Странные Сказки

Богиня Смерти

«...И кто принесет Богине Смерти в жертву тысячу быков — тому и наступит счастье, и Богиня дарует ему мировое господство...»

— Вау! — непроизвольно вырвалось у великого мага и волшебника, когда он прочитал эти строки в древнем трактате. «Мировое господство за тысячу быков — выгодная сделка», — подумал он, почесав репу, и начал подготовку к сему великому священнодействию.

Вскоре все было готово: вокруг каменного жертвенника на возвышении воскурили фимиам и зажгли свечи. Светила полная луна. Маг облачился во все черное — любимый цвет Богини Смерти — и принялся за дело. Юные адепты его секты подводили быков по одному, а он, ловко орудуя искривленным кинжалом, приносил их в жертву, проливая реки крови...

Но где-то на десятом или пятнадцатом быке случился казус: взволнованное запахом крови животное никак не хотело даваться в руки палачей. Оно неистово мотало рогатой головой и упиралось, не желая ступать на обагренные кровью каменные ступеньки. Наконец маг не выдержал и сбежал вниз, чтобы помочь своим нерадивым послушникам. Но разгоряченное животное боднуло его рогами так, что маг отлетел и шмякнулся о стену, тут же расставшись с жизнью.

— В ад грешника! — в один голос завопила вмиг набежавшая свора страшных, клыкастых, ушастых и рогатых слуг Богини Смерти.

— Почему это меня в ад? — искренне удивился маг, вставая с пола и отряхиваясь. — Меня нельзя в ад! Я всю жизнь Богине Смерти поклонялся, сами у нее спросите!

Поспорив еще некоторое время, они так и порешили: надо спросить Богиню. Посему отправили к ней представительную делегацию в виде одного из слуг.

— Ну, чего тебе? — поинтересовалась Богиня Смерти, сидя перед зеркалом и расчесывая длинные черные волосы. Согласно мифологии, волосы у нее взлохмаченные, поэтому каждый день она делала специальную укладку, чтобы соответствовать образу.

— Там один пациент говорит, его в ад нельзя, — запинаясь, молвил клыкастый.

— Они все так говорят, — безразлично заметила Богиня, рисуя стрелки на третьем глазе, два остальных были уже накрашены.

— Но он говорит, всю жизнь вам поклонялся, — неуверенно заметил ушастый.

— Ну ладно, пойдем разберемся, — вздохнула Богиня, заканчивая втирать в иссиня-черную кожу крем с надписью на этикетке: «Адский черный жемчуг, специально для богинь разрушения».

Заклубился дым, полыхнула молния, раздался ужасный гром, и из дыма проступил силуэт Богини — шестирукая, с взлохмаченными развевающимися на ветру волосами, она стояла, держа в одной из рук череп, а в остальных трезубец, меч и секиру.

— О прекрасно-ужасная! — завопил маг. — В смысле, ужасно прекрасная! — тут же поправился он и, плюхнувшись на колени, грюкнул лбом о землю.

— Ну и что это за клоун? — шепнула Богиня слуге.

Тот только пожал плечами:

— Говорит, ваш преданный.

Повернувшись к «преданному», она спросила:

— Почему ты считаешь, что тебя в ад нельзя?

— Потому что я ничего плохого не сделал! — бодро ответствовал тот, подняв голову. — А то, что быков убивал, так это ж вам жертва, ради счастья и мирового господства. Вот тут, в древнем трактате написано, — и он протянул Богине засаленную бумажку.

Помедлив мгновение, Богиня все же взяла поданный лист, впрочем, стараясь как можно меньше прикасаться к нему. Брезгливо держа исписанный клочок двумя коготками, покрутила его перед ясным взором. На одной из сторон она разобрала незримые письмена, видимые только богам: «Рекламный буклетик адских миров: тест на алчность».

— Так это тест на алчность, — сообщила она, моргнув тремя глазами.

— Какой такой тест? — не понял маг.

— Обычный. Чтобы отсеивать грешников. Кто, позарившись на мировое господство, окажется способным убивать ради него, тот тест и провалил.

— Но это же... — промямлил маг.

— Ты провалил тест. Изволь пройти в ад, пожалуйста.

Судьба Осьминога

Осьминог Вася, шустро стуча двумя щупальцами по клавиатуре, набирал недельный отчет. Третьим щупальцем он бодро тыкал в кнопки ксерокса, стоявшего рядом с его рабочим местом. Четвертое занималось написанием жалобы на ярчайших представителей нетрадиционной ориентации из смежного отдела. Пятое придерживало лист бумаги для четвертого. Еще два искали е-мейл одного из клиентов в смартфоне. Ну а восьмое тыкало в калькулятор — сколько там процентов за неделю получается? Для отчета надо...

Слава Великому Кракену, у Василия восемь тентаклей, и у каждого свой нервный центр, способный к примитивной самостоятельной деятельности. Если бы не это — он бы вообще ничего не успевал.

Зазвенел один из телефонов, и, сняв трубку, Василий официальным тоном произнес:

— Компания по продаже строительного оборудования «Бетономешалки Ентертеймент», отдел продаж, слушаю вас.

— Здравствуйте, мне нужна бетономешалка...

— Как мне можно к вам обращаться?

— Обращайтесь ко мне «мой господин», — заявили в трубке и глупо захихикали.

Василий нахмурился, но тут же звякнул другой телефон, и он снял другую трубку.

— Алло, Василий? Где недельный отчет? — раздался требовательный голос шефа.

— Уже почти готов, Евдоким Гордеевич! — заверил Вася, и его щупальца застучали по клавиатуре еще быстрее.

— Да, и не забудь, после недельного еще и месячный!

— Помню! — соврал Василий. Морские черти! Действительно, это же конец месяца! Темп печатания ускорился и клавиатура под щупальцами задымилась.

— Что? — прекратил хихикать первый звонивший.

— Это я не вам, — вежливо заверил Василий и, после того как во второй трубке послышались короткие гудки, положил ее. Но телефон тут же зазвонил опять.

— Алло, «Бетономешалки Ентернеймент»?

— Да, — ответил Василий.

— Неделю назад я купил у вас дрельку!

— Правильно говорить не дрелька, а дрель, — автоматически поправил Вася.

— Пофиг! Сегодня дрелька сломалась!

— А я тут при чем? Звоните в техподдержку.

— Знаете, куда я вам эту дрельку засу...

Василий резко положил вторую трубку.

— Так что там насчет моей бетономешалки? — поинтересовался юморист в первой трубке.

— Вам шнековую, гравитационную, венечную, редукторную или свободную?

— Чего? Слышь, ты не умничай, ты скажи, сколько бабла надо.

Василий вздохнул...

***

Он понуро плелся домой, волоча чемодан с важными бумагами. После рабочего дня Вася, как всегда, чувствовал себя словно выжатая морская губка. Недельный отчет сдал, а месячный... уже после выходных? Может, шеф не очень разозлится?

Великий Кракен, как же он ненавидел эту проклятую работу, всех этих осточертевших сотрудников и тупых клиентов. Иногда так хотелось отфигачить их каким-нибудь моргенштерном. Вместе со всей этой гребаной компанией, которая не что иное, как кодла ядовитых морских ежей. Он вообще никогда не хотел быть менеджером по продажам.

С детства мечтал стать художником, рисовать прекрасные картины... Ему так нравилось мазюкать красками по холсту. Но художник — профессия неприбыльная и непрестижная. Надо нормальным делом заниматься, а не ерундой всякой.

Василий тяжело вздохнул.

— Дорогая, я дома, — сообщил он, закрывая за собой дверь, и сразу же направился в сторону дивана. Наконец можно отдохнуть.

— Как прошел день? — поинтересовалась Мариночка из кухни.

— Как всегда, — хмуро сообщил Василий, распластавшись на диване. Раскинутые в стороны щупальца безвольно лежали, и шевелить ими совсем не хотелось. Еще один день прошел как всегда...

Зазвонил телефон, жена сняла трубку. Через минуту из кухни раздалось:

— Дорогой, это тебя! Евдоким Гордеевич из отдела продаж.

— О нет, только не это, — застонал Василий и громче добавил: — Скажи ему, что я сдох!

Он тут же закрыл глаза и вмиг пожелтел. Ведь осьминоги желтеют, когда засыпают.

***

Вася шел по улице среди зловеще возвышающихся небоскребов, когда из-за домов появилась пурпурная годзилла со щупальцами. Заорав: «Где месячный отчет?!» — она бросилась к нему, широко разинув зубастую пасть. В ужасе Василий побежал прочь, но казалось, будто он стоит на месте, а годзилла все приближается. «Василий, проснись!» — раздался голос жены слева. А справа возник черный осьминог с дрелью и рванул к Василию, неистово крича: «Знаете, куда я вам эту дрельку засу...»

Василий вскочил с дивана, все еще не понимая, что происходит. Вокруг царила кромешная тьма!

— Василий, проснись! — визжала жена. — Ты опять выпустил чернила во сне!

Клубясь, пелена тьмы начала растворяться. Спустя мгновение он увидел, что жена открыла окно, и чернила постепенно утекают туда.

— Это уже шестой раз за месяц! — раздраженно орала Мариночка. — Я замучилась ковры чистить! У тебя какое-то чернильное недержание! Может, тебе уже наконец показаться доктору?!

***

В приемной у доктора было не очень людно, в смысле, не очень осьминожно. Но все же пришлось ждать. Сидя на скамейке, Василий хмуро всматривался в результаты анализов: «содержание аммиака выше нормы», «гемоцианин крови ниже нормы», — хм, интересно, что такое гемоцианин? В школе он учился плохо, но все-таки вспомнил: это же то самое вещество, которое делает кровь осьминогов голубой. На другой бумаге корявым размашистым почерком красовалось: «Пациент жалуется на чернильный энурез» — чернильный энурез? Он нахмурился. Какое, однако, мерзкое словечко.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — вежливо пригласил доктор, когда Василий неуверенно вошел в кабинет.

Василий сел и протянул бумаги.

— Так, так, — бодро начал доктор, просматривая результаты анализов. — Судя по всему, вы живете в постоянном стрессе. Кем работаете?

— Менеджер по продажам.

— Понятно, — заверил доктор и, помрачнев, затих.

— Так что там, доктор? — не выдержал Василий, стараясь не ерзать на стуле.

— Соболезную, прогноз неутешительный, — наконец протянул врач серьезным тоном и, перелистнув еще несколько бумаг, добавил: — У вас неоперабельная злокачественная опухоль чернильной железы. Очень жаль, но в девяноста девяти процентах это заболевание приводит к летальному исходу.

Летальному исходу? Василий напряг память, но ничего, кроме слова «летать», на ум не приходило.

— Летальному исходу?

— Именно, — кивнул доктор, — очень жаль. Судя по размерам и расположению опухоли, осталось вам... от силы месяц.

Василий вдруг понял, что такое летальный исход, но сохранил мужественную невозмутимость. Только немного побледнел, и левый глаз начал дергаться.

— Месяц? — выдавил он.

***

Как же так?! Месяц! У него планов на десять лет вперед! А тут месяц! Мариночка рыдала, а он сидел на диване и угрюмо молчал. Подумать только! Месяц. Нет, этого просто не может быть! Он еще раз взял медицинскую карту. Там все также красовалась надпись: «Неоперабельная злокачественная опухоль чернильной железы». Может, ошибка?

Он взял смартфон и загуглил симптомы — нет, все-таки идти к другому врачу бессмысленно. Только зря время и деньги потеряет. Хотя они ему уже не нужны. Но как же это, морский черт побери, несправедливо! Ну почему он?! Это нечестно!

Внезапно зазвонил телефон. Понимая, что жена сейчас не в кондиции, Василий резким движением поднял трубку и раздраженно рыкнул:

— Алло!

— Василий Петрович? Вас беспокоит директор компании «Бетономешалки Ентертеймент»...

— Директор? — все так же злобно процедил Вася и тут же добавил: — Да иди ты в жопу, директор!

С размаху положил трубку и спокойнее сообщил:

— Дорогая, я только что уволился.

На мгновение переставшая плакать жена принялась рыдать пуще прежнего. А Василий только вздохнул и стал размышлять: остался всего месяц жизни. Но он же еще такой молодой! Неужели все так быстро закончится? Месяц.

***

— Дорогая, я решил, — сообщил он, расхаживая по комнате взад-вперед. — Проживу этот месяц так, как мне хочется! Никаких больше продаж. Пусть катятся к морским чертям! А я буду рисовать!

— Что ты будешь рисовать, Васечка? — слабым голосом поинтересовалась жена. Она уже не плакала, но глаза все еще были красными.

— Все что захочу! Как всегда и мечтал. Где мои масляные краски?

— В кладовке, на верхней полке...

— Прекрасно! — заявил он и после паузы продолжил: — А давай поедем куда-нибудь? На коралловые рифы, например, как ты и хотела.

— Не знаю, — несколько растерялась жена.

— Денег нам хватит, — заверил Василий. Да уж, на месяц ему точно хватит. — А дальше страховая компания тебе выпла...

— Не надо об этом, пожалуйста! — перебила Мариночка.

— Ладно, ладно! — замахал тентаклями Василий, видя, что жена готова опять разрыдаться.

***

Месяц проходил прекрасно. Они и правда поехали на коралловые рифы. Вдохновленный местными красотами Василий почти все время рисовал, а Мариночка загорала и купалась в зарослях ламинарии. Ведь они обогащены йодом и полезны для кожи.

Вася даже обзавелся беретом художника и напяливал его каждый раз перед творческим процессом. Иногда он рисовал охотно позирующую жену. Соблазнительно изогнув щупальца, она одаривала его улыбкой Моны Лизы.

— Сколько стоит эта картина? — вдруг раздался чей-то голос.

Обернувшись, Василий увидел высокого импозантного мужчину, указывающего щупальцем на «Красные кораллы в лучах полуденного солнца». Неужели незнакомец и правда желает купить эту незамысловатую мазню?

— Десять ракушек каури, — наконец определился Василий.

— Беру.

Провожая взглядом незнакомца, Вася шепнул подошедшей жене:

— Ты тоже это видела?

— Да! — радостно взвизгнула Мариночка и обняла его сразу всеми щупальцами.

На следующий день Василий выставил все картины на продажу, к каждой прилепив ценник. Некоторые прохожие останавливались, рассматривали его произведения, но уходили, ничего не купив. Так продолжалось несколько дней, Вася уже подумывал сдаться. Как вдруг появился тот же высокий незнакомец, долго любовался работами, задумчиво потирая подбородок.

— Надеюсь, предыдущая картина, которую вы у меня купили, хорошо вписалась в интерьер? — поинтересовался Вася, чтобы как-то начать разговор.

— Мне очень нравятся ваши работы, — заявил незнакомец. — Я часто прихожу в гараж чтобы полюбоваться вашими «красными кораллами». К сожалению, не могу повесить их у себя в гостиной.

— Но почему? — удивился Василий.

— Потому что ваши работы очень дешевые, и мои знакомые об этом уже знают. Я не могу допустить, чтобы обо мне говорили, что я тащу в дом всякий дешевый хлам, даже если он очень качественный, как ваши картины.

У Василия отвисла челюсть. На следующий день он поприлеплял совсем другие ценники, и продажи начались. Поначалу вяло, но спустя некоторое время желающих обзавестись необычными произведениями нового художника становилось все больше. Времени, правда, все меньше.

И вот настал тот самый роковой час — прошел ровно месяц. Как ни странно, Василий чувствовал себя прекрасно, и за все это время с ним не произошло ни одного случая чернильного недержания. Он снова пошел к доктору и вручил ему результаты новых анализов. Тот долго листал бумаги, очень внимательно просматривал результаты УЗИ и, наконец, удивленно произнес:

— Невероятно, но, похоже, наблюдается позитивная динамика. Опухоль уменьшилась почти вдвое. Какой, однако, изумительный случай.

Новогодние Открытки

— Что ты там так увлеченно рисуешь? — поинтересовалась мама, подбрасывая дрова в камин. Огонь уже разгорелся и весело потрескивал, создавая в комнате атмосферу тепла и уюта.

— Новогодние открытки, — ответил Ваня.

— Зачем?

— Чтобы перед зимними каникулами подарить их всем одноклассникам, — сообщил он, аккуратно выводя поздравительную надпись под рисунком, изображающим деда Мороза около ёлки. Рядом лежало несколько уже готовых открыток. Каждая была нарисована от руки, и на всех красовались надписи с именами.

Маму новость опечалила, она знала, что Ваня не самый популярный мальчик в классе. Учился он хорошо. Рисовал так, что сверстники часто просили нарисовать им что-либо красивое из одних только эстетических соображений. Но популярным Ваня не был, оно и неудивительно, отличников обычно недолюбливают. К тому же в их классе не принято дарить подарки под Новый год. Значит, никто не подарит ему ничего в ответ, и мальчик расстроится.

Она грустно наблюдала за стараниями сына и не знала, как смягчить предстоящую неприятность. А Ванечка все рисовал и старательно выводил поздравительные надписи.

В день, когда Ваня намеревался подарить открытки, мама с печалью ждала сына из школы. Смотря на падающий крупными хлопьями снег за окном, она наперед придумывала, что скажет, как будет утешать. Ведь все, что нужно ребенку, — это любовь.

Входная дверь распахнулась, и вместе со свежим морозным воздухом в дом вбежал Ваня. Сразу же бросившись к маме, он радостно воскликнул:

— Мама, представляешь, я всем подарил открытки! Я никого не забыл!

— И тебе подарили что-то взамен?

— Нет. Но они так обрадовались! Всем очень понравилось! — воодушевленно сообщил он.

