сильных. Люди, растягивавшие на берегу сети на просушку, заметив всадников, отложили работу и встали плечом к плечу – не испуганно сбившаяся толпа, а грамотное, готовое к бою построение. Все рыбаки были при оружии. Скъёльд Мрачный подумал: будь он проклят, если на соседних дюнах не угнездилась по меньшей мере пара лучников. Они были и остались такими; даже к появлению чужаков, возможных врагов, отнеслись как к помехе, отвлекающей от действительно важного дела.

Скъёльд хотел привычно выехать вперед, прикрывая спутников, но Снорри остановил его:

– Я буду говорить.

Он спешился и пошел навстречу береговому жителю, отделившемуся от своих сотоварищей.

– Мир тебе, хессир Эдл! – сказал тот, поднимая руку в приветствии.

– И вам мир, люди Фьерхольма.

– Фьерхольма больше нет – океан взял его. Наша новая земля зовется Рёнкюстом.

Скъёльд Мрачный завалился спать, а Снорри сел беседовать с береговыми жителями. Бранд, подумав, пристроился рядом с Эдлом. Знал: вряд ли услышит доброе и веселое. Но раз уж решил, начать свою службу королю Хлодвигу с того, что представит государю рассказ обо всем, чему был свидетелем во время странствий, нужно стараться, смотреть, узнавать и запоминать.

Жители Рёнкюста пришли сюда с острова, где стоял прежде город Фьерхольм, ныне поглощенный океаном. Ведьма Стейнмунн ценой своей жизни выкупила у воды отсрочку, позволившую людям спастись.

Викар, предводитель нового поселения, поглядывал на Бранда с одобрением:

– Ты пиши, пиши, пусть о нашей Стейнмунн помнят. У нас тоже свой грамотей был, Трюггви, всё со стилом возился.

– Где он теперь? – быстро спросил Снорри. – Нельзя ли с ним поговорить?

– Кто ж его знает – где, – развел руками Викар. – Может, его уже на этом свете нет. После смерти Стейнмунн хотел с ней остаться на Птичьем, с трудом увезли. Теперь на сушу почти и не ступает: вернется – и снова на карбасе в океан уходит.

– А на Птичий остров сейчас попасть можно?

– Можно, – кивнул уроженец Фьерхольма. – Только людям там больше делать нечего.

На Птичьем острове – торчащем из холодных волн скоплении скользких скал – людям действительно было не место. От города не осталось и следа, одна лишь узкая высокая башня мрачно взирала на пустой океан. Что на этих проклятых камнях может быть интересного и полезного для короля Хлодвига и его подданных? Даже Снорри Эдл, сойдя с карбаса на неприветливый берег, не стал ходить и осматриваться, а засел у подножья башни и уже долгое время таращится на что-то в подзорную трубу.

Бранд потоптался рядом и решил от нечего делать пока что подняться наверх последней уцелевшей постройки. Оттуда и видно лучше, что ж наставник не сообразит? Но едва потянулся к почерневшей от времени двери, как на плечо легла тяжелая ладонь.

– Не надо тебе туда, – покачал головой Викар из Фьерхольма. – Оттуда мертвые уходили.

Вроде спокойно сказал, без угрозы, но не послушаться его было невозможно.

Помаявшись еще немного, Бранд вернулся к Снорри. А Эдл как будто только этого и ждал.

– Смотри туда! – указал он в сторону, куда, не отрываясь, глядел сам. – Видишь?

Сначала Бранду показалось, что там, между камней, багровеет большое пятно крови. Сколько же живых существ должно было погибнуть лютой смертью на этом проклятом месте, чтобы образовалась такая… лужа?

Но страх и отвращение тут же сменились безмерным изумлением: кровавое пятно зашевелилось, обрело четкие очертания. Сперва Бранду показалось, что меж камней поднимается рослый багряный человек с остроухой собачьей головой на могучих плечах, но вот за спиной у гиганта развернулись кожистые крылья, а то, что казалось потеком на камнях, оказалось гребенчатым хвостом.

– Это…

– Дракон, – кивнул Снорри Эдл. – Боюсь, что последний.

Бранд слышал о драконах – огромных крылатых ящерах, живущих на побережье, – но никогда их не видел. А тут – живой… Последний…

– Остальные давно сгинули, – молвил подошедший Викар, – а этот всё прилетает. Там, в пещере за пределами города, было их жилище.

Последний дракон, согнувшись, словно усталый старик, свесив передние лапы до колен, сделал несколько шагов и, взмахнув крыльями, взлетел. Оборвался вниз – вот-вот упадет на камни, но всё же сумел выровнять полет и устремился к небесам.

– Кто-нибудь бывает на Птичьем острове? – спросил Снорри.

– Нет. Мы не уйдем из Рёнкюста, но возвращаться сюда, на место, где был город, хотя бы ненадолго – слишком больно.

– Это хорошо. Не нужно, чтобы дракона видели таким, – властители этого мира не должны быть слабыми и немощными.

Бранд еще раз взглянул вслед дракону. Багряный ящер уже не был заметен в небе – то ли поднялся за облака, то ли всё же рухнул вниз. Но почему Снорри назвал крылатого властителем мира?

Добирались до побережья чуть ли не месяц, а с делом управились за один день. Только вернулись с Птичьего острова, как Снорри Эдл сказал, что пора обратно в Бьёрнкрог. Даже по земле лишние станды ехать не пожелал; принял предложение Викара, что люди Фьерхольма отвезут гостей на карбасе к заливу Суонвик, а там, если повезет, подойдут прямо к берегу, ежели нет – и по льду до суши брести недолго. До новой столицы так добираться быстрее и безопаснее.

Быстрее – может быть, а вот насчет безопасности наврали. Проклятое корыто вертелось на волнах, будто клецка в кипящей похлебке, и Бранду всякий раз, когда приходилось свешиваться за борт, казалось, что он сейчас так и макнется головой, а уж там, в сером ледяном океане, точно найдутся те, кто охотно закусит мальчишкой. Вон они, таращатся из-под воды. Обед свой юный Олъм им уже отдал, теперь они его самого на зуб нацепить не против.

Корабельщики же шлялись по карбасу, будто гвозди сапогами заколачивали, да посмеивались, что Слепая Хозяйка до сих пор считает их детьми-младенцами – вон как люльку качает.

Наконец добрались. Берег Суонвика оказался пустынным местом, только вдалеке возвышались два холма, на макушке одного из них была заметна постройка – хутор, а живой или покинутый, с такого расстояния не разобрать.

Снорри решил ехать туда.

Хутор, похоже, и вправду был оставлен. Никакого движения на вершине холма, ни одного следа рядом. Снег чистый, нетронутый. Белое поле.

И среди этой тишины и стылой пустоты…

– Здесь кто-то есть! – Скъёльд решительно перехватил повод лошади Снорри.

– Надо скорее уехать?

– Люди из клана Олъм тоже хотели просто сбежать.

Вздрогнули оба – и Эдл, и Бранд. Жестокая правда, но именно такие, бьющие наотмашь слова запоминаются лучше всего. И, может быть, однажды помогут этим двоим спастись.

– Нужно подняться на холм. Не на тот, на котором хутор.

Снорри согласно кивнул.

Холм, на который взобрались путники, был высокий, с крутыми склонами. Тот, что напротив, – более приземистый, округлый, его бок рассекала глубокая темная трещина; ну точно шлем воителя, расколовшийся от мощного удара.

И к трещине этой приближались живые. Изумрудно-зеленый дракон медленно, явно из последних сил, шел к холму и в лапах – на руках? – нес багряного сородича. Волочащиеся по снегу хвост и крылья сильно мешали милосердному ящеру, но тот упорно шагал вперед. Только у самой расщелины остановился. Вскинул голову. К небу, к проглядывающему сквозь тучи солнцу. Развернул багряного так, чтобы и тому было видно. Зеленому было тяжело, но он всё стоял. Драконы смотрели. Прощались.

Мир вдруг потемнел и поблек. Плотная снежная туча окончательно заслонила солнце.

Зеленый дракон неуклюже качнулся вперед и вместе со своей ношей скрылся в недрах холма.

– Они теперь будут жить там? – неуверенно спросил Бранд у Снорри.

– Если уцелеют. Похоже, холод убивает их. Драконы покинули Видимый мир, но оставили людям свое завещание. Знания, которые помогут людям выжить и, сплотившись вокруг государя Хлодвига, возродить королевство. Да пребудет с нами помощь Девятерых Драконов!

– Но… – Бранд недоуменно переглянулся со Скъёльдом.

– В Бьёрнкроге всё узнаете. Мы возвращаемся.

Глава 3

Глава 3

Рик собирался выскользнуть из дома незаметно. И если бы я не спустился на кухню за водичкой, ему бы это вполне удалось. Воспитанник Гудрун имеет полное право на свободу и важные дела, но не за полчаса до рассвета.

– Куда собрался?

– В ратушу, – ответил рыжий, целеустремленно протискиваясь мимо меня.

– Опять с дедом Юханом на звезды смотреть будете? – Наш новый архивариус оказался великим знатоком ночного неба и взялся объяснять любознательному Рику, что там и как устроено. Только созерцали старый да малый звезды обычно из храма Видена да и отправлялись туда вечером, в открытую, заранее предупредив. Что-то тут не так.

– Я это… – Очевидно, вспомнив, что хронисты никогда не лгут, Рик огорченно шмыгнул носом. – Я летопись из ратуши взял, почитать. А Кетиль узнал, разозлился. Живо, говорит, неси обратно, нельзя хроники домой тягать.

– И он прав. Но если живо, то почему ночью? Дня вам мало было?

– А Кетиль вчера рано ушел! Сказал, что сидеть и ждать меня он не будет, а завтра всё равно явится на рассвете, в тишине поработает, и я тоже могу встать пораньше, не переломлюсь, мне полезно, и вообще – впредь наука. А ключ от кабинета он всегда с собой уносит.

Мне даже немного завидно стало – похоже, воин Кетиль разыскал в городе что-то интересное, чему как хронист должен быть свидетелем. Но, может быть, он просто принадлежит к числу тех чудаков, кто заваливается спать чуть ли не днем, зато потом вскакивает до зари?

– Ну чего, – жизнерадостно продолжал Рик, – сейчас быстренько сбегаю.

– Ночью?

– А че? Это раньше ночью надо было хлыну бояться, а теперь вы с Гердой чудище убили, я читал.

– Нет слова «че». Что. Где читал?

– В хронике.

Сдается мне, я знаю, какого времени летопись наш проворный и любознательный утащил домой. Не зря Орм тогда в ратуше чуть не поселился. А что писать в прошитых томах дозволено только хронисту, так командору Ордена Багряного Дода ничто не указ.

Надо как-то исхитриться, чтобы подняться к себе и одеться, не разбудив при этом Герду.

– Сейчас вместе в ратушу пойдем.

Я правильно сделал, что пошел с Риком. С хлыной действительно было покончено несколько лет назад, других чудовищ в Гехте не водилось, зато патрули стражи, даже не дойдя до ратуши, мы встретили два раза. Приходилось останавливаться, называть себя и ждать, пока городские охранители придирчиво разглядывали нас в свете фонаря. Меня все знают прекрасно, да и ученик нового хрониста в Ратушном квартале хорошо известен, но появись дите на улице ночью в одиночку – его мигом доставят в караулку, а потом всей беспечной семье знатно попадет.

Спасибо капитану Оле Свану – бдительность и ответственность городской стражи выше всяких похвал.

На улице в этот час никого кроме патрулей не оказалось. Только когда вышли за калитку, почти сразу столкнулись с каким-то странным типом. Он явно направлялся к нашему дому, но, заметив нас с Риком, шарахнулся, как кот, и бросился прочь.

– Украсть чего-то хотел, высматривал, – со знанием дела заявил бывший приютский сирота.

Кетиля в ратуше не оказалось – то ли проспал, то ли изначально не думал приходить, решив просто проучить Рика.

Рыжий, горестно – будто прощался со счастьем всей своей жизни – вздыхая, поставил хронику на место. Ничего, придет время – прочитает. И этот том, и все прочие; что-то увлеченно, что-то со скукой. Летописи города большей частью не похожи на приключенческий роман. Разуметь это – тоже ремесло хрониста.

Мы почти дошли до дома, когда сзади из узкого проулка между домами раздался отчаянный женский крик.

Патруль встретился нам минут десять назад. Даже если стражники услышат, то, пока прибегут на помощь, подснежники уже разделаются со своей жертвой.

– Рик, прижмись к стене и стой на месте.

В проулке было темно: с одной стороны его ограничивала глухая стена аптеки, с другой – дом хессы Кёб с плотно закрытыми ставнями. Свет фонарей с улицы сюда не проникал, грабь – не хочу. В дальнем конце мелькнула тень в долгополом, расширяющемся книзу одеянии. Женщина спокойно повернулась и не спеша пошла прочь. И тут же кто-то наскочил на меня сзади, обхватил, толкнул к стене. Рядом возился второй. Ловушка!

Мне повезло, что проулок был слишком тесен для трех человек, а также что наскочивший вражина обхватил меня только одной рукой – второй пытался зажать рот. Со всей силы засадив ему локтем под ребра, я дернул сумку хрониста, подставляя ее под удар ножа.

Не профессиональные убийцы из гильдии. Обычная пьянь из кабака на Пятке, промышляющая случайными грабежами. Эти негодяи всегда бьют одинаково.

Короткая изумленная ругань стала свидетельством тому, что ухарь из подворотни не ожидал от жертвы сопротивления.

Я освободился, но что дальше? Проулок слишком тесен, чтобы орудовать здесь шпагой.

Нужно быстрее прорываться на волю. Тем более Рик там один.

– На помощь! Убивают!

Глотка у десятилетнего мальчонки оказалась луженой, а ноги, судя по удаляющемуся дробному топоту, – быстрыми. Капитан Сван такую тактику слабого – орать и убегать – одобрил бы. Вопли на миг стихли, зато раздался звон битого стекла. И сразу же из своего дома заголосила на всю улицу хесса Кёб, главная в нашем квартале сплетница и скандалистка:

– Ты что творишь, паршивец?! Да чтоб тебя…

Думаю, голосок соседки был бы слышен у самой ратуши, если б Рик не перекрывал его:

– Пожар! Набег!

По всей улице хлопали двери, люди выглядывали из домов. Громыхая сапогами и звеня оружием, к проулку спешила стража. Убивать меня стало несподручно. Подснежники рванули в ту же сторону, куда недавно скрылась их подельница.

– А ну, стоять!

Проход загородила плечистая фигура Оле Свана. Рик выглядывал из-под локтя капитана стражи.

Подснежники, услышав грозный окрик, припустили еще быстрее.

– Никуда не денутся, – прислушиваясь к удаляющемуся топоту, заявил Оле. – На параллельной улице прямо к патрулю выбегут, проворные наши. Пойдемте-ка и мы. – Он подтолкнул Рика в проулок. – Попасться сейчас на глаза хессе Кёб… неразумно. Надо же, с этой стороны ставни закрыты, а окна, выходящие на улицу, чуть ли не настежь; как не подсматривать, хотя бы и ночью. А ты ей стёкла побил, ай-яй-яй. Эх, Ларс, мало мне с тобой возни было, теперь два оболтуса! Нет, не видать мне спокойной старости!

Когда подошли к дому, я увидел, что в окне нашей с Гердой комнаты горит свет – то ли вопли хессы Кёб разбудили мою радость, то ли сердцем почуяла, что что-то неладно.

И надо было бы бежать скорее, а я стоял, замерев, и глядел на светящееся на втором этаже окно. Важнее всего для меня в этом мире – возвращаясь, видеть силуэт любимой в родном золотистом сиянии. Знать, что Герда меня ждет. Важнее всего…

– Подстроивший это нападение – полный дурак, – строго сказала Хельга. – При этом считает себя самым умным.

– И откуда ж такая прелесть к нам в город заявилась? – раздумчиво спросил Оле. – Явно ж не местный, подозреваю даже, что не из подснежников.

– Почему? – хором спросили Герда и Рик.

– Во-первых, ни один обитатель Пятки, – терпеливо объяснил капитан, – не станет покушаться на жизнь хрониста. Это закон! Наши головорезы плюют только на королевские указы, свои же правила для них нерушимы. Во-вторых, в Ратушном квартале не убивают, тем более на Замковой улице.

Не поспоришь. Вздумавшему шалить всего лишь в нескольких версе от дома первых людей Палаты Истины свои же голову оторвут, утащив прежде нарушителя порядка как можно дальше. Было, правда, дело пять лет назад, когда мы обнаружили на пороге дома убитого вора Рэва Драчуна, но того прикончил не человек.

А уж дурня, который посмел злоумышлять против ее любимого брата, хесса Къоль в покое точно не оставит. Нужны Пятке такие сложности?

– Это не обычные заезжие грабители, решившие зарезать в подворотне первого встречного. – Хельга оттолкнулась ногой от пола, раскачиваясь в кресле. – Ловушка устроена довольно грамотно, за исключением одного обстоятельства: никто не мог знать, что Ларс выйдет из дома именно в это время. Рик, Кетиль отчитывал тебя с глазу на глаз?

– Как же! – фыркнул рыжий. – Специально, похоже, дверь открыл и орал, как зарезанный, чтобы все слышали.

– Значит, о том, что перед рассветом ты отправишься в ратушу, знали многие.

– И кто-то из них, – поддержал Оле, – решил не только извести Ларса, но и обставить всё так, будто из дома его выманил орденец. Одного-то Рика твой брат бы точно не отпустил.

Хельга кивнула.

– Душа моя, ты сама в это веришь?

– Нет. Слишком уж сложно всё сочинено, чтобы не быть просто совпадением. Ларс, там было что-нибудь подозрительное? В ратуше или на улице?

Припомнив весь наш поход, я рассказал о встреченном чудиле. Родственники-истинники многозначительно переглянулись.

– Я бы на месте обывателя ночью тоже бегом бежал от всякого, кто не носит формы патруля, – заметил бравый капитан.

– Идти перед рассветом выманивать Ларса из дома? – Хельга пожала плечами. – Он не один живет. Легче было дождаться, пока брат выйдет гулять с собакой. Если только опять же – подвести кого-то под подозрения.

– Да кому он нужен, этот Кетиль, кроме своего Ордена! – не выдержал я. – А с храмом Дода бодаться – костей не соберешь.

Оле Сван сделал свирепое лицо: не перебивай старших! Особенно в присутствии младших.

– Вполне возможно, но… Значит, так, брат. – Хельга снова оттолкнулась ногой от пола, кресло заскрипело. – Мы, конечно же, этого дела так не оставим. И заезжие фокусники нам тут не нужны, своих девать некуда. Тебе залезать в сундук и запираться изнутри необходимости нет, но всё же ходи осторожно. И хорошенько подумай, кому ты мог перебежать дорогу.

– Понятия не имею.

– Ларс, ты ведь знаешь, кто и почему. – Герда сидела на кровати, обхватив руками поднятые колени. Такой пушистый мягкий комочек, только лицо сердитое и даже гневное. – Вспомни, что случилось два дня назад.

Мы с Гердой так и не приучились чинно ходить под руку, даже наша короткая жизнь при королевском дворе ничего не изменила. Если я и подставляю законной жене согнутый локоть, всё равно ладонь ее скоро соскальзывает и оказывается, что мы, опустив руки и переплетя пальцы, идем, касаясь друг друга плечами. Впрочем, о предписаниях этикета мы задумываемся редко.

Брели, как в самом начале знакомства – неосознанно выбирая самые тихие и пустынные улицы и самый длинный путь, лишь бы продолжить время встречи.

Переулок Умников – один из особо мирных и безлюдных. Тем более странно было увидеть тут скопление народа. Даже трое стражников присутствовало. Здесь явно разгорался скандал, грозящий перейти в драку. И где – возле лавки букиниста Магнуса Бёрна.

Сам книгопродавец стоял, широко раскинув руки, на пороге своего заведения, а напротив него рыл землю копытом… нет, конечно, но очень похоже… воин Кетиль.

– Я знаю, что ты прячешь у себя опасные книги! – Короткий палец орденца указал на букиниста.

– Сектант! – взвился над стоящей поодаль группой людей визгливый вопль.

Горожане обеспокоенно задвигались, запереглядывались.

– Выдай их сам или позволь войти в твою лавку.

– Нет.

Хеск Бёрн с надеждой оглянулся на стражу, но городские охранители только тоскливо топтались на месте. Да, букинист Магнус хорошо известен в Гехте и о нем можно сказать только доброе, но разве может быть неправым служитель Дода Истребителя Зла? Ветераны стражи справились бы в одно мгновение: разобрались, навели порядок, всех успокоили; но кто станет посылать опытных воинов на мирные улицы, тем более днем?

– Именем Дода Беспощадного! – Кетиль смотрел не на стражников, а на собравшихся горожан.

И толпа, пока еще небольшая, угрожающе качнулась вперед. Обычные люди, соседи наши и Магнуса Бёрна, те, с кем привычно здоровались при встрече, думали, что знаем их.

– Герда, оставайся тут.

Букинист стоял на ступенях, ведущих к лавке, а Кетиль – прямо напротив него на мостовой. Мне едва хватило места втиснуться между новоявленными врагами.

Рукав ползет вверх. Если кто-то и увидит тарг, не поймет, что это; знает только адепт Багряного.

– Именем Дода Справедливого.

Во взгляде Кетиля ожидание и явное изумление. Орденцы делают одно дело; почему же я сейчас встал против него, а не рядом? Впрочем, что взять с мальчишки, неразумного щенка, хотя бы и наделенного властью?

– Именем Справедливого, Защитника Людей. – Дода Беспощадного редко называют этим именем; кажется, оно почти забыто. – Виновен ли этот человек, Магнус Бёрн, в чем-либо, решит Орден.

Орм меня на воротах повесит. Заняться самой могущественной в земле Фимбульветер организации больше нечем, кроме как проверять содержимое лавки какого-то провинциального книготорговца. Но сейчас и после, до тех пор пока Орден не вынесет свое решение, хеска Магнуса никто не посмеет тронуть – жизнь и доброе имя букиниста будут принадлежать храму Багряного.

Когда командор вручил мне тарг, он сказал, что служение мое Ордену будет заключаться в том, чтобы узнавать о появлении отреченных книг, разбираться, находить истину. И защищать тех, кто невиновен. Книги и людей.

Можно, можно было устроить всё проще и умнее. Но я сделал то, что первым пришло в голову: я ведь тоже не ветеран стражи, растерялся.

Думаю, что если бы Кетиль мог меня убить – прикончил бы на месте.

Но адепт, глядя на тарг, просто сказал, как сплюнул:

– Мы поняли волю Дода.

Повернулся и пошел прочь. Магнус Бёрн сердито захлопнул за собой дверь лавки. Опомнившиеся стражники уговаривали горожан разойтись.

Я хотел одернуть рукав, чтобы прикрыть тарг, и только тогда понял, что Герда крепко сжимает мою ладонь.

– Счастье мое, это была всего лишь ссора. Купцы в караванах бранятся куда яростней. Если бы по такому поводу убивали… Да у Тароватого Ханделла давно не осталось бы ни одного прихожанина. И вообще, города бы опустели.

– Ты не просто помешал Кетилю, влез в его дела, ты прилюдно заставил адепта Дода подчиниться. Он злой, такие люди не прощают обид.

Мне не нравится, как сосредоточенно и жестко, не мигая, смотрит Герда прямо перед собой. Что там? Стена. Еще немного, и из нее мелкие камешки посыплются.

– Герда, Кетиль – орденец. Он не стал бы…

– Уничтожать собрата?

– Действовать столь прямо и нагло.

– Ларс, во что ты опять ввязался? Везде надо нос сунуть! Вот в него однажды и получишь!

– Поцелуй? – с готовностью подставился я.

– Вот дурной! – Моя радость возмущенно взмахнула руками, но я состроил такую умильно-молящую физиономию и даже голову к плечу склонил, как это делает Вестри, что она не выдержала и прыснула, а потом и вправду прижалась губами к моей переносице. Так-то лучше.

Но рано я радовался: любимая не успокоилась.

– Ларс, я серьезно. Ты когда-нибудь повзрослеешь? Рик и тот ведет себя солиднее!

Осторожно придвинувшись вплотную, я обнял Герду.

– Не поверишь, но однажды я даже состарюсь. А сейчас… Хельга права: слишком всё ненадежно, чтобы быть кем-то продуманным планом. Но мы разберемся.

– А может быть, – положив голову мне на плечо, Герда накручивала локон на палец, – разберутся Оле и Хельга, мастера? А ты не станешь лезть вперед патруля в темную подворотню? Или просто уедешь на время, в Къольхейм или – ладно уж – в Мёнлус?

Точно, что-то происходит. Если уж Герда согласна отпустить меня одного, и тем более в замок Мёнлус… Она очень хорошо относится к моему другу Харальду Вермъеру, но в его херреде я вечно нахожу приключения на свою голову. Или они меня находят.

– В Гехте тебе всё равно сейчас делать нечего, а понадобишься Ордену – Орм тебя везде найдет.

– Будет и Къольхейм, и Мёнлус. Вместе поедем, чуть попозже. Герда, я не могу сбежать.

– Можешь, но не хочешь.

– Когда командор Орм вручил мне тарг, я эту штуку принял.

– Ты не просил об этом.

– Ты тоже не хотела ведьминской силы.

– Я-то как раз просила. Мне нужна была помощь воды, и я знала, что за это придется расплачиваться. Всё честно.

– Я давал клятву служить городу и королевству.

– Мне ты тоже много чего обещал.

– В следующий раз сковородкой встретишь?

– Да. А прежде доберусь до Орма и Хегли Секъяра, чтоб неповадно было тебя во всякие авантюры втягивать.

Чудные дела творятся нынче в земле Фимбульветер: еще несколько лет назад Герда мышь из-за печки пожалела бы выгнать, а сейчас с кухонной утварью ратится на первых людей земли Фимбульветер. Так дела пойдут – мне жена любимая и носа из дому высунуть не позволит.

– Зато теперь у меня есть шанс окончить свои долгие дни канцлером королевства или командором Ордена Багряного Дода. И ты наконец сможешь мной гордиться.

– Дай руку.

Тонкая нитка обхватила палец. Ведьмы сплетают время в колечки; порвется такое, и появится у владельца несколько секунд, а то и минут, чтобы успеть спастись, переменить судьбу.

– Вот так. – Нежные пальцы скользнули вверх по ладони, в рукав, оглаживая запястье под металлическим браслетом тарга. – Теперь и у меня будет время подумать, хочу ли я встретить старость женой командора, хессой канцлершей или, что лучше всего, простой горожанкой, любящей своего мужа.

БЫЛО ДАВНО

Крепость у Барсова перевала еще возводилась. Недостроенная башня торчала за стеной нелепой культяпкой, но в небе над ней уже реял штандарт с серебряным драконом, пламя изрыгающим.

С огнем всё понятно: рядом недавно обнаружены залежи горючих кристаллов, которые вполне могут стать единственным доступным источником тепла и света. Если король не возьмет место сие под свою руку, желающих сделать это найдется предостаточно.

Но главное – дракон.

Это новый символ. Ледник раздробил и перемешал прежние устои; старые богатства и знатность теперь значили мало. Хлодвиг ценил только своих сподвижников – отважных, деятельных, самоотверженных, готовых отдать всё ради блага земли Фимбульветер. Они не искали награды, но государь отличал их правом на герб с крылатым ящером.

А еще Девять Драконов – хранители и божества земли Фимбульветер.

Бранд усмехнулся: быстро же вера в могущество и благость чешуйчатых завоевала умы и сердца людей. Культ Девятерых приняли менее чем десять лет назад, но даже люди пожившие, все свои годы молившиеся прежним богам, теперь почти не думают о них, а если и вспоминают, то исключительно непочтительным словом. Бранд сам слышал на базаре, как одна баба в сердцах обозвала чем-то не угодившего ей мужа фунсом облезлым. Путь в гору долог, зато скатиться вниз по склону можно в одно мгновение.

А ведь ни король Хлодвиг, ни канцлер Эдл никому новой веры не навязывали, всё сделала книга. То есть вначале, естественно, постарались люди. Собранные Снорри ученые и мастера торопливо, но подробно записывали знания прежнего, гибнущего мира; печатники днями не отходили от прессов, делающих оттиски страниц. Тому, чтобы получить как можно больше экземпляров новой книги, уделялось не меньше внимания, чем строительству молодого города. Зато теперь «Завещание Драконов» есть в каждом доме. Даже сейчас хронист Бранд Олъм везет дружинникам Къольхейма несколько экземпляров.

