Суд Прорегума

Глава 1

Просторный Зал Правосудия был сплошь набит достойнейшими людьми панктеля: членами городского магистрата, дворянами, священнослужителями и прочими состоятельными ротозеями. Рассаживаясь по скамьям, они возбуждённо жестикулировал и предавались бурным обсуждениям, явно предвкушая близящейся процесс: и не мудрено! Если бы было возможно вмиг захлопнуть рты гомонящей публики, то за затейливыми витражными окнами раздались бы крики простого люда, столпившегося на площади перед Дворцом Прорегума в ожидании исхода дела. Те, кто предпочитали словам молчание, в томном ожидании осматривали помещение, но строгость оформления не поощряла их интерес: единственным украшением стен были равномерно расставленные пилястры и суровый антаблемент, что заставляло присутствующих понимать, что Зал Правосудия создан не красоты и смеха ради.

Наконец, в Зал Правосудия начали входить одетые в церемониальные тоги государственные служащие, состоящие под началом прорегума и призванные принять непосредственное участие в процессе. Садясь за положенные им места в трибунале, — возвышении в конце зала, посреди коего, в середине искусно выполненной скульптурной композиции из трёх орлов располагался трон прорегума, покамест пустующий, — они перебрасывались меж собою словами, точили перья, готовили бумагу и всячески готовились к процессу. И вот из дверей, ведущих в внутренние части дворца и располагающихся справа от трибунала, величаво выплыл судебный геральд, и, трижды ударив тростью о мраморную плиту, возгласил:

—Квентам Торрий Мэтфал прорегум Нижнего Панктеля, смиреннейший слуга Лучезарного Императора и его наместник, прошу всех присутствующих встать!

Все разговоры и шёпот враз прекратились. Присутствующие вскочили на ноги, словно единый живой организм, — дартадцы всегда были скрупулёзны в исполнении правил и блюдении закона, а пренебрежение честью прорегума, как действительного наместника самодержца, было тяжким преступлением.

С улицы донеслись торжественные гласы фанфар, после которого гомон уличной толпы немедля притих.

Из распахнутых дверей раздались звуки размеренных, уверенных шагов, в наставшей напряжённой тишине казавшихся зловещими. Вслед за шагами не замедлил появиться и их источник — Квентам Торрий Мэтфал, прорегум Нижнего Панктеля, выходец из древнего рода глориосусов, сумевший добраться благодаря своей врожденной деловой жилки до первых постов в Империи. Квентам ступал неспешно, словно каждый лишний шаг стоил денег, прощупывая присутствующих проницательным взглядом. Вороной церемониальный доспех с инкрустированными аметистами и длинный шёлковый плащ винного цвета подчёркивал седеющие волосы прорегума, буйной копной венчавших усталое, но волевое лицо. Уголки рта едва заметно подёргивались — исходом дела заинтересовался лично лорд-цензор и теперь Квентам должен провести финальное открытое слушание в наилучшем виде и, самое главное, с правильным вердиктом, дабы на очередном заседании Пурпурного Капитула не всплыла бы какая-нибудь кляуза супротив него.

Едва завидев прорегума, присутствующие с удивительной слаженностью ударили себя правым кулаком в грудь, а левой рукой, оттопырив указательный и большой палец, совершили резкое полукруглое движение сверху вниз, изогнувшись в поклоне и возгласив: "Да славится великий слуга Императора и Империи!".

Пройдя в центр трибунала, прорегум молча опустился на трон, обнажив красовавшийся у него на боку стилет — оружейный клейнод этой ультерры, — и жестом руки пригласил всех последовать его примеру.

Судебный геральд вышел на середину зала и звучно ударил жезлом о пол:

—Финальное открытое заседание от 19 форивэля 275 года 4-ой эры по процессу Дартадская Империя против Десептора Торролио объявляется открытым! Прошу ввести господина Десептора Торролио в зал!

Центральные входные двери с грохотом отворились и в Зал Правосудия вошли два закованных в латы стража, меж коими беспомощно терялась фигура Десептора, одетого в дорогой чёрный льняной адрун и короткий шёлковый плащ — стародавний дартадский обычай, согласно коему подсудимый на финальном слушании облачается в те вещи, в которых он был взят под стражу. Казалось, Торролио целиком превратился в одушевлённую статую из мела, даже горевшие некогда лихим задором карие глаза почти растратили свой свет. Еле волоча ноги, со скоростью смертника подвигался он к концу Зала Правосудия, к трибуналу. Блеклые глаза загнанного зверя бродили по залу, но встречали лишь редкие выстрелы холодных взглядов, достойные граждане Панктеля в большинстве своём и вовсе предпочитали отводить взгляд в сторону, отпуская неслышные шепки соседям.