Мама улыбнулась и обняла сына. Она была счастлива. Ваня так долго рисовал открытки, столько сил потратил, подарил всем одноклассникам. Но совершенно не расстроился из-за того, что ему ничего не подарили в ответ. Похоже, для него это вообще не имело значения.

Он хотел только дарить, чтобы видеть счастье других. Дарить, не ожидая ответных даров. Наверное, это и значит любить.

Дружный Коллектив

— Рыжебрюхих победили?

— Да! — радостно завопила толпа.

— Бледнобрюхих победили? — задала Царица следующий вопрос, гордо взирая с возвышения на свой народ.

— Да! — кричали подданные так громко, что эхо еще некоторое время разносилось по коридорам муравейника.

— Нагломордых победили?

— Да!

— Кто мы?!

— Чернобрюхие!

— Мы победители! — подняв лапку вверх, провозгласила Царица. — Мы лучшие из лучших!

— Да! — разразился народ радостным криком, посвистывая и резво шевеля усиками. — Лучшие из лучших!

Толпа вопила что-то еще, отчего Шустрику стало несколько не по себе, шум всегда вызывал у него неприятные ощущения. Аккуратно пробираясь сквозь толпу, он направился к выходу. В конце концов, он страж муравейника и не обязан присутствовать в главной зале до конца общественных мероприятий.

Но, как и остальные, он гордился своей нацией. Еще бы, муравейник процветал: амбары переполнены, стада тли плодятся и множатся — надои растут, в коконищах вылупляется все больше молодняка, а фуражиры каждый день приносят богатую добычу. Ведь в округе теперь нет конкурентов — все побеждены. Когда последний раз казнили фуражира-неудачника? Уже и не вспомнить. Чернобрюхие — самые сильные, самые доблестные и бесстрашные воины. Как говорила Царица, «лучшие из лучших». И Шустрик был с нею полностью согласен.

Он размеренно шагал по коридору в сторону западных врат муравейника, когда из-за угла показался уборщик по имени Шельмец.

— Шустрик! — радостно воскликнул он. — Какое счастье встретить старого друга в этот прекрасный для нашего народа день!

Шустрик заставил себя приветливо улыбнуться. Он всегда недолюбливал Шельмеца, хотя ничем не выказывал антипатии, а даже, наоборот, порой вступался за него из самых благородных побуждений. Видимо, поэтому Шельмец решил, что они друзья. Это несколько раздражало Шустрика, но воспитание не позволяло проявить неприязнь.

— А ты знаешь, что в нашем муравейнике появилось кое-что интересненькое? — придвинувшись поближе, заговорщицким тоном поинтересовался уборщик.

— Что же? — равнодушно спросил Шустрик.

— Только тсс, это такая улетная тема! Братан, ты просто не представляешь, все в отпаде...

— Так что же это? — настойчивее поинтересовался страж муравейника. Ему хотелось скорее избавиться от назойливого собеседника и пойти любоваться закатом перед рабочей сменой. Еще немного, и он опоздает.

— Волшебный эликсир! — шепотом, но достаточно отчетливо сообщил Шельмец.

— Что?! — удивленно поднял усики Шустрик. — Ты, наверное, шутишь?

— Тсс!

— Ты имеешь в виду...

— Да тише ты!

— Но это же...

— Обалденно! Шустрик, ты просто обязан это попробовать!

— Но...

— Ну же, пойдем со мной, — уборщик схватил его за лапку и потянул за собой.

Вскоре они оказались в комнате, где Шустрик увидел Плута и Брюхана, да еще какого-то рыжего коротышку с вогнутым брюшком.

— Знакомься, это Малыш Морс, — сообщил Шельмец, и рыжий любезно улыбнулся. — Он и есть тот волшебник, о котором я тебе говорил.

— Какой к дятлу волшебник?! — вспыхнул Шустрик. — Это же ломехуза!

— Именно! — подтвердил уборщик. — И он изготавливает превосходный волшебный эликсир! Хочешь попробовать? Вот, прикоснись к его трихомам.

И рыжий услужливо отодвинул задние лапки — с его брюшка свисали многочисленные волоски — трихомы, а на них блестели капли того самого волшебного эликсира.

— Но это же смерть, Шельмец! — опасливо отпрянул Шустрик. — Парни, да скажите вы ему! — обратился он к Плуту и Брюхану.

Те ничего не ответили, они только сидели, опершись друг о друга, и глуповато улыбались, время от времени подергивая усиками.

— Они уже в прекрасном мире грез, — прокомментировал рыжий. Его голос оказался низким и глубоким, совсем не под стать хитромордому коротышке. — Попробуй и ты, о доблестный воин, — обратился он к Шустрику, пододвинув поближе брюшко с блестящими каплями.

— Нет! — отшатнулся страж.

Манящий запах смертоносной амброзии уже достиг его обоняния, но титаническим усилием воли Шустрик заставил себя отодвинуться подальше. Он знал — стоит позволить этому аромату увлечь себя, как Дух Разложения овладеет его волей, затмит разум и уничтожит совесть. Слухи о ломехузах давно ходили среди муравьев, хотя раньше никто вживую их не видел.

— Почему, Шустрик? — разочарованно и как-то обиженно спросил уборщик. — Что тебе мешает просто расслабиться и повеселиться с нами? Почему ты такой зажатый?

— Не хочу я пить эту отраву!

— Но почему, друг? Чего ты боишься?

— Ничего! Просто не хочу и все!

— Назови причину! — настаивал Шельмец. — Ты боишься поглупеть? Утратить над собой контроль? Но ведь все это пьют, и ничего.

— Не все!

— Все! Весь наш дружный коллектив! Думаешь, ты лучше всех, да? Ты лучше нас? Ты осуждаешь это? — он сорвал лапкой каплю эликсира и поднес ее прямо к жвалам Шустрика.

Тот шарахнулся в сторону.

— Ты трус! — прокомментировал Шельмец.

— Он просто слишком правильный, — неожиданно подал голос Плут, пуская слюни.

— Почему ты такой правильный, Шустрик?

— Разве мне нельзя быть правильным? — парировал тот. — Что у тебя за проблемы с правильными? Чувствуешь себя неполноценным рядом с теми, кто ведет более чистую жизнь?

— Эх, Шустрик, — вздохнул уборщик. — Ты отрываешься от коллектива, и это меня печалит. У нас одиночек не любят. Ты же сам знаешь, в одиночку не выжить.

— Меня это не пугает! А тебе, Шельмец, я бы советовал завязывать с этой дрянью! — выпалил Шустрик и рванул прочь.

— Ты просто трусливый зануда! — кричал ему вслед уборщик.

— Он нас сдаст, — еле слышно промямлил Брюхан.

***

Шустрик долго ждал у врат в царские покои, очень долго, но дело было важным. Царица обязательно должна узнать. Иначе весь муравейник погибнет. А Шустрик, как-никак, страж. Защищать нацию чернобрюхих — его долг. Как его учили в молодости? Долг — превыше всего! И Шустрик хорошо это усвоил.

Его священная обязанность — как можно скорее доложить Царице о возникшей угрозе. Подумать только, ломехуза! В его муравейнике! Какое невиданное дело, какой позор... Шустрик просто не мог поверить, что все это произошло именно в его муравейнике. Он нервно ходил из стороны в сторону, пока из врат не показался один из царских слуг с приглашением войти.

Царица величественно восседала на троне посреди просторного зала. Элегантно сложенные крылышки на изящном стане мерцали в тусклом свете. Вся она источала прекрасный аромат царственности и красоты, вызывавший у присутствующих волны обожания и благоговения.

— О Великая Мать... — начал Шустрик, преклонив колени.

— Оставим формальности, воин. Что привело тебя сюда?

— В муравейник проникла ломехуза. Я сам видел! Эта наглая вражеская морда находится в западном крыле.

— Спасибо, мой верный воин, мы примем меры, — заверила Царица, после чего тише добавила: — Ты свободен.

Шустрик поклонился и покинул тронный зал. Упоительный аромат все еще вызывал в нем благоговение и экстаз от преданности Царице.

***

Фасетками собственных глаз он видел, как через несколько минут из царских покоев вышел отряд поджарых воинов с серьезными лицами и направился к западному крылу. «Значит, меры приняты и угрозу устранят», — с облегчением подумал Шустрик.

Одному муравью с ломехузой не справиться, но не потому что эти коротышки слишком сильные. Отнюдь! Физической силой они значительно уступают муравьям. Однако стоит хоть одному честному трудяге или стражу приблизиться к ломехузе, как Дух Разложения крадет его душу, и тот, позабыв обо всем, становится рабом рыжемордого паразита. Если же напасть толпой — есть шанс убить мелкого паршивца, до того как Дух Разложения успеет что-то сделать.

В душе Шустрика снова воцарился покой. Ведь теперь его родной муравейник в безопасности. А то, что за его спиной шептали что-то вроде: «Он предал наш дружный коллектив», — так на такие мелочи доблестный воин никогда особо внимания не обращал. Главное, что его долг выполнен, и народ чернобрюхих может спать спокойно.

Опять потянулись дни, полные повседневного труда и всеобщего процветания. Шустрик, как всегда, охранял западные врата и присматривал за амбарами. Но спустя некоторое время начали происходить странные вещи.

Поначалу он отметил, что выходивших на работу муравьев становилось все меньше. Вслед за тем амбары стали пустеть, на его глазах казнили троих фуражиров, оказавшихся не способными приносить добычу в семью. Сперва он не придавал значения, подумаешь, мелкие неприятности. Мы все еще лучшие из лучших! Нация победителей.

Но дальше становилось только хуже. Среди поголовья тли начался падеж. Отправленная Царицей комиссия доложила, что причина в некоторых муравьях, трудившихся из рук вон плохо. Всякое бывает, конечно, но где же это видано, чтобы чернобрюхие ленились или плохо работали?

После случая с тлями Шустрик начал приглядываться к собратьям — и правда, многие из них вели себя странно. Стали какими-то медлительными и вялыми, словно хронически не высыпались. Но почему? Некоторые и вовсе, бывало, засыпали прямо в коридорах и прочих местах, не предназначенных для отдыха.

— Новое поколение ни к чему не пригодно, — сетовал старый уборщик Тонкоморд, чистя коридор. — Что им ни поручи — ничего нормально сделать не могут. Даже вынести мусор из муравейника для них непосильный труд.

Это стало последней каплей. Нервно подергивая усиками, Шустрик прибавил шагу и, быстро продвигаясь вдоль коридора, напряженно вспоминал всё известное ему про ломехуз. Проникают в муравейники, одурманивают отравой честных трудяг, откладывают яйца в коконища... Постойте-ка, Шустрик встал как вкопанный. Коконища!

Он мигом развернулся и рванул в сторону коконищ со скоростью, достойной жука-скакуна. Пролетев пару поворотов, он чуть не сбил с ног нескольких медлительных собратьев. «Эй! Смотри, куда несешься!» — то и дело раздавалось ему вслед. Наконец, закончив спуск по тёмному коридору, Шустрик оказался в просторной комнате, сплошь наполненной яйцами и личинками. Тут же сновали няньки и кормили вылупившихся...

Вылупившихся кого?! Толстые белые личинки выглядели вполне обычными. За исключением того, что у них было вогнутое брюшко! Вогнутое брюшко! Шустрик сел на землю. Это же... личинки ломехузы! Ему понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Личинки ломехузы в коконище его муравейника!

Развернувшись, он опрометью бросился прочь. Так быстро Шустрик еще не бегал. Он даже не стал ждать у приемной и, не обратив внимания на пытавшихся воспрепятствовать ему охранников, ворвался в царские покои.

— Ваше величество... — запыхавшись, выпалил он. — Там, в коконище, там... — Шустрик запнулся на полуслове, увидев свою обожаемую Царицу в компании с... рыжемордым паразитом! Она слизывала капли блестящей влаги с его трихом!

Неожиданное появление подданного заставило сиятельную особу резко оторваться от этого, судя по всему, приятного для нее занятия.

— Да как ты смеешь врываться в мои покои! — возмутилась Царица.

Шустрик так и застыл, не отрывая взгляда от ломехузы, а она все продолжала:

— Я велю тебя казнить! Ты слышишь?! Жалкий нечестивец! Подумать только! Какое оскорбление!

Шустрик не слышал, он даже не шевелился, только смотрел на хитро ухмылявшегося рыжемордого. Внутри все перевернулось и рухнуло в бездну, разбившись там на тысячи осколков разрушенных надежд.

— Охрана! Охрана! — сорвалась на визг Царица, и тут же в зал шустро подоспели двое стражников.

— Ну что вы, сиятельная, — промурлыкал рыжемордый, как там его?

Шустрик нахмурился, Малыш Морс вроде.

— Не будьте так строги к этому несмышленышу, — вдруг вступился он за Шустрика.

Тот аж опешил. Что?

А Малыш Морс тем временем продолжал:

— Он еще молод и многого не понимает. Лучше прикажите ему испробовать моего волшебного зелья...

— Что?! — опешил Шустрик.

А Царица, повернувшись к Морсу, расплылась в сладчайшей улыбке:

— Конечно, дорогой мой друг, если это будет вам угодно.

— Друг?! — все еще не мог прийти в себя Шустрик. — Личинка муравьиного льва ему друг!

***

Конечно же, он не мог ослушаться приказа. Восхитительный экстаз разлился по его жилам всего после нескольких глотков волшебного эликсира. Мир вспыхнул яркими красками, вокруг зацвело блаженство. Все остальное отодвинулось куда-то в сторону, все опасности и обязанности стали неважными.

Шустрик не помнил, сколько он так пролежал, но когда очнулся — оказался не в царских покоях, а в просторной, плохо освещенной зале. Оглядевшись, он понял, что это амбар, и он пустой. Неужели совсем не осталось еды? Поднявшись, Шустрик отряхнулся.

Самочувствие было ужасным, словно вся тяжесть мира разом навалилась на него. Он куда-то шел, и идти было тяжело, усиками шевелить — тоже тяжело, даже думать тяжело. Мысли путались и уплывали в мутную бездну. Что это было? Что вообще происходит? Вдруг до него донесся чей-то голос:

— Что значит, еды нет? Ты хочешь, чтобы мы голодали?

Крадучись, Шустрик направился в сторону звука. И вскоре, выглянув из-за угла, увидел толстого ломехуза, стоявшего напротив молодого муравья. Это был не Малыш Морс. Ну конечно, их же несколько!

— Если мы посдыхаем с голоду, кто вам, бездельникам и дармоедам, будет готовить волшебный эликсир? — кряхтел толстяк.

— Но, повелитель, в амбарах больше ничего нет, тля закончилась, а фуражиры опять ничего не принесли...

Повелитель? Шустрик нахмурился. В его голове все еще гудело, а мысли путались.

— Не принесешь мне еды, прикажу четвертовать тебя и подать мне в виде ужина. Понял, бестолочь?

Молодой муравей, похоже, понял. И Шустрик понял. В уме вдруг прояснилось, и он понял. Пошатнувшись, Шустрик направился прочь. Там, в коконищах, вражеские яйца. Их можно уничтожить. Взрослых и личинок он тронуть не может, но яйца... он должен действовать быстро.

И он действовал. В коконище сообщил, что яйца надо перенести в другую комнату. Он знал, что оболочка хрупкая и, если повредить ее, личинка не вылупится. И Шустрик сжимал их со всей силы, так, что мерзкая холодная жижа текла по его жвалам и капала на пол. Никто не замечал, все вокруг были в еще более заторможенном состоянии и в основном лежали, пуская слюни.

После нескольких яиц Шустрик устал, еще пара штук — и он выдохся. Все было как в тумане, но ведь надо продолжать. Еле волоча лапки, он полз в коконище, плохо слушавшимися жвалами брал вражеское яйцо и сжимал его со всей силы... Если успеть, новые не вылупятся, а старые умрут, тогда его муравейник будет спасен.

Несколько раз он встречал взрослых ломехуз и исступленно пил их волшебный эликсир. Дальше вспышки экстаза, забвение и опять этот мерзкий, тягучий туман. Сквозь туман он видел, как парочка ломехуз разорвала одного из молодых муравьев и жадно пожирала его останки. Подобное повторялось несколько раз, он уж не помнил сколько.

Нося яйца ломехуз, Шустрик то и дело наталкивался на лежавших собратьев. Мертвые они или еще живые? Он не знал...

— Слышь, Малыш, пора валить из этих мест, местные уже ни к чему не пригодны, — вдруг донесся до него знакомый голос.

— Что ж, пожалуй, ты прав, о мой толстенький друг, — ответствовал Морс. — Здесь, похоже, не осталось живых, даже местная Царица уже бесполезна.

Он сказал «Царица?!» Бесполезна?! В каком смысле?! Шустрик словно очнулся от векового сна, в сознании вмиг прояснилось, он разжал жвала. Вражеское яйцо шмякнулось о землю, разбрызгав мерзкую жижу.

Шустрик бежал по коридору, но бегом это называлось лишь с большой натяжкой. Все тело болело от напряжения, а голова гудела от боли и тревожных мыслей. Царица... бесполезна...

У входа стражи не было, и он ворвался в покои, но тут же наступил на что-то, мерзко захрустевшее под лапкой. Он глянул вниз — обломок крыла! Царского крыла! Такие же куски валялись по всей опочивальне, а в самом центре лежала она — сиятельная и неотразимая.

Неужели мертвая?! Шустрик подбежал ближе и осторожно прикоснулся к Царице. Та лежала недвижно, с торчащими из спины остатками крыльев и безвольно раскинутыми лапками. В фасетчатых глазах не было жизни...

