Суд

Глава 1

Я во всем этом ничего не понимаю.

И понимать не хотел бы, да вот только приходится. Как началось? Когда? Не знаю. Новые боги, Старые - не моего это ума дело.

Проповедники и праведники требовали, чтоб я Старых богов забыл, и только Новым служил… А я что? Само собой, конечно. Тем более, что Старые, вроде, ушли вовсе.

Сейчас я правда, припоминаю, что это нам сказали так, мол, ушли Старые. Да видать, не совсем. Солнце и вправду пропало, и долго не показывалось. Хмарь серая в небе висела, непонятно, откуда только свет брался. А Солнца - не было. И дождей не было, как в полях что росло - не знаю. Не мое дело.

А у нас Новые боги стали. Жертвы им приносили, праздники каждую неделю, веселье кипело, только и веселье это - не для меня такое. Не по мне оно как-то - праздники да жертвы… делом-то кто заниматься будет.

Дальше - больше. Все, у кого власть хоть какая-то, стали с Друзьями ходить. С демоном внутри, и как надо, так в демона оборачиваться, и…

Мне все это не по нраву было, да кто меня спрашивал-то? И куда б я делся?

А потом еще круче пошло, начальник большой явился, назвался по-простому - Хозяин. Старые-то боги, оказывается, не совсем ушли, каких-то своих героев заслали, или еще кого. Ну и суматоха у нас тут натуральная пошла - что ни день, то кто-то куда-то бежит, кого-то за нерадивость сжирают, кому по башке стучат… Половина Отцов Города переменилась враз, другая половина так стараться начала, чтоб Хозяину угодить… Веселье, в-общем. Нынешнее, кровавое, с визгами и воем веселье.

Я и вовсе мнение свое при себе держал, молчуном заделался... кому оно интересно, мнение мое?

С позавчера затихло все, почти все начальство с Хозяином во главе куда-то уехали. Мне не доложились, куда и когда обратно ждать. Думаю, колдовать побежали, воевать и колдовать.

А нынче в ночь гроза прошла. Дождь лил, и молнии сверкали… А с утра сквозь серое марево Солнце показалось.

***

И вот прибегают и орут “Идут!”, мол. А чего теперь орать? Ясно же было, что придут, тут как пить дать. Как гроза прошла, так и ясно стало — побили Старые Новых.

Оно, конечно, хорошо, при Старых-то оно как-то спокойнее жилось, но вот как бы не начали вспоминать, кто кого обижал.

Вот я, к примеру, кого обидеть успел? Ну, тут ведь как считать… Я ж повар при Ратуше, а тут служба такая — как сказали, так и делаешь. Сперва-то тихо все было, хоть и мрачновато, а как Хозяин явился, началась круговерть. Он же, Хозяин, полудемон, ему пирожные не нужны, в лучшем случае, кроликов живьем глотает.

И требует, чтоб все с выдумкой было. А чего тут выдумаешь? Поварят моих забрали, одного в ополчение, двух сожрали, одного прямо в обеденном зале — медленно, мол, блюда нес. Посудомойку хотели забрать, да я её в котел огромный спрятал, гнилых овощей сверху накидал, мол, это ещё с прежних времён тут валяется, никак руки не дойдут в помойку вынести. Меня самого не тронули, думаю, только потому, что кто-то ж должен на кухне работать. А про девку я сказал, сбежала мол, второй день не появляется. И послать, мол, за ней некого. Она так у меня в кладовке и живёт теперь. Работать она и до этого уже не работала, как пирог с живыми младенцами увидала, так только плакала и скулила. Толку-то от неё. Не знаю уж, что бы я с ней дальше делал, да вот Старые пришли. Может, зачтется мне спасенная девка? Или хоть как-то смягчит пирог тот, будь он проклят. Сам по ночам спать не могу, вижу, как мать около окна кухни моей воет, и как гвардеец её пикой колет. Она часа четыре стонала, глазами своими на меня прямо сквозь стены глядела, даже когда кровью истекла.

Вспомнят мне тот пирог…

Но бегать я не стану, нет. Старый я уже, бегать. Да и куда уж теперь бежать? Искать, где ещё Новые боги в силе? Ещё пирогов с младенцами напечь?

Нет уж, скажут Старые боги, что пора сало моё прожарить, ну, что ж, значит пора.

***

В Ратуше слышна суматоха и беготня. На площади перед зданием трубит рог, пришли, значит. В кухню никто не заглядывает, тут тишина. Повар идёт, шаркая, к маленькой дверце, ведущей в кладовку. Открывает, вглядывается в полумрак.

— Вылазь, как там тебя. Старые боги вернулись.

Из каморки выглядывает пухлая девушка, щурится на свет. Волосы клочками, лицо заплакано.

— И что теперь будет?

— Сейчас узнаем. Я пошел смотреть, что да как, а ты как знаешь.

Пожилой повар так же медленно, шаркая, выходит. Девушка смотрит вслед, оглядывается обратно в темноту каморки. С улицы слышится рог, и девушка вздрагивает. Подходит к окну.

Там почти ничего не видно ― задний двор, пустота, редкая и жухлая трава, колода для рубки мяса… Калитка. Лужи, оставшиеся после ночного дождя.

Девушка медленно выходит на улицу, садится рядом с лужей, смотрит на отражение неба.