Деспеторо Торролио вместе с почётным эскортом дошёл до моноптера, — конструкции из лабрадорита, представляющей из себя поднятую на 3 гладиуса круглую площадку вместимостью в одного человека и обнёсенную балюстрадой.

Стоило обвиняемому занять место в моноптере, как из первого ряда с неожиданной проворностью поднялся один древний старец. Судя по его длинным белоснежным одеждам, расшитым золотой нитью, это был местный седенс. Подойдя к трибуналу, он громогласно провозгласил, словно отправлял праздничную службу:

—Да свершён будет суд праведный, и да сниспошлёт Святой Флорэнд вам разум очищенный для торжества истины! — Теперь седенс повернулся к моноптеру и присутствующим.

—Да глаголят уста твои правду перед судом праведным, и да свершится правосудие, именем Святого Флорэнда, Авитуса и Ауриса Освободителя!

Выполнив свою миссию, седенс вернулся к оставленному месту и вновь присоединился к своим соседям.

—Итак, господин Десепторо Торролио, вы имеете честь присутствовать на суде прорегума, — раздался голос из трибунала, принадлежавший сухопарому прокурору с пергаментным лицом. — Если вы будите держаться как и раньше, то всё пройдёт наименее болезненно. В противном случае, непочтение к наместнику Императора лишь отягчит вынесенное наказание. Вам это ясно?

Перекошенный от страха Торролио еле заметно кивнул в ответ.

—Превосходно, — бесстрастно кинул прокурор и быстро затараторил: — Напоминаю присутствующим, что финальное заседание будет проводиться в формате допроса, так как вина подсудимого была несомненно доказана многочисленными уликами и признаниями сообщников. Помимо этого отстаивать интересы подсудимого придётся ему самому, так как все адвокаты Панктеля отказались вести его дело. Итак, подсудимый Десепторо Торролио обвиняется в богохульстве, святотатстве, организации сектантского движения, мошенничестве, воровстве и, — прокурор выдержал драматичную паузу, — оскорблении Величества.

Зал сотрясся от испуганного шепота, долетевшего и до трона прорегума. Он устало поднял руку, призывая зал к молчанию.

—Понимаю ваше возмущение, и, наверное, удивление, ведь, как некоторые знают, ранее в обвинении отсутствовал пункт оскорбления Величества, однако, во время предпоследнего закрытого заседания, открылись определённые факты, о которых лучше всего нам поведает господин архиинквизитор Джераломо Мародонне, — прорегум лёгким жестом руки указал на мужчину средних лет, облачённого в тёмную мантию, и сидящего первом ряду.

Архиинквизитор с важностью своего сана вышел перед трибуналом и, смирив подсудного грешника испепеляющим взглядом, начал:

—О существовании секты Бенесакров нам было известно достаточно давно, однако лишь недавно мы смогли наконец искоренить эту заразу с корнем, благодаря усилиям наших доблестных фрументариев. Не могу выразить той радости, которая наполнила меня в то утро, когда радостная весть разнеслась колоколом по городу, возжигая сердца верных почитателей Флорэнда благочестивой ревностью...

—Святой отец,— перебил излияния архиинквизитора Квентам, — я всецело разделяю вашу радость, однако же прошу говорить по делу.

—Да-да, простите, иногда на меня находит избыток красноречия, — смущённо пробормотал Мародонне, и вновь начал с прежним пылом. — Пока следствие было занято поимкой участников секты, накоплением улик и судебными процессами, я тщательно изучал так называемые «религиозные писания» этих богохульников и зловредных еретиков, и среди многочисленных писем, записок и книг мне удалось обнаружить интересный способ величания главы данной секты...

Речь архиинквизитора была вновь перебита прорегумом.

—Святой отец, прошу вас вернуться с сакруманского на дартадский, — некоторые из присутствующих не очень в нём сильны.

Сам того не заметив, Мародонне перешёл на сакруманский язык.

—Прошу прощение, - многолетняя привычка. Среди всех бумаг, отобранных у сектантов, мне удалось обнаружить, что главу их секты величали титулом, — он скривил гримасу отвращения, — "Солнечным Императором"!