Сердце рухнуло и разбилось вдребезги. Густой туман окутал сознание, придавив свинцовой тяжестью к земле. Шустрик шмякнулся на пол рядом с неотразимой. Он смотрел в ее погасшие глаза. Из глубин памяти, словно издалека, раздавался ее голос:

— Кто мы?!

— Чернобрюхие!

— Мы победители! — подняв лапку вверх, провозгласила Царица. — Мы лучшие из лучших!

Лучшие из лучших, лучшие из лучших... — еще некоторое время эхом отражалось в его сознании, пока не затихло. Все погрузилось во тьму, и его глаза погасли...

Ктулху и захват Галактики

На илистом дне царили покой и полутьма. Из мутной дали вышел глубоководный краб и на мгновение остановился, словно в раздумьях. Но, почувствовав подозрительное шевеление ила под собой, в ужасе юркнул куда-то во тьму. Ил продолжал подниматься, вскоре из-под него показалась гладкая гора и открыла два золотистых глаза с прямоугольными зрачками.

Следующими вынырнули и заизвивались многочисленные щупальца «горы». Ктулху проснулся и понял: он готов к великим делам. Стряхнув остатки ила, он поплыл вверх.

Долго же он находился в священном трансе: набирался сил, развивал сверхспособности, но теперь время пришло. Скоро весь мир узнает своего нового повелителя. Сначала он захватит эту жалкую планетку, потом — еще несколько, а дальше и целую Галактику. Захват Галактики начался!

На поверхности океана показалась осьминожья голова цвета спелого инжира. Ктулху огляделся — наконец в золотистых глазах отразилась полоска суши на горизонте, и он поплыл туда.

Маленькая девочка сидела на берегу океана и лепила из песка куличики. Неожиданно из воды вынырнула гора и начала приближаться. И вот «гора» уже совсем близко, извивает щупальца и отбрасывает тень на девочку, застывшую с широко распахнутыми глазами.

— Ты еще что такое? — пришла в себя девочка.

— Я великий Ктулху! — ответил гигантский осьминог. — Я пришел захватить этот мир! Трепещи, смертная! Я новый повелитель этой жалкой планетки! А потом и целой Галактики!

— Слышь, моллюск, зачем тебе Галактика?

От такой наглости Ктулху слегка растерялся, но все же ответил:

— Ну, это, как зачем? Чтобы было. Чтобы все боялись и уважали...

— Спорим, тебя в детстве обижали.

Ктулху совсем смутился. Память тут же услужливо оживила воспоминания о далеких временах, когда он был еще совсем маленьким осьминожком. Недавно вылупившись из яйца, он всего боялся — даже собственную мать. Осьминожьи матери нередко пожирали свое потомство, если не умирали до вылупления малышей. Ктулху был таким маленьким, а все вокруг — большим и страшным. Огромные рыбы, крабы, медузы, даже морские коньки — все так и норовили обидеть беззащитного малыша.

— Ну, — протянул Ктулху.

— Так я и думала, — вздохнула девочка. — Детские травмы. Тебе сломали психику, и теперь ты хочешь доказать всему миру... Даже неважно что, просто доказать. Чтобы знали. Чтобы ответили за все. Это комплекс Наполеона.

— И что же делать?

— А ты подумай, что будет, если ты начнешь захват Галактики? Сколько жертв и разрушений, сколько беспокойств живым существам. Тебе это безразлично? Главное, решить свои внутренние проблемы, а все остальные — пропадайте пропадом. Так?

— Ну, нет, не знаю, я об этом не думал, — промямлил Ктулху, задумчиво чеша репу одним из щупалец.

— Может, лучше прорабатывать свои внутренние проблемы с помощью психологии и духовных практик, а не путем девиантного поведения и асоциальных поступков?

***

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона. На берегу сидели двое: девочка и Ктулху. Они лепили из песка куличики.

Роковые сиськи

— Дорогая, а что у нас на ужин? — поинтересовался Иван, открывая крышку кастрюли, в которой булькала странная бежевая жижа.

— Посмотри в холодильнике, — ответила жена, вынув из уха наушник и оторвавшись от ноутбука.

— А что это в кастрюле?

— Это клейстер, идиот! Я же сказала, глянь холодильник и не мешай мне!

Иван резко закрыл кастрюлю крышкой и хмуро направился к холодильнику. Он сильно устал на работе и сейчас хотел только хорошо поесть и отдохнуть, но в холодильнике царила пустота. Для полноты картины не хватало только перекати-поля.

Вздохнув, Иван вынул полупустую пачку сока и остатки докторской колбасы. После чего заглянул в хлебницу и достал хлеб, который, судя по всему, уже начал черстветь. Он быстро соорудил несколько толстых бутербродов и, прихватив стакан сока, направился в другую комнату.

Там он сел за ноутбук и, просматривая видосики на ютюбе, начал поглощать свой незамысловатый ужин. Один видосик, второй, потом еще один... Наконец, наевшись и отдохнув, он досмотрел короткометражку и направился на кухню.

— Дорогая, я так соскучился, — сообщил он, подсаживаясь к жене и обнимая её за талию. — Может, пойдём в кроватку?

— Отстань, я занята.

— Чем ты так занята?

— Я слушаю лекции про семейные отношения! Нет! Уйди, не мешай мне!

— Ладно, — вмиг утратив «боевой пыл», Иван направился обратно к своему ноуту.

От скуки он полез в соцсети и начал просматривать ленту.

Так, новые записи, новые фотки, о, это же соседка из квартиры напротив! Фотки в купальнике весьма ничего. Когда она успела отрастить такие сиськи? Да это же силикон! Иван начал увлеченно лайкать однотипные селфи соседки, где та красовалась в купальнике цвета алых парусов. Ну и что, что силиконовые? Зато красиво.

— Что? — вдруг послышался истошный визг из-за спины. — Ты опять лайкаешь левых баб?

— Дорогая... — попытался ответить Иван, резко закрывая крышку ноутбука, но жена уже завелась:

— Ах ты мерзкий кобель! Так я и знала! Мама была права! — продолжая вопить, она выбежала из комнаты.

Иван тяжело вздохнул. Не обращая внимания на истерику жены, он опять открыл ноутбук. Да уж, с такими семейными отношениями только левые сиськи и лайкать.

Человек по имени Кролик

Луна опять спряталась за густые тучи, и комната освещалась только огнем, потрескивавшим в камине. Рон в очередной раз глянул в окно: не идет ли отец? Почему он задержался у ведьмы допоздна?

Хоть старуха и жила вдали от города, путь туда не так уж долог. Не случилось ли чего? Рон обхватил себя худыми руками, пытаясь унять озноб. Вздохнув, он в очередной раз прошелся по комнате взад-вперед, бросил взгляд на стоявший в углу боевой молот отца.

Тяжелое и сплошь покрытое глубокими царапинами оружие угрюмо покоилось в полутьме. Да нет, что может приключиться с ветераном драконовых войн? Отец-то у него бывалый вояка, никакие разбойники или дикие звери ему не страшны.

Рон поежился, отвернулся, его взгляд упал на мольберт с красками. С холста взирала его возлюбленная — прекрасная Розалия, щедро обрамленная цветами.

Снаружи послышались шаги, и дверь со скрипом отворилась. В комнату ввалился высокий широкоплечий мужчина со шрамом через всю щеку.

— Отец! — обрадовался Рон.

На что тот только презрительно хмыкнул и резко закрыл за собой дверь.

— Ну как? — нетерпеливо продолжил Рон. — Что она сказала? Что это не я должен убить демона, да?

— Нет, — бросил отец, снимая с себя тулуп и садясь у камина.

— В смысле нет?

— Она сказала, Кролик, — буркнул отец, грея руки у костра.

— Но почему я?! Разве я похож на героя?

— Потому что ты избранник Богини Молний! — неожиданно вспылил отец.

Рон аж подскочил и поспешно попятился.

— Она сказала, демон умрет либо из-за Кролика, сына ветерана драконовых войн, либо никак!

— Но...

— Но ты трус, бежавший с поля боя! — прервал его отец, резко вскочив с табурета так, что тот опрокинулся. — Ты! Трус и слабак! Как ты мог убежать от демона?

— Он хотел меня убить! — попытался рявкнуть Рон, но получилось больше похоже на визг.

— Убить? Убить?! И ты испугался? Ты? Сын имперского гвардейца? Я последние деньги потратил на лучший меч для тебя, а ты отдал его демону и сбежал!

— Уронил, — поправил Рон. — Я его уронил.

— Один черт! Как ты мог уронить меч? Ты же... ты... — взгляд отца упал на краски и мольберт. — Ты чертов рисовальщик! — он перевернул лавку со стоявшими на ней красками, те расплескались по полу разноцветными разводами.

— Нет! Перестань! — попытался протестовать Рон.

— Иногда я сомневаюсь, что ты мой сын! Как у меня мог родиться такой... — отец схватил стоявший у стены холст с изображенными на нем цветами. — Чем это ты занимаешься? — потряс он картиной. — Рисуешь цветочки? Вот что ты делал, пока я проливал кровь, защищая страну?

— Мои картины хорошо продавались, благодаря этому у нас с мамой всегда были деньги!

— Деньги у них были! Посмотри на себя! Ты худой как щепка! Постоянно сутулишься и шарахаешься от каждого куста! Еще и цветочки рисуешь! — он бросил картину в стену. — Разве это поведение, достойное мужчины?

— Как я вообще мог убить демона, если никто не учил меня фехтовать? Мастер клинка сказал, что я не пригоден для воинской службы! Так почему именно я? Что, если ведьма ошиблась?

— Она никогда не ошибалась! Никогда! И не называй ее ведьмой! Она ведунья!

— Пусть ведунья! Но это же нелепица какая-то! Как художник может убить демона?! Демона, который вот уже много лет похищает и жрет людей! Сколько воинов пыталось... Всех погубил...

— Лучше бы и тебя погубил! — крикнул отец. — Чертового труса и слабака! — это он проорал уже из-за порога, захлопывая за собой дверь.

***

Держа под мышкой замотанную в ткань картину, Рон быстро шагал по мокрой брусчатке. Он прекрасно знал эти улицы с каменными домами, жавшимися друг к другу, словно в попытке согреться.

Подойдя к входной двери дома своей возлюбленной, Рон несколько раз звякнул в колокольчик. Спустя какое-то мгновение окно на втором этаже резко распахнулось.

— А, Кролик? — раздался оттуда звонкий девичий голос, и из окна выглянула златокудрая миловидная особа. — Входи, там открыто.

Внутри было тепло и пахло свежей выпечкой, сдобной и сладкой. Розалия тоже казалась сдобной и сладкой. Рон окинул взглядом ее длинное синее платье и хотел сказать что-то о том, как оно идет к ее прекрасным глазам лазурного цвета, но красноречие опять изменило, и он промямлил:

— Розалия... ты... прекрасна...

— Да, Кролик, я знаю, — озорно улыбнулась та. — Я собираюсь на бал, сегодня день рождения у... А что это у тебя? — указала она на замотанную в ткань картину.

— Это, это я писал несколько лун...

— Картина? Покажи.

Рон протянул ей результат своего кропотливого труда. Розалия поспешно размотала ткань и ахнула:

— Это же я! В цветочном кусте?

— Тебе нравится? — просиял Рон.

— Ну, — протянула девушка. — По-моему, неплохо.

— Это тебе. Подарок.

— Спасибо, Кролик.

Раздался звон колокольчика, и Розалия встрепенулась:

— Ой, это за мной, — сообщила она и поспешила открывать.

На пороге стоял высокий мужчина и лучезарно улыбался.

— А это кто? — поинтересовался он, указав на Рона.

— А это... — Розалия на мгновение замялась, но быстро нашлась: — Это мой художник. Кролик. Он рисовал мой портрет, вот принес показать.

— Очень приятно, — кивнул амбал.

Рон кивнул в ответ, а переросток продолжил:

— Ну, ты готова?

— Да! — радостно заверила девушка и взяла этого хмыря под руку. Они направились к ожидавшей их карете.

На бал, значит. Рон вышел на крыльцо, провожая пару взглядом. Мрачно наблюдал, как кавалер помогал даме взобраться в карету, садился рядом. Кучер хлестнул двух белых лошадей, и те зарысили прочь, звонко цокая по брусчатке.

***

В таверне «Хромой Единорог» царил полумрак, слышался тихий гомон немногочисленных посетителей и пахло эльфийским бурбоном.

— Мне, пожалуйста, еще одну кружку, — заплетающимся языком попросил Рон, сидя за барной стойкой.

— По-моему, тебе уже хватит, — хмуро взглянул на него знакомый трактирщик.

— Жизнь дерьмо, — сообщил Рон. — Моя дама сердца одаривает благосклонностью другого кавалера. А безумная ведьма утверждает, что только я могу избавить наш город от демона. От страшного чудовища, которого не берут ни стрелы, ни копья, ни какое-либо другое чертово оружие.

— Бывает, — пожал плечами толстый трактирщик, не отрываясь от вытирания деревянной кружки.

— Угу, — кивнул Рон. — А почему я вообще должен убивать этого чертового демона? Ну, жрет он людишек раз в луну, ну и черт с ними! Они, может, ничем не лучше людоеда. Всю жизнь меня шпыняли, Кролик то, Кролик сё... У меня есть имя, в конце концов! Только ей я прощал то, что она меня так называла, а она...

— Ладно, — вздохнул трактирщик и налил Рону еще эля.

Тот сразу же приложился к кружке, словно только что прибыл из пустыни.

— Вы слышали? — донесся до его уха чей-то голос. — Демон похитил Розалию из рода Виттенберг!

Поперхнувшись, Рон тут же выплюнул пойло на землю.

— Что? — вырвалось у него.

***

Небо затянули низкие серые тучи, моросил мелкий дождь, Тёмный Лес был, как ему и полагалось, тёмным и зловещим. Стоя у самого его края, Рон неуверенно взирал на черные стволы деревьев, тонувшие в тумане.

Одной рукой он держался за холодную гладкую рукоятку отцовского боевого молота. И какой умник придумал делать его целиком из железа? Мало того что он чертовски тяжелый, так еще и держать неудобно.

Рон сделал несколько неуверенных шагов вперед, волоча за собой молот. Поднять это произведение кузнечного искусства оказалось не так просто, но другого оружия у него не было.

Значит, сначала через Тёмный Лес на север, и вот где-то там, как утверждала выжившая из ума ведьма, находится логово обсидианового демона. Почему она сказала обсидианового? Потому что он весь черный, словно из обсидиана?

Рон бодро шагал в глубь леса, изо всех сил стараясь храбриться, но внутри все больше холодело и начинала пробирать мелкая дрожь. Ладно, через Тёмный Лес, делов-то! Подумаешь, лес...

Глубокая осень, листва давно опала. Почерневшие деревья тянулись в серое небо. Причудливо изогнутые ветви словно застыли в корчах безумной боли. Дождь все усиливался, где-то вдалеке полыхнула молния, потом раскаты грома. Скрипели ветви на ветру. Рон опасливо оглянулся. Здесь кто-то есть?

Нет! Не надо отвлекаться! Идти прямо, ведьма сказала, все время прямо. И там дальше чертов демон. Он не ест своих жертв сразу. Сначала он их... Нет! Не надо об этом думать! Рон сжал железную рукоятку молота еще сильнее.

Интересно, как далеко он уже зашел? Казалось, что прошла целая вечность, с тех пор как он ступил в это проклятое место. Проклятым оно считалось неспроста. Ходить сюда никто не отваживался. Поговаривали всякое...

Все это россказни выживших из ума старух и страшилки для детей! А что, если... Нет! Просто идти прямо! Опять полыхнула молния. Раскат грома, совсем рядом. Еще и этот чертов дождь, Рон промок уже до нитки.

Она же не говорила, что он убьет демона. Ведьма сказала, что демон умрет либо из-за него, либо никак. Да, никак — это плохо. Рон вздохнул, пробираясь дальше, становилось все темнее.

А ведь он там погибнет. Погибнет? Старуха ничего не сообщила на этот счет. Чертовы прорицатели! Вечно они туманно изъясняются, чтобы потом любой исход можно было притянуть за уши к своим «пророчествам»!

Опять молния и раскат грома! Рон аж присел и зажмурился. А распрямившись и открыв глаза, увидел окутанную туманом фигуру. Человеческую!

— Кто здесь? — дрожащим голосом поинтересовался он.

Как-то странно пошатываясь, фигура начала медленно приближаться.

— Вы... вы... — мямлил Рон, чувствуя, что бледнеет и покрывается холодным потом.

— Ты не узнаешь меня, Кролик? — послышался знакомый девичий голос.

— Агнес? — неуверенно выдавил Рон, вглядываясь в бледное лицо девушки. — Разве ты жива?

— Разве я похожа на живую? — усмехнулась та, и только сейчас Рон увидел, что ее лицо испещрено кровоточащими порезами, а с рук снята кожа.

— О Господи! Агнес! — вырвалось у него, и он зажал рот рукой, к горлу подступила тошнота.

— Это то, что сделал со мной демон, — печально улыбнулась девушка. — Ты же знал? Он не убивает своих жертв сразу.

— Да, но... ты же... ты...

— Что? Мертвая? Да, Рон, мы все тут мертвые.

Рон оцепенел от ледяного страха, когда увидел еще несколько таких же фигур среди деревьев. Медленно пошатываясь, они шагали сквозь туман, приближаясь к нему со всех сторон.

Рон выронил молот, попятился, споткнулся о корень, упал. Судорожно хватая руками мокрую холодную землю, начал отползать прочь. Но Агнес все приближалась, и все они тоже...