Люди верят, что могущественные и милосердные крылатые, оставившие столь полезные советы, и поныне незримо наблюдают за этим миром и заботятся о нем, они достойны поклонения.

Прав учитель Снорри Эдл: людям незачем видеть и вспоминать настоящих ящеров.

– А, явился! Вовремя ты, – поприветствовал хрониста Вебранд Къоль, протягивая руку.

Так, стискивая друг другу запястья, здороваются только равные с равными. Къоль был старше Бранда лет на десять, но в Бьёрнкроге, у короля Хлодвига, это значения не имело.

– Вовремя успел, – повторил Вебранд, – на перевале неспокойно.

Никто толком не знал, что происходит по ту сторону горных хребтов. Когда наступал ледник, многие люди, вопреки призыву государя Хлодвига приходить к нему в новый город Бьёрнкрог, устремились на юг; о тех, кто ушел за перевалы, никто больше ничего не слышал. Также не вернулся ни один из охочих людей, позже посланных королем на разведку. Собирать же войска и лезть вслепую через холодные неприветливые горы в край, где, возможно, и жить-то не получится, неразумно.

А еще была нечисть. Она всегда чует трудные времена. Из горных расщелин выползала такая пакость, что и сказать противно. Безмозглые каменные великаны-стурмы неудержимо двигались вперед, давя всё и всех, попавшихся на пути; обосновавшиеся в заброшенных замках тевсет заманивали неосторожных странников; поднимались по ночам из-под снега упыри. Вся эта дрянь бесчинствовала по эту сторону гор; а что будет, если поналезет новая?

Дружинники Вебранда Къоля готовы были встретить любого врага.

Хронист удивился тому, что в Къольхейме, помимо воинов и строителей, были женщины и дети.

– Каждый пришедший сюда будет сражаться за благополучие и спокойствие земли Фимбульветер, – объяснил Вебранд, – но если бойцы знают, что за спиной их семьи, – встанут насмерть. Идем, мы только хрониста и ждали.

Люди, словно были предупреждены заранее, подтягивались к известному им месту в стенах крепости.

Здесь лежал большой серый валун, на макушке его чернела щель. Выглядела она необычно: будто камень не просто треснул, а кто-то вонзил в него клинок или коготь, раскаленный настолько, что гранит расплавился, но после застыл снова.

Люди Къольхейма молча встали на некотором расстоянии от валуна, сомкнув живое кольцо.

Вебранд с мечом в руке шагнул к камню:

– Тут рубеж нам, клану Къоль. Честью и кровью своей клянемся: за него не отступим.

Воздев клинок над головой, витязь вогнал его в щель в граните.

Нападение случилось перед рассветом, в самую глухую пору.

При свете звезд и редких факелов нельзя было понять, кто устремился к стенам крепости, ясно было одно: это люди, и пришли они не с добром.

Однако и за стенами Къольхейма собрался народ неслучайный. Как только прозвучал зов сигнальной трубы, воины проворно, но без суеты заняли каждый свой пост на стене, приготовились к обороне.

И только у Бранда не было заранее оговоренного места. Олъм хорошо владел оружием и был при мече, но хронист не сражается: он должен увидеть, запомнить и записать всё, а значит, быть всюду.

Бранд был собой недоволен: он участвовал в битве, но не видел ее.

Помнил, как вздымались и опускались мечи и топоры; как крутой кипяток, выплеснутый из котлов, смывал вниз лезущих на стену людей. Помнил страшные, ощеренные лица врагов и соратников; предсмертные крики павших и яростную брань живых; запах крови, вонь рассеченных потрохов; тянущую боль в уставших плечах и спине, заливающий глаза пот. Как равнодушно смотрели с неба звезды и реял между ними кажущийся серой тенью штандарт Къолей. Помнил ураган боя, волочащий его по мокрым камням. Помнил всё, но ничего не мог записать в хронику. Он даже не знал, с кем сражался этой ночью.

А они никуда не делись из-под стен – косматые немытые люди, облаченные в одежду обычную, но слишком уж потрепанную, грязную и засаленную. Откатились от Къольхейма ближе к перевалу и расположились там лагерем, ждали чего-то.

– Новые какие-то, – сказал стоящий рядом с Брандом защитник Къольхейма. – Раньше с той стороны люди толпой не лезли. Тихо-то у них как. Дрыхнут до сих пор, что ли?

Снова запела труба. На этот раз сигнал был другой – не тревога и не начало битвы, а переговоры.

Из лагеря к крепости двинулось несколько человек, один верхом и пешие следом. Вождь со свитой?

Обычно благородные вурды не дерут глотку сами, их слова передает какой-нибудь детина поголосистей. Но предводитель защитников цитадели решил по-другому.

– Я – Вебранд Къоль, волею короля нашего Хлодвига защитник Барсова перевала и Горючих пещер. Кто вы? Если хотите с миром пройти в землю Фимбульветер, мы пропустим женщин, детей и стариков. Мужчины могут остаться в Къольхейме в моей дружине или уйти обратно.

Пришельцы издевательски рассмеялись. Вперед выдвинулся тот, кто был верхом.

– Женщины и дети? Мы заберем ваших!

Предводитель набежчиков вскинул к небесам короткий жезл, увенчанный каким-то круглым белым предметом, и закричал. Ничего ни человеческого, ни даже привычного не было в этом пронзительном вопле, даже лошадь чужака испуганно шарахнулась в сторону. И тут же в ответ ему прозвучал такой же крик, но многоголосый. Из кривых войлочных шатров, в каждом из которых, казалось, с трудом могут поместиться два-три человека, выскочила тьма набежчиков. Словно лавина, понеслись они к стенам Къольхейма; их было гораздо больше, чем защитников Барсова перевала. А крепость еще не была достроена.

Сразу несколько крючьев вцепились в гребень стены. Треснули под ударом тарана не укрепленные как должно ворота. Но дружинники уже поджидали там врагов – знали, что полягут все, но каждый уведет с собой хотя бы одного супостата. Мертвые тела завалят вход в крепость.

Только сейчас до конца понял хронист жестокую мудрость Вебранда Къоля: за свои семьи воины будут сражаться до смерти и даже после нее, не отступят.

Сам вурд стоял на стене, как скала, смахивая нападающих длинным мечом, и, отогнав врагов хоть на миг, трубил в рог. Рев этот был недолгим и не отличался благозвучностью, но услышав его, дружинники знали: вождь жив и Къольхейм не пал.

Яростно метался в небе серебряный дракон, будто сам рвался в битву.

Это была первая оборона Къольхейма.

Весь кусок коры серого дерева был усеян мелкими темными пятнышками. Бранд машинально провел по нему ладонью, но поздно – кровь засохла. Может быть, так оно и лучше, иначе бы размазалась.

Къольхейм приходил в себя после битвы. И, наверное, победы. Или этим гордым словом можно назвать только бурное ликование по поводу посрамления врага, когда унылой толпой стоят пленные, а неподалеку складывают в кучу захваченные трофеи? Сейчас нападавшие поняли, что крепости им не взять, и, развернувшись, ушли обратно за перевал. Всё стало как прежде. Только убитые с обеих сторон этого уже не узнают.

Летописец снова взглянул на лист с кривыми строчками. И уже не ладонью захотелось провести – ударить кулаком.

Снорри Эдл сказал: «Ты хронист. Пиши правду».

И Бранд писал. Загнав клинок в ножны, потому что меч мешал держать перо. Пробирался безоружный вдоль стены, озирался, замечал всё, что до?лжно будет знать и помнить потомкам об обороне Къольхейма.

Сколько раз чужой меч или щит прикрывал его от вражеского удара?

Одна из прилетевших из-за стены стрел пронзила кипу листов из коры серого дерева. Хронист сердито выдернул наконечник.

А потом вдруг понял, что писать про битву больше нечего.

Бранд стоял, пошатываясь, на скользкой от крови и растаявшего снега стене и никак не мог отвести взгляда от пустых, застывших глаз женщины, которая, обхватив руками округлившийся живот, сидела рядом с телом убитого мужа. Об этом тоже надо было написать в хронике. Потомкам для известия.

Глава 4

Глава 4

Мне сильно не хотелось общаться с собратом по Ордену, но я всё же пошел к Кетилю и спросил, какие именно зловредные манускрипты он имеет в виду. Почему решил, что они появились в Гехте? Никакого вразумительного ответа, кроме довольно ясных намеков на то, что всякий книжник изначально скрытый смутьян и колдун, я не добился.

Хеск Бёрн и Хрорик Веръяс тоже ничего путного не сказали.

Старый букинист заявил, что я и сам прекрасно знаю содержимое его лавки, и не без ехидства предложил порыться там еще раз; если найду что-нибудь опасное и противозаконное – хеск Магнус даст пряник.

Глава же Университета рыкнул, как медведь, и предложил послать спятившего от безделья орденца идти зимними горами, а потом попросить хессира нашего бургомистра всё же написать в королевскую канцелярию, чтобы прислали наконец нормального хрониста. Он бы, Хрорик, сам всё с Тюкертом обсудил, да времени нет.

Рик заявил, что в ратушу больше не пойдет, а когда я попытался воззвать к его совести, сказался больным и нажаловался Гудрун. Бывшая нянька меня чуть в котле не сварила, а потом лично отправилась к хессиру Тюкерту и выбила для ученика хрониста неделю, свободную от присутствия в ратуше.

В городе было спокойно, но неладно. Так случается порой в погожее зимнее утро: всё хорошо, солнце сияет с чистого неба, но что-то давит, томит; промучаешься до вечера, а там вдруг сразу всё затянет мглой, завоют метели, и станет по-настоящему тошно, настолько, что хоть к тиллам в Безмолвную Бездну живым кидайся.

Даже у Герды в оранжерее тамошние дамы оставили разговоры о том, кто за кем ухаживает да когда свадьба, и шептались о зловредных книгах.

Снова вспоминали, как стража и орденцы вылавливали Ждущих.

Народ не ходил толпами ни в Палату Истины, ни в храмы Драконов, ничто не менялось в жизни города или нашей семьи, но чувствовалась во всем напряженность перетянутой струны – еще один поворот колка, и порвется.

Не порвалось. Ждали плохого, судачили о нем, но, не дождавшись за неделю, как-то разом успокоились. А потом и вовсе плюнули.

Разве стала бы хесса Къоль невозмутимо проезжать по утрам в Палату Истины, а вечером – домой, если бы в городе творилось какое-нибудь непотребство? А муж ее, капитан стражи, чем занят? Да как всегда – молодняк, будущих охранителей, на плацу гоняет. В патруле ночью был? Как будто он раньше за порядком на улицах не следил! Драку еще у храма Ханделла разнимал, тоже привычное дело.

Не-ет, если уж такие люди, которые наверняка всё знают, спокойны, то точно всё в порядке. Ну и хвала Драконам.

Хронист новый опять суетится? Так может, ему, как запойному пьянице, то, чего нет, мерещится. Одни зеленых фунсов по стенкам ловят, а этот, эвон, на запретные книги охотится.

Я подумал: какую почтительную боязнь испытывают люди перед храмом Багряного Дода и его служителями вообще, но стоило одному орденцу надолго поселиться в городе – и к нему уже относятся просто как к неприятному, вредному соседу. Ставшее обыденным не страшно.

Считается, что все мерзости, все злые деяния творятся ночью, чаще всего в полночь или в глухой час перед рассветом; а что плохое может случиться днем? Визит в наш дом воина Кетиля, например.

– Хеск Къоль, – процедил собрат по Ордену, глядя на меня, как кхарн на ворону, – вам известно, что хранится в Длинном доме на территории Университета?

Известно, известно. Длинное здание, похожее на кхарню, но с рядами окон по каждой стороне, воздвигли еще во времена Эйрика Гехта, основателя города и Университета, специально, чтобы хранить там ветхие и устаревшие учебники, а после стали подсовывать на полки работы студентов. Сам первый ректор, согласно легенде, до одержимости трепетно относился к любому печатному слову, а его преемники быстро сообразили, что купцы охотно будут брать по бросовой цене для обертки, подложки и розжига даже исписанные листы; зачем выкидывать, лучше накопить побольше и продать.

Только Кетилю это показалось подозрительным:

– Целому зданию не могут найти более достойного применения? Я должен проверить, что там хранится. Вы пойдете со мной, дабы никто не имел возможности заявить, что действия члена Ордена неправомочны!

Кетиль хочет найти среди старых листов отреченную книгу? Ух, как же сильно хочет! При этом боится, что если мечта его сбудется, народ решит, будто сам орденец пакость и подсунул. Хельга и Оле точно просто так не поверят после того, что? адепт Дода уже умудрился натворить. Нужен свидетель, да какой! – бывший хронист, который ни слова соврать не может. О том, что ему, летописцу нынешнему, полагается такое же доверие, Кетиль то ли не догадывается, то ли не знает.

Что ж, придется пойти с ним. Это проще, чем доказывать, что никаких дурных мыслей университетский люд не имеет, что Длинный дом легче использовать по его изначальному назначению, чем перестраивать, морочиться с отоплением и вентиляцией. Что ж до всего остального… Помолился бы, что ли, воин Кетиль Леге Милосердному и Мудрому Видену, чтобы избавили его от дурацких идей. Однако людям вслух такого не советуют.

Испросив разрешения у ректора Хрорика Веръяса, мы отправились в Длинный дом; Рик, естественно, увязался следом.

На месте Кетиль явил нам чудеса мудрости и трудолюбия: принялся стаскивать с полок тома, покрытые вековой пылью, и пролистывать каждый. Ну-ну, Виден в помощь. Рик с восторгом наблюдал за окутанным серым облаком учителем, а я от нечего делать побрел вглубь Длинного дома. Предполагается, что чего-либо интересного тут быть в принципе не может, но не стоять же просто так.

Совсем недавно в забитом всякой ерундой хламовнике, тоже, кстати, на территории Университета, я отыскал единственную подлинную хронику времен Карла Проклятого и считавшуюся бесследно исчезнувшей стальную корону короля Хлодвига.

Необычное нашлось и здесь: квадратный люк в полу, закрытый металлической крышкой с вделанным в нее кольцом. Такой просто обязан вести в тайный подземный ход.

Оглянувшись на Рика с Кетилем, я осторожно потянул за кольцо. Крышка чуть подалась, но чтобы поднять ее, нужно приложить гораздо больше усилий. Не заперто, просто петли давно не смазывали.

Да и кто будет ухаживать за ними? Думаю, ход давно забыт; даже студенты, если и заходят в столь скучное место, как Длинный дом, вряд ли забираются в этот заваленный хламом угол.

Мощный чих сотряс стены. Кетиль, красный, как солнышко на закате, стоял, широко разведя руки, и хватал воздух ртом.

– А-а-апчхи!

Новые клубы пыли поднялись в воздух. Адепт Дода повернулся и, пошатываясь, устремился прочь из здания; похоже, плохо его дело.

– Рик, присмотри за наставником!

Рыжий понятливо кивнул и, хихикнув, тоже выскочил за дверь. В случае чего приведет немощному помощь с медицинского факультета.

Кетиль – неприятный тип, но, надеюсь, всё с ним обойдется, продышится. Ну а я, пока тут один, всё же посмотрю, что это за люк в полу.

Крышка подалась, стоило только рвануть посильнее. Приспособления, от которых зависят спасение, жизнь, редко приходят в негодность, даже если за ними нет должного ухода.

Вниз, в темноту вели стертые ступени; похоже, строители тайного хода воспользовались работой мастеров прошлого.

Я не собирался лезть под землю. В катакомбах, протянувшихся под Гехтом, бывать уже приходилось, ничего там хорошего нет, а отправляться вниз без огня и хорошей крепкой веревки – и вовсе себя похоронить.

Больше в Длинном доме делать было нечего. Сквозь маленькое, давно не мытое окошко я видел, как адепт Дода сидит в снегу и отмахивается от топчущегося рядом Рика. Кетиль сейчас вряд ли захочет сюда вернуться. Можно идти домой.

Сзади раздался звук разбитого стекла и сразу – эхом – еще один. Кто-то раскокал окно и бросил в него…

Толстая, липкая на вид колбаска валялась на полке со старыми тетрадями, а конец торчащего из нее короткого шнура шипел и плевался искрами, уже успевшими поджечь ветхое содержимое Длинного дома. Этот предмет сразу узнает любой рудознатец: в клане Къоль издавна лепили мины из гремучей смолки, чтобы взрывать камни, которые не берет кирка. Заложить заряд в пробитые шурфы, поджечь тщательно отмеренный длинный фитиль, а дальше – отбежать и залечь; потом выгрести образовавшееся после взрыва каменное крошево.

У этого заряда был слишком короткий фитиль.

Я еще успевал схватить «подарок» и швырнуть его в окно. В город. Рик и Кетиль на улице, в Длинном доме часть силы взрыва примут на себя стены.

– Ложись! – крикнул я, срывая голос, и, дернув крышку люка, прыгнул мимо лестницы вниз, в темноту.

Подвал Длинного дома был очень глубоким; упав, я ударился настолько сильно, что потерял сознание.

А еще здесь было темно, как в закрытой печной трубе. Сходство усиливал запах гари: кора серого дерева вспыхивает скоро, но горит долго и дымно, а наверху ее было более чем достаточно. Вряд ли я бы тут угорел, но надышался отравленным воздухом изрядно – горло драло, глаза слезились, даже когда были закрыты.

Я зашарил руками вокруг себя, пытаясь отыскать лестницу. Лезть наверх сейчас нет смысла – там наверняка догорают остатки содержимого Длинного дома, а крышка люка раскалена, – но нужен же ориентир на будущее. Будущее. Сколько мне тут сидеть? Даже если Рик и Кетиль уцелели – а они уцелели! – и расскажут, что я был в доме, вызволять меня будут долго. Если вообще возьмутся, а не решат, что непроворного бывшего хрониста разорвало взрывом в клочья.

Другого занятия, кроме как исследовать место заточения, у меня нет. Можно заодно постараться устроиться поудобнее.

Переползая на коленях с места на место, я пару раз чувствительно приложился лбом о какие-то выступы, а потом подо мной вдруг перевернулась каменная плита, и я полетел еще ниже. Наверху чуть слышно хлопнула вставшая на место крышка.

Песец облезлый! Стоило подумать, что Университет основан вскоре после Смуты, строили его люди знающие и бывалые; даже если они использовали для тайного хода уже существующие подземные туннели, без рукотворных ловушек и секретов дело не обошлось. Осталось понять, куда угодил я.

Я слышал, что в некоторых подземных ходах устраивали такой нижний ярус, последнюю надежду для беглецов или ловушку для висящих у них на плечах преследователей. Лестницы здесь нет и быть не может, этим путем не возвращаются.

Если это западня, то так и преставлюсь в закрытом каменном мешке; если же – часть тайного хода, он должен иметь продолжение, и не в виде какой-нибудь крысиной норы.

Но лезть туда очертя башку, просто надеясь на удачу, не буду. Привалившись спиной к холодному камню, я прикинул свои шансы на спасение.

Честно признаться, надежда на то, что, не зная дороги, во тьме кромешной я выберусь из подземного лабиринта, была крайне мала. Как и на то, что меня отыщут на втором уровне подвала, скорее всего находящегося сейчас под остывающими после пожара руинами. Я идиот: надо было не самому сигать в подпол, а бросить туда заряд и, опустив крышку люка, бегом бежать на улицу – защита от взрыва получилась бы много лучше.

Однако нужно что-то делать, пока собственное тело, измученное холодом, голодом и жаждой, не стало мне главным врагом. Решать быстро, пока против меня одно только время. Но ведь его хозяин, Магт Изначальный, считается покровителем не только правителей, но и хронистов… Я знаю, что Прозрачному Дракону, так же как и его сородичам, нет никакого дела до судеб людей, но когда ты один и не видишь пути, так хочется верить в чью-то заботу и поддержку…

Сложив руки на коленях, я уронил на них голову. И сразу же к переносице прижался холодный ободок брачного кольца.

Герда! Думает, что я погиб. Как же она теперь будет?..

А еще Хельга, Оле Сван, Гудрун, Рик, Вестри и Ским. А потом черная весть дойдет до Къольхейма, Рёнкюста, Бьёрнкрога и замка Мёнлус, узнают мои родители, весь клан, друзья. Командор Орм возмутится такой бездарной смертью.

Ларс Къоль, совесть у тебя есть, столько народу огорчать?

Ради этих людей, ради моей Герды я преодолел Фунсовы Рога, выберусь и теперь.

Я снова зашарил по стене, и ладонь почти сразу провалилась в пустоту – оказалось, я рассиживался всего в паре финге от просторного коридора. По предыдущим скитаниям по катакомбам я знал: наверх ведет много лестниц и туннелей, выход из которых незаметен снаружи; уж на какой-нибудь да повезет набрести. В конце концов, я обещал Герде, что помру от старости; это не больно романтично, но слово держать надо.

Я не знаю, сколько часов, а быть может дней, провел в лабиринте: под землей время течет по-другому, особенно в темноте. Мне уже приходилось бродить в катакомбах под Гехтом, я хорошо изучил тайные ходы Къольхейма, но всегда прежде у меня был хоть какой-то свет, а в родном замке, благодаря подробной карте и знакам на стенах, я четко представлял, куда иду. Здесь же приходилось двигаться наугад и наощупь. Я пробирался вдоль стены, касаясь ее ладонями, а когда рука срывалась в пустоту, сворачивал в новый коридор, лишь бы не потерять единственный ориентир. Несколько раз приходилось ложиться отдохнуть; я клал рядом с собой шпагу, острием в сторону движения, чтобы, уснув, не повернуться случайно и не сбиться с пути. Возможно, никуда не ведущего.

По ощущениям судя, прошло уже несколько дней. Я дрожал от холода, хотелось есть, а хуже всего была жажда. Я прижимался губами к стенам, пытаясь добыть хоть немного влаги, но камень был сухим.

Говорят, что от жажды сходят с ума.

Герда, радость моя, любимая. Я обещал тебе, что умру от старости.

От старости.

От ста…

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

…Из-за угла быстрым шагов выходит Герда и устремляется к Длинному дому. Рик знает, что произойдет дальше. Надо броситься жене Ларса навстречу, крикнуть, остановить… Поздно.

– Ложись! – И сразу кто-то большой и грузный наваливается на Рика, сбивает с ног, прижимает к земле.

Позже скажут: воин Кетиль закрыл собой, а то бы плохо пришлось. Самого адепта Дода защитила сорванная с петель и удачно упавшая железная дверь. Удачно – потому как орденца она все-таки не пришибла и от летящих камней прикрыла.

Но всё это станет известно позже – и про Кетиля, и про дверь, и про взрыв в Длинном доме. А сейчас с трудом высунувшийся Рик видит, что Герда неподвижно лежит у стены, а из уголка ее рта течет тонкая струйка крови.

Всхлипнув, Рик сел в постели. Насылающие дурные сны натлинги сегодня опять знатно полакомились.

Схватив кружку с водой, рыжий яростно выплеснул всю. Сырость не любите? Так вот вам, гады приставучие! Пошли прочь, без вас тошно!

Место, где раньше стоял Длинный дом, сейчас чем-то огородили, чтобы народ не смущать. Но оно всё равно там – камни, пыль, пепел. Черное, белое, красное. Рик видел; его не пускали, а он прорвался. Туда, где безупречная хесса Хельга стояла на коленях и, срывая ногти, как собака, руками рыла это месиво. Он плюхнулся рядом с ней и тоже начал копать. Потом их увели. Рик в Университет больше не ходил, сидел с Гердой.

Кетиля знатно камнями побило. Тетка Гудрун заставила Рика сходить поблагодарить спасителя, а тот, пятнистый, как треска в рыбном ряду, и с костылем под мышкой, о чем-то толковал с капитаном Сваном – ругались, что ли, оба мрачные были и злые. Но живые. А Ларса не было.

И Герда его ненаглядная лежала в своей комнате, не приходя в сознание. Хесса Хельга и капитан носились по городу, будто их фунсы оседлали, иногда и не ночевали; а когда возвращались, приходили к ней. Сестра Ларса подтаскивала к кровати свое любимое кресло, но не качалась, а сидела неподвижно, вцепившись пальцами в подлокотники, только иногда гладила Герду по голове или делала то, что велел доктор Трюг. Оле Сван кусал длинный ус и помогал жене. Вместе они расспрашивали лекаря, тот только печально качал головой. Взрывом Герду отшвырнуло на стену, от удара у нее внутри что-то сломалось. Всё было очень плохо.

Вестри лежал на полу, распластавшись, как коврик. Тетка Гудрун целыми днями плакала на кухне, только иногда спохватывалась и делала что-то по хозяйству или говорила Рику о жизни.

А Ларса не было. Совсем не было.

В один из этих проклятых дней с побережья, из Рёнкюста, приехала шкипер Астрид Леглъёф, давняя подруга хессы Хельги. Рик даже испугался сперва, когда распахнулась дверь и через порог шагнула беловолосая косматая великанша. А та обняла и прижала к себе хессу Хельгу, и высокая сестра Ларса показалась маленькой девочкой, которую мамка утешает.

Тетка окинула быстрым внимательным взглядом самого Рика, кивнула Оле Свану, потрепала по холке виляющего хвостом Вестри и подошла к постели Герды. Склонилась, погладила по волосам, взяла бледную, безжизненную руку в свои широкие красные ладони.

– Горе-то какое. Может, и права ты, дево, что вот так… А всё ж не дело долго меж двух миров быть. Ты, мышка, – повернулась она к хессе Хельге, – хорошо сделала, что меня позвала. Я Герду к океану отвезу – она ведьма-водяница, ей ее стихия помочь должна. А не захочет возвращаться… легко уйдет, водой станет. Так ли, сяк, а для нее лучше.

– Для нее лучше… Астрид, а нам всем теперь – как?

– Цыть! – прикрикнула на хессу Хельгу великанша. – Ты Ларса мертвым видела? Нет. Вот и думай о нем как о живом. Всё бывает, и Слепая Хозяйка, наигравшись, отпускает. А тем, кто домой идет, наши вера и ожидание – в пути подспорье.

Рик думал, что для того, чтобы разрешили сопровождать Герду, придется учинить дикий крик, а то и рев, – так, во всяком случае, добивались своего дочери одного из прежних опекунов, – но обошлось без этого. Может быть, потому что в доме Къолей считали, что с Астрид Леглъёф можно отпустить кого и куда угодно; может, хотели, чтобы Герду охранял и берег еще один человек. А может – думать об этом было неприятно, но приходилось, – от Рика просто хотели на время избавиться, чтоб не мешался. В том, что хесса Хельга и капитан Сван решили гада, виновного в смерти Ларса, отыскать и жестоко ему отомстить, сомнений не возникало.

Дорога до Рёнкюста получилась вовсе необычная. Все добрые люди путешествуют вместе с попутными караванами, или, в случае крайней нужды, мчатся верхом на кхарне, но когда Герду одели и закутали в одеяла, капитан Сван отнес приемную дочь на руках не на торговую площадь, начало всех путей, а прямо за ворота города. Там было странное. С виду – карбас прибрежного клана: Рик узнал, Ларс такой в книжке на картинке показывал. Но откуда кораблю, которому положено ходить по воде, взяться на льду промерзшего до дна залива, где и полынью-то искать устанешь?

Бородатые мореходы степенно толковали о чем-то с вышедшими за ворота стражниками; жители города разглядывали корабль, удивлялись увиденному, почтительно трогали туго натянутые снасти и – вот же чудо! – широкие полозья, как у саней. Это-то карбасу зачем?

Астрид Леглъёф приняла Герду у капитана Свана и с ней на руках скрылась в невысокой надстройке на… наверное, всё-таки корабле.

Наконец все попрощались, отошли от карбаса; только кхарнов, которые должны его тянуть – а как же иначе! – нигде видно не было.

Стражники удивленно вытаращились, а мореходы оставались невозмутимы.

Наклонные доски, по которым они поднимались, и странную железную раскоряку на цепи втащили на карбас. На торчащей посередине крестовине растянули полотнище.