По рядам присутствующих пролетел ураганный ветер, многие не смогли сдержать восклицаний, другие же, забыв о том, где находились, начали возбуждённо обсуждать только что услышанное с соседями. Квентам тем временем снедал подсудимого недобрым хмурым взглядом: какой ради сарихадунхъорской матери его угораздило нацепить на себя этот идиотский титул? Если не он, то Торролио сейчас судили бы церковным судом, решение которого бы он просто подтвердил своей печатью. И никаких козней из Глориарбуса! Но нет, теперь, как государственного преступника, его может судить только прорегум. Когда Квентам вырвался из власти собственных мыслей, то он обнаружил, что зал постепенно впадает в нарастающий беспорядок. Но вот прорегум вновь поднял руку и начавшая разыгрываться буря утихла.

—Благодаря вас, господин Мародонне за оказанные сведения. Теперь, чтобы подкрепить озвученное судом обвинение мы пригласим в зал нескольких свидетелей дать свои показания.

В Зал Правосудия одним за другим входили вчерашние знакомые, пасомые, сообщники, — те, кто недавно лобзал руки Десептора Торролио теперь выступали против него с столь же первозданным пылом, стремясь всеми силами показать, как они были помрачены волей и словами этого человека, что нырнули в самые пучины безумия. Они кляли, хулили, призывали все мыслимые и немыслимые бедствия на голову своего недавнего главы и лишь суровые замечания прорегума остужали их пыл. Когда поток раскаявшихся грешников иссяк, Квентам решил, что пора приступать, собственно говоря, к демонстрационному допросу. Почему демонстрационному? Потому что прорегум уже заранее ознакомился с делом Торролио, и вряд ли он мог узнать нечто новое, но всё же по предписанию он был обязан его провести.

Прорегум едва заметно кивнул прокурору.

—Прорегум Квентам Торрий Мэфтал изъявил желание приступить к допросу обвиняемого, — прокурор говорил нарочито монотонно, но чётко и внятно, словно заводной механизм. — Господин Десепторо Торролио, помните о должном уважении перед лицом наместника Императора и говорите только правду. Если вы преподнесёте нам хоть крупицу лжи, то это послужит отягчающим обстоятельством при вынесении приговора.

Еле стоящий на ногах Торролио, собрав силы, кивнул в ответ. От одного вида прорегума, строго восседающего на троне в величественных чёрных латах, играющих в рассеянном свете всполохами инкрустированных аметистов, ему становилось не по себе, а теперь ему ещё придётся отвечать на его вопросы...

—Итак, — прорегум подался вперёд, — вы не отрицаете тех слов, что высказали вызванные в зал свидетели обвинения?

—Н....ннет, — еле выдавил из себя Торролио, судорожно вцепившись руками в балюстраду с такой силой, что костяшки побелели от напряжения.

—И вы не отрицаете, что сознательно создали противное Церкви и Империи учение?

—Н-нет.

—А быть может вас на это надоумила некая "третья сторона", желавшая причинить зло нашей славной державе изнутри? — неожиданно выпалил прорегум и, пробил Торролио насквозь смертоносным взглядом.

Зал ахнул от поставленного вопроса и цунами из косых подозрительных взглядов со всей силой обрушилось на головы двух присутствующих флорэвендльских купцов, стоически сделавших вид, будто не замечают повисшей над ними чёрной тени. Но подсудимый невольно спас их из этой щекотливой ситуации.

—Пусть лучше обрушится на меня смерть и сожрут моё тело псы и свиньи, чем я продам своё Отечество. — Торролио в одну секунду претворился из перепуганного существа в объятого пламенем праведного гнева мужа, стоявшего твердо и уверенно, с гордо поднятой головой.

Прорегум впервые посмотрел на подсудимого не как на ошибку природы, а цунами косых взглядов молниеносно отхлынуло от флорэвендльских купцов.

—Что же, хоть в этом вы не запятнали честь гражданина Империи. Итак, вы поведаете нам о том, какие мотивы побудили вас создать секту Бенесакров и распространить её пагубное влияние на весь Панктель? Каким образом преподаватель риторики и ораторского искусства коллегиума имени Ватиса Великого сумел организовать секту подобных масштабов?

Всплывший было наплыв храбрости Торролио растаял под давящей льдиной озвученного вопроса. Тем не менее, напоминание о том, что он был преподавателем ораторского искусства дало ему некую странную стойкость, ощущение того, что он, даже стоячи здесь, должен защитить честь своего звания.