***

Иду. А куда деваться? Иду.

Устал только что-то, ноги подкашиваются. Вышел на задний двор, обхожу здание Ратуши сбоку. Как-то несподручно идти через главный выход. Там сейчас наверняка много народу…

Смотрю на свой двор. Ну и загажено тут… Грязь, грязь и гниль… Гроза хоть кровь смыла, но в целом дрянь дело…

Тошненько.

Выхожу, смотрю.

Аж глаза прищурил ― яркий свет. Давно я такого света яркого не видел, забыл даже, как это.

Гляжу на площадь…

Первыми вижу наших членов Совета. Отцы Города ― еще одна кучка грязи, прилипла к крыльцу. Жалкие, грязные, мелкие. Половина на коленках корчатся, вымаливают прощения и сохранения богатства и привилегий.

Перед ними ― высоченный и мощный дядька. Смотрит сверху вниз, мне видна только спина, но, похоже, многого Отцы Города не вымолят.

За спиной дядьки группа поддержки ― белка в рост человека, огнекрылая девица, черноперая дева с мечом… Над ними висит в воздухе крылатый мужик, весь в чешуе и со стягом в руках.

На стяге ало-рыжая лисица, огненный хвост полощется по ветру, огненные глаза пронзают взглядом. Острозубая ухмылка. Кажется, лиса живая и смотрит прямо на меня, видит все мои дела, и ухмыляется недобро.

Да, таков уж я есть.

Смотрю дальше.

У дальнего края площади наблюдают за происходящим трое.

Как то странно стоят, пока на них не смотришь, их почти и не видно, я их почти пропустил.

Козлик, серебряные рожки и копытца, иронично-злая улыбка.

Жеребенок, шерсть желтая, пламенная, большие глаза.

Бледная девочка, стоит в тени, недалеко от этих двух, вместе с ними и в то же время ― отдельно. Эта смотрит прямо на меня.

Ясно.

Оглядываюсь вокруг.

Пирог, в котором шевелятся и плачут младенцы. Я нес его сам, поварят уже не было. Руки дрожали, ноги подкашивались, но я нес. Если бы сбежал, то принес бы кто-то другой, но принес я…

Мать одного из младенцев плачет под окном. Гвардеец пронзил её пикой, и она умирает, медленно, истекая кровью. И плачет. Её плач я слышал даже после того, как она умерла. И по ночам я не сплю, слышу, как она плачет и просит хотя бы кого-то отпустить.

Мог ли я отпустить? Мог ли я убежать? Мог ли я драться?

Не знаю.

Не знаю.

Но вышло все так себе…

Иду к Девочке.

У нее огромные черные глаза и крылья бабочки.

Ноги не слушаются, не поднимаются, волочутся, шаркая. Не хотят идти.

Ничего, ничего, еще немного.

Одного поварёнка сожрали прямо у меня на глазах. Капитан стражи зашел на кухню, и заявил, что должен покормить своего Друга. И я, как повар, должен дать ему жратвы.

Я все понял. Я позвал поваренка и велел ему подойти к капитану, у него, мол, есть дело. Поварёнок, кажется, тоже понял, но не посмел убежать. Да и бежать-то было некуда. И капитан превратился в тварь, состоящую из зубов и когтей. Одна лишь пасть и лапы с когтями. И сожрал парня живьем, заляпал всю мою кухню кровью. Поварёнок сперва визжал, потом стонал, потом скулил, безнадежно и жалко. Просто удивительно, как долго он оставался жив… А я не мог убежать, не мог отвернуться, и даже глаз был не в силах закрыть. Онемело все. Стоял и смотрел.

Ну, теперь я могу хотя бы идти.

И иду. Девочка-бабочка совсем близко, смотрит мне прямо в глаза. Лица почти не видно, одни глаза. Но, кажется, она улыбается мне.

Почему?

Пытаюсь вспомнить, было ли у меня хоть что-то хорошее…

Не считать же хорошим спрятанную в куче гнили девку. Просто я не в силах был еще раз смотреть, как демон пожирает живьем человека. Пусть даже и такую дуру, как моя посудомойка.

Подхожу.

Пришел.

***

Девушка вышла во двор, медленно обошла здание. Увидела, что у угла перед Ратушной площадью сидит, привалившись к стене, повар.

Подошла ближе, и заметила, что он словно бы спит с открытыми глазами. Вязкая ниточка слюны изо рта, остекленевшие глаза.

Тяжело вздымающаяся грудь.

Жив!

Бросилась, упала на колени рядом, утерла лицо, осторожно положила на спину.

Воды бы!

Огляделась по сторонам. Прямо в лужу макнула свой чепец, обтерла лицо.

Что делать?

Вскочила, бежать обратно на кухню за чистой водой для питья и вздрогнула, увидев совсем рядом бледную темноглазую девочку.

― Надо достать воды, ― почему-то робко сказала посудомойка.

― Ты будешь о нем заботиться? ― спросила девочка.

― Он спас меня.

― Напомни ему об этом, ― говорит девочка, берет её за руку, подводит к лежащему телу, и сует ей руку повара.

И исчезает.

Повар глубоко и хрипло вздыхает, и глаза снова становятся осмысленными.

― А… Это ты… ― хрипло говорит он.