Астрид встала у бруса на корме и, запрокинув лицо, крикнула в небо:

– Готовы, Ингрид!

С минуту всё было тихо, а потом налетел ветер. Карбас вздрогнул так, что Рик, пытавшийся, открыв рот, разглядеть среди облаков, что там за Ингрид устроилась, сам уселся на доски. Полотно надулось пузырем, и кораблик побежал по льду проворно и при этом в нужную сторону. Правду тетка Гудрун говорит: чудны дела Драконов, а рук человеческих – еще чуднее.

Рёнкюст, хейм корабельного клана Легльёф, был непохож ни на Гехт, ни на замок Къолей. Вытянутые одноэтажные дома – обычных городских, чтобы вровень были, два, а то и три рядом поставить надо; по макушку снегом засыпаны; две двери с двух концов, одна прямо к океану открывается. У берега карбасы мачтами щетинятся; на них, как выяснилось, люди если не живут, то ночуют.

Но Рика Астрид позвала за собой в дом, разделенный перегородками на маленькие комнатки. Там он и устроился, рядом с так и не пришедшей в себя Гердой, и просидел несколько часов, пока не позвали поесть, а потом снова вернулся на свое место. Народ в хейме был вроде ничего, не опасный, но всё же чужой. Тут не то что в Къольхейме: туда с Ларсом приезжал, значит – сразу свой.

– Иди хоть побегай, – сказала, входя, Астрид Леглъёф, – я с Гердой посижу. Не хочешь? А Ларс тут всё осмотрел, только что в океан не полез… – И резко замолчала, прикрыв рот ладонью.

Да, Ларс мог, он такой был. Был…

И снова захотелось кричать, бежать куда-то, биться, потому как несправедливо! Берне дал, Дод взял. Зачем Драконам, у которых и так всё есть, забирать Ларса Къоля, который нужен здесь стольким хорошим людям и Рику тоже? Единственного друга сироты!

– Ты иди, милый, – тяжелая рука Астрид легла на плечо, – погуляй немного и спать ложись. Завтра вставать рано – к Слепой Хозяйке в вотчину пойдем.

К Слепой Хозяйке? Рик вспомнил, что так корабельщики называют океан.

На него действительно хотелось посмотреть, а также на карбасы и на хейм. И рыжий пошел, ведь доброй великанше действительно можно доверить кого и что угодно. Но даже она не должна видеть, как стойкий Хрёдерик плачет.

На новом месте не спалось. И кровать была удобная, и в комнате тепло, но не душно, и соседи за перегородкой не тревожили, и сам он за день устал, а вот ведь, не получалось забыться.

Вдоволь поворочавшись с боку на бок и повертев так и сяк подушку, Рик выбрался из-под одеяла и босиком пошлепал в соседнюю комнатушку, где ночевали Астрид и Герда; он еще маленький, ему можно.

Хозяйка Рёнкюста тоже не спала – сидела на широкой лавке, положив голову Герды себе на колени, расчесывала волосы девушки мелким гребнем и напевала что-то печальное и ласковое.

– Не спится? – спросила она, увидев Рика.

– Не…

– Бывает, глубинники[2 - Глубинники – для членов корабельных кланов все жители центра, «глубины» острова.] у нас подолгу обвыкнуться не могут. Ложись здесь, с другой стороны; места хватит. Завтра с утра дело важное будет: на «Белухе» в океан пойдем; вдруг вода Герде поможет. А заодно Слепая Хозяйка на тебя посмотрит, запомнит; потом полегче станет.

Много чего хотел спросить Рик. И про Слепую Хозяйку, и про океан, и про то, что? завтра должно произойти. Но вырвался другой вопрос:

– Тетка Астрид, Герда поправится?

– Это от того зависит, что? больше силы иметь будет: ведовство или любовь к человеку.

– Тетка Астрид, а ведьмы – они кто?

– Люди, – твердо ответила великанша. – Умеют кой-что особенное, от этого одни счастливее прочих бывают, другие – наоборот. Но – люди.

– А они зачем?

– Да кто ж знает? Вот моя сестра, Ингрид, ведьма воздушная; хорошо нам помогает, всегда ветер попутный пошлет. Другие, значит, тоже для чего-то надобны.

– А они откуда?

– Вот что, малой, – решительно сказала Астрид, – не стой босиком, забирайся сюда, – она указала на свободную часть лавки, – ложись. Правды я тебе не скажу, сама не знаю, а вот сказку – пожалуйста. Может, под нее и заснешь.

Рик улегся на лавку, и шкипер Леглъёф, скинув с себя длинную вязаную кофту, укутала ею мальца. Еще и свободный рукав, чтобы под голову подложить, остался.

– Давно это было, – напевно заговорила Астрид, – так давно, что теперь и памяти почти не осталось. Жили четыре сестры. Хоть и были они дочерями одного отца и одной матери, а все разные, друг на друга непохожие. Йорд, Земля, – степенная, щедрая, но любила, чтобы к ней уважение было. Илд, Огонь, – порывистая, жадная, однако ж тому, кто ей угодить умел, всегда добром платила. Ванд, Вода, – тихая, неторопливая, вдумчивая, но коварная, такую гневить опасно. Ну а Луфт, Ветер, всё было нипочем; беспечная да непостоянная, ей бы всё резвиться, сновать повсюду, новые вести узнавать да по округе разносить.

Во всем были сестры искусны, но был у них и особый дар: умели они так петь, что сама земля тянулась их послушать, ветер полет останавливал, затихала вода и даже непокорное пламя у ног ложилось.

Жили сестры вековухами, потому как считали, что нет женихов, их достойных, и детей потому у них не было. Но охотно брали они учениц, пытаясь передать им свое умение. Только дело это не скорое, а молодые девчонки не о волшбе думают, а о парнях; потом замуж выходят, детей заводят. Как уж тут для огня или ветра петь, когда дитя пищит? Всё бросай, к нему беги. Только немногим умение говорить со стихиями было дороже простого человеческого счастья.

Вздохнув, Астрид ненадолго замолчала; только гребень в ее руке по-прежнему скользил, расчесывая волосы Герды.

– Тогда люди по-иному жили, многого не знали. Когда враги на них пошли, толком защищаться не умели.

– Кто напал, тетка Астрид?

– Сейчас того уже никто не помнит; может, чудища какие явились, а может, люди злые. Только выстоять против них никакой возможности не было. Вышли тогда, взявшись за руки, четыре сестры; Молча стояли они перед несметными полчищами, слабые женщины, даже не пели, но того, что тогда случилось, никто из живущих больше не видел и вряд ли когда узрит. Расступилась земля, и вырвались на волю огонь и вода, а сверху ветер пал. Вражьей рати и духа не осталось, а соплеменники сестер все живы. Только сами девы… Смотрят люди – нет нигде их спасительниц, а там, где они стояли, высится гора, какой раньше не было, ручей по склону струится, на вершине пламя горит, а вокруг ветер кружит.

– А дальше что было?

– Дальше? Пал туман, да такой густой, что руку к глазам поднесешь – и той не увидишь. Три дня и три ночи стоял, а когда рассеялся, ни горы, ни сестер уже не было. Поняли тогда люди, что жить как прежде они и захотят, да не смогут. Мужчины по полю, где вражья рать стояла, ходили, уцелевшее оружие поднимали. А женщины – слабые, ни мечом махнуть, ни лука натянуть не могут. Те девчонки, что у Йорд, Илд, Ванд и Луфт учились, собрались вместе, рассказывали друг другу, кто что знал, умел, сами для стихий петь пробовали, только так, как вещие сестры, уже не смогли. Кое-что всё ж сумели, сами потом учениц набрали. За то, что многое было им открыто, прозвали их ведающими; после слово до «ведьм» стерлось. Тогда же те песни дивные совсем забылись, ушли, и силы ведающих, как лед под солнцем, таять начали. То, что стихии раньше легко давали, нынче чуть не выкупать у них приходится.

От речи Астрид, плавной и тягучей, тяжелели веки, а мысли путались и слипались между собой. Рик решил, что сказку можно слушать и с закрытыми глазами, и сам не заметил, как уснул.

На заре, как встали, пошли на «Белуху». Шкипер Астрид легко несла закутанную в одеяло Герду на руках.

Ветер снова дул попутный, карбас от берега словно на веревочке потянуло.

Когда отошли подальше в океан, корабельщики спустили на воду нечто, похожее на вытянутую корзину, обтянутую плотной шершавой кожей. Странная штуковина и не думала тонуть, уверенно раскачивалась на мелких волнах. Неужели лодка? О таких рассказывал Ларс!

Астрид уселась в лодке, приняла с карбаса и бережно уложила Герду. Сунувшегося следом Рика один из корабельщиков придержал за плечо, но шкипер махнула рукой:

– Пускай! Он тоже в клан Къоль принят, деве нашей вроде как родня.

Широкие весла в руках Астрид двигались сильно и свободно, как крылья птицы; лодка скользила по воде не хуже саней по хорошо укатанной дороге. Карбас становился всё меньше, вот уже превратился в вытянутую рогатую точку.

– Ну, довольно. – Сложив весла, беловолосая великанша встала на колени и взяла Герду на руки. – Сама не знаю, правильно ли делаем. Ты уж, Слепая Хозяйка, не серчай. Помоги, если можешь, мати. – И, наклонившись, опустила девушку в ледяную воду.

Рик не сумел ни крикнуть, ни дернуться. Так и сидел с раскрытым ртом.

Герда погрузилась под воду с головой, лицо ее было видно словно сквозь толстое стекло. Рику показалось, что жена Ларса сейчас в доме, а он смотрит на нее через окно с улицы.

Астрид крепко держала Герду за плечи, но девушка как будто уходила всё глубже. Ее распущенные волосы тянулись в воду, сливались с ней, сами становились скользящими струями; всё прозрачнее делались лицо, руки.

– Возвращайся, дево, возвращайся. Лучше здесь Ларса ждать.

Герда под водой широко распахнула глаза.

Глава 5

Глава 5

Цок… цок… стучат по каменному полу когти Вестри. Сейчас пес подойдет к кровати, толкнет меня носом под руку. «Хватит дрыхнуть, вставай, я гулять хочу!»

Подожди, вымогатель. Осторожно высвобожусь из сонных объятий Герды, поднимусь.

Силы неба! Нет ни дома, ни любимой, ни пса! Я уснул или потерял сознание в подземном лабиринте.

Шпага на поясе; значит, теперь я даже не знаю, в каком направлении двигаться.

Но звук, что за странный звук? Я слышал его или мне привиделось в забытьи? Когда долго находишься в темноте и тишине, даже собственное дыхание может удивить и показаться чем-то иным.

Я замер, прислушиваясь.

Не цоканье; тихие удары.

…Давно, в другой жизни, Магт Изначальный, Прозрачный Дракон, смотрит, как роса на каменной стене собирается в большую каплю, срывается, летит вниз, разбивается на множество сверкающих брызг… С точно таким же звуком!

Где капля, там должна быть и лужа. Вода!

По-звериному, на четвереньках я пополз на звук капели.

Не добрался – пальцы соскользнули с камня. Холодная влага. Медленное течение подземной реки. Привлекшая меня капель где-то там, на другом берегу. Жажда стала вовсе невыносимой.

Зачерпнув полные горсти, я поднес воду к губам, но пить не стал.

– Герда, Гердочка, я живой!

Выпустил желанную влагу обратно в подземную реку. Теперь, где бы Герда ни была, она услышит, узнает.

Припав на локти, начал хлебать жадно, как животное.

На реке что-то было. Упорно лезло под руки, толкалось. Перегородка? Сундук? Лодка? Я видел такие у людей корабельных кланов и сам плыл вместе с Ормом от храма Дода до Гехта. По подземной реке.

Осторожно, боясь перевернуть суденышко, я перебрался в лодку. Под руки тут же попали две палки с расширениями на концах – весла. И узел, который распустился, стоило дернуть за конец веревки.

Лодка закачалась и плавно двинулась с места, словно предлагая продолжить путь – ну, мол, жизнь сама вложила тебе в ладони шанс спастись, пользуйся! Или же смерть решила напоследок позабавиться?

Я не знаю нрава воды так, как моя любимая.

– Герда, Гердочка, что же мне делать?

Никакого знака от моей радости, никакого ответа от воды.

Но если в лодку положены весла, значит, надо ими воспользоваться?

Я никогда прежде не греб, но видел, как это делали корабельщики и даже Оле Сван. Если один человек сумел выучиться, то и у другого должно получиться.

Сначала лодка вертелась и рыскала на месте, разворачивая нос то в одну, то в другую сторону, но потом я приноровился, и дело пошло; во всяком случае, мне казалось, что движемся вперед. Тьма по-прежнему стояла кромешная.

Направление я выбрал наугад, хотя и пытался себя убедить, что раз уж во время прошлого путешествия река сама принесла нас из храма Багряного в Гехт, то, если плыть против течения, рано или поздно вернешься к Доду. Лучше так, чем в никуда.

Я греб и вслух разговаривал с Гердой, вспоминая то хорошее, что было в нашей жизни. Кругом вода, стихия моей любимой ведьмы; меня должны услышать.

В какой-то из дней, а может и часов, нос лодки уткнулся в берег подземного озера в храме Дода. Я выбрался из нее и, ничего не видя перед собой, раскачиваясь, как часовой маятник, побрел вперед – для того лишь, чтобы куда-то двигаться.

Уперся коленями в нечто мягкое и просто сел на землю. Рядом послышалось шумное дыхание, и горячий собачий язык облизал мне лицо. С другой стороны раздался изумленный голос Астрид Леглъёф, требующей, чтобы я открыл глаза. Хотя нет: если собаку зовут Эфтер, то женщина точно сестра-близнец нашей славной шкиперши… шкипера… Ингрид, вот кто. И мы все в храме Багряного Дода. Я добрался. И уже традиционно рухнул на пороге.

В следующий раз я очнулся, когда Ингрид растолкала меня, чтобы покормить. Съел, не замечая что, и снова провалился в тяжелую, каменную дрему.

Когда же наконец, спасаясь от противного запаха жженных перьев, заставил себя выбраться из сна, с неохотой разомкнул неподъемные ресницы, увидел командора Орма, а вместе с ним – Хегли Секъяра. Фунсы б его взяли.

– Видишь же, Къоль сам явился сюда, – сказал верховный жрец Багряного Дода канцлеру королевства, убирая паленое перо, сунутое мне под нос.

Они только что монетами не звякали, собираясь рассчитаться за проигранный спор.

Сперва я подумал, что первые люди государства мне мерещатся: бывает, что кто-то видит дразнящихся фунсов, а мне явились верховный жрец Багряного Дода и канцлер королевства. После того, что я перетерпел, добираясь сюда, еще не то узришь. Ни за что не поверю, что они сидели у воды, ожидая, пока река, развернув течение, сама принесет меня в храм.

– Насколько понимаю, я опять нужен королевству?

Какое было бы счастье, если б канцлер сейчас скривился, возмущенный моей наглостью, а добрый дедушка Орм сказал, чтобы я двигал домой и не мешал занятым людям; напрасные мечты.

– Ларс, – командор сложил сухие ладони перед грудью, – ты, наверное, уже догадался, что в Гехте тебя считают мертвым?

Когда мне было десять лет и я только переехал в Гехт, истинники накрыли на Пятке одну яму. Каким-то путем я проведал, что при штурме погибло несколько подснежников, и спросил у сестры: разве Оле Свану не стыдно убивать людей? Хельга тогда взяла меня за плечи, поставила перед собой и коротко, но доходчиво объяснила: капитан вовсе этому не рад, но вынужден так поступать, чтобы защитить других людей, добрых и хороших. «Всё, что он делает на службе, – для общего блага, понимаешь?»

Вот и эти двое… вынуждены. Для общего блага.

– Рик и Кетиль уцелели?

– Чудом. Их удачно накрыло выбитой дверью. Кетиля здорово побило камнями, но он смог прийти на гелиограф и передать весть о том, что случилось.

А следом и хессир канцлер подоспел. Хотя, думаю, его привели в храм другие дела, поважнее.

– Кто из вас приказал? И чего ради? Кетиль и Рик в чем провинились? Просто оказались рядом?

Двое сильных мира сего снова переглянулись. Канцлер все-таки скроил рожу: что ему, вершителю судеб королевства, до какого-то ученика хрониста из провинциального города? Во время больших деяний потери неизбежны.

– Читай. – Хегли Секъяр протянул мне скатанный в трубочку кусок коры серого дерева.

Края неровные, сама кора шершавая, будто ее не купили в лавке, уже выглаженную, обработанную и готовую для письма, а драли прямо со ствола.

Осторожно, боясь сломать хрупкий материал, развернул я свиток.

«Мой народ хочет мира. Я, Руни Алый Шип, буду говорить только с Ларсом Къолем».

В земле Фимбульветер пишут чернилами, автор же этого послания процарапал буквы на коре и втер в них копоть. Знаки можно прочитать, но они корявые, будто писал ребенок; у буквы «хагл» палочка наклонена не в ту сторону.

– Это письмо было привязано к стреле, прилетевшей во двор Каафаста, – сказал Орм.

Каафаст. Одна из крепостей Доспешного Ряда.

– Со стороны перевала.

Из-за перевала приходят кочевники, набеги которых уже почти пять веков отражают пограничные замки, Каафаст и Къольхейм в том числе.

– Ты знаешь, от кого это послание? – требовательно спросил Хегли Секъяр. – Ты ведь был у кочевников.

– Да, но общался там только с Торгримом Тильдом.

С бывшим хронистом города Гехта, моим учителем. Дважды спасшим меня. В первый раз Торгрим добровольно ушел из города, унося с собой добытые мной запретные знания о Драконах; снова я увидел его уже по другую сторону Западного Щита, когда попал в плен к кочевникам: защищая мою жизнь, Торгрим убил местного вождя.

– У кочевников нет единой власти, у каждого племени свой предводитель. Одним из них стал, возможно, Торгрим Тильд. Остальных я не знаю.

– Откуда же этому Руни известно твое имя?

Сердце полоснуло дурное предчувствие. Нет, если что-то случилось с Къольхеймом, я бы уже знал; и расположен Каафаст далеко от моего родового замка.

Я только плечами пожал.

– Итак, вождя Руни Алого Шипа ты не знаешь, – подытожил Орм, сплетя пальцы на животе.

– Познакомится по ту сторону гор, – бросил канцлер.

– Что-о?!

– Ларс, очень хорошо, что все считают тебя погибшим, потому как в ближайшее время тебе предстоит ехать за перевал по особому делу.

Они говорили долго, сменяя друг друга; говорили о том, что простому подданному короля Хрольва знать не положено. Да и не надо.

Редко в истории земли Фимбульветер случалось, чтобы в одно время сходились вместе сильный и дельный король, канцлер и верховный жрец Багряного Дода; да, пожалуй, до последнего времени такого не было ни разу. У Хлодвига Великого был Снорри Эдл, Угодный Драконам, но храм Истребителя Зла имел тогда власти и влияния ничуть не больше, чем все остальные. За плечом Ингилейва Благословенного стоял командор Вальгард, но кто был канцлером в годы усмирения Смуты, сразу и не вспомнишь. Густав Старый, мудрый, но чересчур благодушный король, полностью доверил управление страной канцлеру Хегли Секъяру по прозвищу Зерцало Честности, деду нынешнего великого интригана, и вот этому самому Орму, а те не мешали монарху сочинять детские сказки – кстати, отличные. Но нынешний государь Хрольв совсем другой; этот толстячок-добрячок похож на кота, нежащегося у камина, – распластанный меховой коврик, глаза сладко жмурит, но только попробуй потянуться куда не следует, и в руку сразу вопьются сдирающие кожу когти и клыки.

На этот раз державный котейка занес лапу над большой добычей. А двое соратников его поддерживают.

Мысль о необходимости похода за перевалы звучала уже давно. Всем хотелось, чтобы наконец прекратились набеги кочевников; многие считали, что незачем неумытикам владеть хорошим куском земли на юге. Да и быть хозяевами дерева, драгоценного дерева, которое еще сохранялось за горными хребтами, – тоже им много чести. Сейчас только отважные мореходы могли тайно проникать на южное побережье и добывать желанный товар, а ведь может случиться так, что богатство полностью перейдет в собственность королевства. Но как достичь этого?

Во времена Хлодвига Великого поступали просто: во всякое важное и полезное место приходил соратник государя с дружиной и ставил крепость, которая со временем матерела и разрасталась, а у живущего в ней клана появлялось семейное дело. Но это на своей земле, где народ вокруг – те же королевские подданные, повадки и обычаи которых более-менее известны, с кем можно договориться о взаимной выгоде, а не получится – так пригрозить монаршим гневом. А как удержаться среди кочевников, про которых никто ничего толком не знает? Даже взятые в плен, они молчат, как камни.

Просто собрать войско и вести за перевалы? Но как понять, насколько велика должна быть рать? Чем вооружить ее? Как воевать на территории, где врагу известен каждый камень, а у подданных королей династии Ильвъенгов даже карт пригодных нет? В «Завещании Драконов» сохранились описания земли Фимбульветер, какой она была до прихода ледника, но катастрофа исказила даже очертания береговой линии.

Посланные за перевалы разведчики не возвращались. Слишком непонятны и отличны от нас кочевники, чтобы чужак мог проникнуть в их орду, показаться своим.

При таких раскладах письмо, привязанное к стреле, упавшей на двор замка Каафаст, смело можно счесть даром Драконов. Даже если этот Руни преувеличивает меру своей власти и значимость персоны, рассказать, что и как по ту сторону гор, он способен.

Но почему вождь согласен говорить только со мной? Не с главой клана Каафъель, не с кем-то из защитников Доспешного Ряда, хотя бы и с моим отцом? Откуда вообще он знает мое имя?

– Скорее всего, о тебе вспомнил Торгрим Тильд, – высказал предположение канцлер. – Странно только, что он не назвал кого-нибудь посолиднее.

О том, почему мой бывший наставник не явился или хотя бы не написал лично, вопроса не возникло. Если человек, находясь среди кочевников, беседовал с кем-то три дня назад, это не значит, что он жив сегодня.

– Однако, – хрустнул пальцами Орм, – нам сейчас было бы также полезно узнать, кто проведал о тебе, Ларс, по эту сторону гор.

Особо приближенные слуги короны умеют хранить государственные секреты, но делом расширения территорий несколько человек заниматься не могут. Смышленый купец обратит внимание на договор о необычных поставках, писарь в канцелярии подглядит пару строк в документе; далекий от большой политики человек расскажет про узнанное жене, посоветуется с родителями, похвастает в компании друзей за кружкой пива – вот и просочились слухи, как молоко из треснувшего кувшина. Никто ничего не говорил, но знают все. Новость на девять десятых состоит из недомолвок, домыслов и откровенного вранья, но нужную ниточку в этом клубке при должном умении найти можно.

Кому-то сильно не нравилась идея возможности мира с кочевниками. Во дворце было неспокойно; никакого явного изъявления недовольства, но хессир Согъен, глава Палаты Покоя, только что не спал на пороге королевских комнат.

Однако зачем плести заговор, если всё можно решить гораздо проще? Некто умный рассудил, что если таинственный вождь Руни желает говорить только с Ларсом Къолем, то нужного этого Къоля устранить: нет собеседника – так и разговор не получится.

– Мы знаем, – почти ласково продолжал Орм, – что один раз на тебя уже покушались; неудачно, но сейчас злодей должен быть уверен, что преуспел.

– Длинный дом рухнул, – вклинился Хегли Секъяр, – на его месте гора битого камня. Всё, что находилось внутри, как будто побывало в желудке у тилла.

– Ларс, – снова заговорил командор Ордена Дода, – похоже, для тебя в подземелье времени прошло меньше, чем на поверхности, но здесь все уверены: шанса выжить в Длинном доме не было. Главное, так думает тот, кто злоумышлял против тебя. Теперь ты можешь спокойно отправляться на встречу с вождем Руни.

А что меня уговаривать? Вам достаточно просто приказать. Я давал клятву, даже несколько клятв. Служить городу и королевству, Его величеству Хрольву, Ордену Багряного Дода. Прийти по первому зову.

Много клятв я давал. А Герде – всего одну. Но именно она для меня важнее прочих.

– Къоль, ты не можешь отказаться, – твердо сказал Хегли Секъяр. – Это нужно королевству.

– И твоему клану, – словно прочитав мысли, вкрадчиво добавил Орм.

Пятьсот лет враги являются из-за горных перевалов. Их появление непредсказуемо. Нападают на караваны и селения, штурмуют города и замки. Если им удается прорваться за стены, там не остается никого живого. И ни один из пленников, утащенных на аркане в Белое Поле, не вернулся; теперь я знаю, какая судьба их ждет.

Пятьсот лет Къольхейм и другие замки Доспешного Ряда держат щит между землей Фимбульветер и опасным Загорьем. Люди моего клана привыкли спать, положив рядом оружие, и упокоенных в братских могилах на нашем кладбище гораздо больше, чем умерших своей смертью. Вечно начеку в городах воинские гарнизоны, а купеческие караваны не ходят без охраны и оружия. Стоит где-либо заметить хотя бы намек на след кочевников, как сигналы гелиографов разносят весть об опасности, и сводные отряды военных, стражников и ополченцев выходят в Белое Поле на поиски врага.

И вдруг появляется какой-то вождь, который хочет мира, но говорить он согласен только с никому не известным бывшим хронистом из университетского города. Люди, на самом деле обладающие властью в земле Фимбульветер, верят в это?

Командор Орм меня восхищает: говорит о деле государственной важности так, будто в хлебную лавку посылает, – метель, мол, на улице утихла, можешь и прогуляться, ага. Что-то тут не так. Не станет Орм кхарнов хвост в косички заплетать[3 - Кхарнов хвост в косички заплетать – заниматься заведомо бесполезным делом. Шерсть на хвостах у кхарнов длинная и жеская; плести из нее всё равно, что из прутьев.]. Да и канцлер Секъяр на разбитый горшок не позарится, как тот ни склеивай.

Но если эти два хитреца и мудреца как-то позаботились о том, что меня не убьют, как только я окажусь по ту сторону гор; если удастся поговорить с Руни и он действительно имеет среди кочевников какие-то влияние и власть…

Это означает хоть какую-то передышку для Къольхейма, для Доспешного Ряда, для всей земли Фимбульветер.

А еще… В наших хрониках о кочевниках нет ни слова, кроме сообщений о совершенных ими набегах. Никто не знает, как и чем живут люди, чьи предки не поверили Хлодвигу Великому; славное будет дело, если удастся разузнать о них хоть что-нибудь.

Прости меня, Герда.

– Хорошо, я еду. Как только вернусь из Гехта. Ни перед кем выступать не буду; своим только покажусь, что живой.

– Нет, – покачал головой верховный жрец Дода, – отправляйся сейчас. Все, понимаешь – все! – должны считать тебя погибшим.

Загорье мало отличалось от Белого Поля по нашу сторону перевалов: те же снежные просторы, пустоту которых только изредка нарушают неряшливые купы серого дерева; безмолвие и безлюдье.

Я невольно оглянулся назад, на будто придавленные небом вершины Дырявых Гор. За ними остался Каафаст. В самом замке я не был, сюда меня переправили по подземной реке – быстро, надежно и незаметно. Но вот как теперь найти вождя Руни? Не видать кочевника, ни одного, ни с ордой. Может быть, стоило сначала побывать в сторожевом замке? Но под его стенами вроде бы тоже никто в ожидании не томился.

Фунс бы побрал этих интриганов – Орма и Хегли Секъяра! Хитроумный командор мог догадаться, что если я не погиб во время взрыва, то или сгину в катакомбах, или обнаружу подземную реку и как-нибудь исхитрюсь добраться до храма Багряного; но с какой радости они решили, что я сумею отыскать вождя Руни, а не наткнусь на аркан кочевников, которые ни о каком Алом Шипе не знают и знать не хотят? Да хоть бы и на его подданных, которые радостно принесут меня в жертву своим умершим богам прежде, чем я успею что-либо вякнуть!

И королевский штандарт пойдет на платок любимой жене или уважаемой матушке Руни.

Да, мне в дорогу всучили знамя дома Ильвъенгов, точнее, небольшой такой – разведенными руками за углы взяться можно – флаг из тончайшего полотна, на котором вышит герб правящего дома: медведь, идущий вдоль городской стены. Я должен был преподнести знамя Руни в дар: с одной стороны, знак дружбы и добрых намерений, с другой – намек: король будет поважнее, чем какой-то дикарский вождь.