— Ты считаешь свою жизнь дерьмом, но взгляни на нашу, — прошелестел голос мертвой, и, присев, она прикоснулась к ноге Рона.

Яркая вспышка поглотила мир, и Рон оказался привязанным к дереву, вокруг — такие же деревья с привязанными к ним людьми. Мертвые или живые? Неясно.

— Так говоришь, тебя зовут Агнес? — раздался хриплый бас, и из-за дерева вышел демон, в руке он держал хищно изогнутый кинжал.

Под блестящей обсидиановой кожей перекатывались бугры мышц, за спиной красовались перепончатые крылья, а из одежды на нем была только набедренная повязка и широкий пояс. Легенды гласили, что и то и другое сделано из человеческой кожи.

— Что? — выдавил Рон, но голос был чужим, девичьим.

— А мое имя Марбас.

Показав заостренные зубы в плотоядной ухмылке и сощурив огненно-красные глаза, чудовище прикоснулось холодным лезвием к лицу Рона. Но это было лицо Агнес, Рон понял это по длинным черным волосам.

— Ты красивая человеческая самка, — прошептал Марбас, вонзая лезвие в ее плоть.

— Нет, — заплакала та, — не надо...

— Я заберу твою красивую кожу...

Бесконечно долго его тело резали и снимали с него кожу. Истошный крик боли то и дело разносился далеко по Тёмному Лесу. Боль расползалась по телу, захватывала сознание, вытесняя все остальное. Он весь стал болью, боль заполнила мир.

Вспышка света, и Рон опять оказался в своем теле, лежа на влажной земле. Мокрый от дождя и холодного пота, он тяжело дышал. Мертвецы обступили его со всех сторон. В свете вспышек молний он видел их глаза — темные озера застывших страданий.

Кто-то опять прикоснулся. Вспышка света, море боли, возвращение обратно. Неизвестно, сколько бы еще продолжался этот кошмар. Наверняка он потерял бы рассудок, если бы не Агнес:

— Хватит, — сказала она, схватив за руку призрака, который намеревался прикоснуться к Рону. — Мы же не звери. Он уже понял.

Рон с облегчением вздохнул. Силы покинули его окончательно, и, лежа в болотной воде, почти утопая в ней, больше всего он хотел умереть.

— Всех этих страданий могло бы не быть, если бы ты пришел в Тёмный Лес раньше.

— Я уже пытался сражаться с демоном... Когда он прилетал в город за очередной добычей... — слабым голосом возразил Рон.

— Нет, Рон, — покачала головой Агнес. — Ты не пытался. Ты же знаешь пророчество, только ты можешь избавить людей от чудовища...

— Я не верю в пророчество.

— Не лги, Рон, ты прекрасно знаешь, что это так. Почему ты пришел в Тёмный Лес, только когда беда коснулась тебя? Известно ли тебе, что только смерть демона даст нам забвение, и это место перестанет быть проклятым?

— Я не знал... Я не знал, что все вы здесь...

— А если бы знал?

— Я бы пришел, — заверил Рон, поднимаясь из болота. — Мне так жаль, все это время вы здесь... — запнувшись, он закрыл лицо руками и зарыдал. Подумать только! Каким ужасным эгоистом он был! Он же мог предотвратить все эти страдания, но не сделал этого.

— Пойдем, — мягко сказала Агнесс, и Рон вздрогнул, когда она положила руку ему на плечо, но на этот раз ничего не произошло.

— Куда? — не понял Рон, поднимаясь.

— Я покажу тебе дорогу к логову демона, — сообщила девушка и вложила рукоятку боевого молота в его ладонь.

***

Тропа вела сквозь лес и утопала в тумане, вдоль нее высились шесты с насаженными на них головами. Некоторые из них уже превратились в черепа. Проклятый дождь все не прекращался, то и дело мелькали молнии и раскатывался гром.

— По этой тропе ты выйдешь к логову, — сообщила Агнес. — Дальше я не могу тебя сопровождать. Но ты должен знать кое-что еще. Каждый, кто убьет обсидианового демона, сразу после этого непременно погибнет и сам.

— Спасибо, — кивнул Рон, искренне ценя ее откровенность. Превозмогая тошноту, он взглянул в изуродованное лицо девушки: — И извини.

Агнес печально улыбнулась и растаяла в воздухе.

Он шел по тропе, волоча за собой молот и стараясь не смотреть на гримасы ужаса и боли, исказившие лица на шестах. Последний кол оказался без «украшения», зато на нем красовалась табличка с надписью: «А этот для твоей головы. Ха-ха-ха!»

— Ну, ты все-таки пришел? — послышался знакомый хриплый бас. Демон стоял у дерева, к которому была привязана Розалия.

— Рон? — сквозь слезы вскрикнула девушка. — Это правда ты?

Плечи Рона сами собой распрямились. Он не верил своим ушам! Неужели она и правда назвала его по имени? Это же... Впервые в жизни!

— Да какой Рон, — скривился демон. — Это же Кролик! Мы ведь с тобой уже виделись, Кролик. Ты помнишь? — указал он на висевший на дереве меч, тот самый, за который отец вывалил кучу денег.

Рон сглотнул подступивший к горлу ком, колени предательски дрожали, а сердце неистово билось, словно пытаясь выскочить и бежать прочь.

— Ну и? — прошипел Марбас.

— Отпусти Розалию, — стараясь говорить твердо, вымолвил Рон и сжал рукоятку молота двумя руками.

— Что? — поднял брови демон.

— Забери меня вместо нее.

— О, это что-то новенькое, — заметил Марбас. — А зачем тебе это?

— Ради нее, и ради них всех...

— Ради кого? Ради людишек, которые презирали тебя все это время? Ради тех, кто унижал тебя? Опомнись, это же они презрительно обозвали тебя Кроликом! Неужели ты погибнешь ради этих гадких существ?

— Я, по крайней мере, не жру эту гадость!

— Ты просто не умеешь их готовить!

— О! А ты у нас знатный кулинар!

Помедлив, Марбас спокойнее продолжил:

— Я знаю о пророчестве, поэтому предлагаю выгодную сделку: ты уходишь и забываешь обо мне. А я тебя не трогаю.

— А она? — кивнул Рон на Розалию.

— Ты хочешь эту самку? — хмыкнул демон. — Забирай! — ловким движением он разрезал путы, и девушка упала на землю.

Поспешно поднявшись, она побежала к Рону и бросилась ему на шею.

— Рон, Рон... — повторяла она, всхлипывая.

— Беги отсюда, — отстранил ее Рон.

— А ты?

— Беги как можно быстрее, — отчеканил Рон.

Розалия закивала и, подобрав подол испачканного платья, бросилась прочь.

— Адовая бездна, — презрительно фыркнул Марбас. — Да я себе наловлю еще тысячу таких же. Ну? — обратился он к Рону. — Чего уставился? Беги за своей самкой.

— Не так быстро, Марбас, — выпалил Рон, зашагав к демону.

— О! — поднял брови тот. — Да неужели? Кролик решил напасть на удава?

Замахнувшись изо всех сил, Рон все-таки сумел оторвать молот от земли. Но демон сразу перехватил его. Вырвав оружие из Роновых рук, Марбас легко занес его над головой, держа всего одной рукой.

— Ты еще глупее, чем я думал! — зарычал он, и время замедлилось. Словно во сне Рон видел, что его вот-вот сразят молотом.

Молния вонзилась в занесенный над головой железный молот, и демон грузно рухнул на землю. Еще мгновение, и его обсидиановое тело, неуязвимое для всех видов оружия, размякло, обратившись в черную жижу, и впиталось в землю.

***

Хотя дождь прекратился, серые тучи все еще застилали небо, однако лес уже не казался таким зловещим. Рон знал, что мертвые покинули его, чтобы испить из реки Забвения, и это вселяло ощущение ранее неизвестного ему счастья.

Подумать только, все эти призраки, так долго жившие страданиями прошлого, освободились и ушли в новое воплощение. Нет больше никакого проклятия, никто из живых больше не пострадает от ужасов Темного Леса.

— Не могу поверить, что ты и правда это сделал, — прервала молчание Розалия, шедшая рядом с ним. — Ты убил демона. Рон! Да ты теперь настоящий герой!

— Нет, Розалия, я не убивал демона, — возразил он. — Я же тебе уже говорил, его убила молния. Похоже, ведунья была права, Богиня Молний и правда мне благоволит.

— Но, Рон, — погрустнела Розалия. — Всем остальным ведь не обязательно знать об этом, правда?

— Это почему же? — нахмурился он.

— Ну, будет лучше, если мы им не сообщим. Давай скажем, что демона убил ты. Ты станешь героем, подумай, насколько вырастут цены на твои картины! Тебя будут приглашать на балы, появятся новые влиятельные друзья!

— Но для этого мне придется лгать.

— Ну и что? — Розалия вздохнула, остановилась и, взяв его за руку, нежно провела по ней изящными пальчиками, тихим томным голосом прошептала: — Я была бы так горда быть рядом с тобой, так счастлива, Рон, неужели ты откажешь мне в этом? Разве ты не любишь меня?

— Любовь — это когда любят двое, когда любит один — это не любовь, — возразил Рон, выдернув свою руку из ее.

— Что? — нахмурилась девушка.

— Это ты меня не любишь. Раньше ты строила глазки тому хмырю, думаешь, я не знаю, какими богатствами он обладает? Несомненно, очень завидный жених. Но теперь, если я стану героем, ты готова строить глазки мне, чтобы разделить славу и богатство героя. Разве это любовь?

— Я так и знала! — капризно взвизгнула Розалия, отвернувшись и сложив руки на груди. — Ты совсем меня не любишь!

— Если я не стану героем, ты не будешь счастлива со мной?

— Разве могу я быть счастлива с тем, кто меня не любит? Если ты не можешь даже солгать ради меня, значит, не любишь!

— Если ты требуешь, чтобы я преступил через нравственные принципы, значит, ты не любишь! — парировал Рон.

— Что ж, как хочешь! — злобно выпалила Розалия и резко повернулась к нему, ее большие синие глаза метали искры. — Так и быть! — прошипела она, словно разъяренная кобра. — Будь и дальше никому неизвестным, никчемным рисовальщиком!

Сказав так, она быстро зашагала прочь, Рон равнодушно двинулся следом.

— Подумать только, — будто сам себе сказал он, еле поспевая за девушкой. — Раньше я так боялся потерять тебя, а теперь вижу, что под красивой обложкой нет ничего стоящего.

— Ты мерзкий болван, Рон!

— О да, и все потому, что я отказался лгать, — усмехнулся он.

Выйдя из Темного Леса, они увидели город. Рон глубоко вдохнул прохладный осенний воздух и положил руку на рукоять меча, висевшего у него на поясе. Того самого, за который отец отвалил кучу денег. Как же приятно осознавать, что город теперь в безопасности.

Страх Любви

По синему небу плыли кудрявые барашки-облака, а колонны цвета слоновой кости медленно окрашивались в оттенки заходящего солнца. Я пришла на вечернюю медитацию почти вовремя, люди в оранжевых одеждах уже сидели вокруг Учителя, левитирующего в позе лотоса.

Раскатав коврик для медитации, я села в падмасану и закрыла глаза. Медитация началась почти мгновенно, поток мыслей остановился, и восхитительный фейерверк экстаза охватил сознание. Внутри вспыхнул белый свет и осиял все вокруг, заполнил всю Вселенную. Я была белым светом, «я» больше не было, только беспредельный блеск осознавания.

Медитация закончилась, и «я» вернулось обратно. Никогда нельзя было сказать, сколько времени прошло с момента начала медитации и до ее конца. Только рядом с Учителем у меня возникали такие переживания. «Это потому что он сиддха», — говорили другие медитаторы, они, естественно, тоже переживали необычные состояния около Него.

Люди стали подниматься со своих мест и расходиться. Я скатала коврик для медитации и, взяв его под мышку, направилась в свою комнату. В ашраме Учителя было много домов с черепичными крышами и вырезанных из камня статуй божеств. Все это очень колоритно смотрелось на фоне гор, посреди которых находился ашрам.

Вскоре со мною поравнялась знакомая медитаторша и тихо спросила:

— Скажи, он целовал тебя во время посвящения в ученики?

— Что? — не поняла я.

— Ну, Учитель.

— Нет, конечно, почему ты спрашиваешь?

— Он меня поцеловал, в губы, во время посвящения в ученики… Почему?

— Не знаю, — пожала плечами я.

Поцеловал? В губы? Да ну, бред какой-то. Зачем ему? Он сиддха! Много лет он предавался суровым аскезам в горах, он обучает людей медитации ради блага всех живых существ. Зачем ему кого-то целовать?

— Ну ладно, — вздохнула знакомая и, попрощавшись, направилась прочь.

Подойдя к своей комнате, я сняла шлепанцы и оставила их у входа, из комнаты доносился голос:

— С тех пор как я приехала сюда, мне каждую ночь снятся эротические сны, — жаловалась моя соседка по комнате. — Похоже, это из-за той девушки, с которой меня поселили.

— Но почему ты так думаешь? — послышался удивленный мужской голос, я сразу узнала в нем Ари.

— Понимаешь? Я очень чувствительная! — ответила соседка. — Все чувствую! И эти сны, похоже, из-за нее! Я же сплю с нею в одной комнате! Значит, это она! Я всегда все чувствую! У меня и интуиция очень развита!

Да? Интересно, почему тогда мне не снятся эротические сны? Улыбнувшись при этой мысли, я толкнула полуоткрытую дверь и вошла в комнату. Их разговор, конечно же, сразу прекратился.

— Как вам вечерняя медитация? — поинтересовалась я, садясь на пол около них.

— Как всегда около Учителя очень хорошо, — ответил Ари. — Скажи, а тебя Учитель трогал за такие места, за которые незнакомый мужчина не должен трогать женщину?

— Что? — подняла брови я и почему-то сразу смутилась: — Нет, нет, скорее нет… А почему ты интересуешься?

— Просто есть девушка, одна знакомая, которую он схватил за такое место…

— Как-то не верится, — сухо заметила я.

— Я ее хорошо знаю, — возразил Ари. — Она давно живет в его ашраме. Эта девушка часто приходила ко мне и говорила, что Учитель ее гипнотизирует, и она не знает, что делать. Через некоторое время я спрашивал об этом, и она заверяла, что все хорошо, это все не так. Я просто не могу понять, что происходит.

— Мне одна знакомая сказала, что он ее поцеловал во время посвящения в ученики. Как думаешь, что бы это могло значить?

— Поцеловал? — глаза Ари округлились.

— Я сама не видела, она так сказала. Но зачем ему это? Он же сиддха, к тому же уже довольно старый.

— Ой, поцеловал, — махнула рукой моя соседка по комнате. — А что такого плохого в поцелуях?

***

Учитель — это очень важно, никого нет выше Учителя. Даже Бог не выше Учителя, потому что Учитель — это тот, кто приводит к Богу. Так гласят писания. Преданность Учителю — одна из высших добродетелей. Разве возможно достичь хоть каких-то успехов на пути духовного развития без Учителя? Нет, никогда.

Но зачем сиддхе кого-то целовать? Это же несуразица какая-то. И что говорят писания об Учителях, которые целуют своих учениц? Ничего. Конечно, сказано, что надо проверять Учителя. Лучший способ проверки — это посидеть около него, если при этом ум успокоится — значит, учитель настоящий. Да, мой ум всегда успокаивался, когда я сидела рядом с Ним, а медитация достигала невероятной глубины. Никаких сомнений в том, что он сиддха, нет и быть не может.

Я вошла в просторную комнату с пилястрами и изображениями божеств между ними. Вокруг Учителя уже сидели ученицы, я сразу заметила, что, кроме Учителя, здесь не было мужчин. Я села рядом и стала внимательно слушать.

— С помощью медитации возможно уничтожить только девяносто девять процентов своей кармы, — говорил Учитель. — Остальной процент придется отработать. Поэтому, если ко мне приходит какая-либо девушка, которая меня хочет, я беру другое тело и прихожу к ней.

Что? Я ничего не поняла. Что значит, прихожу к ней? Какое еще другое тело? О чем он вообще говорит? Он же монах! Он посвящает в монашество других людей…

— Ами, — обратился он ко мне по имени. — Сегодня во время перерыва между медитациями зайди ко мне.

— Конечно, Учитель, — кивнула я.

***

Чем ближе к перерыву, тем больше мне становилось не по себе, внутри все холодело и хотелось бежать. Но куда? Учитель сказал зайти к нему, я ведь должна так и сделать. Скрепя сердце я направилась в его обитель. Шаги давались с трудом, я шла, крепко обхватив себя руками и напряженно размышляя, зачем же я ему понадобилась?

Шедшая передо мной девушка неожиданно резко развернулась и почему-то очень радостно обратилась ко мне:

— Ты идешь к Учителю?

— Да, — кивнула я.

— Я тоже! Пойдем вместе!

Это придало мне смелости, если со мной будет еще кто-то — тогда как-то легче, всяко проще, чем остаться с Ним наедине. Я не могла признаться себе, почему именно боялась остаться с ним тет-а-тет, никак не могла осмелиться.

В комнате царил полумрак и висел запах благовоний, Учитель жестом пригласил нас сесть рядом и после непродолжительного разговора обратился ко мне:

— Почему у тебя страх любви?

— У каждого человека свои страхи, — пожала плечами я.

— Но в любви же нет ничего плохого, — возразил Он и, придвинувшись к другой девушке, поцеловал ее в губы.

Какого черта?! Она же монахиня! О Господи! Значит, это все правда! Ледяное оцепенение сковало меня.