—Как вы верно заметили, ваше наместничество, — Торролио говорил медленно, чётко взвешивая каждое слово, ведь оно могло или облегчить, или отягчить и без того безрадостную участь, — ранее я имел честь преподавать ораторское искусство и риторику в панктельском коллегиуме имени Ватиса Великого. В то время я не помышлял ни о чём ином, как надёжнее закрепить материал в пустых головах учеников и о том, как бы дожить до следующих денежных притоков, — никакие помыслы о религиозных спекуляциях не посещали мою голову и, наверное, не посетили бы, если бы не один случай...

Подсудимый замер в нерешительстве, переминаясь с ноги на ногу и скользя взглядом по скульптурной группе из трёх орлов. Слышно было, как писец скрипит пером, старательно заполняя протокол заседания.

—Что же это был за случай?

Десепторо открыл было рот, но, подобно рыбе, смог издать только тишину. Поборов волнение, он продолжил:

—Это случилось здесь, в Панктеле, четыре года назад, в Каменном районе, в трактире "Светоч". Если здесь присутствуют те, кто тесно связан с коллегиумом или университетом, то они подтвердят, что туда регулярно захаживают преподаватели после рабочего дня. — Из зала раздался сдавленный шум, по всей видимости, подтверждающий слова Торроллио. Квентам молча кивнул, приказывая продолжать. — После одного из занятий мы зашли с моим другом, Лучазаре Вондини...

—Когда именно это произошло и кто такой Вондини?

C минуту Торролио собирался мыслями, явственно ощущая, как взгляды всех присутствующих вцепились в него мёртвой хваткой.

—Кажется, 17 или 16 Кригэля, тогда как раз от нас ушёл преподаватель математики, Луций Тарквин Нунций, его переманили в Глориарбус. А Лучазаре Вондини - мой коллега, читает курс изящных искусств, насколько знаю, он до сих пор работает в Коллегиуме.

—Что-ж, — странно протянул прорегум обменявшись многозначительным взглядом с прокурором, на лице которого, пробив брешь официальной сухости, красовалась самодовольная улыбка. Уловив взгляд начальника, он расплылся ещё шире и, взмахнув рукой, коротко кивнул. Стражники, стоявшие по сторонам от центральной двери тотчас неслышно удалились. Когда двери закрылись, Квентам добавил: — Продолжайте.

—Мы тогда, по обыкновению, зашли выпить и обсудить причины ухода столь способного человека. Выпили по бутылке игристого персициква, по второй, а потом, как это обыкновенно водится, пустились в длинные и запутанные философские дискуссии, от воспроизведение которых смиренно прошу меня освободить, ибо это было давно и я плохо помню детали, да и вряд ли стоит тратить время стольких уважаемых людей пустыми умствованиями двух никчёмных преподавателей. — Увидев благосклонное покачивание головы прорегума, он поспешно заговорил. — Благодарю, nobilis famulus imperatoris. В конечном итоге мы пришли к обсуждению... финансового вопроса так как, по нашему мнению, именно в нём и коренилась причина ухода Луция, ведь всем известно, что преподаватели в Глориарбусе получают много больше нас. Лучазаре, принимаясь за третью бутылку, заявил, что наши профессии никому не нужны и бесполезны во всех смыслах, ведь ни красноречием, ни изящными искусства золотую башню не отстроишь. Я же вполне справедливо заметил, что это далеко не так. В завязавшейся перебранке мы исчерпали запасы собственной словесной изобретательности и пролили бутылку третьего игристого персицикве.

Поскольку мы были людьми учёными, то никаких пьяных драк устраивать не собирались, а для того чтобы выяснить. кто же из нас прав, Лучазаре предложил провести эксперимент. Суть эксперимента заключалась в том, чтобы при помощи профессиональных навыков заработать как можно больше денег в кратчайший срок, а поскольку точку зрения целесообразности нашего ремесла занял я, то решили, что и деньги добывать мне. Поспорили на то, что проигравшая сторона должна будет, как и в случае с учёными состязаниями, угощать победителя и его друзей на открытом ужине.