Если бы со мной был Ским, жизнь была бы легче: кхарны – вещие звери. Свой бык поймет не то что с полуслова – с полупомысла; чутьем отыщет верную дорогу, вывезет куда надо; согреет в мороз; в бою будет драться вместе с тобой, никогда не предаст, не бросит. Но для этого он должен быть действительно своим. Будущего могучего зверя нужно растить с пушистого беленка, приходить каждый день, приносить сладости и сушеные грибы, чесать шишечки пробивающихся рогов, разговаривать. У меня же сейчас бык из кхарни храма Багряного Дода, злобный и вздорный, считающий, что он оказывает ничтожному человечишке великое благодеяние уже тем, что изволит нести того на своей спине.

Сколько мне тут болтаться? Одному, потому как никакого сопровождения мне не дали. Нельзя: завидев большой отряд, кочевники мигом рассеются среди знакомых снегов, и поминай как звали; а если наших людей будет немного… Тогда жертва умершим богам выйдет обильной.

Я еще раз оглянулся.

Был я в Загорье? Был. Встретил здесь кого-то? Фунса лысого. Хотя и его не видел. Миссию свою выполнил? Нет, потому как это в принципе невозможно. Так, значит, разворачиваюсь сейчас, перехожу через перевал, и в Каафаст. Оттуда – в Гехт: к Герде, к семье; они ж там меня наверняка уже оплакивать устали. На коленях буду просить прощения за не свою вину. Хегли Секъяр с большой неохотой процедил, что когда я уже точно буду в землях кочевников, он известит моих родичей, но всего рассказать не сможет. Но не верю я этому коршуну, нинасколько не верю. И Герда не отзывается… Так что я домой, а Орм с хессиром канцлером пусть думают, как организовать нормальные переговоры. Они б меня еще к тиллам в Безмолвную Бездну послом отправили! Доспешный Ряд возвели специально, чтобы сдерживать кочевников, и вот уже пятьсот лет крепости справляются, а что могу я один?

Сейчас я разверну кхарна; там, за перевалом, притаился настороженно ждущий нападения Каафаст. И дальше – тоже замки, от берега океана, вдоль Западного Щита и Дырявых Гор, до незамерзших болот Сырого Клина. В них люди.

Я вспомнил, как участвовал в обороне Къольхейма, как мы с братом Дагом стреляли по кочевникам, а тринадцатилетняя Раннвейг, дочь Хельги от первого брака, безостановочно заряжала и подавала нам ружья; как после боя весь клан собрался во дворе; как наши радовались, что на этот раз нет убитых и тяжелораненых. Когда кочевники идут в набег, на стены замка выходят все его обитатели, способные держать оружие. И все они кого-то любят, и кто-то любит их, все они хотят жить… но стоят насмерть, защищая не только свои кланы, но и всех людей земли Фимбульветер: хотя бы год покоя дорогого стоит.

– Герда, радость моя, милая, любимая, подожди немного, я вернусь!

Я тронул коленями бока чужого кхарна и направил его прочь от Дырявых Гор.

Я не успел оглянуться – только услышал за спиной чуть слышный скрип снега, и горло сразу сдавила ременная петля. Качнулось вставшее на дыбы небо, и день померк.

Командор Орм и канцлер Секъяр всё верно рассчитали: вождю Руни со своей ордой не было смысла торчать близ отрогов Дырявых Гор, ожидая, пока появится посланник короля или кхарны выроют из-под снега и съедят весь соленый мох, надолго сделав это место бесплодным и непригодным для жизни. Достаточно было оставить двух дозорных с наказом: как поедет со стороны гор одинокий всадник – хватайте и волоките в стойбище, пред грозные очи предводителя; не ошибетесь, один такой идиот притащится. Опытным воинам нетрудно было затаиться и, сменяя друг друга, караулить добычу; а уж в умении выскакивать, как ниссе-домовой из трубы, и бросать ременные арканы кочевникам нет равных.

Сейчас у меня перед глазами грубая войлочная стена. В шатер затащили, не посреди стойбища бросили; только это мало обнадеживает. Удавку сняли, но горло сильно болит; хочется потереть его, размять, да вот руки связаны за спиной. Почетным гостем меня здесь явно не считают.

– Эй, ты!

Грубо схватив за ворот, рывком развернули; еле успел вскинуть голову, чтобы не проехаться носом по чужому грязному сапогу.

Рядом не то неаккуратно поставили, не то просто швырнули миску с каким-то варевом. Гудрун за такую стряпню повара бы убила.

– Надо руки развязать, – лениво предложил один из пришедших кочевников. – Куда он денется?

– Пусть жрет, как собака!

Я отвернулся.

– Ты глянь, не хочет! – притворно изумился тюремщик.

– Ну и не надо, – всё так же рассеянно протянул его более милосердный собрат, – насильно кормить не будем. До Руни с голоду не сдохнет, а умершим богам и не жравши сгодится. Двинь его посильнее по ребрам, чтоб не шебуршился, и пойдем.

Первый кочевник одобрительно крякнул и встряхнул меня, разворачивая поудобнее. Я тоже приготовился; руки связаны, но провести подсечку это не помешает. Бить, как кузнецы подкову, меня после этого всё равно будут, но просто так не сдамся.

– Стоять!

Голос был резким и властным. Мои тюремщики не просто остановились, а почтительно склонили головы.

Из-за широких спин кочевников я не мог разглядеть говорившего, вернее говорившую: голос громкий, хрипловатый, но несомненно женский.

– Ступайте.

Поклонившись еще ниже, мужчины молча вышли.

Я понятия не имел, что представляют собой женщины кочевников. Видел их, конечно, когда был в плену, но… они не прятались. Мне просто было не до того, чтобы их разглядывать.

Сейчас передо мной стояла девушка чуть старше моих лет, маленькая, худощавая, смуглая, донельзя похожая на хищную птицу. Черные глаза под тонкими нахмуренными бровями глядели не мигая. Волосы цвета ночи были собраны на макушке в большой неряшливый узел, из которого торчали не то шпильки, не то косточки, окрашенные в алый цвет. Облачена кочевница была в мужскую одежду безо всяких украшений.

Одним стремительным движением незнакомка оказалась рядом и, стиснув жесткими, странно горячими пальцами подбородок, запрокинула мне голову:

– Ты не похож на Торга. Ты его сын?

Торг. Торгрим Тильд?

– Ученик.

– Торг говорил, ты был у больших крылатых ящеров, узнал их тайну, но они отпустили тебя.

Она знает о моей встрече с Драконами в катакомбах под Гехтом. Из-за этой истории Торгрим ушел из города.

А имя мое кочевнице известно? Я не представился, но если вождь Руни Алый Шип прислал эту даму, то, верно, рассказал, кого именно желает видеть. Кто она сама? Жена предводителя? Любимая наложница? Дочь? Важный человек в аркане? Фунс их, кочевников, разберет: может, у них помимо вождя и шамана в почете какая-нибудь Хранительница Общего Очага.

– Я Ларс Къоль из Гехта. Как ваше имя… хесса?

Фунсова теща знает, как тут следует обращаться к незнакомым девушкам, чтобы не получить за оскорбление кинжал под ребра; может, единственно допустимым считается что-нибудь типа «Эй, красотка!», а может, полагается вовсе молчать, пока к с тобой не соизволят заговорить.

– Мой народ называет меня Руни Алый Шип.

Забыв о вежливости, я уставился на кочевницу во все глаза: она – Руни Алый Шип? Предводитель… предводительница загорных племен? Представляю лица Орма и канцлера Секъяра, когда они узнают эту новость.

Хотя чему я удивляюсь? Женщины земли Фимбульветер не обязаны думать только о кухне, прялке и детях; есть среди них мастера ремесленных гильдий, есть те, кто сами ведут торговые дела, а то и предводительствуют кланами. Моя старшая сестра – главный прознатчик Палаты Истины, а ее лучшая подруга – шкипер на карбасе; даже среди Девятерых, пусть это основательно забыто, есть три Драконессы. Но здесь? Власть у кочевников передается тому, кто убил предыдущего вождя.

– Я была женой Торга Отступника, вы называли его Торгримом Тильдом.

За два года Торгрим, Торг Отступник, вождь и шаман, успел многое. Никогда еще у кочевников не было такого, что правом говорить с умершими богами и водить аркан обладал один человек. Да и человек ли? Слишком странен он был, слишком многое ему удавалось. Отступник – так его прозвали потому, что он презрел прежние законы: шел от аркана к аркану, беря их под свою руку. Торга боялись, Торгом восхищались, о Торге слагали легенды.

А Руни его любила.

Кочевники не знают семьи и брака; если мужчина и женщина понравились друг другу, ничто не мешает им жить в одном шатре хоть один день, хоть всю жизнь и разойтись по собственной воле. Дети считаются общими для всего аркана; как подрастут, бегают все вместе, ночуют и едят где захотят.

Когда девчонка, любившая втыкать в черные лохматые волосы окрашенные в красный цвет костяные спицы, пришла к Торгу Отступнику, никто не сказал ни слова; что ж, будут жить вместе, пока он привозит из походов добычу, а она готовит ему еду, шьет одежду, делит с ним ложе, а главное – в случае нужды перевязывает раны и ухаживает, пока воин не встанет на ноги. Всякий знает: убогий, старый и немощный никому не нужен. Может случиться так, что не сумеешь сам следовать за соплеменниками и тебя, если некому будет помочь и вступиться, просто бросят в великих снегах: аркан не может заботиться о дармоеде. Потому молодые, сильные и драчливые воины живут с красивыми девушками, а те, кто постарше и поплоше, терпят сварливых и жадных баб, которые привечают буйных и прожорливых грубиянов. Женщин больше, потому некоторые воины набирают себе по несколько жен: хоть одна в старости да останется.

Но бывает и так, что люди в мире и согласии, любуясь друг другом, проводят вместе всю жизнь. Только случается подобное редко, очень редко.

А вот Руни такое счастье далось.

Она ни на кого не променяла бы Торга, никогда бы не оставила. А он – ее. Называл чудны?м словом «любимая»; сам вырезал из сброшенного рога кхарна три тонких кольца и просил, чтобы она носила его подарок постоянно. У мужа тоже было такое кольцо, только одно.

У них было три полных луны. А потом Торга убили.

Руни сидела напротив, словно черный каменный идол. Такие до сих пор встречаются в Белом Поле; никто не знает, ни кого они изображают, ни когда и зачем были поставлены.

– Тебя должны увидеть и запомнить, – резко произнесла вдова Торгрима. – Должны знать, что ты – мой.

Кто, люди аркана? И что значит «ты – мой»?

Руни одним быстрым движением извлекла из-под своих колен горючий кристалл и бубен; вскинув руки, выдернула из прически спицы. Черные волосы упали до пола шатра.

Еще один жест – легкий, почти небрежный взмах рукой, – и вспыхнуло пламя.

– Расстегни куртку и рубашку.

Словно околдованный, я повиновался.

Руни ударяла в бубен то подушечками пальцев, то костяшками, а то основанием ладони и тянула в нос какой-то странный вибрирующий звук – не то вой, не то мычание. Он переплетался с ударами бубна; они заполнили всё пространство шатра, им было тесно, они искали себе новое место, переполняли меня. Бывает ли так, что от звука, словно от дыма, становится тяжело дышать?

С трудом подняв глаза, я взглянул на Руни. Она сидела на пятках по ту сторону костра. Глаза вдовы Торгрима светились расплавленным металлом, а волосы стояли дыбом, как если бы их поднимал идущий вверх жар от костра; не слишком ли много огня от одного маленького осколка горючего кристалла?

Удары бубна и шаманское пение достигли вовсе уж невозможного ритма и высоты звука. Внезапно Руни замолчала и, выбросив руку вперед, сквозь огонь, с силой толкнула меня в грудь; я упал на спину.

Я видел над собой ночное небо, усыпанное колючими звездами. Купол его неотвратимо опускался, грозя раздавить и поглотить всё, что окажется на его пути. В то же время я замечал подступающие со всех сторон стены шатра. На них, извиваясь, плясали тени, похожие на человеческие, но со слишком длинными тонкими телами, маленькими головами и гибкими, словно бескостными руками.

Пение подхватило множество голосов, но мы с Руни были в шатре одни.

Тени рыскали, разыскивая кого-то, ощупывали пространство вокруг себя когтистыми извивающимися пальцами.

– Дай руку!

Правое запястье обхватила человеческая ладонь, но вокруг левого сомкнулись раскаленные кандалы. Меня рванули в одну сторону, в другую, и вот уже все мы – я, Руни и тени – мчимся в безумном хороводе, то взмывая ввысь, то почти припадая к земле, чтобы проскользнуть под чьи-то сплетенные руки. Это похоже на танец Сольверста, праздника начала лета, только совсем не весело. Собственное дыхание разрывает мне грудь, ноги подкашиваются, но упасть сейчас – значит умереть. Огромный костер встает впереди, меня влекут прямо в пламя… Я взлетаю из огня, расправив кожистые крылья, и на миг вижу весь наш мир целиком: он лежит на чьей-то ладони, а над ним нависает еще одна рука, не то защищая, не то готовясь истребить всё одним хлопком. Дальше, выше, и вот я уже вижу, как Дракон, подержав затейливую игрушку, передает ее собрату; они сидят по кругу, восемь крылатых ящеров, а в центре – девятый, самый большой и грозный, но разглядеть его не удается, только смутные очертания, ибо Магт Изначальный прозрачен, как глыба чистого льда.

Два горящих глаза приближаются, но не увеличиваются, а рядом распахиваются всё новые и новые. Звёзды. Небо. Десятки глядящих на меня теней. Искры в дыму над костром.

– Вот и всё, – говорит сидящая по ту сторону огня Руни. – Теперь бывшие здесь всегда знают, что твоя жизнь принадлежит мне, и уже не станут пытаться ее украсть.

Я с трудом приподнялся на локтях. Дышать по-прежнему было трудно; кружилась голова, сильно болела правая рука. Я опустил глаза и заметил на запястье, под задравшимся рукавом, продолговатые пятна синяков.

Маленькая хрупкая женщина с такой силой сжала мою руку, что раздавила кровеносные сосуды.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Человек, лично отвечающий за безопасность короля, должен знать всё. Пусть непосвященные считают, что должность главы Палаты Покоя – синекура, престижная, но необременительная: последний заговор был при Карле Проклятом, правнуке Хлодвига, – но причина такого благоденствия как раз в том, что люди из клана Согъен на протяжении веков честно несли свою службу. Большинство из них оставалось в замке Доспешного Ряда, но лучших, самых способных, умных и отважных юношей рода, отправляли к королевскому двору.

Карок Согъен откинулся на спинку кресла и устало потер глаза. Королевская семья давно почивала, но ее верному хранителю было не до сна.

Если б глава Палаты Покоя верил в фунсов, он решил бы, что самые мерзкие из них собрались, чтобы пустить на двор Каафаста стрелу с привязанной к древку запиской, и они же разнесли весть об этом среди приближенных короля Хрольва. Самая модная тема в залах и гостиных. Мальчишку Къолей еще слишком хорошо помнят во дворце; он и его сверстница-жена вдруг оказались приближены к королевской чете, а до этого клан оказал Их величествам неоценимую услугу. А теперь еще какой-то вождь кочевников заявляет, что будет говорить только с Ларсом. Откуда эти двое друг друга знают, что их связывает? К тому же старый хитрец Орм явно неспроста мелькнул в Бьёрнкроге подолом орденской мантии. Чего задумал – мир с кочевниками!

Коротко ругнувшись, хессир Согъен взял со стола очередное сообщение, отправленное верным человеком на подложный адрес, и сломал печать. Как раз из Гехта; что у них там случилось?

Соглядатай сообщал, что Ларс Къоль погиб во время взрыва в Университете. Ну что ж, в таком случае…

БЫЛО ДАВНО

Говорят, что кхарн, если дать ему волю, точно отыщет верный путь, только не всегда дорога эта оказывается самой короткой и удобной с точки зрения человека.

Вот и Нир из всех возможных направлений выбрал то, что ведет в лесную чащу, а Бранду это вовсе не по душе. Но чего ж теперь, раньше надо было думать. Человеческим умом.

А лес вокруг был довольно мерзким.

Жила в прежние времена такая тварь – лягушка. Это нынешние дети считают ее зеленым чудовищем, обитающим в незамерзших болотах Сырого Клина, где оно, обернувшись прекрасной девушкой с золотой короной на голове, заманивает доверчивых путников обещаниями богатой семейной жизни; а Бранд еще успел застать настоящих квакуш – довольно мелких, похожих на скользкие камушки с лапками. Они неподвижно сидели на кочках у затянутого ряской пруда, но вдруг из разинутой пасти вылетал длинный клейкий язык – и конец очередному комару, еще одному прежнему обитателю земли Фимбульветер, от которого скоро и памяти не останется.

Таким же броском и ледник, в общем подкрадывавшийся неспешно, схватил этот лес. Один миг – и всё; лес поди и понять ничего не успел, так и стоит с тех пор словно живой, только насквозь промороженный.

Нет, внешне лес был красив: стройные деревья, разноцветные резные листья, зеленая хвоя, алые гроздья рябины. Только всё покрыто прозрачной коркой льда.

Лес выглядел как посмертная маска: черты лица человека узнаваемы, только кому доставит радость на них смотреть?

Так его и называют: Замерзший Лес. И в то время, когда дерево уже становится дороже золота, здесь ни одного ствола не срубили – говорят, потому, что лес принадлежит лично королю. Только никакой стражи, чтобы стерегла его достояние, рачительный Хлодвиг здесь не оставил, заезжай кто хочет. Если не испугаешься.

И чего ради Снорри Эдлу, канцлеру королевства, понадобилось отправлять в это проклятое место хрониста? Ясно же, что важных событий здесь происходит много меньше, чем на погосте.

Нир недовольно всхрапнул и остановился.

Что же теперь? Косматые быки не так давно пришли на смену лошадям; были эти новые звери куда более сильными, выносливыми, лучше приспособленными к холоду, но о повадках их люди знали еще слишком мало. При этом в одном сходились все: бить кхарна осмелится только полный дурак. Месть косматого быка будет мгновенной – тут же сбросит неугодного всадника, а потом или лягнет, или укусит.

Бранд не знал, как нужно вести себя в лесу. Поместье Ольм стояло на плешивом холме, который, если верить воспоминаниям стариков, был таким от века. Хронист где-то читал или слышал, что, чтобы найти дорогу в чаще, нужно оглядеться, забравшись на дерево. Но одолеть этот гладкий, скользкий ствол под силу разве что кошке или белой росомахе. Или же тому, кто пытается спастись от последней…

В лесу что-то громко хрустнуло. Вот фунс, не накликать бы…

Бранд настороженно огляделся и, потянувшись через голову кхарна, наконец увидел, что? заставило косматого быка остановиться: прямо перед копытами Нира из-под снега выпирала земляная гряда. Не сильно высокая, кхарну по колено, но чем-то она зверю сильно не нравилась. И хозяину его – тоже. Тем более что по обе стороны от хрониста сами собой вылезали из-под снега точно такие же темные валы.

– Что, устал твой зверь, не хочет вперед идти? – насмешливо спросили откуда-то из-за деревьев.

Голос был вроде как человеческий, звонкий, девичий. Но радоваться этому не стоило: слишком много хищной нечисти заманивает свои жертвы, притворяясь людьми. Бранд не таясь положил руку на черен меча и снова огляделся.

– Ну так уж сразу и рубить, – дразнясь, протянула незнакомка. – Посмотри сперва – может, понравлюсь.

Качнулись пышные лапы двух стоящих рядом елей, и лесовица вышла из-за деревьев.

Она и вправду выглядела как человеческая девушка. Красивая – глаз не оторвать: белая, гладкая, с тяжелыми золотыми волосами. Алые губы лукаво улыбались, а глаза… эх, в такие раз заглянешь – безо всякого колдовства голову потеряешь.

Однако не может дева из рода людей так просто бродить одна по этому проклятому лесу. Кто ж она такая? Нечисть вся страшная, только метелицы и тевсет – красавицы. Но у метелиц тела нет, один морок да кружащая поземка. А эта вон налитая, всё при ней.

Тевсет же обитают не в лесу, а в заброшенных замках. Да и не так уж эти красавицы, расчесывающие свои спутанные гривы кхарновыми вилами, опасны: если не найдется при себе железного гребня, чтобы откупиться, придется всего лишь прожить с нечистью несколько лет, пока тевсет не родит ребенка. Времяпровождение даже приятное, только уйдешь от такой любовницы совсем лысым, к тому же дурак дураком.

– Хесса, – Бранд коснулся пальцами полей шляпы, – чем могу служить?

И самому стало смешно – столь неуместны были посреди этого безлюдного обледенелого леса правила придворной вежливости.

Девушка – лучше, пока не выяснилось обратное, считать ее человеком – снова рассмеялась.

– И откуда ж ты такой взялся?

– Из Бьёрнкрога, столицы государя нашего Хлодвига.

– Из самой столицы? Что ж тебе там не сиделось?.. Ну что ж теперь, пойдем.

– Куда?

– А ты какой путь видишь?

Бранд огляделся. Показалось или нет, что земляные гряды приблизились? Словно отвечая на вопрос, одна из них разгладилась, но тут же снова вспучилась мерзлыми комьями у самых копыт испуганно шарахнувшегося Нира. Взбунтовавшаяся земля окружала кхарна и его всадника со всех сторон, и лишь один участок был свободен – узкая тропка, по которой можно было приблизиться к лесной красавице.

– Что ж ты, до сих пор не понял? – Уперев руки в бока, девушка смотрела весело, насмешливо. – Совсем-совсем не догадываешься? Милый, я же ведьма!

Они жили так, будто впереди вечность и словно завтра предстоит умереть. Никуда не торопясь. Жадно наслаждаясь каждым часом, не думая о завтрашнем дне.

Бранда даже не интересовало то, откуда берутся припасы. Мергрит как-то обмолвилась, что бережет Замерзший Лес для государя Хлодвига и за это ей привозят всё необходимое, но хронист сердито отодвинул эту мысль: не может чистое волшебство состоять на королевской службе, как он сам, за жалованье!

Хронист забыл про долг, про короля и летописи. Была только она, его золотоволосая Мергрит. Ведьма.

Иногда казалось, что это не человеческая женщина, а сказочное существо, одно из тех, что обитали в прежде живых и зеленых лесах.

Бранду нравилось смотреть, как Мергрит в солнечный день скользит меж деревьев, иногда становясь неразличимой, будто сливаясь с ними.

Ведьма любила свой лес. И ненавидела то, каким он стал.

– Прежде здесь всё было живым, – говорила она Бранду, – но теперь будто умирает от смертельной раны. Медленно, мучительно. Я могу спасти лес, но мне нужна твоя помощь.

Бранд отказывался – слишком странное и опасное для себя задумала Мергрит.

Чтобы приручить стихию, ведьма должна отдать ей в залог свою жизнь: прыгнуть с высоты, погрузиться в воду, войти в огонь. Мергрит спокойно рассказывала, как ее еще до прихода ледника живой закопали в землю. А теперь ей понадобился еще один союзник.

– Стихии помогают своим ведьмам, – шептала она по ночам, – но я связана с землей, а она не в силах ничего сделать для Замерзшего Леса. Огонь поможет; чтобы просить, нужно сперва научиться говорить еще и с ним. Слиться воедино, довериться. Пламя не враждебно земле, оно ничего мне не сделает, я просто пройду сквозь большой костер. Я не заблужусь, если ты будешь меня ждать.

Она уговаривала беспрестанно, убеждала, что всё будет хорошо, что если Бранд не согласится помочь, она всё равно всё сделает сама. Но любимый же не покинет ее в таком деле? Вилась вокруг, чаровала голосом, взглядом, прикосновением; то ластилась, то дулась; и добилась своего – хронист согласился. Всего-то сказал, что надо подумать, но Мергрит, прижавшись, радостно шепнула:

– Вот и хорошо, прямо с утра пойдем!

Правы умные люди: с ведьмой спорить бесполезно.

Не иначе как хитроумная колдунья, не желая, чтобы Бранд вмешивался в подготовку ритуала, опоила хрониста каким-то зельем. С чего бы он спал полдня, чуть не пропустил назначенный час и потом бежал бегом, опасаясь опоздать, хотя точно знал: без него Мергрит не начнет?

Когда Бранд добрался до условленного места, там уже вовсю пылал костер; ведьма расхаживала подле него веселая, довольная.

– Становись сюда, – указала она хронисту, – да будь начеку. А то как выскочу – и в объятия!

Полушубок упал в снег, Мергрит осталась в длинной расшитой рубахе. Потянулась к скрывающему волосы платку.

Бранда словно что-то в сердце толкнуло.

– Не снимай!

– Почему? – Мергрит нетерпеливо потеребила пальцами бахрому. – Я хотела волосы распустить, чтоб красиво. А так буду как погремушка: голова-шар.

– Да кто тебя видит? – грубовато ответил хронист. – А для меня ты и так красивая.

– Правда? – Девушка лукаво склонила голову к плечу.

– Лучше всех!

Мергрит довольно улыбнулась и легким шагом пошла вокруг костра.

Бранд протянул руки к огню, пламя ласково обогрело ладони. Затея Мергрит уже не казалась неразумной и опасной – скорее забавной, как прыжки через костер в праздник Сольверст. Сейчас выскочит красавица, рассыпая вокруг сверкающие искры, радостная, веселая, жаркая…

Ни оклика не раздалось, ни стона. Каким-то древним, исконным чутьем Бранд вдруг уловил: еще минута – и он опоздает.

Пламя, когда хронист кинулся в костер, уже не было приветливым и ласковым. Сильный жар опалил лицо – не суйся, не смей! прочь, человек! не пытайся отнять законную добычу у того, кто много сильнее тебя.

Мергрит, закрыв лицо руками, стояла в самом центре костра. Она не кричала, не испытывала боли, но уже была обречена; еще минута, и пламя набросится на дерзкую ведьму, пожрет ее.

Схватив девушку за локти, Бранд рванул ее на себя. От резкого движения оба не удержались на ногах; к счастью, упали уже за границей костра. Платье и платок Мергрит тлели. Открытые волосы вспыхнули бы мгновенно.

Бранд навалился на нее, сгребая руками, накидывая снег.

— Земля… – всхлипнула ведьма.

Стоя на коленях, хронист копал отчаянно, не обращая внимания на боль в обожженных, а после замерзших руках; да сколько его здесь, этого проклятого снега? Наконец показалась смерзшаяся черная твердь. Совсем крохотный кусочек, но Мергрит хватило – приподнялась, потянулась, прижалась щекой. Олъм хотел обнять девушку, утешить, но та слабо отмахнулась. Не зная, что делать, чем помочь, Бранд просто сидел рядом.

Мергрит вдруг резко повернула голову. Теперь она, лежа на боку, смотрела в небо.

– Я не смогла, – прошептала она горестно, растерянно, – не смогла. И уже не смогу никогда. Бранд, теперь я боюсь умирать.

Глава 6

Глава 6

Как я и думал, Руни выехала к перевалу, взяв с собой малое сопровождение, а весь аркан остался гораздо южнее; сейчас нам предстояло отправиться к стойбищу. Я бы предпочел договориться с кочевниками и вернуться домой как можно скорее, но не мне тут было диктовать свои условия. Кто знает, какие у Руни резоны к тому, чтобы поскорее вернуться к своим людям, но говорить она согласилась только в аркане. Впрочем, это разумно – поддержка и охрана никогда не помешают.

Сейчас нас сопровождали всего четыре воина. Трое ехали рядом спокойно, внешне безучастные, как тиллы на службе у колдуна: прикажет хозяин – будут холить и оберегать указанного человека, велит – удавят или разорвут в клочки, а зазевается повелитель – нечисть с большим удовольствием сожрет его самого.

Четвертый наш спутник, Дагмир, был совсем иным, он поглядывал на меня с нескрываемым гневом и ревностью. Руни никак не выделяла его; может, поэтому воин Загорья так злился? Как бы то ни было, Дагмира надо было остерегаться: такой и зарезать может.