Придвинувшись ближе, Он попытался поцеловать меня! Я судорожно отодвинулась, сделав вид, что не понимаю, о чем он, и поклонилась, как принято в местной традиции. Учитель выглядел разочарованным.

— У тебя глупый ум, — заключил Он.

***

Собирая вещи, я плакала. Всегда больно разочаровываться в людях. Особенно если этот человек очень важен для тебя. А кто может быть важнее Учителя?

— Что случилось? — спросила Надини, непонятно каким образом оказавшаяся у входа в мою комнату.

Я вкратце рассказала ей о проблеме, и она ответила:

— В данной стране такие вещи — обычное дело, и это еще не худший вариант. Во многих ашрамах насилуют девушек или применяют черную магию, чтобы сломать их волю. Почти каждый Учитель владеет гипнозом, если он действительно захочет переспать с дамой — для него это не составит большого труда. Да и обычно их больше всего интересуют девственницы.

— Но, если ты все это знаешь, почему до сих пор не ушла от Него?

— Потому что Он меньшее зло среди всех остальных.

Она была права. Учитель, по крайней мере, сиддха, и довольно сильный, в нем есть доброта и умиротворение. Таких медитаций, как около него, у меня никогда не было и никогда уже не будет.

Я ушла.

Мать

Близилось время обеда. Несмотря на крутящиеся над головой лопасти вентилятора, в офисе стояла ужасная жара. Беспощадные лучи июльского солнца пробивались сквозь жалюзи, рубашка липла к телу, а на лбу то и дело появлялись капли пота.

В очередной раз вытерев их салфеткой, Артур оторвался от компьютера и заглянул в свою кружку. Та оказалась пустой. В горле царила настоящая пустыня Сахара, поэтому, вздохнув, Артур направился к кулеру.

Шагая к живительной влаге, он увидел незнакомую, но очень интересную фигуру. Она стояла к нему спиной и что-то увлеченно ксерила. Остановившись, он окинул взглядом обтянутые капроном стройные ноги с соблазнительными изгибами. Чуть выше красовались короткая черная юбка, белая блузка и распущенные шелковистые волосы самых нежных кремовых оттенков.

Хм, кто же это? Раньше он ее здесь не видел. Неужели в офисе появилась новая сотрудница? Надо же, еще и с такой упругой круглой попкой — как раз, как он любит! Сгорая от любопытства, Артур забыл о воде и двинулся к таинственной блондинке.

— Здравствуйте, а вы кто? — поинтересовался он, вглядываясь в миловидное лицо девушки. Совсем еще молоденькая, с виду и двадцати нет, хотя грудь вполне!

— Ой! Вы меня напугали! — подскочила от неожиданности та и быстро затараторила: — Я Элеонора, новый секретарь отдела, сегодня первый день на работе, можно просто Эля. А вы?

— Артур, — представился он, без какого-либо стеснения откровенно раздевая девушку взглядом. — Можно просто Артур.

— Очень приятно, — улыбнулась Эля и опустила взгляд.

Смутилась? Нет, слишком примитивная. Вон личико какое холеное, настоящая кукла Барби. Наверняка крутит попкой перед начальством, надеясь на повышение через постель, и при этом строит из себя саму невинность. Все они такие.

— А вы идете на обед? — поинтересовался Артур.

— Ой, я даже не знаю, где тут обычно обедают…

— Тогда позвольте показать.

***

Спустя несколько дней.

— Ой, мне, наверное, больше нельзя, — заверила Эля, но все-таки нерешительно взяла из рук Артура полный бокал шампанского.

— Почему это?

— Алкоголь на меня плохо влияет, — тихо пояснила она и после небольшой паузы неуверенно продолжила: — Я потом ничего не помню. Понимаешь? Вообще ничего.

— Ну и что, если что-то забудешь, я тебе расскажу, — довольно ухмыльнулся Артур и таким же тоном продолжил: — Не кажется ли тебе, что этот корпоратив ужасно скучный?

— Ну, не знаю, — растерянно пожала плечами Эля и отпила из бокала.

— Пойдем лучше ко мне в кабинет, — предложил Артур. — Из него открывается такой вид… я покажу тебе звезды, — улыбнулся он, не без удовольствия вспоминая, что показывал звезды многим сотрудницам до нее.

— Ну, — захлопала пышными ресницами Эля, — ладно.

Миновав несколько групп увлеченно разговаривающих коллег, они наконец добрались до кабинета. Внутри царила прохлада и полутьма, освещаемая только огнями домов за большим окном.

— Свет включать не будем, — предложил Артур, закрывая за собой дверь. — Так лучше видны звезды.

Подойдя к окну, он взглянул на звездное небо над городом. Он и правда еще со школы хорошо разбирался в астрономии, но кому это интересно? Артур бросил взгляд на свой рабочий стол. Сколько он помнит побед на любовном фронте? Теперь уже и не счесть.

Неожиданно до него донесся невероятно знакомый голос! Женщина говорила на редком диалекте его родной деревни:

— Сынок, ты так вырос…

Оторопев, Артур развернулся, но перед ним стояла только Эля.

***

Утром голова жутко трещала от боли, анальгин помогал слабо, но Артур все-таки появился на работе. Сидя за компьютером, он увлеченно крутил колесико мышки, изучая результаты поискового запроса, когда в дверь постучались.

— Войдите! — равнодушно бросил он.

— Артур? — послышался тихий голос Элеоноры. Она зашла и осторожно прикрыла за собой дверь.

— Ты? — он поднялся с кресла.

— Да, извини, ничего не помню, я тебе говорила, алкоголь на меня плохо влияет, — тараторила она, подойдя к нему вплотную, Артур инстинктивно отпрянул. — Что-то не так? Ты сегодня даже не поздоровался. Неужели я тебя чем-то обидела?

— Нет.

— Ну, извини, я не хотела, — словно не услышала его она и полезла обниматься. — Я же люблю тебя, ты знаешь.

— Элеонора, пожалуйста, не надо! — повысил голос Артур, резко отстранив ее.

— Но почему? — удивилась та. — Ты меня не любишь? — скривилась она, готовая заплакать.

— О Господи, нет, — он прикрыл лицо ладонью. — Господи…

— Что? Артур, скажи мне! Что происходит?!

— Вчера ты говорила со мной на диалекте моей деревни! Голосом моей мамы, которая умерла много лет назад! Ты называла меня так… как называла меня только она… Когда я был маленьким! Ты знала то… что могла знать… Только она! О Господи! Элеонора!

— Я… Так вот почему я никогда ничего не помнила из-за алкоголя…

— Умирая, мама сказала, что больше всего хотела бы снова встретить меня в своей следующей жизни…

— Так значит, я была твоей мамой в прошлой жизни…

— И пожалуйста…

— Что?

— Не носи такие короткие юбки! Этим ты не привлечешь нормального мужчину, разве что развратного подонка.

Потемнев лицом, Элеонора опрометью выскочила из кабинета, а он, смотря ей вслед, про себя подумал: «Развратного подонка, такого, как я, который все это время использовал женщин, не понимая, что каждая из них — чья-то мать, если не теперешняя, так будущая».

Вздохнув, Артур сел обратно за компьютер и, открыв одну из статей в результатах поискового запроса, стал читать:

«Поскольку каждый рождался и умирал бесчисленное количество раз, все, кого мы встречаем в своей жизни, когда-то были нашими матерями, с большой любовью и самоотверженностью заботились о нас. Поэтому все, что мы делаем по отношению к окружающим, делаем по отношению к своим матерям…»

Пегасюрчик

День выдался погожим. С самого утра светило солнце, одаривая июльским теплом бескрайние зеленые луга, перемежающиеся рощами и кустарниками. Пегасюрчик стоял на вершине небольшого холма, чуть поодаль конюшни, и смотрел в сторону пегасюшни. Ласковый летний ветерок играл его соломенной гривой и приятно овевал округлые бока цвета спелого персика.

Наконец деревянные врата пегасюшни распахнулись, и оттуда выехали всадники на пегасах. Под богато разукрашенными седлами и в разноцветных шанфронах, крылатые красавцы шагали величественно и горделиво. Их заплетенные в косы гривы колыхались на ветру, а вычищенная шерсть лоснилась в лучах солнца.

Облаченные в легкие доспехи всадники один за другим высылали пегасов в галоп, и те, на бегу расправляя крылья, взмывали в небо. Наблюдая за всем этим, Пегасюрчик радостно поднялся на задние ноги и быстро-быстро захлопал маленькими крылышками молочного цвета, словно тоже собирался взлететь.

«Когда вырасту, тоже буду носить на себе всадника и взмывать с ним в небо! — воодушевленно думал жеребенок. — Я буду усердно тренироваться и стану настоящим покорителем небес!»

Учитель Корунд утверждал, что каждый пегас рождается дважды, когда появляется на свет и когда овладевает способностью летать. «Мы, пегасы, дваждырожденные, получаем первое имя от матери, и второе — во время церемонии посвящения в покорителей небес», — говорил он.

— Привет, — неожиданно раздался незнакомый голос.

Пегасюрчик обернулся и увидел двух маленьких лошадок. Его сверстницы выглядели весьма симпатично, но у них не было крыльев. «Это всего лишь бескрылые», — презрительно подумал он. Низшая форма жизни, не способные к полету, смерды среди непарнокопытных.

Пегасюрчик хорошо помнил, чему учил старый Корунд: «Нам, небесным созданиям, не пристало водиться со всякой чернью. Бескрылые низки происхождением и темны умом. Мы не гуляем там, где гуляют они, не едим там, где едят они, не ходим к тем водопоям, к которым ходят они. Мы не водим дружбы и не сочетаемся браком с низкорожденными. Нам не следует даже прикасаться к ним. Помните, что Великий Пегас одарил крыльями только достойных!»

— Давай поиграем в догонялки? — предложила пегая лошадка.

— Играть? С вами? — надменно вскинул голову Пегасюрчик. — Еще чего!

Он развернулся и направился прочь, краем уха уловив слова другой лошадки:

— Не принимай на свой счет, Фиалка, пегасы все зазнайки.

Ну да, конечно, зазнайки! Глупые бескрылые! И имя какое дурацкое — Фиалка!

Пегасы — благородные и прекрасные существа. Их стать изящна, ноги стройны, а шеи по-лебединому выгнуты, волнистые гривы с хвостами всегда густы и пышны. Разве может сравниться даже с худшим из пегасов хоть одна из этих коренастых и нескладных бескрылых?

***

Шли месяцы за месяцами, один сезон сменялся другим. Пегасюрчик усердно тренировался: бегал, преодолевал препятствия, махал крыльями, пока не уставал. Так прошел год, Пегасюрчик подрос и стал больше похож на взрослого пегаса, хотя все еще оставался подростком. Но вот странное дело, он-то рос, а его маленькие белые крылышки увеличивались очень медленно.

«Усерднее тренироваться надо!» — вопил старый Корунд, тряся седой гривой, и гонял его пуще прежнего. «Оставь мальчика в покое, — советовала гнедая Сапфира: — Ему просто витаминов не хватает, кушать надо лучше, яблочки особенно».

Пегасюрчик и тренировался, и яблочки кушал — ничего не помогало. Крылышки так и оставались недоразвитыми. У сверстников уже вон какие! Втрое больше, чем у него.

«Толку с него не будет, — ворчал Корунд. — Пегасы — олицетворение совершенства. В них все прекрасно, и зримая красота, и внутреннее благородство, и способность летать, которой наделил нас Великий Пегас. Среди всех непарнокопытных нет нам равных! А он какая-то насмешка богов над нашим родом!»

Во время отдыха после очередной тренировки Пегасюрчик подошел к краю гладкого, словно зеркало, озера. Из отражения на него смотрел красивый молодой пегас соловой масти с проточиной на морде и белыми носочками на всех ногах. Сложен он весьма недурно, стройные ноги, изящная шея, пышные грива с хвостом — настоящий красавец!

Но всю эту красоту портили нелепо маленькие белые крылышки на спине. О Великий Пегас! Такое уродство! И выглядит смешно, даже как-то глуповато. Ну как с такими взлететь? Они же не то что всадника, даже его самого в небо не поднимут. Не пегас, а пародия какая-то.

***

Наступила та самая весна, когда все пегасы его возраста получали посвящение во взрослую жизнь. Второе рождение, которого он так долго ждал. Все его сверстники уже умели летать и усердно готовились к экзамену, каждому хотелось показать высший пилотаж. Один Пегасюрчик ни разу не взмыл в небо. Окружающие смотрели на него очень выразительно, с плохо скрываемым презрением. Даже лучший друг Шустрячок начал его избегать.

Тоскливо смотрел он, как молодые пегасы один за другим сдают экзамен и получают свое новое имя по названию какого-то из драгоценных камней. Шустрячок стал Сердоликом, Ловкач — Опалом, Кудряшка — Бирюзой, а Красавица — Агатой. Среди его бывших друзей появились Алмаз, Изумруд, Бриллиант, Аметист и Топаз. Один он остался Пегасюрчиком.

Если поначалу сверстники над ним беззлобно подшучивали, то теперь шутки стали откровенно злыми:

— Как думаете, куда подастся наш Пегасюрчик? — хитро сощурив глазки, интересовалась Бирюза.

— Как куда? — оживлялся Алмаз. — Конечно же, в упряжку вместе с крестьянскими лошадьми!

Мерзко хихикая, оба срывались в галоп и взмывали ввысь, оставляя Пегасюрчика в тучах пыли из-под копыт. Он лишь угрюмо смотрел им вслед.

Крылатые в упряжке не ходили — только под седлом. Упряжка — для самых низкородных из бескрылых. Пегасюрчик больше не гулял табуном со сверстниками. Даже просто приближаться не имело смысла — лишь завидев его, они, словно сговорившись, взлетали ввысь. Будто говоря этим: «Не способным летать среди нас не место».

Юношеские мечты о полетах и великих подвигах оказались несбыточными. Но почему у него такие маленькие крылышки? Виданное ли дело, пегас с недоразвитыми крыльями? Ведь такого сроду не бывало.

Он специально узнавал — никто ни о чем подобном не слышал, ни старые пегасы, ни человеческие врачеватели лошадей. Впрочем, пегасы не особо-то рвались говорить с ним. Что до врачей, то они предложили хирургическую операцию, чтобы избавиться от крыльев.

— Что?! — опешил Пегасюрчик. — Избавиться от крыльев? И что тогда?

— Будешь обычным конем. Экстерьер у тебя правильный, мускулатура развитая — такого под седло любой воин возьмет. Быть боевым конем, хоть и бескрылым, почетно.

— Среди бескрылых, может, и почетно, но я пегас!

Ну уж нет, быть простым бескрылым — ниже его достоинства. Да как вообще можно предлагать ему такое? Разве не видно? Он пегас! Самый настоящий: станом прекрасен, учен, благороден, силен и высок. А что до крыльев, то разве ж он виноват, что они не отросли? По правде говоря, втайне он надеялся, что крылышки еще вырастут. Может, они просто так неспешно развиваются, медленнее чем у остальных? Что, если им просто надо больше времени?

***

Морозной осенью, когда листья пожелтели и уже начали устилать землю пожухлым ковром, тяжело занемогла его мать — белая пегасина по имени Жемчужина. Врачеватели пытались ей помочь, но все усилия оказались тщетными. Чувствуя близость ухода в Обитель Великого Пегаса, мать призвала к себе сына и слабым голосом произнесла:

— Тебе следует знать один секрет, который я хранила всю жизнь. Но теперь, на смертном одре, я должна признаться тебе в ужасном грехе моей молодости.

— О чем вы говорите, матушка? — удивился Пегасюрчик. — Какой у вас может быть грех?

— Согрешила я с соловым ахалтекинцем по имени Гранат.

Конечно же, Пегасюрчик знал, что имя его отца — Гранат. Когда-то мать рассказывала, что Гранат был боевым пегасом из дальних земель, и еще до рождения сына погиб в одной из человеческих войн.

— О чем вы говорите, матушка?! Гранат — это название драгоценного камня! Такие имена дают только пегасам!

— Но это также и цветок, — слабым голосом заверила мать.

Пегасюрчик не знал, что и сказать. Имена цветов дают только бескрылым, так он... гибрид? Полукровка, помесь, мул, бастард, плод преступной страсти...

— Да, сынок, твой отец не пегас, а простой бескрылый, — сказала она, и это были ее последние слова.

***

Он не пегас. Пегасюрчик понуро брел по бескрайней степи. Осеннее солнце светило, но не грело, где-то вдалеке виднелись кустарники и одинокие деревья. Но он ничего не замечал. Только шел куда-то. Куда? Он не знал. Да и какая разница? Он не пегас.

После смерти матери в пегасюшне не осталось никого, кто бы относился к нему хоть сколь-либо сносно. Все смотрели на него очень выразительно, свысока. Недопегас, насмешка природы, выродок... Теперь еще и это... Он не пегас. Значит, его крылья так никогда и не вырастут. Никогда не взмыть ему в небо. Не нести на себе потомка благородного рода. Не стать покорителем небес...

Сам не заметив как, он забрел в местность с небольшими кустами ядовитой колючки. Обычно он в таких краях не гулял, знал, конечно, насколько это опасно. Но сейчас ему было безразлично. Ядовитые колючки? Змеи? Скорпионы? Дикие животные? Пропади все пропадом!

Внезапно раздался протяжной волчий вой, сидевшие в кустах куропатки в ужасе взмыли в небо. Пегасюрчик, подчинившись инстинкту, сорвался в галоп и понесся по кустистой местности куда глаза глядят.