Когда мы уже собирались к выходу, с нами вдруг заговорил один человек, мы его часто видели доселе, он, кажется, был из университета, читал лекции на богословском факультете, впрочем, в этом вы сейчас и сами убедитесь. Гораздо более выпивший, чем мы, он заявил, что спор наш абсолютно не спортивен, ведь выиграть в нём, что, прошу прощения, плюнуть через плечо. Лучазаре заинтересовался, почему он так считает, тот же в ответ заявил, что верный способ приобрести золотые горы и бриллиантовые долины — это сыграть на пресловутой народной религиозности и выкачать из неё денежные соки. — Архиинквизитор вытянул шею и с алчным интересом слушал каждое слово, не как иначе, скрытый еретик, нужно будет потом прочесать богословский факультет. — Оглянувшись по сторонам и удостоверившись, что нас никто не подслушивает, он полушутя заметил, что неспроста многие младшие сыновья знатных родов идут не на ратную службу, а под сень Флорэндо-Авилиусовской Церкви, предпочитая гладиусу на боку кадило в руке. Но, коль ты не священник, то это тоже не беда, говорят, за морем, в землях Флорэвенделя многие предприимчивые люди создают собственные секты и религиозные группы, питаясь за их счёт до безбедной старости и смерти...

Признаюсь честно, следующим утром, когда лучи солнца вырвали меня из царства тревожного сна, я, сконфуженно припоминая вчерашние события и спор, ужаснулся собственному положению, ведь в том момент мои дела шли не самым лучшим образом и перспектива провести открытый ужин грозила обернуться для моего кошеля сущим бедствием. А как я, скромный учитель ораторского искусства, мог заработать манфуские сбережения, не уходя при этом с роботы, которая была мне весьма дорога? Я был в отчаянии, ибо попал в ловушку собственного языка. Наскоро приведя себя в порядок и одевшись, я поспешил в дом Лучазаре, дабы попытаться устранить надвигавшуюся бурю. Но Лучазаре был неумолим: спор есть спор и раз я подписался на его условия, то пенять нужно только на себя и, как подобает истинному мужчине, держаться сказанного слова, на что я...

Торролио не успел довести речь до логического финала, как двери в Зал Правосудия шумно распахнулись и судебный геральд, по-видимому, осведомлённый обо всём происходящем, звучно выкрикнул:

—Лучазаре Вондини, преподаватель изящных искусств в коллегиуме имени Ватиса Великого города Панктель!

Присутствующие оторвали щупальца внимания от подсудимого и обратились взорами к новоприбывшему, о котором они уже были весьма наслышаны. Вондини шёл, подобно своему другу, в сопровождении двух солдат, но в его фигуре и взгляде не читалось того беспроглядного отчаяния которое прямо фонтанировало в Десепторо. Скромный, но вполне достойный альдрун из коричневой шерсти прекрасно гармонировал с карими глазами Лучазаре, который всеми силами пытался скрыть бушующие в нём волнение, что, впрочем, ему превосходно удавалось.

Услышав знакомое имя, Торролио, позабыв всякие подсудные приличия, ибо негоже свинье вертеться на веретеле без высочайшей санкции, резко повернулся к входу и, увидев знакомую твёрдую походку, пошатнулся от тяжести удара. Ноги задрожали от волнения, словно под ними заколебалась земляная твердь, а дыхание захватило как от сильнейшего удара под дых.

Когда Вондини с сопровождающими подходил к трибуналу, прокурор, обменявшись взглядами с прорегумом, увидел в них то, что хотел увидеть. Он говорил, что Вондини нужно было сразу пригласить в качестве свидетеля, но Квентам ссылался на слова преподавателей коллегиума, единогласно утверждавших о том, что Десепторо разорвал дружбу с Лучазаре ещё до того, как основал секту. Теперь же прокурор мог всецело предаться сладости победы и упоению собственной прозорливостью. Теперь он, несомненно, захочет допросить Вондини, как потенциально важный источник не менее важной информации, Квентам препятствовать этому не станет. Прокурор молча кивнул судебному геральду, в ту же секунду исполнившему служебные обязанности:

—В качестве свидетеля обвинения для дачи показания по процессу Дартадская Империя против Десепторо Торролио вызывается Лучазаре Вондини! Прошу пройти к трибуналу для дачи показаний.

Вондини нервно облизнул тонкие губы и, кинув на Торролио отрывистый взгляд, приступил в положенное место. Пребывавший в благостном настроении духа прокурор спросил не к месту радостным тоном:

—Итак, вы не станете отрицать, что в былые времена были другом подсудимого Десепторо Торролио?

—Нет.

—Вы были в трактире "Светоч" с подсудимым Десептором Торролио в 16-17 Кригэля 271 года 4-ой эры?