Путь до стойбища не занял много времени. Уже на второй день мы увидели скопление пестрых шатров, стоящих в кольце кибиток, и снующих между ними людей.

Возвращение вождя не произвело на аркан никакого впечатления – все как занимались своими делами, так и не подумали их оставлять.

Руни жестом отпустила свиту – Дагмир напоследок взглянул, как ножом ударил, – и, спешившись, сама повела кхарна к большому белому шатру. Мне пришлось последовать ее примеру.

Внутри жилище вождя многих арканов мало чем отличалось от прибежища дозорных: всего убранства – простые, ничем не украшенные войлоки, только гораздо более чистые, да еще раскиданные всюду листы коры серого дерева, распластанные или скатанные в свитки.

Слова не сказав, Руни вытащила откуда-то мешок и принялась складывать туда… неужто листы летописи?

Закончив сборы, вдова Торгрима стянула горловину мешка и протянула кладь мне:

– Торг хотел, чтобы это было у тебя.

Зная моего наставника… Здесь могут быть записи о его жизни среди кочевников. Это же бесценно!

Прижимая к груди подарок, я молча смотрел на Руни.

– Торг хотел этого, – повторила предводительница кочевников. – А еще он хотел мира.

Соплеменники Руни считали всё, что находится по ту сторону гор, своей законной добычей. Они отправлялись в набеги, а после приносили в аркан красивые вещи, приводили пленников, которых тут же убивали в угоду умершим богам.

Отступнику это не нравилось. Он хотел подчинить себе как можно больше арканов, чтобы у него были верные люди, – тогда можно будет позвать тех, кто живет по ту сторону перевала, поставить крепость, попытаться торговать. Руни не понимала, зачем всё это нужно, но раз Торг хочет, то так тому и быть.

Муж знал много красивых слов, которые нравились Руни: дом, дорога, король, мир. По ночам, лежа в кольце сильных рук, она просила Торга говорить их; он смеялся, что сейчас для этого не время, и произносил другие, еще более красивые.

Она верила, что ее любимый явился со звезд, где был в свите умерших богов. Или вовсе одним из них; все умерли, а он нет, бывает же и такое. А потом ему стало плохо одному, и он ушел в аркан Руни.

Верила в это, хотя помнила, как, когда была ребенком, видела, что воины притащили пленника и хотели по обычаю принести его в жертву, но старый шаман вмешался и забрал чужака себе: говорящему с умершими богами нужен был преемник, а никого подходящего в аркане почему-то не нашлось.

Она шептала Торгу о его божественной сущности, а он снова смеялся и рассказывал о том, как жил по ту сторону гор в городе Гехте, как чудно? там всё устроено; о людях, с которыми знался. Чаще всего он вспоминал Оле Свана, Хельгу Къоль и ее брата Ларса, своего ученика. Первые двое для Руни ничего не значили, но Ларса она помнила. Два года назад тот сам попал в плен, а Торг, тогда еще шаман, спас его; убил прежнего вождя и взял власть в аркане. Ларс этот куда-то сгинул; его можно было бы забыть, но он почему-то был важен для Торга.

Торг Отступник успел многое: пять больших арканов слушались его, уважали его закон. Вождь и шаман собирался идти к перевалу, который называл Барсовым, но тут его жизнь взял тот, кто сам хотел повелевать многими. Он пробыл вождем один день, пока выкрашенная красным костяная спица Руни не пробила ему горло.

Торг Отступник был хорошим учителем, а Руни Алый Шип – толковой ученицей. Она взяла под свою руку собранную мужем орду и двинулась дальше.

Сначала всё удавалось легко. Кто станет бояться женщину? Что может та, кто всю жизнь сидит в кибитке или у костра, над которым кипит котел с похлебкой? Скорее от хлопка земной и небесной ладоней очнутся умершие боги, чем баба сумеет сделать что-то путное. Ее подпускали близко. Слишком близко.

Она не жалела убитых и не мучилась совестью. Будет ли человек, шьющий одежду, испытывать вину перед проткнутой иглой тканью? Посочувствует ли готовящий еду подвешенному над костром котлу? Все погубленные ею всего лишь служили достижению цели; если нельзя взять аркан иначе, как вместе с жизнью его вождя, пусть так оно и будет. Руни Алый Шип добьется того, чтобы мечта ее любимого сбылась.

Саму ее несколько раз тоже пытались убить – и в честном поединке, и подсылая нанятых душегубов. Она не боялась.

– Шаман заранее чует время своего ухода. И знает человека, который приведет его смерть. Моя еще не приблизилась.

– Но если ты знаешь, кто и когда задумает тебя убить, беду можно предотвратить!

– Зачем? Я уйду к Торгу, я хочу этого. Но прежде завершу дело мужа – соберу все арканы.

Я не поверил услышанному. Но если это правда… Нужно срочно известить командора Орма, канцлера Секъяра и короля Хрольва – эти искушенные в политике люди наверняка знают, что делать. Если Хлодвигу Великому удалось сплотить землю Фимбульветер, то, может, и Руни Алый Шип сумеет объединить Загорье. У нее будут хорошие помощники. Милость Драконов – это не просто передышка, это мир. Будет два союзных королевства; а вдруг одно? Единое…

– Руни, через два дня я буду за перевалом, через неделю – в столице… у нашего вождя. Еще пара недель, и с тобой встретятся могущественные люди…

– Нет, – кочевница усмехнулась, показав острые кошачьи зубы, – живой вождь может быть только один. Ваши мне не нужны, только ты. Торг рассказывал, ты видел больших крылатых ящеров, говорил с ними. Говори еще раз, проси. Если они помогут мне, люди всех арканов придут сами. Так будет быстрее. Будет мир.

Два года назад мы с молодым Драконом Баккеном шли через Фунсовы Рога, отыскивая лучшее место для его сородичей. Потом он отнес нас с Гердой к отрогам гор. И простился навсегда.

– Руни, Драконов нельзя просить о помощи – им нет дела до судеб людей.

– А может, это просто ты уверен, что ничего не получится? Скоро будет правильная луна, пойдем к Вещему озеру: заглянув в него, узнают ответы на важные вопросы. Если я не увижу в священных водах ни тебя, ни больших крылатых ящеров, значит, на вас действительно не стоит надеяться.

– Что тогда, Руни?

– Тогда я найду другую дорогу.

В Белом Поле много дорог. Ухоженные, крепкие тракты – следить за ними входит в обязанности городов, которые те пути соединяют; ровные, удобные; близ них возвышаются убежища для проезжающих, которых застигла ночь или непогода. Начиная путь по такому тракту, всегда знаешь, куда в конечном счете попадешь.

В Загорье дороги сквозь снежную целину прокладывают кочующие арканы, каждый для себя, не заботясь о сородичах.

Когда в земле Фимбульветер в Белое Поле отправляются купеческий караван или сводный дозор, предводитель всегда один и движется он впереди. Рядом с ним несколько наиболее сильных и опытных воинов; оставленные в арьергарде ветераны следят, чтобы никто не отстал и не потерялся; остальные растягиваются по сторонам каравана. Место новичков – в середине.

У кочевников не так. Первыми широкой полосой движутся запряженные в кибитки кхарны, без всякого строя и порядка, каждый возница заботится о себе сам. Следом по примятому копытами быков и полозьями кибиток снегу едут воины, тоже кому как захочется. Сильному аркану бояться нечего – напасть никто не посмеет, а заключать союзы и объединяться против общего врага кочевники не умеют.

Руни держалась позади всех, в некотором отдалении. Мне она велела быть рядом, остальных своих приближенных отослала. Дагмир хотел задержаться, но женщина-вождь лишь повела бровью, и воин покорно уехал вперед.

Ни ночью, которую я провел в уже знакомом шатре, завернувшись в войлок, ни сейчас меня никто не стерег. Я мог бы дать шенкели кхарну и попробовать сбежать, только какой в этом смысл? Даже если удастся уйти от погони, слишком далеко сейчас Дырявые Горы; добраться до них одному, на незнакомом кхарне, и думать нечего. И о заключении договора тогда можно сразу забыть. Лучше уж дождаться, пока Руни посоветуется с озером и убедится, что помощь людей доступнее и выгоднее мифической драконьей.

За себя я не боялся: если сразу не убили, то как-нибудь выберусь. Но Герда… До сих пор неизвестно, знает ли моя радость, что я уцелел. Говорила, что жить без меня не станет… Вода вездесуща, она донесет до Герды любую весть; сама моя ненаглядная должна почувствовать, понять, что я еще не ушел под крыло Дода; почему же она не откликается?

Отъехав на несколько шагов в сторону, на целину, я зачерпнул полные пригоршни снега и прижал его к лицу. Талая вода потекла между пальцев, коснулась золотого венчального кольца.

– Герда, Гердочка, я живой, я скоро вернусь к тебе.

– Ты шаман? – насмешливо спросила приблизившаяся Руни.

– Нет.

– Значит, просто спишь с ведьмой. Не стоит тебе болтать с ней просто так, без крайней нужды. С каждой просьбой, даже самой ничтожной, долг ведьмы перед ее стихией растет; однажды придется расплачиваться. Так говорил Торг, а он знал всё.

Аркан Руни вот уже несколько дней двигался вглубь снежной равнины, которую кочевники называли Нижней Ладонью. Где-то впереди лежало Вещее озеро, заглянув в воды которого можно увидеть будущее; точно такую же легенду я слышал дома, по другую сторону гор.

Ночевал я в шатре Руни. Мы просто укладывались у разных стен, даже не желая друг другу спокойного сна. Женщина-вождь повелела так, и никто из ее подданных не произнес ни слова. Только Дагмир бросал злобные взгляды: похоже, я занял его место; однако кочевник прежде бывал к Руни гораздо ближе

Сама же она вела себя так, будто ее это не касалось. Только раз сказала спокойно:

– Да, я живу с Дагмиром, как с мужем, но сердце и мысли мои принадлежат Торгу.

Такая странная жизнь.

До меня по-прежнему никому не было никакого дела. То ли кочевникам запрещено судачить о вожде и его… гостях?.. пленниках?.. то ли действительно неинтересно. По утрам я отъезжал подальше от просыпающегося стойбища и, быстро раздевшись, обтирался снегом; чистота была желаннее тепла. В кольце шатров и кибиток на рассвете уже горел костер, но заголяться под пристальным взглядами кочевников-неумытиков и тем более Руни совсем не хотелось. Похоже, по эту сторону гор вовсе не знают стыда.

Вернувшись в стойбище, я только согревал немного воды, чтобы побриться. И так не самая приятная процедура, а шкрябать ножом по замерзшей физиономии… Бр-р-р!

Было дело, я подумывал отпустить усы и даже советовался с опытным в этом деле Оле Сваном, как ухаживать за сим элементом мужской красоты. Но бравый капитан разнес мой замысел в пух и прах: при общей белобрысости на бледной, не поддающейся загару физиономии усы будут смотреться по-дурацки. К тому же в процессе отрастания щетины меня из дома выгонят; Герде я хорош в любом виде, а вот Хельга небритой рожи не потерпит.

Также капитан говорил, что приличный человек всегда должен выглядеть так, будто ему через минуту встретится любимая женщина.

Дома я часто видел, как на кухне у Гудрун поднимается тесто. Сперва светлой массы на дне горшка совсем немного, но постепенно она увеличивается в объеме и вот уже, сбросив крышку, лезет из квашни наружу.

Так же зрел до поры гнев Дагмира.

Когда я в очередной раз возвращался утром к каравану, кочевник выехал мне навстречу. Пронесся мимо, ударил ладонью по плечу, тем самым предлагая следовать за собой; у нас в таких случаях присылают вызов на поединок.

Я быстро догнал Дагмира, и дальше мы ехали рядом, молча. Зная нравы Загорья, я понимал: в любую минуту нужно ждать удара. Но был уверен: этот человек не станет поступать подло.

Наконец, непонятно по каким признакам выбрав место, мой противник остановился и спешился; я последовал его примеру.

Ни души вокруг, только белый снег и высокое серое небо.

Дагмир бросил мне под ноги кинжал – острый рог кхарна, закрепленный на рукояти с поперечиной; похоже, нас ждет не просто поединок, а ритуал.

– Я не стану драться с тобой из-за Руни, воин.

Дагмир по-звериному ощерился:

– Ты считаешь, что она плоха?

– Нет. Но я люблю другую женщину.

– Ты пришел оттуда, откуда явился Торг Отступник. Так же, как он, носишь кольцо.

– Это обычай нашей земли – знак того, что мои сердце, верность и жизнь принадлежат единственной.

– Не врешь? – Кочевник смотрел подозрительно.

Хронисты не лгут. Только по эту сторону гор никто об этом не знает; здесь свои обычаи и повадки, свое отношение к делам и словам.

– Нет.

– Тогда убей меня.

Подумать страшно, как по-дурацки я выглядел, когда, широко распахнув глаза и приоткрыв рот, смотрел на невозмутимого Дагмира.

– Я хочу убить тебя, – сказал он, ногой пододвигая ко мне кинжал. – Однажды я сделаю это. Но ты нужен Руни, поэтому убей меня.

Мне приходилось лишать жизни людей, в том числе соплеменников Дагмира. Я на лету придумывал хитрость, чтобы в дуэли до смертельного исхода все остались живы и целы. Просто дрался. Но чтобы вот так…

А Дагмир спокойно стоял, будто позвал меня в трактир выпить пива и ждал, пока я соберусь. Если я скажу, что не хочу его убивать, он расправится со мной да еще и посчитает трусом. Всяко в аркан вернется кто-то один.

– Дагмир, Руни не обрадуется твоей смерти.

– Твоей – еще больше.

Ничем его, гада, не проймешь. Совсем как моего старшего брата Моди: тому тоже втемяшится в башку какая блажь – упряжкой кхарнов с места не сдвинешь. Из-за этого с ним временами очень трудно. Но ведь братьев не выбирают. Или…

Руни как-то обмолвилась, что у кочевников не бывает друзей, только братья; не кровные – пойди пойми, кто чей родственник, если дети в аркане общие, – а те, кто сам решил себя так назвать. И побратимство это – совсем не тот союз, что принято заключать в земле Фимбульветер. По эту сторону гор это похоже на торговую сделку или контракт наемников.

Ах ты ж, песец облезлый, только такого родственничка Къолям и не хватало!

– Дагмир, – говорить нужно спокойно и продуманно. Если кочевник почувствует неуверенность или заподозрит желание власти, всё пропало, – Дагмир, мы оба нужны Руни. Вместе мы сможем… – Я запнулся. Помогать ей? Цель Руни – воплотить в жизнь мечту Торгрима, соперника Дагмира. Спасти ее? Знает ли кочевник, что его возлюбленной будет известно, когда она умрет? Если да, то что он намерен предпринять? Да и нечестно так говорить: сам я отнюдь не собираюсь охранять женщину-вождя, сорвусь домой при первой же возможности. – Вместе мы сможем сделать для нее больше.

Кочевник молчал. Не верил. Когда-то наши предки были одним народом, но с тех пор пути живущих по разную сторону гор страшно разошлись. Люди, уходившие за перевалы, хотели спастись от ледника, но выжить в этих краях оказалось гораздо труднее; дело вовсе не в снегах и морозах. Оставшиеся с королем Хлодвигом сплотились; те, кто ушел, старались каждый сам для себя.

– Дагмир, ты назовешь меня братом?

Всё во мне протестовало против произнесения этого слова: у нас побратим – это больше чем родич, даже больше чем друг.

Дагмир же спокойно – по взгляду судя – размышлял: что выгоднее? согласиться? убить пришлого? погибнуть самому? Как будет лучше для Руни?

Да чтоб ты провалился! Я, если б речь шла о благополучии Герды, фунсову тещу родной бабушкой бы назвал!

Наконец кочевник решился.

– Отойди на два шага.

Я повиновался. Дагмир, не отводя взгляда, нагнулся и поднял кинжал.

– Я согласен.

Хорошо. Но радоваться пока рано. Фунс их, кочевников, разберет – может, у них такие обряды побратимства, что лучше б я правда Дагмира убил.

Но всё оказалось куда проще: пропоров острым кончиком кхарнова рога ладонь, мужчина протянул оружие мне. Я попытался последовать его примеру, но ничего не получилось – сноровки и опыта обращения с необычным кинжалом не хватило. А каково такой штуковиной убивать? Только бы кочевник не решил, что я трушу и щажу себя.

Всё так же невозмутимо проследив за моими стараниями, Дагмир взял меня за руку и сам нанес нужную рану. И тут же прижал свою окровавленную ладонь к моей; несколько капель упали на снег. Не знаю, кто был свидетелем нашей клятвы, но я понял, что она принята.

Когда мы вернулись в стойбище, Руни только взглянула, но ничего не сказала. Возможно, шаманам известен срок не только их гибели.

Глава 7

Глава 7

Я думаю, что Вещее озеро не особо велико. Сравнить особо не с чем: вся открытая вода, которую я видел до этого, – безбрежный океан да соленое озерцо в теплой долине посреди Фунсовых Рогов.

Это озеро было узким – соплеменники Руни, расположившись на одном берегу, спокойно перекликались с людьми на противоположном. Зато здорово вытянутым в длину – вот уж где действительно края было не видно.

О глубине тоже трудно было судить. Вода была черной, непроницаемой; как можно в ней что-то увидеть?

Подойдя к краю берега, я посмотрел. Ничего. Может быть, озеро отвечает только местным? Или нужно особое условие; так, резко обернувшись к зеркалу, сможешь увидеть истинный облик нечисти?

Дагмир окликнул меня, и пришлось идти к шатрам.

На душе было неспокойно, будто кто-то пытался предупредить меня о важном, но делал это на чужом, незнакомом языке и потому я не смог его понять.

Герде такая вода вряд ли бы понравилась.

Руни, скрестив ноги, сидела у очага в центре шатра. Дагмир, войдя следом за мной, опустил полог и остался у входа.

– Завтра на рассвете я буду говорить с вещим озером, – сказала женщина-вождь, не отрывая взгляда от извивающихся языков пламени. – Но до этого хочу показать людям свою силу. Собралось много арканов.

– Йоголь Кривозубый не явился, – мрачно заметил Дагмир.

– Пускай, – усмехнулась Руни. – С ним мы встретимся в другом месте.

Языки пламени согласно кивнули.

Действо, которое задумала Руни, должно было начаться вечером, в сумерках. Местом ему назначили подножье пологого холма на берегу озера. Выше по склону собралось много народу. Внизу на войлоках и брошенных на землю седлах сидели полдюжины человек, одетых лучше и ярче других, – вожди арканов. Они расположились кругом; в центре было что-то, напоминающее большой очаг.

Вожди сидели молча, не глядя друг на друга; каждый был велик и грозен. Казалось, каждый занят только собой, но я замечал быстрые пристальные взгляды, которые они бросали друг на друга: враг или добыча?

Мы с Дагмиром стояли на склоне среди людей аркана Руни. На меня пришлые не обращали никакого внимания – я был прав: чужое имущество кочевников не волнует. Но только по эту сторону гор.

Наконец женщина-вождь появилась.

Она шла неспешно, чуть ссутулив плечи и опустив голову, так что распущенные черные волосы скрывали лицо. Босиком, в одной рубашке, длинные широкие рукава и подол которой были расшиты неведомыми символами; худая, угловатая, на фоне могучих мужчин она выглядела вовсе замухрышкой. Кочевники глядели на нее кто бесстрастно, кто удивленно, а кто с презрением и насмешкой; ни одного доброго или сочувствующего взгляда. Вдова Торгрима двигалась словно сквозь стаю хищного зверья: одно неловкое движение – и набросятся, растерзают. Моя ладонь легла на эфес шпаги. Дагмир сложил руки на груди, но было ясно: случись что, и оружие он выхватит быстрее меня.

А Руни плавно и по-прежнему неторопливо вошла в круг вождей. Не замедляя движения, наклонилась и подняла с земли бубен. Сделав еще несколько шагов, вскинула его к небесам. Широкие рукава сползли, и все сразу увидели, какие тонкие, девчоночьи руки у той, кто хочет объединить арканы.

Вожди ухмылялись; послышались насмешки и похабные выкрики.

Руни будто не слышала. Ударив в бубен, она закружилась на месте.

Из-за спин кочевников трудно было что-либо разглядеть. Только как нечто яркое копошится возле босых ног Руни, тянется к развевающемуся подолу.

Удары бубна становились всё громче, а голоса людей, наоборот, смолкали. Девушка кружилась всё быстрее; уже не только платье, но и волосы ее летели, будто подхваченные ветром.

Гортанно вскрикнув, Руни упала на колени. И тут же вокруг нее взвились золотые языки огня.

Костер взметнулся чуть не до самого неба, и в центре его крутилась и извивалась снова вскочившая на ноги Руни. Люди потрясенно молчали, только бубен рокотал, рычал, задавал ритм неистовой пляске огня, человека и теней.

Я взглянул на Дагмира – он стоял, чуть подавшись вперед, и на застывшем лице его смешались восхищение и страх. То же выражение было у вождей, которых я мог видеть. Они словно окаменели, не завершив движения, но позови их сейчас эта удивительная женщина, и люди бросятся в огонь.

Руни швырнула бубен под ноги. Низкий гул поплыл над берегом, холмом и озером и внезапно оборвался. В ту же секунду опали языки костра, только один сгусток пламени подпрыгнул и уселся на подставленную ладонь. Вытянув руку с огнем вперед, Руни медленно поворачивалась, озирая собравшихся.

Оцепенение отпустило людей, но от прежней издевательской веселости не осталось и следа. Кто-то отшатнулся и закрыл лицо ладонями, кто-то протягивал руки в почти молитвенном жесте. Они молчали, будто слуги, ждущие приказаний, чтобы тут же их исполнить; как можно ослушаться ту, что подчинила себе огонь?

Не взяв ни одной жизни, Руни Алый Шип получила власть над своими соперниками.

Дагмир передал мне приказ Руни – сидеть в ее шатре и носа не высовывать, пока шаманка не придет. Пришлось подчиниться, выбора-то у меня особого не было.

Я завалился в своей части шатра на войлоки в надежде хоть во сне увидеть Герду. Такая тоска по моей ненаглядной душу глодала, что хоть в Вещее озеро головой кидайся. Кто из мудрых сказал, что разлука измеряется не минутами, часами и днями, а вечностью?

Полночь давно миновала, а сон всё не шел. Я сидел, как кожекрыл на чердаке, бубнил сам с собой, повторяя то, что узнал за время жизни у кочевников. У меня не было ни кусочка чистой коры серого дерева, ни пера, ни чернил; записать нельзя, так хоть запомнить.

Снаружи раздались голоса. Слов было не разобрать, и очень хорошо – я не хотел подслушивать. Но подошедших к шатру узнал: Дагмир и Руни. Кочевник говорил горячо, быстро – не то о чем-то просил, не то что-то доказывал. Женщина-вождь отвечала ровно, спокойно. Равнодушно. Мужчина возвысил голос, почти вскрикнул, но тут же замолчал. Послышались удаляющиеся шаги.

Откинув полог, в шатер скользнула Руни. Я не узнал в темноте вдову Торгрима, пока она не склонилась над погасшим очагом. Воскресшие языки пламени радостно потянулись навстречу, девушка подхватила их в ладони и поднесла к лицу.

– Руни, ты ведьма?

– У идущих за умершими богами нет такого слова. Но мой муж знал много. О девочках, которые рождаются отличными от прочих, – тоже. Однажды Торг услышал, как я говорю с огнем; тогда еще как с человеком. Много времени и много сил пришлось потратить, прежде чем пламя начало отвечать мне. Потом – учить. После – подчиняться.

Герда говорила, что стихиям нельзя приказывать – только просить.

– Огонь любит меня, – продолжала Руни, укачивая пламя в ладонях, будто маленького пушистого зверька. – И спасает. Без него меня бы сейчас просто не было. Когда наступают злые времена и в арканах перестает хватать еды, убивают стариков; если это не помогает, маленьких детей оставляют в снегах. Любой нашедший может забрать мелкоту себе и поступать по своей воле, а может проехать мимо. В коробе, в котором была я, больше не уцелел никто. После слышала, что рядом со мной сам собой горел маленький огонек. Согревал.

– Руни… Да что же вы так всё… Обрекаете детей на верную смерть! И стариков…

– Выжить должны те, кто способен сам о себе позаботиться и быстро дать новое потомство.

Общие дети бегают гурьбой от шатра к шатру. Общие и чужие для всех. Не своих не жалко – ни родителей, ни детей…

Торгрим ошибался: замысел Руни обречен. Кочевников никогда не объединить, не только потому что слишком большая орда не сможет прокормиться, а любой вождь маленького аркана не потерпит соперников.

Человек может достигнуть многого, стараясь только для себя, но тогда всё сотворенное им уйдет вместе с его жизнью, если не рухнет раньше. Только если стараешься для кого-то – ребенка, родителей, друга, любимой, – дело твое не умрет и будет крепким, останется, бережно принятое и сохраненное.

Как собрать воедино арканы, где нет верности, любви, сострадания?

Для крушения великих замыслов не всегда нужна буря событий, иногда достаточно нескольких слов. Надежды на мир для земли Фимбульветер больше не было.

Женщина-вождь осторожно опустила огонь обратно в очаг.

– Четверо из вождей арканов, пришедших сегодня, сами согласились встать под мою руку. Прежде такого никогда не случалось. Сейчас я смотрела в воды Вещего озера: в моем будущем нет тебя и крылатых ящеров. Уходи.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

За время, пока Герды и Рика не было в Гехте, в городе ничего не изменилось; даже странно. Ларс сгинул, Герда чуть не умерла, в доме Къолей го?ре, а на Замковой улице метельщик Кори всё так же сгребает снег широкой лопатой, его дочка, выйдя на крыльцо булочной, болтает и смеется с очередным кавалером, и горят укрытые стеклянными колпаками горючие кристаллы, согревая выставленные на подоконники цветы в горшках. Нет, приютский сирота знал, что люди, они такие – большинству из них нет дела до чужой беды, но всё же… Ошибся в чем-то Магт Изначальный, когда своим дыханием выплавлял этот мир из глыбы вечного льда. Или позже его сородичи, устанавливая законы, напортачили.

С Вестри теперь гуляла Герда. Может, и не стоило ей, только что оправившейся после болезни, столько ходить – еще свалится где-нибудь, но она так решила, а возражать особо никто не стал. Только Рик твердо заявил: буду за тобой присматривать. А что, делать всё равно больше нечего. Из учеников хрониста он ушел, пусть Кетиль сам разбирается, а другой работенки пока что не подворачивалось – кому охота иметь дело с десятилетним шкетом? В Мастеровом квартале у тамошних умельцев своих таких хватает – родных. Прочие же с Къолями и связываться не захотят, боятся: обойдешься как-нибудь не так с их мальчонкой, так они ужо…

Тетка Гудрун хотела отдать приемыша в школу, но до начала занятий еще целых полгода.

Можно было уехать в Къольхейм; клан примет, да и работники там всегда нужны. Ходить в пещеру за горючими кристаллами, привыкать, осматриваться начинают как раз в возрасте Рика; постепенно, при должном усердии, можно выучиться на горного мастера или рудознатца. Только как своих в Гехте сейчас оставить? Не дело это, совсем не дело.

Прогулки никому не приносили радости. Герда шла молча, не оглядываясь по сторонам, только следила глазами за Вестри. В Рёнкюсте она очнулась, но всё равно была как во сне. Делала что нужно, отвечала, когда к ней обращались, но не как человек, а как надетая на руку тряпичная кукла. Всё думала о чем-то, вряд ли о хорошем.

Обычно ходили по проулкам, вдоль задних дворов, а сегодня как-то незаметно выбрались на Замковую улицу. Миновать несколько домов – и вот она, своя калитка.

Рик приотстал – его окликнула булочница Тора Хольм, хотела спросить: что происходит в доме Къолей? Обычно рыжий в ответ на такие вопросы огрызался, но Торе сказать можно – она не сплетни ради интересуется, а потому что сочувствует. В первый день, когда с Ларсом случилась беда и даже у тетки Гудрун всё из рук валилось, пекарша принесла в дом хлеб и готовую еду. Есть тогда никто не мог, но Рик понял: хесса Хольм добрая.

Вот и сейчас: сунула поджаристый пирожок и небольшой кулек с печеньем:

– Гердино любимое. А это для Вестри.