Только изрядно устав, он перешел в шаг и лишь тогда почувствовал нестерпимую боль в ногах. Нет, это была не усталость. Он глянул вниз — ноги ниже колен распухли и из них торчали впившиеся колючки. Те самые, ядовитые. О подковы Великого Пегаса! Он изранил ноги, пока бежал промеж кустов!

Пегасюрчик потянулся мордой к передним ногам и вытащил одну из колючек. Он знал, если не вынуть все — боль будет усиливаться, и он не сможет ходить. Изрядно повозившись, он вытащил еще несколько, но остальные не поддавались — слишком глубоко сидели. О Великий Пегас! Ему нужна помощь.

Вконец отчаявшись, Пегасюрчик лег на землю — так было легче терпеть боль. Опасно, конечно. Что, если волки? Но все же легче. Вот ведь проклятие, и что теперь делать? Он оглянулся вокруг — только бескрайняя степь, редкие кустарники и деревья. Ни души. Дышать становилось все тяжелее, а сердце колотилось все сильнее, в ногах пульсировала боль.

Вдруг в небе появилось какое-то пятно, он пригляделся — да это же пегас!

— Эй! — что есть мочи закричал он. — Мне нужна помощь!

Слава Великому Пегасу, крылатый приближался, и вскоре Пегасюрчик узнал в нем своего бывшего лучшего друга — гнедого Шустрячка! Как вовремя!

— Шустрячок! — радостно вскрикнул он, когда друг приземлился и аккуратно сложил крылья на спине.

— Вообще-то, Сердолик, — поправил тот.

— Ах да, конечно, — смутился Пегасюрчик, — извини, забыл... Сердолик.

— Что с тобой случилось?

— Вот, — он кивнул на распухшие ноги, — поранился, не могу вытащить колючки.

— Угу, — кивнул гнедой, внимательно осматривая припухлости. — Серьезно дело, — заключил он.

— Вытащи колючки, самому мне тяжело дотянуться, глубоко сидят...

— Извини, не могу.

— Что?! — опешил Пегасюрчик. — Как не можешь? Почему?

— Мне нельзя к тебе прикасаться.

— В смысле? Почему? Но, Шустря... то есть, Сердолик, ты же мой лучший друг...

— Был, и именно поэтому я открою тебе одну тайну. Знаешь, что о тебе говорят?

— Что?

— Что ты не пегас, а плод преступной страсти.

Так они знали! И как давно? Как только стало заметно, что его крылья слишком маленькие? Или еще раньше? Нет, раньше они хорошо к нему относились. Как к пегасу, а не как к бескрылому...

— И что же мне делать? — отчаянно выпалил Пегасюрчик.

— Не тушуйся, я позову помощь, — заверил Сердолик и взмыл в небо.

Через бесконечно длинный промежуток времени подоспела помощь. К тому времени Пегасюрчик уже лежал, распластавшись на мягкой траве. В ногах пульсировала боль, а в мыслях царила полная неразбериха.

Кто-то аккуратно прикоснулся к его ноге и вынул колючку. Потом еще одну, еще и еще... Пегасюрчик открыл глаза и, приподняв голову, посмотрел на своего спасителя — пегая лошадка. Он опять уложил голову в траву и зажмурился. «Бескрылая», — возникло в его сознании, но без презрения. Просто констатация, бескрылая и бескрылая. Она прикасалась к нему, вынимала колючки, и боль отступала.

— Ну как ты? — послышался ласковый голос, после того как последняя колючка была вынута.

— Уже намного лучше, — ответил он и, помедлив, добавил: — Спасибо.

— Можешь подняться?

— Да, — заверил Пегасюрчик, хотя это оказалось сложнее, чем он думал. Кое-как встав на ноги, он отметил, что боль и правда поутихла. Осталась где-то там, в фоне, как назойливый писк комара.

***

Они шли бок о бок, соловый недопегас и коренастая лошадка пегой масти. Она не была такой изящной и пышногривой, как пегасины, зато вполне миловидной. С большими добрыми глазами и белым пятном на лбу, похожим на сердечко.

— Уже почти пришли, еще немного, — подбадривала пегая, и он старался не отставать.

Наконец они оказались у небольшой реки, и Пегасюрчик рысью вошел в воду. Он знал, что именно вода лучше всего снимает припухлость от ядовитых колючек. Спасительная влага, холодная и чистая, избавила его от боли, и только сейчас Пегасюрчик заметил, насколько пересохло во рту.

Начав жадно пить, он увидел, что пегая тоже утоляет жажду рядом.

— Зовут-то тебя как? — поинтересовался он, оторвавшись от воды.

— Фиалка.

***

Фиалка оказалась совсем не такой, как пегасины. Те были хоть и красивы, но от них веяло холодным безразличием и самолюбованием. Словно ничего, кроме собственной персоны, их не интересовало, а весь мир должен был крутиться вокруг каждой из них.

С Фиалкой же оказалось легко. Она была забавной и непосредственной. А главное, ни разу не глянула с холодным презрением на его крылья. Недоразвитые крылья? Великий Пегас! Да какая разница? С Пегасюрчиком такое происходило впервые. Похоже, он уже так привык к презрению окружающих из-за этих крыльев, что иное отношение оказалось для него невероятно приятным сюрпризом. Надо же, его могут не презирать!

— Пегасюрчик, познакомься, это моя лучшая подруга Лаванда, — щебетала Фиалка. — А это ее отец Гранат.

— Очень приятно, — промямлил Пегасюрчик, взирая на солового ахалтекинца. Соловый ахалтекинец Гранат был красив и статен. Высокий и изящный, он больше походил на пегасов, чем на бескрылых. И все же крыльев у него не было.

Встретившись с ним взглядом, Пегасюрчик понял — тот знал. Все это время соловый ахалтекинец знал, чей Пегасюрчик сын! Виделись ли они раньше? Конечно! Много раз, и Пегасюрчик всегда презрительно проходил мимо. Это всего лишь бескрылый...

Пегасюрчику вдруг стало стыдно, и он опустил глаза.

***

— Ну и кого там снова духи Бездны принесли? — послышалось ворчание из-за двери и спустя мгновение дверь наконец отворилась. Застыв в проеме, лошадиный врачеватель окинул оценивающим взглядом солового пегаса с комично маленькими крылышками и поинтересовался: — Ну, чего тебе?

— Я принял решение, — ответил Пегасюрчик.

***

— Больно не будет, — заверил врачеватель, подготавливая инструменты.

— Я знаю, — кивнул Пегасюрчик, стараясь ничем не выдать волнения. Ему зачем-то нацепили недоуздок и привязали к коновязи. Бесполезная предосторожность, но Пегасюрчик не возражал.

— Тогда начнем, — сообщил врачеватель и принялся ловко орудовать скальпелем.

Лекарь не соврал, больно и правда не было. Только немного муторно — поскорей бы это все закончилось. Стараясь не шевелиться лишний раз, Пегасюрчик увидел, как на землю упало молочно-белое крыло, из которого все еще стекала кровь. Через несколько минут рядом шмякнулось еще одно такое же.

Было ли ему жалко? Да, возможно, но он знал, что поступает правильно.

— Вот и все, — пыхтел врачеватель, потуже завязывая бинты. Вся грудная клетка Пегасюрчика теперь оказалась перевязанной. А на месте, где когда-то были крылья, краснели два кровавых пятна.

***

— Так это правда, — печально произнес Корунд, приблизившись и осматривая Пегасюрчика. — До меня дошли слухи, но я не мог поверить... Как ты на это решился?

— Это было несложно, — заверил Пегасюрчик.

— Я понимаю, — кивнул Корунд, — ты бы все равно не смог с такими летать. Но все же крылья, какими бы они ни были, — это дар Великого Пегаса. Знак принадлежности к высшему сословию...

— Да, да! Я знаю! — плохо скрывая раздражение, перебил Пегасюрчик и тут же процитировал собеседника: — Пегасы — олицетворение совершенства. В них все прекрасно: и зримая красота, и внутреннее благородство, и способность летать, которой наделил нас Великий Пегас. Среди всех непарнокопытных нет нам равных! Вы всегда учили нас стремиться к совершенству. Но что есть это ваше совершенство? Внешний лоск, которым вы все так кичитесь? Презрение к тем, кого вы считаете ниже? Чувство превосходства? Разве вы не замечаете? Чем «совершеннее» вы становитесь, тем больше презрения испытываете к тем, кого считаете ниже себя. И где же тут совершенство? Зачем мне такое совершенство, если из-за него меня одолеет гордыня?

— Все не так...

— Все именно так, просто мы этого не замечаем. Собственную гордыню увидеть сложнее всего. И уж лучше лишиться того, что мы считаем совершенством, чем пасть ее жертвой.

— Ты ненавидишь пегасов, я понимаю...

— Какая может быть ненависть? Просто теперь мне есть с чем сравнить. Вы видите мир только с одной стороны — со стороны пегасов. Я же теперь могу видеть его с двух сторон — крылатых и бескрылых. И знаете, у бескрылых все совсем не так, как вы рассказывали. Они не глупы и не безнравственны. Их мировосприятие отличается, но это не значит, что они хуже. За все время, которое я с ними общаюсь, они ни разу не выказали презрения из-за моего происхождения. Им неважно, какие у меня крылья, и есть ли они вообще! А с пегасами что? Пока мои крылья были как у всех, со мной дружили. Как только оказалось, что крылья не вырастут, дружба закончилась. Так зачем мне такая дружба? Я ведь остался прежним! Что с крыльями, что без — я тот же самый!

— Так что же? Отказаться от стремления к совершенству только из-за страха перед гордыней?

— Нет! Я этого не говорил, просто все это ваше совершенство — далеко не главное. Это лишь внешний лоск, нельзя позволять ему ослепить себя. Теперь в случае любого успеха я всегда в первую очередь спрашиваю себя — хватит ли мне силы духа, чтобы не возгордиться этим? Как развить в себе такую силу духа, чтобы не стать жертвой гордыни? Насколько успешным и совершенным я могу стать, при этом нисколько не возгордившись? Не посчитав себя выше других...

— Но ведь Великий Пегас даровал крылья только достойным...

— Так гласят предания. Но чего такого достойного вы видите в зазнайстве? Хватит ли мне силы духа противостоять гордыне, если меня постигнет успех? Что мне следует делать, чтобы хватило? Если из-за крыльев я паду жертвой гордыни, то зачем мне такие крылья?

Шестерёнки Медного Дракона

Посреди бескрайней пустыни вырос Город. Вырос и отбросил тень. Пустыня тени не отбрасывала, она была тиха и безлюдна, с песчаными дюнами и дрожащим маревом зноя. Но Шушпаньчик ее преодолел, он прибыл в Город, как раз когда тени укоротились с одной стороны и начали удлиняться с другой.

Прямоугольные башни из черного камня тянулись к небу и тоже отбрасывали тени. Они мягко ложились на вымощенные брусчаткой дороги по которым, поскрипывая, передвигались влекомые лошадьми экипажи. В небе, словно шустрые рыбы, сновали летучие машины. Маленькие дирижабли? Или магические механизмы? Шушпаньчик не мог разобрать с такого расстояния. Он смотрел на все это широко распахнутыми глазами — всеми тремя. Он раньше никогда не видел Город, а если и видел, то не помнил.

Войдя в одну из башен, он оказался в просторной комнате с рядами людей. Люди крутили педали, приводившие в движение огромную систему шестеренок. Пришелец хотел поговорить с кем-то, но у людей не было Времени. Они брали Время и погружали его в пасть Медного Дракона.

«Такова жизнь, малец, — все же снизошел до разговора кто-то. — Времени всегда не хватает». Кто-то был высоким и худым, вдвое выше Шушпаньчика. Глянув на «мальца» сверху вниз, кто-то поспешил по делам. Шушпаньчик понял: погружать Время в пасть Медного Дракона.

Дракон тем временем скрипел шестеренками и пыхтел, из небольших железных труб выходил пар и тут же утекал в стрельчатые окна. Другие трубы были большими и медными. Они змеились промеж шестеренок и причудливых механизмов, тускло поблескивали на изгибах — по ним текло Время. Текло и на выходе высыпалось в виде монет. Люди собирали и сортировали монеты, чтобы потом распределить их между собой.

Шушпаньчик подошел к гладко отполированному боку Дракона и увидел свое отражение: маленькое пухлое существо в зеленой клетчатой рубашке и такого же цвета штанах. Круглая голова, покрытая серой шерстью, как и все тело, три глаза тоже абсолютно круглые. А слева нелепо торчащее длинное ухо, шерстистое, и всего одно. Познав себя, Шушпаньчик ужаснулся: почему он такой, какой есть? Почему не как все?

Осматривая себя изучающим взглядом, он прикоснулся ладонью к пушистому лицу. Ладонью ли? Малец взглянул на нее: пять маленьких пальцев и подушечки словно у кошки — ладонь? Нет, лапка. Что это за тело такое? Не человек, а пушистик какой-то, урод, пришелец, иномирец...

«А вы, молодой человек, почему не крутите шестеренки Медного Дракона?» — вдруг послышался из-за спины строгий женский голос.

Шушпаньчик вздрогнул и резко обернулся. Перед ним стояла высокая сухощавая дама преклонных лет. Облаченная в строгий антрацитовый костюм, с собранными в тугой пучок седыми волосами и раскосыми очками в красной оправе, она производила гнетущее впечатление.

«Это Город Башен, здесь все крутят шестеренки Медного Дракона», — не терпящим возражений тоном добавила она, сжав и без того тонкие губы.

«Но зачем? — поинтересовался Шушпаньчик. — Все это ради продуктов жизнедеятельности Медного Дракона? — он взглянул в сторону сыплющихся из трубы монет. — Мы приходим в Город, не помня ничего. Что было там, за пустыней? И было ли там что-то? Что будет после? Небытие? Кто мы? И зачем приходим в Город? Только чтобы крутить шестеренки Медного Дракона?»

«Слишком много вопросов, — сухо констатировала дама, бросив на собеседника взгляд поверх очков, и таким же холодным тоном добавила: — Здесь бездельников не любят».

«Но как же мои вопросы? — не унимался Шушпаньчик. — Как я найду ответы, если буду погружать Время в пасть Медного Дракона?»

«Что вам с ваших ответов? — нахмурилась дама. — Ответами сыт не будешь!» — заключила она и, приосанившись, зацокала каблуками прочь.

Шушпаньчик знал, что она права, но смысла все равно не видел. А что, если его нет? Смысла этого. Малец вдруг ощутил, как кровь похолодела и шерсть на загривке встала дыбом. Как это, смысла нет?

Сорвавшись с места, он побежал через всю комнату к винтовой лестнице в дальнем углу. Он поднимался наверх, минуя этаж за этажом — всюду было одно и то же: люди погружали Время в пасть Медного Дракона и крутили его шестеренки. Но должны же быть ответы хоть где-то...

Наконец он дошел до самой вершины башни и выглянул из большого арочного проема — от огромной высоты перехватило дух. Внизу сновали летучие машины. Некоторые из них с откидным верхом, так что можно было видеть пассажиров. А там, в самом низу, экипажи и пешеходы. Отсюда их и не разглядеть, так, мелкие букашки. Чуть поодаль возвышались и другие башни, еще более высокие, чем та, на которую он взобрался.

А если смысла нет, то что? Шушпаньчик покачнулся на краю, ужаснувшись своему вопросу, и еле удержался на ногах. А стоило ли? И зачем? Он не знал. Если уход из Города неизбежен, то зачем мы приходим в него? Что, если упорхнуть из Города? Что, если получить ответы можно только так?

И он выпорхнул из башни.

Он летел вниз бесконечно долго, мимо каменных стен и стрельчатых окон, мимо нескольких «ярусов» летучих машин.

В ожидании столкновения с твердой землей пришелец закрыл глаза. Столкновение было неизбежно, и оно произошло...

— Вот так оказия! — раздался чей-то раздраженный голос сверху.

— Что? — удивился Шушпаньчик, открыв глаза: — Я уже покинул Город?

— Как бы не так! — ответил тот же голос, и малец увидел худощавого человека с ярко-рыжими кудрявыми волосами, поверх которых красовалась малиновая шляпа-цилиндр. Облаченный в пурпурный костюм с галстуком-бабочкой красного цвета, этот тип казался более чем нелепым. — Ты приземлился прямиком на заднее сиденье моего летомобиля! И кто так летает?

— Летает? Я, вообще-то, падал, — заморгал всеми тремя глазами Шушпаньчик.

— Зачем?

— Покинуть Город.

— Зачем?

— А зачем здесь оставаться? Какой смысл?

— Давай покинем Город вместе, — предложил странный человек и, крепче схватившись за баранку, вдавил в пол педаль газа — летомобиль послушно рванул вперед.

— Эй! Полегче! — только и успел вскрикнуть Шушпаньчик, ухватившись за спинку сиденья. От неожиданности он даже зажмурил все три глаза и открыл их, только когда почувствовал, что летомобиль остановился.

Они висели в воздухе высоко над пустыней, а чуть поодаль, в лучах догоравшего заката, покоился Город Башен. Покоился и отбрасывал тень. Тень удлинялась и захватывала все больше пустынных земель.

— Кто ты? — спросил Шушпаньчик.

— Не знаю, — ответил странный человек.

— Как можно не знать, кто ты?

— Это Город Башен, здесь никто не знает, кто он...

— Зато все крутят шестеренки Медного Дракона, — тихо, словно обращаясь к самому себе, добавил Шушпаньчик. — И все же это странно, не знать, кто ты.

— Ну а ты знаешь, кто ты? — прищурился незнакомец, поправляя малиновую шляпу-цилиндр.