По лицу Вондини пробежали грозовые тучи, которые не смогла скрыть даже его выдержка. Прикусив губу, он несколько секунд задумчиво созерцал потолок, словно на нём он сможет увидеть верный ответ. Наконец, потеребив перчатку на правой руке, он решился:

—Да.

—Конечно, вы знаете сакруманский?

—Да.

—В таком случае прошу вас ознакомиться с показаниями подсудимого Десепторо Торролио и высказаться об их достоверности.

Судебный геральд поднёс к Вондини протокол заседания, указав, откуда следует начинать. Несколько минут в зале слышались лишь любопытствующие звуки, явно говорящие о возрастающем возбуждении присутствующих.

—Что я могу сказать? — начал вещать свидетель, но был резко перебит прокурором.

—Не забывайте о том, что вы являетесь свидетелем и несёте полную юридическую ответственность за собственные слова, если впоследствии мы выясним, что вы ввели в заблуждение прорегума и следствие, то понесёте наказание соразмерное ущербу. Теперь наш почтенный седенс, возлюбленный слуга Флорэнда, возьмёт с вас клятву.

Почтенный старец в священнических одеждах, встав с места, прошествовал к свидетелю, торжественно взяв с него клятву говорить правду и только правду пред лицем Святого Флорэнда и Императора. Закончив с формальной частью, прокурор дал добро на дачу показаний.

—Большая часть рассказанного Десептором Торролио, — начал вещать Лучазаре, стремясь смотреть лишь на трибунал и не пересекаться взглядом с узником моноптера, — является правдой. Мы действительно были в трактире "Светоч" в указанное время и среди нас, под действием дурманящего зелья, действительно был такой спор. Действительно был человек, предложивший оригинальный способ его решения. Однако с изложенными событиями следующего дня я решительно не согласен. — Подсудимый, ставший слухом, постепенно бледнел всё более и более, по всей видимости, разумея, куда клонит его бывший товарищ, теперь его лицо был точь-в-точь таким же, как при входе в Зал Правосудия. Немигающий взгляд с отчаянием буравил Лучазаре, но абсолютно тщетно. — На следующий день Торролио взаправду приходил ко мне, но говорил совсем иное. Я сам, освободившись от умопомрачительной смеси, развративший разум до безумия, предложил ему аннулировать наш спор, как противный здравому смыслу и гражданской совести. Однако он с энтузиазмом оборвал мои попытки превратить вчерашние в неудачную шутку. Он заявил, что довольно насмехаться над народом учителей риторики — пора доказать всему Кеменладу, на что способна сила языка, направленная её владельцем на достижение земных благ. Тому подтверждение история халфского философа Сохила, разбогатевшего при помощи своих знаний. Собственно говоря, Торролио всегда был честолюбив, а накануне описанных мною событий от получив выговор от начальства коллегиума, затронувший его профессиональную честь после чего он стал одержим идеей утереть всем нос. Когда я наконец понял, что он закоснел в своём безумии, то отрёкся от нашей дружбы, хотя ничего и не рассказал не властям ни его жене, Флории — быть может, и зря, тогда бы, она, наверное, не умерла бы от неожиданности при появлении в её доме фрументариев, но я был связан священной клятвой и обязан был хранить молчание, дабы не оскорбить Флорэнда.

—Десепторо Торролио, — строго возгласил пророгум, когда свидетель кончил свой рассказ, — вы отрицаете показания свидетеля?

Подсудимый, охваченный волной отчаянья, забегал взором по залу, в полуполоумным состояние ища где-то нежданную поддержку, но, не найдя её, он сжал кулаки до хруста в костях и выдавил:

—Нет.

—В таком случае свидетель может идти. Я бы предложил вам остаться до конца слушания, но как видите, мест нет. Стража, проводите его!

Лучазаре Вондини неуверенно зашагал к выходу, приложив все предосторожности к тому, чтобы не встретится взглядом с бывшим другом. Не дожидаясь его ухода, прорегум властно приказал Торролио продолжать свой рассказ, но теперь без каких-либо фокусов, иначе... впрочем, он сам знает. Подсудимый лишь мотнул головой и, борясь с сухим кашлем, возобновил рассказ:

—С тех самых пор я и окунулся в пучину безумия и златолюбия, о чём доныне сокрушаюсь сердцем. Следуя данному мне незнакомцем совету о "Трёх Столпах": харизматичном лидере, священной книге и избранности я наскоро придумал "особое учение", основанное на гностицизме, с которым я ознакомился посредством древних халфских трактатов под час моей учёбы в Гносеононе. В свободное от занятий время, каждую выкроенную минуту я тратил на написание "Слова Пророка", книге, якобы найденной мной в тайной кладке катакомб, где описывается великое откровение Святого Флорэнда о судьбах мира и предсказание о том, что во времена оны он возвернётся к избранным своим последователям в новом воплощении.