– Уберите собаку! Уберите собаку!

От крика этого, злобного и пронзительного, Тора вздрогнула, а Рик пулей вылетел из булочной. Там что, кто-то Вестри и Герду обижает?!

Ларс помянул бы фунсову тещу и ее сковородки – еще бы, вон она собственной персоной торчит на крыльце хессы Кёб в ее чепце и платье. Пес всего лишь решил обнюхать тумбу в форме вазы, стоящую напротив, у калитки аптекаря хеска Табла, а эта выскочила, разоралась так, что всех ворон распугала.

– Убери собаку, я сказала! Ты не поняла? – («Не поняла», – машинально исправил в мыслях грамотный Рик. Фу ты ну ты, благородная хесса, и еще заявляет, что она тут самая образованная и воспитанная!) – Вот что я тебе скажу, милочка: если тебя взяли в богатый дом для услуг определенного рода, то теперь в них нет необходимости и скоро ты отправишься туда, где тебе положено быть!

Герда ничего не отвечала, только пристально смотрела на хессу Кёб, и всего в нескольких версе над головой склочной тетки, пока незамеченная ею, сгущалась непроглядная черная туча; увидев такую, жители Гехта спешат в укрытия, потому как знают: в любую минуту с неба может хлынуть ледяной дождь вперемежку со снегом. На этот раз непогода не успела – снежок, пущенный меткой рукой бывалого приютского мстителя, своротил хессе Кёб ее высокую прическу.

Склочница замерла, вытаращив глаза и хватая воздух открытым ртом, а потом издала крик совсем уж истошный, на пределе человеческих возможностей:

– Убивают!

Отчаянные просьбы о помощи в Ратушном квартале раздаются не часто и никогда не остаются без внимания. Но никто не выскочил на крыльцо, не выглянул из окна, не поддержал несчастную жертву призывом к страже, как будто на Замковой улице сейчас ничего странного и несправедливого и не происходило.

Герда взяла Вестри за ошейник, за другую ее руку уцепился Рик, и все трое гордо прошествовали к дому Къолей. Рыжий хотел обернуться, показать хессе Кёб язык, но счел это несолидным. Ладно, в другой раз, без Герды.

Герда как вошла, так и села прямо в прихожей на скамейку. Уронила руки и запрокинула голову к стене. Плохо ей, что ли? Опять помирать будет? И дома-то никого нет – никаких теплых вещей на вешалке не наблюдается.

– Герда, ну ты чего? – Рик неуверенно встряхнул девушку за плечо. – Ревешь, что ли? Из-за этой дуры старой? Да ну ее совсем! Ты хорошая! Герда, ну, не плачь! Смотри, что я тебе дам.

Рик вытащил из кармана пуговицу от стражнического мундира с накладным гербом в виде следа росомахи. Случайно нашел на улице пять лет назад и никому не показывал: дурак он, что ли, совсем – таким сокровищем в приюте хвастаться? Мигом отнимут или украдут. Но для Герды… Жалко, конечно, но пусть.

– Вот, бери насовсем. Не хочешь? Я бы тебе ножик дал, острый, но мне его Ларс подарил. Герда! Ну, давай я этой хессе Кёб булавок в дверной замок натолкаю? Пусть в окно лазает. А Ларс вернется, мы ей такое устроим!

Рик уже сам верил в то, что говорил. Не может такой человек, как Ларс Къоль, просто взять и сгинуть: он же непутевый, а таких, тетка Гудрун говорит, сами Драконы хранят. Вернется!

Герда вдруг перестала всхлипывать. Взглянула на Рика блестящими от слез зелеными глазами, кивнула и улыбнулась. Вот, это дело!

Ну всё, будет теперь у вредной соседки веселая жизнь. А нечего наших обижать, так-то!

Ларс жив! Она знала это, чувствовала все дни после того, как вода вернула ее в Видимый мир; а теперь вот и Рик подтвердил. Можно обманывать себя, придумывать, но если говорят двое, то так оно и есть. Всё равно, откуда рыжий узнал, как догадался, главное – теперь можно верить.

Но почему же Ларс не отвечает? Может, она сама виновата: всё это время боялась позвать по-настоящему и… не услышать отклика?

Вода, налитая в глубокую оловянную миску, чуть качнулась, когда Герда погрузила в нее ладони. С недавнего времени в этом уже не было необходимости, просто ведьме нравилось прикасаться к своей стихии.

Она была водой. Суровой бездной океана и мельчайшей снежинкой, кружащей в хороводе себе подобных. Лишенная зрения, слуха и прочих человеческих чувств, она знала всё. В один миг отыскала Ларса – живой! – потянулась к нему и…

Яростно зашипев, вода отпрянула. Ларса окружал извечный враг – огонь; но не пламя, видимое глазу, в котором становятся пеплом горючие кристаллы, даже не то, что до поры дремлет в чреве гор. Нет, этот огонь был сродни Гердиной воде – стихия, единая со своей ведьмой. Это она, наделенная силой неведомая женщина, окружила Ларса горящей стеной, которая оберегала его, но не позволяла никому приблизиться.

Герда выдернула руки из почти закипевшей в миске воды. Влага и пламя рвались в бой, желая уничтожить друг друга, а также всё и всех, случайно оказавшихся рядом.

Две ведьмы могут сдержать враждующие стихии и даже примирить их, но только если будут действовать заодно. Кто там рядом с Ларсом? Ревности сейчас нет места, но желает ли эта женщина Ларсу добра? Защитой служит ее огонь или клеткой? Не дозваться, не узнать правды.

Земля и воздух не враги ни огню, ни воде. Попросить других ведьм – Мергрит в Замерзшем Лесу, Ингрид в храме Багряного Дода? Но найти дорогу к первой возможно, только если она сама того захочет, а всё, что будет знать Ингрид, тут же станет известно командору Орму. С недавнего времени Герда уже не считала верховного жреца Беспощадного добрым дедушкой, не доверяла ему.

Один раз ей удалось перенестись с берега океана за пики Фунсовых Рогов; сама не поняла, как это сделала. Но тогда рядом с Ларсом были Драконы. Если бы Баккена, крылатого, которого она называла своим другом, можно было позвать, как раньше…

Ей удавалось слышать и успокаивать камни, а однажды даже подманить непокорное пламя. Но это было скорее удачей: огонь не ожидал, что у водяницы хватит храбрости его схватить. К тому же и камни, и пламя были материальны, как предметы, орудия; сейчас же нужна была сущность стихий. Ради единения с водой Герда ушла в океан.

Съежившись на стуле, ведьма зябко обхватила себя руками за плечи. Боишься, девочка? Правильно, это именно свой страх нужно принести в жертву, чтобы добиться желанной цели.

Земля сейчас насквозь промерзла, а устроить так, чтобы быть погребенной под камнями, вряд ли получится. Зато воздуха вдоволь – высоких зданий в Гехте достаточно.

На кладбище было тихо и безлюдно. Герда не бывала здесь больше трех лет. Женщина, похороненная под уже просевшей каменной плитой, та, которую приютская девчонка однажды назвала мамой, запретила ей приходить на похороны и после посещать могилу: «Хочу, чтобы ты помнила меня живой».

Теперь в запрете нет смысла: камень, легший на могилу, навсегда закрыл ледяное оконце, через которое можно было разглядеть лицо Флорансы. Ничто уже не разрушит память.

На гранитной плите только имя; никто не знал ни родового прозвания рыжей ведьмы, ни ее настоящего возраста.

– Здравствуй, мама.

Склонившись над надгробием, Герда пристроила на него подставку с тонким осколком горючего кристалла, подпалила верхушку.

Никогда нельзя угадать заранее, каким цветом вспыхнет горючий кристалл. На этот раз огонек получился рыжим, как волосы Флорансы.

– Ты не захотела меня учить. Потому что боялась, что твой огонь и моя вода сцепятся насмерть? Но ты многое умела, мама, ты смогла бы удержать пламя. Или же отвезти меня на побережье, отдать под покровительство любой тамошней сильной ведьмы. Но ты думала, что сможешь меня уберечь? От ведьмовской доли? Этого было не избежать. И я была счастлива. Счастлива с Ларсом.

Огонек мигнул.

– Мама… Его ведь нет ни здесь, ни там, где сейчас ты?

Рыжий язычок пламени отрицательно качнулся.

– Я хочу, чтобы всё было как прежде. Чтобы Ларс вернулся, был со мной. Чтобы – днем ли, ночью – я могла его обнять. Мне нужно знать, что он живой, не хворает, не устает, ест досыта, имеет возможность уснуть в тепле. Мне необходимо его дозваться. Поэтому я… Я боюсь, мама, я очень боюсь. Но нужно, чтобы ветер слышал меня, как слышит вода.

Ушедшие под крыло Дода молчат, живым от них нет ни ответа, ни помощи, ни поддержки. Только память и то, что оставшиеся сами придумывают себе в утешение.

– Мама, можно я потом приду к тебе?

Огонек разгорелся ярче.

В последний раз прикоснувшись к горючему кристаллу, Герда поднялась и пошла прочь с кладбища.

Главное сейчас было не оглянуться направо, на новую плиту из красного гранита. Снег еще не успел занести выбитые на ней герб – дракона, пламя изрыгающего, – и надпись: «Ларс Къоль. Двадцать лет».

Дверь в Часовой башне никогда не запирается: зачем? Алчному вору поживиться здесь нечем, разве что постарается унести большой городской колокол; а врагов у Пера, слепого звонаря, нет.

Герда надеялась, что старик уже спит – ей не хотелось сейчас встречаться с кем-либо, разговаривать, объяснять, а слепец узнаёт людей по звуку шагов и дыханию.

Сто сорок ступеней ведут наверх, на смотровую площадку, откуда виден весь Гехт. Сколько раз Герда поднималась сюда? Здесь, на Часовой башне, Ларс в первый раз поцеловал ее. Отсюда она в день свадьбы по обычаю отпустила подвенечную фату.

У самого парапета сидела каменная горгулья, смотрела вниз, туда, где на постаменте посреди площади примостилась еще одна. Они хотят друг к другу, но им не встретиться; только слепой звонарь Пер утверждает, что в ночи полнолуния, такие как сейчас, горгульи летают.

Обняв статую за шею, Герда взобралась на узкий парапет. Не смотреть вниз. Только в небо. В небе не страшно.

– Не бойся! Не бойся! – вкрадчиво шептал ветер. – Если ведьма доверится стихии, та не даст ей погибнуть. Сделай, что задумала, и тогда сможешь дотянуться до Ларса.

Отпустив горгулью, Герда неловко повернулась и, сложив на груди руки, словно в океанскую волну спиной вперед упала с башни.

Погружение в воду было плавным, завораживающим, падение сквозь воздух – стремительным и безнадежным. Ветер обманул, не смог справиться. Герда успела понять это, сжаться в ожидании удара.

– Ларс…

Падение замедлилось. Словно родные руки подхватили ее, прижали к груди.

Страх ушел, вспугнутый радостью: удалось! Через воздух, через небо они с Ларсом сумели услышать друг друга, дотянуться.

Две серые тени пронеслись рядом. Две горгульи, одна – взлетевшая с парапета Часовой башни, другая – ринувшаяся ей навстречу с постамента, установленного посреди Ратушной площади, – схватили Герду, понесли ее вверх. И бережно опустили на смотровую площадку рядом с Пером.

– Герда? Ты не пострадала? Собачки успели?

Горгульи успели. А она нет. Не смогла удержать Ларса. Но хоть дозвалась…

Слабый ветерок, вырвавшись из глубин морозной ночи, закружился вокруг, коснулся щеки. Он был теплым.

И не то донесся из дальней дали, не то просто почудился шепот:

– Герда…

Слепой Пер стоял у парапета, будто мог смотреть вслед удаляющейся Герде. Звук шагов девочки остался прежним, а дыхание изменилось. Плохо так думать, но, может быть, теперь, настолько приблизившись к собственной смерти, она сможет смириться с гибелью Ларса. Хорошо, что собачки успели.

Рука слепого безошибочно нашла когти вернувшейся на прежнее место горгульи.

– Спасибо вам.

Звонарь любил своих «собачек», разговаривал с ними. Они понимали, но не могли ответить человеку; иначе Пер узнал бы, что этой ночью порождения живого камня были изумлены и растеряны: раньше них падающую с башни девушку подхватил кто-то еще.

И ведь слепому звонарю показалось то же самое!

– Собачки мои, кто же вам помог?

Глава 8

Глава 8

- Герда!

Я захлебнулся собственным дыханием. И от этого очнулся.

Я стоял на коленях на берегу Вещего озера. Кхарн, отбежав на несколько шагов, фыркал и недовольно косил на меня блестящий темный глаз; больше вокруг не было никого.

Но ведь я видел. Был…

Часовая башня в Гехте, и Герда, моя Герда, падает с верхней площадки. Я видел глаза любимой, развевающиеся волосы. Я мог только шагнуть вперед и протянуть руки.

Страха не было, только ощущение небывалого простора и свободы – так же, как когда Дракон Баккен взял нас в небо.

Потом всё словно окутал белый туман, сквозь который я видел, как две горгульи подхватили Герду и отнесли на Часовую башню. Как же так, ведь моя радость здесь, со мной, у меня на руках! Нет.

Всё ушло, растаяло; только резкий порыв ветра унес прочь последний клочок дымки, колышущейся над вещим озером.

– Герда…

Если потянуться к воде, опустить в нее руки…

Фунсово озеро почему-то оказалось затянуто льдом, только далеко впереди расползшейся кляксой чернело пятно полыньи. Там открытая вода, нужно до нее добраться.

Лед зловеще затрещал. От полыньи побежали зигзаги разломов, и вот уже весь казавшийся несокрушимым морозный покров превратился в искрящееся крошево.

Я отшатнулся. Лишившееся добычи озеро разочарованно вздохнуло.

Один раз я забрал ведьму у ее стихии, теперь вода ненавидит меня? Если хотела погубить, почему же передумала, предупредила?

Чужое озеро. Чужая земля. Чужое небо. Две ладони, готовые в любой момент совершить хлопок.

Я один в мире, нелюбимом его богами.

И так, чтобы слышали это озеро, эти снега, все, кто может услышать, я выдохнул в лишенную луны высь:

– Герда! Я вернусь!

Я больше не был нужен Руни, и она лишила меня своего покровительства. Хорошо хоть позволила покинуть стойбище ночью, а не придумала принести в жертву, чтобы порадовать умерших богов и своих живых подданных. Мне оставалось только добраться до Дырявых Гор. Наш путь до Вещего озера занял четыре дня, но, не связанный караваном, я могу постараться преодолеть его быстрее. Кхарну достаточно нескольких часов отдыха, на кормежку – еще меньше. Ну а я… Потерплю. О том, что помимо заснеженных стандов нас поджидает много других опасностей, думать не хотелось. Что толку? Вот как встретимся, так и буду с ними разбираться.

Полдня всё было спокойно, потом местные фунсы спохватились.

Я как раз добрался до места, утыканного холмами, как стражнический наруч – шипами; обогнув очередную возвышенность, увидел.

Человек пять верховых наседали на яростно отбивающихся Дагмира и Руни. Два мертвых тела валялись под копытами кхарнов, и даже издалека было видно, что из горла одного из убитых торчит выкрашенная в красный цвет спица. Но ясно было, что моим знакомцам приходится туго.

Во всех прежних столкновениях с кочевниками – и при обороне Къольхейма, и когда пришлось защищать купеческий караван – исход сражения решали ружья. В рукопашной с жителями Загорья я сошелся впервые. И понял, что они берут числом, а не умением; паршивые фехтовальщики, капитана Свана на них нет. И хвала Драконам, что нет.

Скоро всё было закончено. Трое живых людей, семь трупов, десять кхарнов. Я отстраненно подумал, что был бы тут Ским или другой косматый бык из земли Фимбульветер, он бы непременно принял участие в битве на стороне хозяина. Здесь же те, что принадлежали Дагмиру и Руни, просто стояли бок о бок, головами в разные стороны, а остальные гарцевали вокруг.

Сейчас осиротевшие кхарны собрались все вместе и молча смотрели на нас, будто чего-то ждали.

Дагмир спешился и деловито обшарил седельные сумы убитых, добычу переложил к себе и Руни. Потом, подняв руку, выкрикнул что-то резкое, невнятное; кхарны разом повернулись и всем табуном побежали прочь.

Руни указала в противоположную сторону:

– Едем.

– Похоронить…

– Не стоит.

То ли по эту сторону Дырявых Гор действуют другие законы мироздания и мертвецы, увидевшие солнце, не поднимаются упырями, то ли их здесь не боятся, то ли женщина-вождь хочет оставить между нами и преследователями дополнительный, хоть и ненадежный и опасный для всех, заслон.

Позже, во время краткого отдыха подле устроенного Руни из ничего костерка, я узнал, что? случилось.

На шатер Руни наскочили ночью; люди Йоголя Кривозубого, старинного врага Торгрима и самой шаманки. Они тайно пришли к озеру и затерялись среди прочего кочевого народа. По закону кочевников новый предводитель должен сам убить своего предшественника, но ничто не запрещает его подданным прежде гурьбой скрутить врага. А вот вступиться за свергаемого повелителя никто и не подумает.

К счастью, Дагмир в ту ночь был с Руни; распоров кинжалом стенку шатра, он просто выволок любимую женщину наружу, бросил ее поперек спины кхарна и, схватив за рог еще одного, поднял быков в галоп.

Ночь была безлунная, беглецам удалось оторваться от преследователей и запутать следы.

Руни во время всего рассказа сидела молча, нахохлившись, только посверкивала черными птичьими глазами – не то злилась, не то думала о чем-то своем. Только раз разомкнула уста:

– Почему Торг не сказал мне, когда уйдет?

Что мы могли ответить?

Я был рад тому, что Руни и Дагмир решили пробираться к перевалу у замка Каафаст: теперь не придется ломать голову, как снова отыскать женщину-вождя. Да и в дороге всегда лучше с людьми бывалыми и знающими, что здесь и как.

Это только кажется, что в снежной пустыне к известной цели можно просто двигаться по прямой. Земля не бывает ровной; холмы, заметенные метелями овраги, ледяные линзы – все эти препятствия приходится огибать, рискуя потерять направление и заплутать в великих снегах.

Другая опасность – нарваться на недружественный аркан. С одним мы повстречались, когда до перевала оставалось чуть больше суток пути.

– Это бунчук Вага Плешивого, – сказала Руни, пристально разглядывая с холма реющее над стойбищем подобие штандарта, сплетенное из кхарновой шерсти. – Он не пришел к Вещему озеру, но вражды между нами нет.

Вражды нет. Означает ли эта фраза то же, что и по северную сторону гор, или Руни и Ваг просто пока что не пытались убить друг друга?

– Если он пропустит нас, завтра мы будем у перевала.

Стойбище расположилось как раз напротив узкого прохода между двумя грядами холмов с крутыми склонами; если не удастся договориться с Вагом, огибать их придется долго.

Руни с Дагмиром переглянулись. Мужчина согласно кивнул и послал кхарна вниз по единственному пологому склону. Я хотел двинуться за ним, но кочевница перехватила моего быка за уздечку:

– Дагмир сам всё узнает. Будем ждать.

До сумерек мы просидели на склоне холма, скрывающего нас от аркана. Не разговаривали – не о чем было.

Когда на снег легли резкие вечерние тени, Руни поднялась:

– Дагмир не вернется. Поезжай дальше.

Я бы и поехал: те, кто любит и ждет меня дома, гораздо важнее всех кочевников по эту сторону перевала. Я хочу вернуться домой.

Руни сама прогнала меня, решив, что использовать не удастся.

Дагмир для земли Фимбульветер никто. Заключенный между ним и мною союз побратимства, священный по ту сторону гор, здесь не более как торговая сделка, уже себя исчерпавшая. Мне всё равно, что сделают или уже сделали с кочевником его соплеменники.

Я не хочу решать, чья жизнь более ценна.

– Руни, я не знаю, как вы воюете между собой. Скажи мне, что я сейчас должен буду делать. Я с тобой, выручать Дагмира.

В стойбище мы влетели, словно погибшие души, вырвавшиеся из Безмолвной Бездны, – с диким визгом, воем, свистом, в вихре огней, которые разбрасывала вокруг Руни. Кочевники шарахались в ужасе, не успевая понять, что за напасть их постигла. Если бы был день и воины не успели расседлать кхарнов, наша затея вряд ли бы удалась, но достигшие места отдыха люди расслаблены, настроены на покой.

Мы промчались меж шатров и кибиток к жертвенному столбу, к которому был привязан Дагмир. Спасибо, что кочевники ублажают своих умерших богов на рассвете.

Кинжалом, который ранее дала мне Руни (самым обычным, железным; на клинке можно увидеть клеймо оружейника из Фимбульветер), я перерезал веревки, стягивающие Дагмира, и протянул ему руку:

– В седло!

Но кочевник и так понимал, что к чему. Вскочив позади меня на спину косматого быка, он ударом пяток направил того прочь от центра стойбища.

Вокруг царила неразбериха: метались и голосили женщины и дети; мужчины, сжимая оружие, озирались, пытаясь понять, где враг. Смятение людей передалось кхарнам: те, что были привязаны у шатров, поднимались на дыбы и били копытами; оставленные на воле вдруг срывались в галоп или так же резко замирали на месте, нагнув голову и угрожающе выставив рога.

И среди всего этого безумия черной птицей беды носилась Руни – волосы летят по ветру, из поднятых ладоней сыплются пригоршни огней.

Заметив, что Дагмир свободен, она развернула своего кхарна и погнала его прочь.

Мой скакун, не выдержав двойной тяжести, присел на задние ноги. Дагмир громко свистнул, и его кхарн с приметной черной полосой на носу, выскочив откуда-то, мигом оказался рядом. Оттолкнувшись от спины моего быка, Дагмир, будто кот, прыгнул на пробегавшего мимо зверя и тут же направил его за Руни.

Кто-то из людей Вага наконец заметил нас, понял, в чем дело, и с криком указал своим соплеменникам; кочевники принялись ловить кхарнов и вскакивать в седла. Началась погоня.

Нам удалось оторваться, но ненамного. Пока что нас гнали только всадники, вскочившие на кхарнов охлябь, но стоит подтянуться тем, у кого к седлам приторочены арканы, и нам уже не уйти. Всего лишь несколько лишних минут помогли бы нам спастись.

Ведьмы сплетают время в нитяные колечки; именно такое завязала на моем пальце на прощание Герда, сетуя, что никогда не умела делать это хорошо.

Прижав ладонь к жесткому седлу, я дернул руку вверх.

Тонкие нитки, зацепившись за что-то, лопнули. И тут же я услышал за спиной некий звук, отличный от шума погони. Оглянулся и увидел.

Кхарн всадника, скакавшего впереди, упал и теперь молотил копытами, пытаясь подняться; остальные скакуны встали около него, грозно опустив рогатые головы. Быки дерутся друг с другом, как пьяные подмастерья, но никогда не убьют себе подобного, а, наоборот, защищают раненых и увечных; пока упавший не поднимется, остальные не сдвинутся с места.

Люди боролись с кхарнами, пытаясь снова послать быков в галоп. Кто-то закричал, указывая на небо. С высоты спускалось огненное чудовище – не то невиданная птица, не то крылатая змея. Зашипев, оно пало на землю между нами и преследователями.

Всё это произошло в несколько мгновений, пока соскальзывали с руки разорванные нитки Гердиного подарка.

Я снова обернулся к своим спутникам. Руни покачнулась и почти упала вперед, обеими руками вцепилась в луку седла. Дагмир перехватил уздечку ее кхарна.

Помощь стихий обходится ведьмам дорого.

В эту ночь я вызвался нести караул. Смысла бдить не было никакого, потому как даже если бы мы заметили какую-либо опасность, уберечься от нее всё равно бы не получилось; я просто хотел оставить Руни и Дагмира одних. Чтобы понять, насколько им это нужно, достаточно было взглянуть, как, когда мы оторвались от погони, кочевник бережно снял свою возлюбленную с седла и дальше вез, почти что держа ее на руках, а суровая укротительница огня склонила голову ему на плечо.

Так что они остались возле костра, зажженного ведьмовской силой в выкопанной в снегу ямке, а я отправился нарезать широкие круги. Грелся о горячие бока и спину кхарна да смотрел в безлунное небо, высокое, чужое. Чужое? Нет, небо везде одинаковое и общее для всех.

В эту ночь мне показалось, что мы с Гердой слышим друг друга.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Герда что-то замышляет! Это настолько очевидно, что даже удивительно: почему взрослые до сих пор не заметили?

Хотя им сейчас не до того – хесса Хельга и капитан и дома-то почти не бывают. Разыскивая убийцу брата, главный прознатчик Гехта попутно раскопала следы еще нескольких преступлений, и теперь вся городская стража поднята по тревоге, прибыло подкрепление из соседних городов; ямы на Пятке прихлопывают, как клопов тапком. Говорят, такого не было со времен разорения Пестрых улиц.

А тетка Гудрун, вытерев слезы, взяла Вестри и отправилась на городскую кхарню вычесывать белят. Какое бы горе ни случилось, а детеныши линяют в свой срок и их пух, положенный чесальщикам в качестве платы, еще пригодится живым.

Так что дома с Гердой остался один Рик, и та, похоже, решила этим воспользоваться. Девчонки, они как кошки – в узел завяжутся, а своего добьются. Напридумывают, понакрутят, ни с кем не посоветовавшись, три корзины проблем, так что разбирать устанешь. Нет, точно что-то будет! Всё последнее время Герда и не ела ничего, а сегодня за ужином как впрок уписывала.

Как только взрослые ушли, Рик занял пост на тумбе в прихожей. Тень не проскользнет!

Герда затаилась у себя в комнате – верно, ждала, когда Рик отправится по своим делам. Но рыжий был терпелив, как кот у мышиной норки.

Наконец наверху хлопнула дверь, и Герда показалась на лестнице. Ага, в войлочных башмаках и теплой юбке. В руке дорожная корзинка, перетянутая ремешками.

– Рик?

– Он. Куда собралась?

– Я… – Герда неуверенно огляделась. – Рик, дай честное слово, что не будешь мне мешать.

– Э, это зависит от того, что ты задумала! Если, например, с крыши прыгать, – Герда вздрогнула, – то очень даже буду!

– Ладно, – девушка переложила корзинку из руки в руку, – я тебе всё расскажу, только ты молчи.

Рыжий большим и указательным пальцами сомкнул губы – могила!

Ух ты, бывают же в жизни приключения! Герда как-то проведала, что Ларс жив и сидит сейчас где-то за Дырявыми Горами. Как и за каким тиллом он там оказался, неизвестно, но любящая жена теперь собирается в замок Каафаст, который к месту нахождения ее благоверного ближе всего. По эту сторону от перевала, конечно, но ей оттуда ведьмовать удобнее будет. Не хочет, чтобы кто-либо знал о ее замысле, но это и дураку понятно: ни в какое приграничье старшие ее не отпустят. Рик вот точно шиш бы отпустил.

– Как добираться будешь?

– Я возьму Скима, – решительно заявила Герда, – с караваном доеду до Къольхейма. Оттуда кто-нибудь проводит до Каафаста.

– Ну и глупо! В караване в санях дешевле ехать, за уход за кхарном деньги берут. А в Къольхейме живут разумные люди: дальше тебя не повезут, а запрут где-нибудь, чтоб не сбежала… Тем более что ты им скажешь? Там ведь до сих пор не знают, что Ларс… с Ларсом… Хесса Хельга не смогла.

Камень на кладбище поставили, а сообщить в Къольхейм черную весть действительно так никто и не решился.

Герда накручивала на палец прядь волос и молчала.

– Вот что, поедем сразу в Каафаст, – объявил Рик.

– Поедем?

– Ну так я с тобой. Мало ли! Ским двоих вывезет, вон Ларс тебя сколько катал. Ты и с кхарном-то управляться не умеешь!

Герда всё еще размышляла.

– Или так, или я тебя вообще никуда не отпущу! – пригрозил Рик. – Зато сам поеду. Ночью, пока вы все спать будете.

Герда, вздохнув, кивнула. Знала, что Хрёдерик свое слово держит.

– Вот, дело! Ты записку нашим оставила? Ну, чтобы не волновались.

– Да. Что уезжаю в Къольхейм.