— Конечно, я Шушпаньчик.

— Это твое имя, а ты кто?

— Человек.

— Это твой биологический вид, а ты...

— Ну все, хватит, — нахмурился Шушпаньчик. «Да кто ты вообще такой? Разодет как клоун и ведешь себя странно, не человек, чудак какой-то», — подумал он, но вслух произнес: — Ты прав, я не знаю, кто я. Даже не уверен, человек ли я.

— Все мы люди, кто смертен и разумен, — заверил чудак и повел летомобиль дальше, на этот раз медленнее, чем прежде.

Широко распахнув все три круглых глаза, Шушпаньчик наблюдал, как приближаются черные башни. Где-то там, внизу, сновали люди, спешили погружать Время в пасть Медного Дракона.

— Почему эта башня не такая, как другие? — поинтересовался малец, наблюдая, как они приближаются к строению из какого-то белого материала.

— Потому что она из слоновой кости, — ответствовал чудак. — Пойдем, я тебе кое-что покажу, — добавил он, припарковав летомобиль на плоской крыше Башни из Слоновой Кости.

Шушпаньчик ступил на костяной пол. Все вокруг было каким-то другим, словно неведомый иной мир. Иной мир? Нахмурившись, малец отогнал от себя эти мысли и последовал за новым знакомым.

Тот направлялся к небольшой надстройке на крыше. Высокий и худой, он шагал широким шагом, так что Шушпаньчик на своих коротеньких толстых ножках еле поспевал следом. «Надо же, какой нескладный, — думал он, — не человек, кузнечик какой-то, еще и в нелепом костюме».

Внутри пристройки, прямо посередине, возвышался большой кристалл. Кристалл переливался всеми цветами радуги и холодно взирал на мир многочисленными гранями.

— Что это? — полюбопытствовал Шушпаньчик, взирая на кристалл, и кристалл отражался в каждом из его очей.

— Прикоснись.

Малец протянул руку. Руку ли? Пушистую лапку. Сначала неуверенно. Но чего ему бояться? И он прикоснулся. Вспышка света. Миллионы судеб... Весь мир...

Очнувшись в следующий миг, он обнаружил себя лежащим на полу.

— Что ты видел? — спросил чудак.

— Люди страдают, — тихо ответил пришелец, в его глазах отражалась суета Города, но он был к ней безразличен. — Не существует ни одного человека, который бы никогда не страдал. Почему?

— Ты еще молод, — вздохнул рыжеволосый.

— Люди так привыкли к своим страданиям, что не замечают их, как рыбы не замечают воды. Все стремятся к счастью. Но счастье можно получить, только отдав его. Как научиться отдавать счастье?

— Это уже получше, — одобрил чудак.

— Мы привыкли стремиться к приятному и избегать неприятного. Таков наш инстинкт. Как научиться относиться одинаково к приятному и неприятному? Как избавить людей от страданий? Смысл в том, чтобы понять это. Как?

***

Посреди бескрайней пустыни возвышался Город. Его тени возникали на рассвете и постепенно укорачивались, чтобы начать удлиняться с другой стороны. Тени исчезали, только когда догорал закат. Казалось, что Город стоит посреди пустыни, но на самом деле Город вместе с бескрайней пустыней находились в одной песчинке бескрайней пустыни...

Будни Писателя-Единорога

Как нас вставило, Боже!

Чтоб вас так вставило тоже...

© Башня Rowan

Единорог Евлампий сидел за столиком в кафе и пытался сосредоточиться на своем новом сюжете. Зажатым в щели раздвоенного копыта карандашом он быстро писал в тетради, от натуги высунув язык и сосредоточенно хмурясь. Но через мгновение неожиданно застыл, словно на него скастовали заклятие «Ледяной заморозки».

Черт, не идет! Ну вот опять, не идет сюжет дальше, и все! Евлампий тяжело вздохнул и, поправив гриву всех цветов радуги, поднял взор от рукописи. В кафешке «Волшебные Крендельки», как всегда, было уютно, приятно пахло свежей выпечкой и кофе. Пустые столики располагались стройными рядами, и только уборщица баба Дуся не спеша мела пол.

Как же проработать этот чертов конфликт? Главный герой офисный планктон Петя попадает в фэнтезийный мир, которому грозит гибель. Попаданчик получает меч-кладенец, добавляющий +50% к силе и +25% к мане, после чего идет мочить Темного Властелина. Нет, все это уже было! Зажав страницу тетради в раздвоенном копыте, Евлампий оторвал ее и быстро скомкал.

Сузив глаза, он хитро глянул на бабу Дусю и бросил смятую бумажку на пол. Увидев такое безобразие, уборщица вздохнула и, подняв комок, отправила его в мусорник, после чего как ни в чем не бывало продолжила мести пол. Не понимает, убогая, что без конфликта нет литературы!

Евлампий закрыл тетрадку, сунул ее и карандаш в сумку, висевшую на шее, и зацокал копытами к выходу.

— Хорошего дня, Евлампий Пантелеймонович, — засияла прекрасно натренированной улыбкой официантка, провожая радужного единорога взглядом.

— И вам, — бросил он на прощание и вышел на улицу.

Полуденное солнце, пешеходы и экипажи, запряженные лошадьми, звонко цокающими по брусчатке, — город жил своей жизнью. Евлампий направился к подъезду в Башне из Слоновой Кости.

Если музы не идут к Магомету, то Магомет садится и пишет без муз. Нет, не так. Если музы не идут к Магомету, значит, Магомет — дурак. Тьфу! Евлампий нахмурился и даже на секунду застыл на месте, но сразу же зацокал дальше. Если музы не идут, то ну их к черту!

Оказавшись в подъезде, он подошел к стеклянному лифту и, зайдя внутрь, нажал кнопку сорок второго этажа. Наблюдая, как за стеклом черные башни несутся вниз, а он поднимается все выше, Евлампий печально сознавал, что музы опять покинули его. Вот ведь чертовы бабы с крыльями! Или это кони с крыльями? Да нет же, единороги с крыльями! Причем радужные! Такие же белые, как он, с гривами и хвостами всех цветов радуги, только шибко капризные.

Лифт дилинькнул, и Евлампий вышел на своем этаже.

— Ага! Евлампий Пантелеймонович! — всплеснула руками толстая баба Нюра. — А я как раз вас вспоминала! Когда вы собираетесь внести квартплату за позапрошлый месяц?

— Уже скоро, — буркнул Евлампий и попытался направиться к своей квартире, но баба Нюра преградила дорогу.

— В прошлом месяце вы говорили то же самое! — заявила она, уперев руки в боки.

Евлампий попытался обойти вредную старуху, но представительница управляющей компании «Башни из Слоновой Кости» и не думала его пропускать.

— Ну, раз говорил, значит, заплачу, — заверил Евлампий.

— Когда?

— Скоро! — неожиданно вспылил он. — Я же сказал! Мне нужно время! У меня, может, творческий кризис! Вы не понимаете? Я творческая личность!

— Да, да, — закивала баба Нюра. — А как же, знаю, творческая личность и вообще сказочное существо! Но платить за квартиру надо вовремя!

— Баба Нюра! Ну не будьте извергом! — плюхнулся на колени Евлампий и, молитвенно сложив передние копыта, завопил: — Ну дайте мне еще немного времени!

— Господи Йисусе! — воздела вверх руки представительница компании. — Если через неделю не внесете квартплату, выселим!

— Спасибо! — еще громче завопил Евлампий и, вскочив, побежал в свою квартиру.

Захлопнув за собой дверь, он еще некоторое время пытался успокоить ошалевшее дыхание.

— Что? — раздался знакомый голос сбоку. — Опять жилкомсервис не понимает, что ты творческая личность?

Повернув голову на звук, Евлампий увидел рыжего кота Майкла, сидевшего на подоконнике открытого окна.

— Ага, — кивнул Евлампий.

— Вот сволочи, — заключил кот.

— И не говори! А у меня, может, творческий кризис! — выбежав в центр комнаты, сообщил Евлампий. После чего сбросил с себя сумку и прыгнул на кровать, задрав копыта к потолку. — Никто меня не понимает, еще и музы опять покинули!

— Нам, творческим личностям, всегда тяжко приходится, — кивнул рыжий. — Меня тоже порой обижают. Вот недавно вообще Миколой назвали. А какой я им Микола? Я же Майкл!

— А я постоянно начинаю писать роман, потом бросаю его и начинаю новый, у меня уже столько романов начато, а я еще ни одного не закончил! — пожаловался Евлампий, но, вспомнив, что ныть, совершенно не давая возможности поныть собеседнику, некультурно, спохватился и участливо поинтересовался: — А у тебя как?

— Да вроде ничего, как всегда, пою, а люди жертвуют мне на развитие музыкального искусства. Недавно вот сапог пожертвовали.

— Да ты что! — аж подпрыгнул Евлампий и, сев на кровати, свесил задние ноги вниз. — Ну-ка, расскажи.

— Ну, значит, пою я, как обычно, свою любимую: «Меову! Меову!» И тут прилетает мне сапог! Прямо в лоб!

— Да ты что! — восхищенно всплеснул передними копытами Евлампий.

— Да! И вдогонку крик: «Заткнись уже наконец!»

— А ты что?

— А что я? Я же профессиональный певец! Значит, могу петь, а могу и не петь! Вот. Так что заткнулся. А сапог продал перекупщику, он себе из него вазон для комнатного растения сделал.

— Я думаю, это успех! — искренне порадовался за друга Евлампий.

— Спасибо, — польщенно кивнул Майкл. — Знаешь что? Ты же можешь издать свои начала романов в сборнике начал романов и даже так их и назвать. Написал же Евклид свои начала, а ты свои напиши, чем ты хуже? «Начала Евлампия!» По-моему, звучит!

— Да нет, — вздохнул Евлампий. — Не то все это, не то… — встав с кровати, он беспокойно заходил по комнате.

Сквозь большие окна были видны другие башни Города и проносящиеся между ними летомобили, а также золотистые и красно-белые рыбки, не спеша плывущие куда-то по своим делам.

— Может, мне пойти на писательские курсы? Пасть к ногам учителя и взмолиться: «Поведай же мне, что есть путь самурая, о мастер!»

— Патетично, — оценил Майкл. — Тебе бы в театре играть.

— Не, в театре не хочу, — отмахнулся Евлампий. — Вот если бы закончить хоть одну книгу. Допустим, деньги на квартплату я одолжу, но что дальше?

— Кормить Медного Дракона? — предположил Майкл.

— Фу, какая гадость! — скривился Евлампий. — Какая низость! Как это не творчески! Как…

— Зрело? Ответственно?

— У меня нет на это вдохновения!

— Зато на начала есть.

— И вообще, художник должен быть голодным!

— Ты писатель, — возразил рыжий.

— Один фиг! — заверил Евлампий и, указав копытом в окно, добавил: — Смотри! Что это там?!

Майкл повернулся в указанную сторону, но падающее нечто успел увидеть только Евлампий:

— Там что-то упало в золотистый летомобиль Дедала!

— Да? — удивленно вглядывался вдаль Майкл. — Я ничего не заметил.

— Точно! Напишу о персонаже, который спрыгнул с башни и попал в летомобиль Дедала! Назову его Шушпаньчиком!

— Почему Шушпаньчиком? — нахмурился друг.

— Не знаю! Само только что пришло! — сказал Евлампий и, сев на пол посреди комнаты, открыл перед собой лэптоп. — Так и напишу, рассказ будет называться «Шестерёнки Медного Дракона».

— Почему именно так? — почесал репу Майкл.

— Это символизм! И еще постмодерн! Наверное. Не знаю точно, но напишу, что постмодерн. Это сейчас в тренде. А почему в Городе экипажи по брусчатке ездят, а в небе летомобили летают, знаешь?

— Потому что пора завязывать с наркотиками?

— Неа, это символизирует единство эпох, что время идет, а ничего особо не меняется! Люди как запихивали время в пасть Медного Дракона, так и запихивают!

— Один ты творческий сидишь, фигней страдаешь, — кивнул Майкл.

— Точно! — подтвердил Евлампий. — Хотя не, я же такой не один!

— Угу, а рыбки, плавающие прямо в воздухе, что символизируют?

— Это пока оставим интригой, — сузив глазки, заговорщицки прошептал Евлампий и начал быстро набирать текст нового рассказа.

— Вот так живет себе какой-то Шушпаньчик и даже не знает, что он просто персонаж чьего-то литературного произведения, — прокомментировал Майкл.

— Знаешь, — перестав мудосить клавиатуру, поднял голову Евлампий. — Мне порой и самому кажется, что я персонаж какого-то литературного произведения. Что, если все мы…

— Да ну, бред какой-то, — махнул лапой Майкл.

— Ладно, — согласился Евлампий. — А рассказ про Шушпаньчика я в интернет выложу, под псевдонимом.

— Хорошая идея, — одобрил Майкл. — В инете никто не знает, что ты единорог.

P.S. Все мы немного единорог Евлампий.

P.P.S. Эх, с таким творчеством мне теперь никто не поверит, что я не употребляю ничего психоактивного.

Писатель-Единорог и Ацкая Книга

Единорог Евлампий сидел за письменным столом и мучительно рожал новый сюжет. Хмуро смотря в тетрадку с несколькими строками, он задумчиво жевал резинку карандаша, который держал зажатым в щели раздвоенного копыта.

Вот ведь проклятье! Музы, похоже, опять изменяют ему с кем-то другим. Оторвав страницу, он скомкал ее и бросил о стену. Та отскочила от обоев и упала на пол, туда, где уже лежало много скомканных предшественниц.

Евлампий тряхнул радужной гривой и обратил взор на монитор ноутбука. Взяв копытом мышку, нажал «Обновить страницу» и посмотрел графу «Продажи за месяц». Целых две продажи! Да неужели? За тридцать дней его книга продалась аж два раза?!

Евлампий тяжело вздохнул и глянул на стоявшую рядом с ноутом фотографию прекрасной Масюсички. Рамка в форме сердечка обрамляла образ прелестной единорожки: блестящая ухоженная розовая шерстка, ламинированная белая грива и игривый взгляд больших пурпурных глаз из-под длинных ресниц. Ах, прелестная Масюсичка… Никогда она не посмотрит на Евлампия, если он не добьется признания, славы и богатства!

Евлампий встал из-за стола, прошелся по комнате в один угол, потом — в другой. Эх, что же делать? Читатели не понимают его творчества, а ведь оно вполне ничего, интересно же написано! А они… С другой стороны, многие гении не были признаны при жизни. И что же теперь? Умереть, чтобы его наконец признали?! Ох уж эта тяжкая доля непризнанного гения! Он осчастливил человечество своими мировыми бестселлерами, а люди… Даже лайки зажимают! Зато засрали все комменты. Ну разве есть у них совесть?

Евлампий выглянул в открытое окно: теплый вечерний ветерок приятно теребил радужную гриву, а промеж башен Города спешили летомобили. Да хоть бы и умереть. Ради Масюсички он готов на все!

— На все! — неожиданно для себя выкрикнул он вдаль. — Да хоть бы и продать душу Ацкому Сотоне!

Неожиданно мелькнула молния. Громыхнуло. Обернувшись, Евлампий увидел огонь посреди комнаты. Среди высоких языков пламени виднелась тёмная фигура!

— А-а-а! — закричал он и бросился в кладовку.

— Что ты хочешь за свою душу? — раздался громогласный голос из огня.

— А-а-а! — все так же кричал Евлампий, бегом возвращаясь из кладовки с огнетушителем. Нажав на кнопку, он выпустил в костер струю пены.

— Что ты делаешь?! — вскрикнула темная фигура, пока Евлампий обильно поливал ее пеной.

— Разве не видно?! Тушу пожар!

— Прекрати! — завизжал пришелец, махая руками. Раньше черный, теперь он был покрыт белой жижей.

— Но оно же горит!

— Это обычные спецэффекты, болван! — взвизгнул незнакомец.

Потушив последние языки пламени, Евлампий отложил огнетушитель.

— Кто вы такой? — поинтересовался он. — И что делаете в моей квартире?

— Ты же сам хотел продать душу! — таким же визгливым тоном заявил странный визитер. И только теперь Евлампий заметил, что это мужчина средних лет и на его голове красуются рога.

— Ацкий Сотона?!

— Он самый! — подтвердил тот.

— А я в вас не верю!

— Знаешь, в последнее время я и сам в себя порой не верю, — заверил Сотона, обтирая с себя пену краем черного плаща. — Но ты же хотел продать душу?

— Я? Ну… Э-э-э…

— Ну так что? Славу? Богатство? Все сразу?

— Руку и сердце Масюсички!

— И все? — поднял брови Сотона.

— И все, что прилагается! — поспешно добавил Евлампий, сузив глаза. — А то я вас, нечистых, знаю!

— Ну вот! Сначала «не верю», а теперь знаешь!

— Да! Я шустрый!

— Это я уже заметил. Но давай ближе к делу, — он щелкнул пальцами, и в воздухе появился старинный пергамент с неясными письменами. — Слава, богатство, признание и толпа поклонниц твои, все, что для этого нужно: подписать контракт кровью.

— Подождите, — нахмурился Евлампий. — А что вы хотите взамен?

— Как что? — округлил глаза Сотона. — Ясно же, что душу!

— То есть вы пытаетесь всучить мне кучу преходящего за целую бессмертную душу? Ну и расценочки у вас!

— Ну, душа по частям не продается, — попытался оправдаться тот. — К тому же не каждая душа ликвидна.

— Так вот вы какой, пан Ацкий, — не унимался Евлампий. — Мало того что барахлишком приторговываете, так еще и цены задираете!