Когда работа над книгой была закончена, я начал планомерно её распространять среди специально отобранных людей, большинство из которых поверили в написанное и начали вовлекать в разгорающейся огонь других своих знакомых. Набрав достаточное количество последователей я вышел из тени и начал обрабатывать новоявленную паству тщательно составленными проповедями по всем правилам ораторского искусства, с помощью которых я без труда заставил поверить обманутых мною людей, что Десепторо Торролио не кто иной, как предсказанный в "Слове Пророка" возрождённый Флорэнд. Моим последователям я обещал вечную духовную жизнь без тягостей и забот в царстве Высших Сфер и избавление от тягостей мирского материального бытия, являющегося творением злого демиурга. Эту духовную жизнь можно было стяжать одним только способом — познать "Magnum Secretum", ключом к которому обладал лишь я.

Затем затея начала давать свои златоносные плоды: люди были счастливы сами, без какого-либо принуждения, отдать мне деньги, эти низменные, греховные символы материального мира, препятствующие восхождению к Высшим Сферам. Наш с Лучазаро академический спор был бесспорно выигран, о чём я поспешил его уведомить. Тот, однако, лишь ужаснулся, когда увидел туго набитый кошель в моей руке и заявил, что он был намного лучшего мнения о людях и не рассчитывал, что они с такой готовностью заглотят наживку лжи. Оправившись от первоначального поражения, он сказал... сказал, что мне следует не мешкая сворачивать начавшую набирать обороту афёру, то есть, рассказать моей пастве горькую правду и раздать деньги обратно. Как видите, к великому сожалению, я так на это и не решился.

Первоначально я уверял себя, что не хочу причинять людям новой боли, ведь они только нашли упокоения от тягот жизни в мистическом продвижении к Высшим Сферам, но сейчас, смотря трезво, я понимаю, что на самом деле причина крылась в ином, в страхе перед тем, что они могли сделать со мной, всплыви правда наружу. Вы сами могли видеть, как они смотрели на меня, когда давали показания, какая лютая ненависть, сравнимая с тем чувством, какое питают самые ревностные последователи нашей Церкви к морфитскому отродью, горела в их глазах, видели ли вы, как дрожали их руки, готовые перерезать мне горло и выпустить кишки из тела, не будь здесь столь много стражи и не присутствуй наместник Императора, — Торролио с пиететом отвесил лёгкий поклон прорегуму, который, как большинство власть имущих, был неравнодушен на самую дешёвую лесть. — Теперь представьте себе, что произошло если бы я открыл им правду наедине, без представителей власти и прочего люда? Да меня бы, спору нет, нашли бы на следующий день в районе Доков, болтающимся без духа в сточной канаве среди рыбных отбросов.

Да, мне нет извинение пред Флорэндом и Дартадом, ибо совершил я тягчайшее преступление из-за низменного животного страха, я подобен пауку, запутавшемуся в своих сетях. С самого начала я скрывал существование последователей от моей семьи, когда же академический спор превратился в самодовлеющую секту, то мне пришлось приложить все усилия, дабы обезопасить семью, что, впрочем, мне плохо удалось, — Торролио горько улыбнулся, вспомнил свою умершую жену. — Теперь я должен был искусно поддерживать обман, в который сам мало-помалу начал верить, и, самое главное, скрываться от бдительного ока инквизиции.

—Теперь, быть может, вы уже поведаете нам, почему ваши фанатики начали именовать вас Солнечным Императором? — С подчёркнутым раздражением заметил прорегум, намереваясь тем самым скрыть от других и от себя самого искру сочувствия, вызванную рассказом Торролио.