– Давай новую пиши. Добавь, что я, никого не спросив, сбежал к Горючим Пещерам, решил стать рудознатцем. А ты узнала, рванула следом, чтобы я без присмотра семью не позорил. Возле храма Ханделла купцов знакомых встретила, с ними следующим караваном отправилась. Прямо сейчас уезжали, ты только на минуточку домой забежать успела. Ты, главное, много не пиши, пусть сами всё додумают.

Герда только головой покачала:

– Ну и пройдоха же ты, Рик.

– Ага, – гордо согласился рыжий. – Что бы вы с Ларсом без меня делали?

Собрались быстро. Пока Рик напяливал теплые вещи, Герда сложила в корзинку еще еды. Решили ехать с караваном, там на стоянках даже кормить будут, но и свои припасы не помешают.

Рик открыл ворота, Герда вывела из кхарни Скима.

– Подожди, ты где записку оставила?

– В гостиной, на столе.

– Э, кто там сейчас бывает? Надо на кухне – тетка Гудрун сразу увидит.

Герда кивнула, соглашаясь, и направилась к дому. Она открыла дверь, когда какой-то человек метнулся из-за угла и, схватив девушку, втащил ее в прихожую. Рик кинулся следом. Уже перемахнув порог, подумал, что надо бы закричать, позвать на помощь.

Чьи-то пальцы не больно, почти нежно сжали шею, и темнота прихожей сменилась тьмой небытия.

– Рик! Рик, очнись!

Никогда нельзя сразу показывать, что ты пришел в себя и соображаешь. Бывают случаи, когда выгоднее прикинуться дурачком беспамятным, а то и вовсе дохлым. Даже когда свисаешь с кресла в ставшем родным доме и за плечи тебя трясет испуганная Герда.

– Очнись! Он возвращается! А, фунс!

Хоть Герда и не была кровной дочерью капитана Свана, некоторые уроки приемного отца она усвоила хорошо. Вскочила и, ухватив стоящую в углу метелку, взяла ее наизготовку, как оружие, ничуть не хуже какой-нибудь стражнической алебарды.

Рик подумал, не остаться ли в засаде, но решил, что в открытом бою пользы от него будет больше. Вот и кочерга прямо сама в руки просится.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел воин Кетиль.

Взглянул без страха и удивления на сомкнутый строй из двух бойцов. Уселся в кресло, из которого вскочил Рик. Должен был бы сторожиться кочерги, но смотрел только на Герду. Рик прикидывал: что если прыгнуть вперед и приложить гада куда получится? Вдруг девушка тогда сумеет убежать? Но тут орденец заговорил – опять же так, будто они с Гердой были в комнате одни.

– Не помнишь меня? А я вот сразу узнал пронырливую девчонку, проникшую в подземный храм. Ты и твой Ларс, это ведь из-за вас погибли Поводыри и была разгромлена секта Ждущих. Это благодаря вам я сейчас жив.

– Вы… – Герда если и растерялась, то ничем себя не выдала, только метелку перехватила поудобнее.

– Я был в секте.

Рик и Герда недоуменно переглянулись. Бывший сектант – и пошел на службу к Истребителю Зла?

– Я был плохим человеком, – угрюмо продолжал воин Кетиль. – Сперва – скверным ребенком. Так говорила моя мать. Она считала, что если я не искуплю своей вины сам и сейчас, то Дод Беспощадный, судья мертвых, накажет меня, когда я попаду в его когти. Я старался исправиться. Пока не сбежал на Пятку. Там многие были хуже меня, но это не было оправданием. Когда пришли Поводыри, я подумал: если я помогу Драконам вернуться в Видимый мир, это будет хорошим делом и Дод простит и пощадит меня. Я не знал… Я не убивал людей, не хотел. Но понимал, что однажды меня или заставят сделать это, или прикончат самого. Когда секту разгромили, я узнал, что у Дода есть еще одно имя – Справедливый. Я захотел служить ему. Но мое прошлое не отпускало. Клин выбивают клином; я решил, что если встречусь со своими прежними страхами, сумею их одолеть. Главные гнезда были здесь и в Бьёрнкроге. Кто пошлет бывшего сектанта в столицу, близко к королю? К тому же Гехт был моим домом. Но мне не хватило сил. Я снова стал дурным человеком; мне казалось, что я защищаю других от влияния отреченных книг, но на самом деле чуть не сотворил новое зло. Я понял это и ужаснулся себе. Этот страх разъедает мои разум и душу. Помоги мне, уведи меня отсюда!

Кетиль протянул руку к Герде, но Рик заслонил девушку и предостерегающе потряс кочергой:

– Эй, не трожь!

– Рик, если бы он хотел что-то сделать, то уже сделал бы. И не в нашем доме.

Кетиль кивнул. Вот рожа – соглашается!

– Я следил за тобой. Видел, как ночью поднималась на Часовую башню. («Чего? – мысленно возмутился Рик. – Как умудрилась, что никто из наших не заметил?») Я слышал, о чем вы говорили сегодня.

– Вы пробрались в дом?

– Да, – спокойно признался бывший обитатель Пятки. – Это было нетрудно – собаку увели, а хесса Къоль и капитан стражи… У них сейчас другие заботы. Минувшей ночью Игрок, крысиный король Гехта, в присутствии хрониста поклялся главному прознатчику Палаты Истины, что никто из его подданных не повинен в смерти Ларса Къоля, и предложил разыскать убийцу, если Пятку оставят в покое.

Кетиль замолчал.

– И что? – не выдержал Рик.

– Хесса Къоль отказалась. Сказала, что не станет менять долг на месть. Капитан Сван во всем поддержал жену. Через час Пятка будет окружена, а ворота города закрыты.

– Вы решили взять нас в заложники?

– Мне нужно, чтобы ты уехала из города. Я буду твоей охраной.

– Но почему? – Герда вконец растерялась.

– Воин Дода не может бросить порученное ему дело, не закончив, кроме как ради другого, более важного. Одной путешествовать небезопасно.

– Это как это одной? – возмутился Рик. – Я с Гердой еду!

– Рик, ты останешься.

– Еще чего!

– Хрёдерик, – Герда как-то устало положила метелку и взяла рыжего за руку, – пойми. Кто-то должен остаться здесь. Скоро вернется Гудрун; нехорошо, если она будет одна. Ты должен рассказать всё. Нашим – про Ларса. И про то, что сейчас творится в городе, – всем. Ты – ученик хрониста.

Всё-таки девчонки ужасно хитрые: вечно всё вывернут так, что и не поспоришь. Хесса Хельга и капитан такое дело затеяли, что… Нет, не убьют их, конечно, это совсем уж нечестно будет, но ранить могут или сами они так закопаются, что ни на что времени не хватит; как тогда тетке Гудрун? И Вестри…

И насчет города Герда права: не запишешь в хронику, так через пару лет все труды Палаты Истины забудут или переврут так, что хоть со стыда помереть. Ох, Ларс ругаться будет!

Но и Герду одну с этим бывшим сектантом отпускать боязно. Или нет? Вон он какой здоровый. Вздумает защитить Герду, так любому бока намнет.

Да и не решится никто связываться с адептом Дода. Этот постоянно в алой мантии ходит – за станд видно, что за явление.

Эх, да чего там, придется.

– Ларс говорил, что хронисты не лгут. – Рик уставил на Кетиля указательный палец. – Поклянись, что не сделаешь Герде ничего плохого, а будешь помогать ей и защищать!

– Клянусь.

БЫЛО ДАВНО

Замок Мальгуп выглядел празднично. И дико. Он походил на больного, хохочущего в бреду лихорадки.

Бранд поежился, озираясь вокруг. Полно тебе, дурню, самого себя пугать. Замок как замок, стоит посреди болот Сырого Клина. Люди сюда добираются редко – даже зимой, когда трясина наконец замерзает, можно пройти, только если знаешь тропы.

Сейчас лето, над болотом висят зеленые туманы. Ветер гоняет их с места на место, никогда не сможешь сказать, где и когда тебя вдруг обступит плотная зловонная дымка. Противно, конечно, зато здесь, в отличие от всей земли Фимбульветер, не холодно.

Трясина разделяет островки твердой земли, на которых селится местный люд, который промышляет добычей болотной руды, плавильным и кузнечным делом. Доходное, верно, ремесло, если, несмотря на сырость и ползущие за туманами лихорадки, местные до сих пор не разбежались, а Ёкулю Малъгу хватает денег на любимые им диковинки.

Подумав о властителе Сырого Клина, Бранд невольно нахмурился. Слухи, слухи тонкие, как инистые иголочки, покалывают, не дают забыть о себе. Говорят, что Ёкуль любит не только редкие вещи, но и необычные забавы, неподходящие доброму человеку. Хронист вдруг понял, что ему не хочется в замок Мальгуп. Совсем не хочется.

Вот бы сейчас на всё и вернуться в Замерзший Лес, крепко засесть на месте. Пора уже – вот-вот пятый десяток разменяешь. Мергрит рада будет. Может быть, все-таки удастся уговорить ее пожениться; сейчас не хочет, говорит, что не нужен ей муженек, который в доме и десяти дней подряд не проводит.

Хронистов по земле Фимбульветер нынче бродит достаточно. Ученики Снорри Эдла, и сам Бранд успел воспитать уже двоих.

Едущий впереди проводник оглянулся на хрониста и недовольно оскалился. Даже ему, уроженцу здешних мест, было неуютно на болотах. Бранд покладисто кивнул и направил своего кхарна к замку Мальгуп.

А всё же что у них тут за праздник?

Ёкуль Малъг был приятен и сладок, как горный мед на острие отравленного кинжала.

– Добро пожаловать в замок Мальгуп. Новые люди редко добираются до нас, поэтому мы особо рады гостям. Для них всегда готовы хорошее угощение и веселые, но поучительные зрелища. Верно же, молодцы? – Он повернулся к своей свите.

Парни радостно загоготали. Все как на подбор рослые, мускулистые. Рожи сытые, лоснящиеся, наглые.

Пир был похож на любой другой, что устраивают в замках земли Фимбульветер: люди ели, пили, прославляли хозяина Мальгупа, веселились, предвкушая новую потеху – очевидно, обещанное зрелище. Но была во всем некая скованность, будто гуляки сдерживали себя до поры, не желая раскрывать известную им тайну.

Ёкуль Малъг с кубком в руке обходил своих соратников. Бранда он тоже удостоил вниманием:

– Правда ли, что хронисты не лгут?

– Правда.

– А если предложить что-то заманчивое? – Ёкуль, будто в возбуждении, облизал губы. – Деньги, почести, красивых женщин? Жизнь?

– Хронист должен писать правду о том, что увидел, и не идти на сделки со своей совестью.

– Вот как? Забавно.

Малъг усмехнулся и пошел дальше, поднятием кубка отвечая на приветствия свитских.

Гульба набирала размах. Бранда удивило, что рядом с Ёкулем до сих пор сидит его молодая жена: буйные пиры не место для благородных дам. Но хозяйку творящиеся безобразия, похоже, не смущали, она радостно и как-то хищно улыбалась, показывая крупные белые зубы.

Ёкуль Малъг поднял очередной кубок:

– Пора!

Оживленная толпа повалила к дверям.

– Хронист, идем! Ты должен видеть всё!

С топотом, гиканьем и гамом, словно внезапно сорвавшись на охоту, неслись обитатели Мальгупа по коридорам замка и наконец остановились, окружив небольшую арену под открытым небом. На такие во время праздников во владениях вурдов, которые не могут или не хотят завести хорошее турнирное поле, выходят с оружием бойцы, участвующие в поединках.

Так вот, значит, какое зрелище обещал гостям Малъг – благородную воинскую забаву.

Хозяин и хозяйка уже уселись в высокие кресла. Хронисту велели встать рядом.

– Я хочу, чтобы о том, что сегодня случится, узнали многие. Это будет поучительно.

Бранд едва сдержал улыбку – до чего же тщеславны мелкие провинциальные вурды! Считают, что любое событие в их замке должно войти в историю.

На арене меж тем появился… боец? Нет, двое из свиты выволокли и бросили на каменную площадку сильно избитого, окровавленного человека. Бранд нахмурился – неужели самодур Малъг решил использовать в качестве развлечения публичную казнь?!

Человек поднял голову, и горло хрониста будто сдавила петля. На арене с трудом вставал на ноги Хаук Горн, один из учеников Бранда.

– Ты согласен написать то, что я велел тебе, червь? – надменно спросил Ёкуль Малъг.

– Нет! – выкрикнул Хаук. – Ты подлец и убийца! Правда о твоей жене, которую ты променял на шлюху…

– Станет известна людям? Ты надеешься, что твою летопись найдут? Ее нашли!

Девушка, сидящая рядом с Ёкулем, выхватила откуда-то кипу мелко исписанных листов коры серого дерева и с явным наслаждением принялась рвать их в клочки.

– Что ты скажешь теперь, дурак? Покоришься?

Хаук покачал головой:

– Хронисты не лгут.

– Ты выбрал свою судьбу.

Заскрипела, поднимаясь, решетка, и словно две вьюги вырвались на арену.

Белые росомахи! Звери, пришедшие в землю Фимбульветер вслед за ледником и быстро вытеснившие всех прежних хищников. Сильные, стремительные, беспощадные. Они охотятся на снежных равнинах, но Ёкуль Малъг любит редкости.

Хаук не успел обернуться. Толстая когтистая лапа врезалась ему в бок и отшвырнула к другому зверю, пробежавшему вперед. Тот встретил жертву ударом в живот и толкнул обратно.

Росомахи играли истерзанным, окровавленным, но всё еще живым человеком, перекидывая его друг другу.

Закричав, Бранд кинулся ученику на помощь, но в хрониста вцепились сразу несколько мускулистых рук.

– Держите крепче, – приказал Ёкуль Малъг. – Пусть смотрит. И запоминает. Хронисты должны видеть всё и говорить только правду.

…Когда замер последний крик, Бранда подтащили к хозяину замка Мельгуп.

– Ты видел всё, хронист?

– Да.

– Запомнил? Запишешь в ваши летописи? Расскажешь людям?

– Да. Будь ты проклят!

– Ты сдохнешь раньше, правдолюбец. Но не сейчас. Прежде поведаешь живым и сохранишь для грядущих потомков поучительную историю о том, что бывает с дурнями, которые спорят с теми, кто сильнее их. Чтобы другим неповадно было. Эй, молодцы, высечь этого плетьми и выбросить за ворота. Да постарайтесь, чтобы следы на спине читались не хуже, чем его каракули.

– У него, у Хаука, кто-нибудь был? – тихо спросила Мергрит.

– Родители, невеста.

– Он мог согласиться сделать то, что от него требовали?

– Хронисты не идут на сделку с совестью.

Говорить не хотелось. Хотелось выть, крушить всё в бессильной ярости. Что с того, что у него не было никаких шансов спасти ученика? Даже отомстить не смог. Какие-то люди подняли его, полуживого, возле замка Мальгуп, пугливо отвезли подальше. Потом он упорно тащился через всю землю Фимбульветер сюда, в Замерзший Лес. К Мергрит. От грязи и пота раны на спине воспалились; помер бы, да злость не позволяла. Как-то добрел, а потом и пошевелиться лишний раз было невмочь, лежал, словно сыр на блюде. Мергрит промывала раны, тут же зачем-то посыпала их какой-то пылью, что-то шептала – не то колдовала, не то утешала. Хронист не мог сказать, сколько это всё продолжалось, дни и ночи слились в какой-то тягучий, муторный полусон. Только сегодня проснулся и понял, что боль прошла, силы же вернулись. И еще: Мергрит рядом нет. Поднялся, странно легко и ловко понес свое тело из дома в лес.

Ведьма нашлась на том же месте, где двадцать лет назад чуть не сгорела, пытаясь приручить огонь.

– …Бранд?

Ну почему женщинам вечно нужно знать всё?

– Жена Ёкуля Малъга исчезла, ее место тут же заняла любовница. Возможно, несчастная женщина была убита мужем; Хаук узнал об этом. Ёкуль требовал, чтобы в хронике не было ничего или летописец оправдал его.

– Малъг понес бы наказание за убийство?

– Нет никаких доказательств; но если б они и были, к замку Мальгуп не подобраться. К тому же болотная руда слишком нужна земле Фимбульветер.

– Значит, Хаук погиб просто потому, что не захотел ни соврать, ни хотя бы промолчать? Умер, причинив боль тем, кто его любил и ждал? Бранд, как бы поступил ты?

– Я хронист.

Мергрит отшатнулась и закрыла лицо руками, как будто он замахнулся, желая ударить ее. Мелкими шажками принялась отступать так, чтобы между ними оказалось кострище. Наконец снова взглянула, глаза – как бездонные пустые колодцы.

– Прощай, Бранд. Таким, как ты, нельзя позволять себя любить. Ваша правда убивает.

Где-то в лесу громко хрустнула сломавшаяся под тяжестью снега ветка.

Глава 9

Глава 9

Последний десяток стандов до перевала мы гнали кхарнов во весь опор.

С утра Руни и Дагмир сильно обеспокоились, по каким-то одним им ведомым признакам поняли: за нами гонятся. В темноте по Нижней Ладони не перемещаются, но преследователи поднялись с рассветом. Кто? Люди Вага Плешивого, видевшие огненную птицу-змею, должны быть до смерти напуганы, но этот аркан не единственный в Загорье.

Мы не успели совсем чуть-чуть.

До отрогов Дырявых Гор оставалось не больше десятка версе. Почему же Руни, скачущая впереди, вдруг резко осадила своего кхарна?

Чтобы попасть на перевал, нужно было проехать сквозь небольшое ущелье. Это было бы несложно, если бы не люди, выходящие из узкой скальной щели и сразу же разворачивающие строй. Солнце било по глазам, отражаясь от начищенных до блеска кирас и касок, видных сквозь идеальные ряды поднятых ружейных стволов. Это не дружина Каафаста и не наспех собранное со всей округи ополчение, это самая настоящая королевская гвардия. Но как, почему эти люди оказались здесь?

Некогда было размышлять об этом. Словно черная туча неслась за нами по пятам, и земля гудела от топота множества копыт. Йоголь Кривозубый, непримиримый враг и соперник Торга Отступника и его вдовы, также собрал большую орду и сейчас вел ее по нашим следам.

Воины земли Фимбульветер слаженно опустили стволы ружей, прицелились. Стоящие здесь люди слишком хорошо знали, что нельзя подпускать кочевников ближе, чем на расстояние выстрела. Знал это и я. Знали мои спутники. Сейчас стрелки видели несущихся на них кочевников и трех всадников, скачущих впереди. Нас сметет первым же, пристрелочным, залпом.

Руни и Дагмир разворачивали кхарнов навстречу преследователям. Сейчас оставалось только драться.

Подать бы гвардейцам какой-нибудь знак! Даже если крикнуть – не поверят, сочтут за уловку. Нужно что-то, чем может владеть только свой. Только свой…

Тонкая ткань, как назло, не хотела выбираться наружу, цеплялась за изнанку сумки. Я непочтительно дернул, рискуя порвать, и всё-таки вытянул знамя Ильвъенгов на свет. Подняв кхарна на дыбы, вскинул руку над головой. Королевский штандарт, необычно маленький, но знакомый каждому жителю земли Фимбульветер, развернулся на ветру.

– За мной

Милость Драконов, что это была за скачка! Не то наперегонки со смертью, не то навстречу ей. Я видел, как стрелки? земли Фимбульветер упирают приклады в плечо, ожидая команду открыть огонь. Почти физически ощущал взгляд их воздевшего руку капитана – в какой-то миг ладонь упадет вниз, и сразу раздастся дружный залп. Почему-то казалось – офицер нетерпеливо дергает усом.

Но чего ждут кочевники? У них же есть луки.

– Не стрелять!

Перед строем откуда-то вынырнула фигура в алой мантии жреца Дода.

– Пропустить!

Строй разошелся перед нами, как створки ворот, и слаженно сомкнулся, стоило промчаться мимо стрелков. Всего через несколько секунд раздались новая команда и дружный грохот выстрелов. Я обернулся. Орда неслась прочь.

Я сделал всё, что мог. Всё, что от меня зависело. Я выжил. Я вернулся.

Умница кхарн, постепенно замедляя бег, нес меня к восседающему на серебристо-белом быке дородному человеку, чьи плечи укрывала короткая походная мантия, лиловая, цвета правящего дома. Но мне сейчас не было дела до короля, ведь рядом с Хрольвом стояла…

Встречный ветер выбил из глаз слезы, они мешали смотреть, видеть. Боясь обмануться, я утерся рукавом. Соскочил с кхарна и, не глядя сунув кому-то штандарт Ильвъенгов, шагнул навстречу. Упал на колени, обнял, прижался.

– Герда…

В Къольхейме говорят: «Барс ест зажмурившись». Поймет только тот, кто знает: к гордому властелину заснеженных перевалов, даже когда он насыщается, нельзя подкрасться незаметно. Если растолковать выражение, получится: и в то время, когда блаженствуешь или просто доволен жизнью, не теряй бдительности.

Кажется, что этому нужно долго учиться, но на деле умение приходит само, стоит побывать хотя бы в нескольких передрягах.

Вот и сейчас – я был счастлив, я обнимал мою Герду, но тут же ледышкой за ворот скользила мысль: как любимая здесь оказалась? Почему по эту сторону перевала собралось столько народу? Орм? И король? Про которого еще рано забывать.

С сожалением оторвавшись от Герды, я огляделся.

Меня и моих спутников из Загорья держали под прицелом пистолетов, направляли на нас острия шпаг люди из Палаты Покоя.

Понять можно: выскочили вдруг, как фунсы из ящичка, двое кочевников. Даже трое. Я сейчас мало отличался от своих спутников – такой же встрепанный и помятый. Хорошо хоть рожа умытая и, в отличие от Дагмировой, бритая; сам не знаю, как на такое исхитрился.

Но это вовсе не повод считать меня приличным человеком, которого можно подпускать к королю. Или которому дозволено сгребать в охапку девушек.

Медленно, чтобы никого не спровоцировать, я прижал кулак к левому плечу и склонил голову, приветствуя государя.

– Ваше величество, примите верность Ларса Къоля.

Хрольв сделал величественный жест рукой и чуть заметно кивнул в сторону кочевников: это кто?

Руни будто и дела не было до повелителя земли Фимбульветер, она пристально смотрела на меня. Наша бывшая надежда. Она потеряла всё – свой аркан, власть, веру в осуществление мечты; теперь, может быть, утратит и свободу. Она находилась среди людей, которые издавна враждовали с ее народом. Каким могло быть ее будущее?

Дагмир заставил своего кхарна сделать пару шагов вперед и остановиться. Занял позицию рядом с шаманкой. Девушка успокаивающе положила руку на плечо своему защитнику. Два человека, уже ненужные земле Фимбульветер. Никому не нужные, кроме друг друга.

– Государь, – сказал я Хрольву, – это вождь Руни Алый Шип, вдова Торгрима Тильда, бывшего хрониста Гехта, и ее спутник Дагмир. Они пришли с миром.

Быстрый обмен взглядами. Чуть приподнятая бровь короля, едва заметный кивок командора Ордена Багряного Дода.

– Руни, – повторил Хрольв, словно пробуя имя на вкус. – Руни Алый Шип и Дагмир. Мы рады всем, кто хочет мира.

Повинуясь жесту короля, гвардейцы отступили от кочевников. Монарх подъехал к шаманке вплотную:

– Хесса Руни, я рад нашей встрече. Надеюсь, она положит начало…

Все вздрогнули и заозирались, услышав злой крик и звук удара. Хессир Согъен, глава Палаты Покоя, скорчившись, держался за странно повисшую руку, рядом с ним валялся на земле изготовленный к выстрелу пистолет.

Воин Кетиль швырнул под ноги вельможе посох командора Орма и указал на Руни:

– Он хотел убить ее.

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ

Океан готовился к ночи. Словно хозяйка – простыни, разглаживал, поправлял украшенный кружевом пены берег, вздыхал, вспоминая прожитый день. Океану не было дела до двух людей, идущих вдоль кромки прибоя к крепости, выстроенной из красного гранита, – храму Дода.

– Так просто взял посох у вас из рук и ударил? – с сомнением спрашивала женщина высокого, прямо великанского роста.

– Не до почтительности было, – отвечал ей худой старик, прямой, как его палка. – Все смотрели на кочевников; никто не ожидал, что человек, лично ответственный за безопасность короля, решит покуситься на жизнь девушки.

– Зачем?

– Почти то же самое спросил Хрольв: «Согъен, почему?» Тот ответил: «Я из замкового клана. Мы нужны, пока земля Фимбульветер боится кочевников».

– Странный ответ.

– Отнюдь. Люди из кланов Доспешного Ряда обычно бедны, как дырявые кастрюли. Трудно найти выгодное дело, когда живешь в постоянной готовности к войне. Къоли хотя бы сидят на выработках горючих кристаллов, а Дырявые Горы вычищены еще до прихода ледника. Согъены поколениями либо служили при дворе, либо охраняли перевалы. Поход в Загорье их устраивал, а заключение мира с кочевниками – нет. Глава клана знал, что в Каафасте тайно собирается отряд, якобы для усиления Доспешного Ряда с нашей стороны. Он считал переговоры Ларса и Руни Алый Шип авантюрой, но не хотел оставлять ни единого шанса. Это его люди пытались убить Къоля в Гехте. Карок был уверен, что мальчишка сгинул, а тут он появился вместе с кочевницей; душа Согъена не выдержала. Даже самые умные и сильные люди порой ломаются и совершают ошибки.

– Он ведь мог оправдаться. Сказать, например, что заметил, будто Руни хочет причинить вред Хрольву.

– Карок Согъен? Он замковый вурд. Ложь для таких равна трусости, а так уронить себя недопустимо. «Что у меня есть, кроме гордости?» – это их фраза.

– Что с ним теперь будет?

– Арахена, мягкие условия. Государь Хрольв не прощает преступников, но не забывает тех, кто верно ему служил. Возможно, через какое-то время Карок Согъен отправится домой. Только Палату Покоя отныне будут возглавлять люди из других кланов.

– Чего ради вам было рисковать жизнью Къоля? Если поход всё равно готовился.

– Мы должны были использовать любой шанс, даже самый ничтожный. Вдруг случилось бы чудо и удалось бы договориться миром.

– И что же, всё зря?

– Нет, почему. Руни и ее спутник всё равно очень важны: расскажут, чем можно прельстить их соплеменников. Иногда купец может сделать много больше, чем воин. Помимо Хлодвига Великого, Ольгейра Медвежьего Пастыря и Ингилейва Благословенного, королей меча, был еще Ауд Тороватый. Тоже очень преуспел.

– Что за люди! – Женщина остановилась и в сердцах даже топнула ногой. – Один ради какого-то призрачного благополучия своего клана готов убивать, другой, наплевав на чувства родни, лезет тиллов за хвосты таскать. Ларс Къоль ведь тоже из этих… замковых? Мальчишка хотя бы понимал, что вы послали его почти что на верную смерть?

– Всё он понимал, – проворчал командор. – И теперь, и прежде. Исключительно сообразительный ребенок. При этом даже не сомневался, что вернется. Ломает судьбу под себя, будто сам творил этот мир. Был бы я уверен, что протяну подольше, сам бы с удовольствием взялся за его воспитание.

– Ну, вы-то всех нас переживете, – усмехнулась его спутница.

– Я, в отличие от Ларса, не догадался жениться на ведьме. Ингрид, договариваться со стихиями могут только женщины? И только со своими? Водяница, например, не сумеет остановить летящие стрелы?

– Одну, – твердо ответила Ингрид. – И не остановить, а сбить направление полета. Или, наоборот, направить. Огневица – тоже. Земляная не сумеет и этого. Одна ведьма не может одинаково хорошо договариваться с двумя стихиями.

– За перевалом у Каафаста случилось странное. Я думал, что Герда утопит преследовавших Ларса кочевников, как мыло в тазу, но она так и не подняла воды. Старалась, я видел, но у нее ничего не получалось. Зато стрелы неумытиков как будто ударялись в невидимую стену. Как такое могло получиться? Ты ведь учила Герду?

– Только подробно объяснила ей, кто она есть и на что способна. Азы ей дала Мергрит, земляная, а учила, как всякую ведьму, ее стихия – вода. Руни, вы говорите, огневица? Тогда понятно, почему у Герды ничего не получилось: две ведьмы враждующих стихий мешали друг другу. Про стрелы ничего сказать не могу, меня там не было. Иногда совсем маленькие девочки, еще не осознавшие своей силы, совершают такое, что только диву даешься. Но Герда более чем состоявшаяся водяная.

– Знаешь, – задумчиво сказал Орм, – до Каафаста я успел побывать в Гехте; Пер, слепой звонарь, сказал, что Герда бросилась с Часовой башни.

– Милость Драконов! – ахнула Ингрид. – Она зачем-то решила приручить еще и воздух? Как же она не разбилась?

– Пер успел послать горгулий. Но когда те подхватили девочку и подняли на башню, звонарю показалось, что там еще кто-то есть. Тот, кто помог горгульям. Кого слепец узнал по дыханию.

– Ларс Къоль? А почему не один из Драконов? Показалось вашему звонарю со сна. Сами говорите: Ларс в это время болтался в Загорье. К тому же мужчина не может договариваться со стихиями, ведовство – оружие слабых. Да и как бы он сумел пробить время и пространство? Голыми руками? Ни одна стихия не может в этом помочь.

– Но, может быть…

– Не может! – решительно отрубила Ингрид. – Законы мироздания не меняются в один день. Сами дети что говорят?

– Я особо не расспрашивал. Герда появилась за перевалом как раз перед возвращением Ларса, а потом им не до того было. Сама понимаешь, мальчик только что вернулся почти что из-под крыла Дода. и его встретила любимая девушка. Им важнее было побыть наедине, чем путаться во всякие политические дела и что-то объяснять назойливому старику.

– Ясно, – усмехнулась беловолосая ведьма. – Вы боялись получить по морде, причем от обоих. Несмотря на то, что командор и верховный жрец Багряного Дода.

– Они очень торопились домой, – продолжал Орм как ни в чем не бывало. – А мне хватало дел подле короля и его новых союзников. Съездила бы ты в Гехт, посмотрела, всё ли там в порядке, а то Кетиль решительно отказывается возвращаться.

– А сами вы?

– Прострел опять прихватил. – Орм, скрючившись, потер поясницу. – Надо бы Тарию сказать – может, придумает что-нибудь лекарским умом.

– Говорят, хорошо помогает, если приложить нагретую сковородку, – с невинным лицом предложила Ингрид.

– Сковородка вообще очень полезная вещь, – невозмутимо согласился командор Орм.

Глава 10

Глава 10

Красная гранитная плита, выбитые на ней буквы. «Ларс Къоль. Двадцать лет». Мало кому в этом мире удается посмотреть на собственную могилу.

А каково было стоять возле нее моим близким?

– Герда… Как же ты…

Моя радость спокойно, как-то равнодушно пожала плечами:

– Училась. В том числе жить без тебя.

Меня словно по лицу ударили. В глазах потемнело. Герда… Жить без меня… А чего ты хотел, Ларс Къоль, за все слезы, за боль, что ты ей причинил? Не Хельга должна была сидеть у постели раненой Герды, не Рик – сопровождать ее в Рёнкюст, не Астрид – возвращать к жизни, а я, я! Вольно говорить, что командор Орм и Хегли Секъяр разыграли меня, как пешку на доске, что я не знал о походе в Загорье и о строительстве крепости на земле кочевников, готовящихся уже давно, о том, что король Хрольв прибыл в Каафаст всего через несколько дней после того, как я встретился с Руни. У меня был выбор. Я его сделал.

– Герда… Ты теперь уйдешь?

Любимая, как в нашу брачную ночь, взяла мое лицо в ладони и смотрела, смотрела. «Я хочу запомнить тебя».

– Если бы собиралась уйти, не явилась бы в ставку короля тебя встречать. А уж сейчас, по ночам… тем более. Только вот что я тебе скажу, дорогой. – Милые руки скользнули вниз и крепко ухватили углы моего воротника. – Я училась жить без тебя, но мне это совсем не понравилось. Так что одного, без присмотра, я тебя больше никуда не отпущу. Решение окончательное. Хотела жить спокойно, дома сидеть, только с тобой ведь так не получится. Уговор наш, что в доме я всё решаю, а за порогом – ты, помню. Но в дорогу-то явно не в подворотне собираться будешь, так что – моя воля. Надеюсь, такого фортеля, как в этот раз, больше не выкинешь?

Лишившись от изумления дара речи, я только послушно кивнул.

– Вот и хорошо, – спокойно продолжала моя радость. – С оружием мне придется как-то выучиться. Вода – это, конечно, сила, но возле перевала я не смогла ее дозваться; думаю, Руни как раз обращалась к огню, вот мы друг друга и «потушили». Знать бы еще, почему вмешался воздух… В общем, надо, чтобы в руках было что-то надежное. Хельга смогла научиться, я тоже попытаюсь. Ее и попрошу со мной позаниматься – папа откажется.

Оле Сван всегда говорил и говорить будет, что если девчонкам придется драться, мужчинам останется только удавиться от стыда. А еще – что Герда готова идти за мной через Белое Поле в рваных башмаках. Только он свою дочечку не отпустит, хоть в рваных башмаках, хоть в новых валенках. С Гердой тесть ругаться не станет, скорее ради общего спокойствия меня в доме запрет. Или семь шкур на тренировке спустит, подтягивая до такого уровня мастерства, чтобы у моей радости вообще не было никакого шанса вмешаться в драку.

Я не против. Особенно если мое владение шпагой позволит Герде пореже просить помощи у воды – очень не понравились мне слова Руни о плате стихиям.

– А еще знаешь что? – Герда отпустила мой ворот и принялась накручивать локон на палец, как делала всегда, когда о чем-то размышляла или смущалась. – Я ведь разозлилась. Очень разозлилась. На командора и канцлера. Но Орм притворился старым и немощным. А Хегли Секъяра я хотела, как Хельга, вызвать на поединок, однако это было бы нечестно, ведь я не владею оружием, а он не может говорить с водой.

– Ну и сковородкой его.

– Ее я для тебя поберегу. Ларс, пойдем домой, а то целуемся тут над могилами… Я по тебе соскучилась.

Я обнял Герду покрепче.

– А я – по тебе. Знал бы, когда вернусь, – дни бы считал. Да, домой, скорей. Только ты уж, когда наши соберутся меня удавить, заступись, замолви словечко.

Дома нас ждали.

Удивительно, но родичи меня не убили. Может быть, потому что сами были людьми служилыми и знали, что значит долг. А может, причиной этому было то, что, едва добравшись до Каафаста, я проник на башню гелиографа и, нагло пользуясь кодами Палаты Истины, попросил отправить в Гехт сообщение лично главному прознатчику хессе Хельге Къоль: «Я жив. Ларс».

Мое возвращение вызвало на Замковой улице всеобщее оживление. Еще бы: не каждый день является домой тот, кого успели похоронить; притом не скребется ночью в окошко, как полагается нежити, замогильным голосом умоляя впустить, а открыто идет по освещенной солнцем улице, да еще и за руку с женой. После такого даже склочная хесса Кёб не посмела сочинить никакую гадость.

Вообще же, большинство соседей такому событию искренне обрадовались. Мне тоже было приятно видеть всех этих славных людей.

Два дня прошли в бестолковой, но счастливой суете, а потом Хельга вдруг вспомнила, что надо что-то делать с моей могильной плитой. Гудрун тут же сестру поддержала: незачем приманивать плохое, да и приедет кто-нибудь из Къольхейма, увидит случайно это безобразие – что подумает? Оле веско заявил, что непорядок, а Рик забил последний клин:

– Чего она там место зря занимает?

И пошли мы с рыжим в ратушу подавать прошение, чтобы преждевременно воздвигнутый камень с кладбища убрали.

По дороге столкнулись с Хрориком Веръясом. Хеск ректор мило и непосредственно заявил, что раз уж я жив, то он ждет статью о хронистах. Хорошо бы в ближайшее время написать про кого-нибудь кроме Снорри Эдла и Бранда Олъма.

Рик щедро пообещал, что всё сделаем, и мы пошли дальше.

День выдался солнечный и безветренный, небо было лазоревым, как штандарт Къолей. Из булочной Торы Хольм на всю улицу распространялся дух свежей выпечки. Рик вприпрыжку бежал рядом со мной и в третий раз пересказывал городские новости. Жить было хорошо.

Настолько, что даже мрачный вид хессира Тюкерта, нашего бургомистра, не убил доброго настроения.

– Явился-таки, – приветствовал меня глава города. – Про то, что сделали твоя сестра, капитан и его люди, уже знаешь? Пятка не то чтобы загнулась, но приходить в себя будет долго; говорят, что даже крысиный король сбежал из города. А кто будет заносить всё это в хронику, я спрашиваю? Кетиля и след простыл. Этот вот, – бургомистр указал на Рика, – пытался, но мал еще, не обучен. Послушай, Къоль, вспомни раз в жизни о совести! Вернись на службу. С Орденом город тебя как-нибудь поделит. Эту дробину, – снова кивок в сторону рыжего, – хоть немного поднатаскаешь. Если вас двоих сложить, то какой-никакой, а один целый хронист получится.

Мы с Риком переглянулись. Мой бывший, а теперь, вполне вероятно, и будущий ученик часто-часто закивал головой: соглашайся!

Что ж, командора Орма и канцлера Секъяра я в ближайшее время вряд ли увижу. Всё равно надо чем-нибудь заниматься, так почему бы не любимым делом?

Мы снова перетащили мой стол на прежнее место, поставили так, чтобы, сидя за ним, можно было смотреть в окно на город. Рик старательно разложил перья, куски коры серого дерева, поставил чернильницу и раскрыл неоконченную летопись на нужной странице. Я подержал в руках и бережно убрал в ящик заметки Торгрима Тильда – их время тоже скоро придет. Спасибо, учитель.

Мой ученик взглянул на труд Торга Отступника с почтением, а потом безо всякой вежливости повис на спинке моего кресла:

– Ларс, как было там, у кочевников? Расскажешь?

– Да. Но прежде нужно всё записать в хронику.

БЫЛО ДАВНО

Ледник лишил землю Фимбульветер привычного лета. Привычного! Бранд не смог сдержать усмешку. Он, проживший на свете более восьми десятков лет, уже не помнит, чем одно время года отличается от другого; что же могут знать те, кто много моложе?

Однако на юго-востоке, куда ледник толком не добрался, к концу весны снег местами сходил на несколько месяцев, обнажая черную влажную землю. Здесь, в Мёнлусе, в отличие от Сырого Клина не заболоченном, местные жители даже умудрялись распахивать поля, засевать их злаками и до возвращения холодов собирать урожай. Они и сады сажали. Низкорослые тощие деревца, зимой полностью скрывающиеся под снегом, по привычке называемые яблонями, ничем не походили на прежние кроме того, что давали мелкие круглые сладкие плоды. Не зря ученые люди в оранжереях ломали головы над тем, как вывести растения, пригодные для нового мира. Вернее, для крохотного его кусочка.

А цветы росли сами по себе, отважно захватывая первые появившиеся проталины.

Именно здесь, в спокойном красивом крае, король Гуннар, внук Хлодвига, повелел возвести замок для своей возлюбленной Урсулы Вермъер. При деде строили города-форпосты и приграничные крепости, при внуке – замок-игрушку.

Бранд Олъм занес это событие в хронику и навсегда закрыл хрустальную чернильницу-дракончика. Он устал. Хронист был стар. Пережил двух королей и нескольких учеников. Исходил и изъездил землю Фимбульветер вдоль и поперек. Видел конец эпохи.

Это было плохое время. Хлодвиг, казавшийся вечным и несокрушимым, умер: вернулся с очередного объезда своих земель, сел, вытянув ноги, в кресло у камина, велел не беспокоить часа два. Три не беспокоили. Потом пытались разбудить, не верили. Как же такое могло случиться, земле Фимбульветер нельзя быть без Хлодвига Великого!

Ольгейр стал хорошим королем, но его во всем сравнивали с отцом. Понимали, что ушедший государь – пик, который не перепрыгнешь, а всё равно ворчали, что прежде всё было гораздо лучше, правильнее и добротней. Следующим королям будет легче.

А тогда осталось много незавершенных дел, и всякая нечисть в человеческом обличье, решив, что сын Хлодвига слаб, а она больше достойна власти и богатства, шевелилась, поднималась со дна.

Помочь государю Ольгейру могли не только мечи и секиры, но и перья, скользящие по кускам коры серого дерева. Сохраненная правда. Правда о том, что творилось в земле Фимбульветер. Запечатленное слово, сбереженное для потомков.

Сын Хлодвига Великого передал наследнику государство в добром порядке, король Гуннар может гордиться своими предками. Но гордость эта оплачена жизнями многих хронистов.

Только очевидец может написать правду. Драконы позволят, когда-нибудь хронистов будет столько, что каждый будет сидеть в своем городе, занимаясь только его делами; сейчас же летописцев еще слишком мало. Они идут туда, где вершится история земли Фимбульветер, и их руки держат не оружие, а перья и листки для записей. Идут и погибают в стычках с мародерами на неспокойных горных перевалах, в пламени блокхейна – кровной мести, вдыхают отравленный воздух поветрий, становятся добычей нечисти, замерзают в Белом Поле. Одинокие смерти – у хронистов не бывает семей, потому что девушки отказываются выходить за них замуж: кто решится связать свою судьбу с тем, кому правда и память дороже жизни и любви?

На Бранда смотрели с удивлением. Старый хронист? Как такое может быть? Почему он выжил, уцелел?

Олъм ответить не мог. Он просто делал свое дело. И ждал.

Но сейчас чуял – срок подходит. Каждая проталина на вершинах холмов Мёнлуса шептала: «Бранд, возвращайся!» И старик пустился в путь. Он боялся одного – не успеть.

И снова Замерзший Лес был прежним. Не изменилась и Мергрит – всё такая же красивая, яркая, наполненная светом давно остывшего солнца. Только пальцы по самые ладони унизаны колечками сохраненного времени.

– Я пришел…

Зачем ты здесь, Бранд? Зачем явился к этой прекрасной женщине, некогда любившей тебя? Ты так и не смог дать ей счастливую жизнь, а теперь собрался умирать рядом со своей ведьмой?

– У меня осталось совсем мало времени, Мергрит.

– Я сделаю так, что оно не закончится никогда, – сказала ведьма, взяв старика за руку.

– Мергрит, не надо.

Женщина смотрела ему в глаза. Долго, пристально. Понимание было в этом взгляде. Воспоминания. Прощение. Но не прощание.

– Бранд, подари мне всё, что осталось.

Протянув руки, ведьма сняла с шеи хрониста чернильницу и повесила ее на ближайшую ветку. Солнце на миг отразилось в гранях, и хрустальная вещица затерялась среди льдинок Замерзшего Леса.

Предыдущая книга цикла - Орденец. Жажда.

https://author.today/work/406210

Глоссарий, бестиарий

ГЛОССАРИЙ

Безмолвная Бездна – место посмертного наказания грешников.

Вурды – знать земли Фимбульветер, родовая аристократия.

Дево – у людей корабельных кланов ласковое обращение старших к младшей родственнице.

Драконьи вурды – представители семи старейших кланов, потомки сподвижников короля Хлодвига Великого. Имеют в гербе изображение дракона.

Дротнинг – предводительница клана.

«Завещание Драконов» – сборник текстов, содержащих рассказы о Девяти Драконах, о сотворении и конце мира, правила жизни, список праздников, описания обрядов, а также сведения по выращиванию растений в оранжереях, уходу за домашними животными, строительству домов и пр.

Клан – община, состоящая из кровных родственников (семья) и примкнувших к ним вассалов и их потомков, занимающаяся неким делом или промыслом. В отличие от ремесленных цехов, всегда возглавляется вурдом. Вассал приносит сюзерену (старшему в семье, главе клана) клятву верного служения, а тот взамен обещает помощь и защиту. Браки внутри клана разрешены, но не между кровными родственниками. Все дети, рожденные в клане, считаются его членами, но могут выйти из него, разорвав договор, отрекшись от семьи или же будучи изгнаны.

Кольца Хустри – символ семьи и брака. Взяв бронзовое колечко, девушка принимает ухаживания кавалера; серебряное надевают во время помолвки, золотое – во время свадьбы. Женщина носит все три кольца, мужчина – одно, в соответствии с семейным положением.

Острова Радости – место посмертного воздаяния. Туда отправляются души хороших, добрых людей.

Палата Покоя – служба, в ведении которой находится личная безопасность короля и его семьи.

Побратимство – старинный обычай, по которому люди, чья текущая кровь смешалась, случайно или преднамеренно, считаются родичами. Семья может отречься от опозорившего себя или род побратима, и тогда союз расторгается.

Подснежники – бандиты, преступники

Праздники – бывают храмовые, посвященные Драконам, которые отмечаются в середине каждого месяца и сезонные: например, Нюсне – день нового снега, Сольверст – праздник летнего солнцестояния. Кроме того, жители земли Фимбульветер любят устраивать торжества в честь событий, происходящих в родном городе и в их собственной жизни.

Свободные горожане – совершеннолетние граждане земли Фимбульветер, постоянно живущие в каком-либо городе, не принадлежащие к кланам, не имеющие проблем с законом.

Хейм – изначально любое поселение, ныне жилище корабельных кланов.

Херред – земельный надел, находящийся во власти вурда – предводителя клана. Право на владение жалуется королем. В херреде с разрешения его властителя могут проживать и другие кланы.

Хеск, хесса, хессе – вежливые обращения. Особая мера уважения – хессир, применяется к придворным и чиновникам высокого ранга.

Яма – притон.

ДРАКОНЫ

Виден. Прозвище – Мудрый. Цвет синий. Дракон северо-запада. Покровительствует наукам, ученым, книжникам и студентам.

Троппер. Прозвище – Черный Воин. Цвет черный. Дракон севера. Покровительствует воинам, стражникам и прочим «мужам силы».

Хустри. Прозвище – Верный. Цвет золотистый. Дракон северо-востока. Покровительствует любви, семье и браку.

Берне. Прозвище – Благой. Цвет жемчужно-розовый. Дракон востока (восхода). Покровительствует рождению, детям до десяти лет.

Мед. Прозвище – Мастер. Цвет серый. Дракон юго-востока. Покровительствует ремеслам и искусствам.

Ханделл. Прозвище – Тароватый. Цвет желтый. Дракон юга. Покровительствует торговле и путешествиям.

Леге. Прозвище – Милосердный. Цвет зеленый. Дракон юго-запада. Покровительствует лекарям, благотворителям.

Дод. Прозвище – Истребитель Зла, Беспощадный, Справедливый. Цвет багряный. Дракон запада (заката). Защищает землю Фимбульветер от всего, что может причинить ей вред; посмертный судья людей.

Магт. Прозвище – Изначальный. Цвета не имеет, прозрачен. Дракон центра мира. По легенде, именно он своим дыханием выплавил этот мир из глыбы льда и он же разрушит его, когда придет время. Покровитель властителей и хронистов.

ВРЕМЯ

Год – состоит из 361 дня, разделенных на 8 месяцев, каждый из которых посвящен одному из Драконов. Прозрачный Магт, Властитель времени, покровительствует всему году, ему посвящен не входящий ни в один месяц день Магдрот. Сезоны неравные: на лето и зиму приходится по три месяца, на весну и осень – по одному.

Время Совы – с 1 до 2 часов ночи.

Время Кожекрыла – с 2 до 3 часов ночи.

Время Кошки – с 3 часов ночи до 4 часов утра.

Время Петуха – с 4 до 5 часов утра.

Время Песца – с 5 до 6 часов утра.

Время Собаки – с 6 до 7 часов утра.

Время Овцы – с 7 до 8 часов утра.

Время Рыб – с 8 до 9 часов утра.

Время Мыши – с 9 до 10 часов утра.

Время Гуся – с 10 до 11 часов утра.

Время Орла – с 11 до 12 часов утра.

Время Солнца (Полуденный час) — с 12 часов утра до 1 часа дня.

Время Тюленя – с 1 до 2 часов дня.

Время Лемминга – с 2 до 3 часов дня.

Время Кхарна – с 3 до 4 часов дня.

Время Полоза – с 4 до 5 часов дня.

Время Медведя – с 5 до 6 часов вечера.

Время Росомахи – с 6 до 7 часов вечера.

Время Лисы – с 7 до 8 часов вечера.

Время Горностая – с 8 до 9 часов вечера.

Время Ворона – с 9 до 10 часов вечера.

Время Волка – с 10 до 11 часов вечера.

Время Луны – с 11 часов вечера до полуночи.

Полуночный час – с 12 часов до 1 часа ночи.

МЕРЫ ДЛИНЫ И РАССТОЯНИЯ

Версе – расстояние от рогов до хвоста кхарна, примерно 1,7 метра.

Станд – расстояние, которое человек может пройти за 1 час; примерно 4 километра.

Стеде – расстояние, которое преодолевает за 1 час бегущий рысью кхарн; примерно 10 километров.

НЕЛЮДЬ, НЕЧИСТЬ, НЕЖИТЬ И СКАЗОЧНЫЕ СУЩЕСТВА

Безымянная нечисть – настолько древняя, что люди забыли ее имя и повадки. Питается душевной болью, отрицательными эмоциями. Нечисть вселяется в человека во время сна или беспамятства, потом идет к тому, кто дорог жертве, и говорит или делает что-то такое, что может смертельно обидеть. Она всегда чует, как ударить по самому больному.

Большой Краккен – морское чудовище. Может выходить на берег и там, затаившись, подкарауливать людей. Если человек приблизится, Большой Краккен хватает его; он не убивает жертву, но та сама становится краккеном.

Буранник – снежная нечисть. Может прикинуться человеком и прийти в его дом. Убивает холодом.

Варульвы – сказочное племя злых колдунов.

Виверна – мифический монстр; имеет только заднюю пару конечностей, вместо передней – перепончатые крылья. В отличие от Драконов, почитается существом коварным, злобным и враждебным людям.

Водянухи – морская нечисть. Своими плясками на волнах вызывают океанские шторма. Сладкими песнями заманивают моряков на скалы.

Горбатый Дудочник – подземная нечисть. Своей музыкой подчиняет людей, лишает воли и разума, после уводит за собой. Не переносит крепкой брани.

Горгульи – «порождение живого камня». Крылатые существа, тайно летающие в ночи полнолуния. Приносят Драконам новости из мира людей.

Грифон – мифическое крылатое существо с туловищем льва и головой орла.

Делсе – древнейшая после Драконов нечеловеческая раса земли Фимбульветер. Почти полностью истреблены в войнах с хойя.

Догадливый Нильс – герой сказок. Находчиво отвечая на хитрые загадки, добыл в жены принцессу.

Инкуб – распутная нечисть, ищущая сексуальных связей с женщинами.

Колодезная нечисть – обитает на дне колодцев. Выглядит отвратительно: раздутая, зеленая, пупырчатая. Для человека не опасна, но может оборвать спущенное в колодец ведро или, ухватившись за него, подняться и здорово напугать.

Ледяная Дева – героиня сказок, повелительница всей нежити и нечисти Белого Поля. По описаниям, прекрасная женщина с белой кожей, с очень светлыми глазами и волосами.

Ледяная русалка – живет подо льдом замерзших озер, в прибрежных водах океана, летом переселяется в образовавшиеся на месте таянья снегов ручьи. Заманивает, убивает и пожирает одиноких путников, но может полюбить человека и даже стать его женой.

Лейф Обреченный (Лейф Обрученный) – шкипер из корабельного клана Гремлъяд. По легенде, обручился со Слепой Хозяйкой (океаном), бросив в волны золотое кольцо, но нарушил клятву верности, женился на простой человеческой девушке, и за то обречен вечно скитаться. По одной версии, встреча с карбасом Лейфа предвещает беду, по другой – он, наоборот, торопится предупредить мореходов.

Лунный волк – сказочный персонаж, забирающий детей, которые не хотят спать ночью.

Метелицы – снежные духи в обличье прекрасных девушек. Подстерегают путников в Белом Поле и с поцелуем забирают тепло и жизнь.

Мировой Змей – по легенде, трижды обвивает своим телом Видимый мир, не позволяя водам океана стечь в Безмолвную Бездну.

Мросы – городская нечисть; одна большая пасть, будто висящая посреди снежного вихрика. Зовут человека из-за падающего снега, а когда тот подходит, впиваются в него.

Натлинги – мелкие злые духи, насылающие ночные кошмары.

Ниссе – домовой. Охраняет жилище и обитающих в нем. Людям не показывается, но по поведению ниссе можно гадать о будущем.

Призраки – неупокоенные души людей, умерших внезапно, не осознавших своей смерти.

Пустошные тролли – снежные карлики, покрытые смерзшейся в сосульки длинной шерстью. Обладают острыми когтями и зубами. Чуют человеческое тепло и живую кровь. Нападают скопом и разрывают жертву на куски.

Сигрива-Златопряха – героиня сказок, искусная мастерица. Чтобы избежать брака с вражеским предводителем, попросила у того отсрочки свадьбы, пока не спрядет всю шерсть, находящуюся на прялке. Когда шерсть закончилась, Сигрива отрезала собственные косы. До сих пор прядет где-то в потаенной пещере, а отрезанные волосы за день отрастают длиннее, чем были.

Скотья смерть – нечисть, насылающая падеж на домашних животных.

Слепая Хозяйка – воплощение океана.

Слимбы – морская нечисть. Нападают на карбасы, не позволяют им двигаться. Насылают колдовской туман, сбивающий с курса.

Сосун – крылатый змей, прилетающий к женщинам, тоскующим по мужьям, находящимся в долгой отлучке, и принимающий облик любимого. Женщина, вступившая в связь с сосуном, начинает чахнуть и скоро умирает.

Старые Кости – ходячий скелет, обитатель забытых могил.

Стурмы – каменные великаны, обитают в горах.

Суккуб – нечисть, соблазняющая мужчин.

Сюгда – нечисть, насылающая моровые поветрия. Сюгды похищают из колыбелей человеческих младенцев и подкидывают на их место своих. Когда нечисть вырастает и входит в полную силу, в месте, где она обитает, начинается эпидемия.

Тевсет – обитательницы заброшенных замков. Красивые девушки с седыми волосами, длинными и спутанными настолько, что расчесать их можно только кхарновыми вилами. Если человек случайно попадает в обиталище тевсет, он забывает свою прошлую жизнь, но может вовремя откупиться железным гребнем. Дети тевсет и смертных возвращаются в мир людей и становятся великими героями.

Тиллы – обитатели Безмолвной Бездны – места посмертного наказания грешников. Приходят в Видимый мир, чтобы творить зло. Считается, что тиллы забирают детей, которые на десять и более лет младше своих братьев и сестер.

Турсы – подземные великаны.

Упырь – «злой покойник»; получается из человека, не погребенного должным образом. Пьет кровь, ест человеческое мясо.

Урб – дух человека, при жизни преданного великой любви или ярости и не успевшего утолить их. Возвращается в Видимый мир, чтобы завершить свое дело.

Утбурд – злой дух погубленного младенца.

Фунсова теща – нечисть, считающаяся наиболее зловредной, и в то же время – героиня многочисленных баек и веселых историй.

Фунсы – одна из первых нечеловеческих рас. Воевали с хойя на стороне людей, после загадочным образом исчезли. До принятия культа Девяти Драконов считались богами; теперь – мелкая нечисть, вредящая людям и подбивающая на неблаговидные поступки.

Хлына – городское чудовище, охотящееся по ночам. Похожа на человеческий скелет, обтянутый лохмотьями кожи, со звериным черепом на плечах. Быстра, сильна, практически неуловима.

Хойя, Живущие в холмах – одна из первых нечеловеческих рас. Враждовали с делсе и почти полностью истребили их. Поработили первых появившихся в земле Фимбульветер людей. После восставшие люди в союзе с фунсами победили хойя и оттеснили их в полые холмы. Смертны, но не знают старости.

Холодные ловчие – духи погибших моряков, попавшие в свиту Слепой Хозяйки.

Хотбрук – погибший воин, не погребенный должным образом. Одержим понятием долга. После Смуты хотбруки бродили по земле, разыскивая своих врагов; теперь остались только те, кто погиб, будучи стражем. В отличие от упырей, на людей, ничем не провинившихся, не нападают.