—Прискорбно, но, как я говорил выше, изобретённые религиозные образования должны держаться на "Трёх Столпах": книгу я написал максимально неразборчиво и туманно, в общем, как и следовало, чтобы её речь нельзя было опровергнуть за счёт неясного смысла. С чувством избранности проблем не возникало, так как, по моим наблюдением, очень многие сами стремятся его ощутить и без лишней скромности упиваются своим обособленным положением. С собственным авторитетом дело обстояло посложней, ведь необходимо было постоянно поддерживать славу возрождённого Флорэнда, а это не очень легко. К примеру, главным моим врагом было природное любопытство, ведь кому не интересно узнать чем жил Флорэнд до того, как соединился с Великим Древом, и расспросить его о подробностях личной жизни? Но и тут меня спас опыт работы с книгой: оказалось, что необходимо точно также отвечать мутными словами с загадочным видом сарихадунхъорского профессора философии, а в случае непонимание аудитории снисходительно улыбаться и качать головой, как всяческие подозрения отпадут прочь. Не менее важными оказались и титулы, чем больше их набиралось и произносилось, тем сильнее религиозное чувство одолевало адепта. Поэтому, со временем, мне пришлось навешивать на себя всё больше и больше количество замысловатых и напыщенных наименований, некоторые из них придумывались не мной лично, а моими ближайшими помощниками.

—И кто же именно придумал Солнечного Императора?

—Кажется, Джованни Гансильо — он всегда отличался выспреннем стилем.

Прорегум с прокурором довольно переглянулись.

—Что же, это согласуется с данными им показаниями. — Выскзанные день назад под час частной беседы подозрения прокурора оказались беспочвенными, хоть Гансильо и производил впечатление истового фанатика, готового взять на себя грехи своего господина, однако это всё же оказалось его личной инициативой. Тем ему хуже. — В таком случае, поставлю вопрос иначе: почему вы не воспрепятствовали данному именованию, но, напротив, позволили ему войти в обращение?

—Виноват, ваша честь, — не нашёлся, что ответить Торролио, случайно обратившись к прорегуму, как к обыкновенному судье — я не смог за всем уследить, да и не смел подумать, что смогу оскорбить величие нашего Императора.

Прорегум трижды. с долгой паузой. похлопал и возвёл вверх правую руку, прижав мизинец, безымянный и средний палец к ладони — это означало, что сейчас будет выноситься приговор Суда Прорегума. Прокурор и личчный юрист прорегума поспешили к Квентаму для общего совета. Свидетели не смогли уже держать переполнявшие их эмоции и позволили им вылиться через край в виде бессмысленного гомона, возгласов и жарких споров. Атмосфера в Зале Правосудия накалилась до предела, казалось, что в воздухе витают громовые разряды электричества, заряжавшие бурным беспокойством всякого живого человека. Но особенно волновался главный виновник развернувшейся драмы — Десепторо Торролио, чувствовавший, как по его голове бесщадно бьёт свинцовая наковальня, а в ушах свистит как будто он стоит на снежных вершинах Урванийских гор перед лицом четырёх ветров.

Судебный геральд трижды ударил жезлом, призывая всех к тишине. Когда стихли последние звуки, прорегум с показным официозом поднялся от своего трона и поднял верх правую руку, что означало, что он решил судьбу подсудимого.

—Беря во внимание накопленные следствием многочисленные и бесспорные вещественные улики, показания свидетелей, а также установления факта, что преступление было совершено без внешнего давления и угрозы жизни мы можем с полным правом констатировать вину подсудимого Десепторо Торролио. Но, — Квентам сделал апломб, — но, беря во внимание отсутствие сопротивление при аресте, добровольное сотрудничество со следствием, чистосердечное признание и признаки раскаяния я, прорегум ультерры Нижний Панктель Квентам Торрий Мэтфал, наместник Солнцеликого Императора Флотэра Пятого постановляю, что, благодаря оказанному благоразумию подсудимого с него снимается одна степень вины с тем условием, что он принесёт публичное покаяние и отречение от еретических взглядов под присмотром Инквизиции и в течении дня будет позорно водим по городу в одежде кающегося грешника для вразумления прочих неразумных. Затем он будет немедленно этапирован в Великую Медную Шахту на пожизненную каторгу, но с сохранением прав гражданства. В случае упорства в ереси он будет публично предан сожжению. Всё нечестно нажитое движимое и недвижимое имущество конфискуется, а дети отправляются в приют имени Мельхеса Анкума при кафедральном соборе. Приговор подлежит апелляции в Суде Высочайших в течение года. Такова воля прорегума и такова воля Императора!

Зал взорвался оглушительными овациями, а обмякший Торролио был вовремя подхвачен под руки двумя конвоирами: да, вечная каторга в Великой Медной Шахты не многим лучше сожжения, но всё же он хотя бы будет жив.

Геральд семь раз гулко опустил конец жезла на мраморные плиты, что ознаменовало конец процесса.