— А кому сейчас легко? Хочешь жить, умей вертеться, — обиженно заметил пан Ацкий. — Бизнес есть бизнес.

— Ну уж нет, душу продавать не буду, — надменно задрал нос Евлампий. — Чего-нить подешевле есть?

— Хм, — нахмурился Сотона, задумчиво почесывая рога. — Как насчет Ацкой Книги с сюрпризом?

— Это как? — недоверчиво сузил глаза Евлампий.

— Пишешь книгу, она становится мировым бестселлером, богатство, слава, признание…

— Так-так, а в чем подвох?

— Книга с сюрпризом.

— С каким?

— Ну, — хитро сощурился Сотона. — Если я скажу, это уже не будет сюрпризом.

— Знаем мы вашего брата, — процедил Евлампий.

— Это мое последнее предложение!

— Ладно, — снизошел Евлампий. — Но тогда пусть с возможностью отката. Если я решу вернуть все, как было, пусть у меня будет такая возможность.

— Ох, — тяжело вздохнул Сотона. — С каждым столетием вести бизнес все сложнее. Но ладно, уболтал! Я оставлю тебе копию контракта, просто сожги ее, если захочешь вернуть все к тому, как было до сделки. Но учти, если сделаешь это, не видать тебе славы, богатства и признания! Никогда!

— По рукам, — кивнул Евлампий и, взяв гусиное перо из рук Сотоны, подписал старинный пергамент собственной кровью.

Бздынькс! И он проснулся.

Поднявшись с кровати, Евлампий огляделся. Черт! И приснится же такое! Поменьше всяких бредовых сериальчиков смотреть надо и еще перестать бы жрать то, что сам наготовил. Наверняка это все результат несварения.

Евлампий направился в ванную, но по дороге его внимание привлекла странная бумага на столе. А-а-а! Это же тот самый контракт! Евлампий опешил. А в следующее мгновение почувствовал невиданный прилив вдохновения!

О! Это прекрасное чувство! Он тут же сел за ноут и начал самозабвенно строчить! Шли часы, дни сменяли друг друга, а он все строчил, прерываясь только на краткий сон и еду. Наконец книга была готова, и он опубликовал ее на одном из сайтов, после чего дополз до кровати и забылся глубоким сном без сновидений.

— Евлампий! Эй! Друган! — доносилось откуда-то издалека.

— А-а-а? Че?

— Проснись, Лампик! — все уговаривал кто-то.

— Нет, мама, я не хочу в школу, — протянул Евлампий и перевернулся на другую сторону.

— Да проснись же ты! — кто-то затряс его, и Евлампий вскочил с кровати:

— А? Че?

— Ты это видел? — спросил рыжий кот Майкл, размахивая перед ним планшетом.

— А что там? — Евлампий взял девайс.

Это же его книга! Что? Пицот миллионов просмотров? Сто миллионов лайков? Это что, точно его книга? Ну да, вот и название: «Ацкая Книга».

Евлампий бросился за ноут и, обновив страницу, посмотрел графу «Продажи за месяц».

— Пицот тысяч продаж?! — закричал он.

— Вот это крутяк! — восхищенно ахнул Майкл, выглядывавший из-за спины. — И это за один день!

***

— Как я выгляжу? — поинтересовался Евлампий, крутясь перед зеркалом и усиленно корча умную мину.

— Как единорог в галстуке, — констатировал Майкл.

— Может, взять малиновый?

— Нет, по-моему, антрацитовый в розовый горошек тебе подходит идеально, — возразил друг.

— Ладно, — согласился Евлампий, — ну, пожелай мне ни пуха.

— Ни пуха! — радостно поднял лапку Майкл.

Евлампий вышел на сцену. Репортеры и журналисты всех местных массмедиа уже ждали. Пока Евлампий шел к мягкому креслу, мелькали вспышки, а когда уселся и лучезарно улыбнулся, те засверкали еще интенсивнее.

— Газета «Эльфийские хроники», позвольте первый вопрос, — выкрикнул кто-то из толпы. — Как вам пришла идея вашего мирового бестселлера?

— Ну, — Евлампий замялся, слегка смущенный таким обилием внимания к его скромной персоне. — Это было чем-то вроде озарения. Знаете, как бздынькс! И все.

— Бздынькс — и все? Хорошо, а название? Как вы придумали название?

Блин, что за глупые вопросы? Евлампий нахмурился.

— Ну, пожалуй, так же…

— Бздынькс? — переспросил журналист, неистово строча в блокноте.

— Да, бздынькс, — кивнул Евлампий.

— Хорошо, а как вы относитесь к требованиям фанатов выпустить бумажную версию бестселлера?

— Весьма положительно.

— И какое издательство вы для этого выберете?

— Ну, конечно же, самое крутое издательство, — надменно поднял брови Евлампий.

— Ура! — запрыгал от счастья представитель «Самого Крутого Издательства». Представители других издательств только презрительно на него покосились, позеленев от зависти.

— Очень интересно! — заметил репортер. — Скажите, а как вы относитесь к заявлениям о том, что ваша книга приводит читателей к самоубийствам?

— Вздор! — сузил глаза Евлампий. — Ну, посудите сами, как книга может довести кого-то до самоубийства?

— Но были проведены исследования. Есть большое количество данных, подтверждающих, что некоторые люди, прочитав «Ацкую Книгу», перечитывают ее снова и снова, при этом у них усиливается желание совершить суицид.

— Нонсенс! — перебил Евлампий. — Некоторым людям просто лечиться надо! Пусть найдут себе психолога!

— Но психологи не помогают, — сообщил кто-то из репортеров. — Министерство здравоохранения бьёт тревогу и требует запретить книгу!

— У них ничего не получится, — презрительно фыркнул Евлампий. — Мое произведение уже переведено на двадцать языков и готовится к изданию во многих странах мира.

Сглотнув подступивший к горлу комок, Евлампий ощутил, что галстук начал липнуть к телу, становилось все жарче, и он все больше чувствовал себя не в своей тарелке.

Надо же. Книга приводит к самоубийствам! Вздор, не более, но ведь Ацкий Сотона — тоже вздор, а в особняке Евлампия все еще лежит тот контракт. Нет, все-таки не вздор. И что же? Позволить им умирать?

Евлампий вытер пот со лба. Вопросы все не прекращались, и вскоре ему это изрядно надоело. Так что он был несказанно рад, когда пресс-конференция наконец закончилась. Словно выжатый лимон, он покинул сцену, сел в белый лимузин и укатил в свой дворец на окраине Города.

Там, приняв душ и переодевшись, он вознамерился навестить Масюсичку. Сев в лимузин, Евлампий отдал распоряжение водителю ехать к ее квартире. Майкл решил прокатиться вместе с ним и шустро запрыгнул на сиденье.

— Ни пуха, друган! — поднял лапку Майкл, когда они приехали и Евлампий вышел из машины. — И вот еще.

— Что? — обернулся Евлампий.

— Подари ей это, — Майкл протянул красную розу.

— Отличная идея, — одобрил Евлампий и, взяв зубами цветок, направился к подъезду башни, в которой жила возлюбленная.

Единорог с розой в зубах — это так романтично, ей обязательно понравится! Масюсичка очень любит всякие спецэффекты, цветочки там, блестяшки…

Он мечтательно смотрел на пейзаж, раскинувшийся за стеклянным лифтом, пока тот медленно поднимался на нужный этаж. Наконец все мечты сбылись, слава, богатство, признание… И главное: прекрасная Масюсичка любит его. Все складывается просто идеально. Ведь он этого достоин!

Остановившись, лифт дилинькнул. Двери открылись, и Евлампий зацокал копытами по коридору, он прекрасно знал дорогу к квартире любимой. Но скоро это не понадобится, ведь они планировали пожениться и начать жить вместе, в его дворце. У них, несомненно, будут прекрасные дети…

Евлампий нажал на звонок, улыбнулся в «глазик», но никто не открыл. Он нажал еще раз, потом еще… Странно. Она говорила, что будет ждать в квартире.

Ну и ладно, у него же есть ключ. Вынув его, Евлампий открыл дверь и вошел внутрь. Масюсичка лежала на полу в луже крови! Около нее валялась «Ацкая Книга». Та самая, которую он недавно эксклюзивно подарил!

— А-а-а! — закричал Евлампий, роза упала на пол, а он подбежал к Масюсе. Приподнял ее, приложил ухо к груди, безуспешно попытался нащупать пульс. Ее тело было холодным!

— Не-е-т! — закричал он, схватил телефон и набрал номер скорой.

— Алло? Слушаю вас, — раздалось в трубке.

Черт! Но она же мертва! Лужа крови! Нож рядом! Рана на лапке! Порезала вены!

— Алло? Говорите!

Пульса нет!

Он с размаху положил трубку и бросился прочь.

Срочно в особняк! Не помня себя, наконец добрался домой и кинулся к сейфу.

— Что стряслось? — удивился сидевший в джакузи Майкл.

Евлампий молча прошмыгнул мимо, добежал до кабинета, открыл сейф и вынул контракт. После чего трясущимися лапками поджег его зажигалкой.

Бздынькс!

Он проснулся в своей квартире.

— Масюсичка! — закричал он и бросился к телефону.

Быстро набрал номер. Ну давай же! Возьми трубку!

— Алло? — раздался в трубке девичий голос.

— Масюсичка?! — тяжело дыша, радостно вскрикнул Евлампий.

— Да… Лампик? Это ты?

— Ты как?

— Неплохо.

— Точно? Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, а что случилось? Евлампий, у тебя странный голос…

Он положил трубку и обессиленно упал в кресло. Фух… это все позади… Наконец все хорошо…

Но от такого стресса у него случился нервный тик и несварение, а также некоторые другие осложнения, из-за которых он попал в больницу.

Лежа в палате, он держал во рту термометр и вспоминал Ацкого Сотону. Было ли это все на самом деле? Или Евлампий просто галлюцинировал из-за странной неизвестной болезни?

Дверь палаты открылась, и перед ним предстала Масюсичка. Все такая же прекрасная, как всегда: ухоженная розовая шерстка красиво блестела, ламинированная белая грива прелестно ниспадала с изящной шеи, стройные ножки украшенные белыми носочками…

— Лампик? Ты как? — поинтересовалась она, проходя в палату.

— Уже намного лучше, — радостно заметил он.

— Как только Майкл сказал, что ты в больнице, я сразу собралась и выехала. Вот, фруктов привезла, — она положила на тумбочку тяжелую сумку и села в кресло. — Так что случилось?

— Доктора говорят, чрезмерный стресс и перенапряжение.

— Вот как? — Масюся подняла изящные бровки. — Надо же, это все из-за работы. Я говорила, ты слишком много работаешь. Ну ничего, теперь я буду заботиться о тебе, и такого больше не произойдет.

— Правда? — обрадовался Евлампий и расплылся в блаженной улыбке.

Монах и бес

Елисей сидел в позе лотоса на коврике посреди небольшой комнатки. Сквозь закрытые жалюзи в полутьму пробивались скудные лучи утреннего солнца, а он все повторял: «Омммм!»

— Ну, чего мычим? — послышался озорной голос.

Открыв глаза, Елисей увидел морду. Морда была маленькой и торчала из-под кровати. Темно-фиолетовая кожа, свиной пятачок и крохотные рожки, выглядывающие из-под кудрявых волос, словно намекали: ничего хорошего от их обладателя не жди.

— Ты кто? — моргнул Елисей.

— Бес, — призналось существо и село, скрестив ноги.

«Все видимое есть иллюзорные проявления сансары», — всплыло из дальних закоулков памяти, и Елисей закрыл глаза, чтобы продолжить медитацию:

— Оммм…

— Который день уже сидишь, мычишь, покоя от тебя нет, — ворчливо сообщил бес.

— Оммм…

— Всю нечисть распугал, один я остался, самый стойкий.

— Оммм...

— Но почему я должен это терпеть?

— Оммм…

— И вообще, дом уже весь мхом порос, а ты все сидишь и мычишь!

— Я ищу смысл жизни, — пояснил Елисей, открыв глаза.

— И как? — поднял брови бес. — Что-то нашлось?

— Пока не очень, — вздохнул Елисей.

— Ну так иди прогуляйся или пыль хотя бы вытри, — отчеканил малыш, показав острые зубки с маленькими, но уже заметно выраженными клыками.

— Какой в этом смысл? — задумчиво протянул Елисей и, помедлив, печально добавил: — Все это суета, а жизнь проходит. Куда? Зачем?

— Что зачем? — нахмурился бес и обвил себя длинным хвостом с копьевидным концом. — Ты что, собираешься совсем мохом обрасти? Учти, домовой — мой хороший друг.

— Завтра пропылесошу, — пообещал Елисей. — А сегодня у меня пост и медитация.

— То есть весь день пьешь одну водичку и мычишь?

— Ага, — кивнул Елисей.

— Вот человеку заняться нечем.

— Да нет, — возразил Елисей, — занятий у меня много, только смысла в них нет.

— Эт как? — выгнул бровь бес.

— Сначала ходил в садик, потом в школу, институт, потом на работу… А зачем это все? Итог в любом случае один — смерть. Так какой в этом смысл?

— Ты, часом, не заболел? — прищурился бес.

— Не, — махнул рукой Елисей, — у меня просто экзистенциальный кризис.

— Экзис… чо? Слушай, знаешь что? Тебе просто развеяться надо.

— Развеивался уже, не помогло. Сначала чувствуешь влечение, краткое удовлетворение, потом пресыщение, отвращение или вообще… голова под утро болит.

— Так анальгин бы выпил, тоже мне, проблему нашел.

— Не, я не о том. Вот смотри, все люди куда-то бегут, суетятся: вот школу закончу, вот институт закончу, вот работу получу, повышение, премию… А потом, бац. Умер. Ради чего все это? Всю жизнь работать, чтобы получить как можно больше денег? Зачем?

— Не, ты точно болен, — с видом знатока заключил бес.

— Оммм… — закрыл глаза Елисей.

— Да ты посмотри на себя! С работы ушел, денег нет, семьи нет, друзей послал подальше! Ты просто чмо медитирующее. Лох.

— Пофиг. Оммм…

— На что жить будешь?

— Моих сбережений пока хватит, а дальше видно будет. Надеюсь, до того как средства закончатся, я смысл найду.

— А если не найдешь?

— Сдохну с голода. Оммм…

— Да-а, я смотрю, ты у нас трудный пациент, — упер руки в боки бес.

— Ты зато совершенно нормальный, тебе, кстати, в современном социуме жить надо, тебя там сразу за своего примут. И вообще, ты не по адресу, — заявил Елисей. — Я буддийский монах, а ты явно из христианского фольклора, в буддизме бесов нет.

— Брехня! — возразил бес. — Бесы во всех мифологиях есть!

***

Спустя много дней.

— Знаешь, что о тебе говорят? — проникновенно поинтересовался бес и, не дожидаясь ответа, сообщил: — Что ты сектант!

Елисей ничего не ответил, он только сидел в позе лотоса, медитировал и улыбался.

— А еще говорят, крышей поехал, сидишь тут целыми днями, мычишь и света белого не видишь.

Елисей продолжал медитировать и улыбаться.

— Женщина-то у тебя когда в последний раз была? Ты учти, безбабье чревато проблемами со здоровьем. Простатит там всякий.

Елисей медитировал и улыбался.

— Деньги, кстати, почти закончились.

Елисей все медитировал и улыбался.

— Гречка — тоже! Ты что жрать будешь?

Елисей… ну, в общем, вы поняли.

— Ах да, ты же у нас на одной водичке и святом духе…

***

Спустя много дней.

— Я понял! — воскликнул Елисей, открыв глаза.

— Что?! — аж подскочил бес и, беспокойно забегав по комнате, начал тараторить: — Что понял? Что? Ты просветлел?

— Нет, я понял, что был идиотом.

— О! Это просветление! — заверил бес.

— Да не, — нахмурился Елисей, — я просто нашел смысл жизни.

— Ды ты шо! — округлил глаза бес. — А ну покажи!

— Садись в позу лотоса и смотри, — хитро ухмыльнулся Елисей.

— Смысл жизни в позе лотоса? — недоверчиво сощурился бес.

— Ни в коем случае, — ответил Елисей, раскручивая ноги из падмасаны и растирая затекшие мышцы. — Смысл жизни теряют те, кто ищет счастье в личных удовольствиях, просто потому, что в них счастья нет, а значит, и смысла тоже.

— Так в чем же смысл и счастье?

— В служении людям, в том, чтобы делать счастливыми других.

— Очередная ванильная шизотерика, — поморщился бес.

— Только если не утвердиться в понимании этой простой истины. По-настоящему счастлив лишь тот, кто искренне всем сердцем стремится к служению другим.

— Как же утвердиться в понимании этого?

— Не знаю, — вздохнул Елисей. — Наверное, попытаться выработать привычку. Привычка — вторая натура. Делаешь что-то для других и утверждаешься в понимании.

— И что, ты так долго сидел в позе лотоса и мычал, чтобы понять это?

— Говорю же, я был идиотом.

— А, — протянул бес. — И что теперь? Нести добро во все щели сансары?

— Теперь уже неважно, монашество или семья, медитация или бизнес, жизнь или смерть, главное — продолжать свое служение.

***

Дорогой читатель, если после прочтения этого опуса ты спросишь меня, что я хотела сказать данным текстом, то я тебя укушу! Что хотела, то и сказала! Так что медитируй и улыбайся.

Обитель Страданий

Если Бог существует, то почему в мире столько страданий? Чтобы узнать это, Алекс приходит к Демиургу, но тот телепортирует его к черту на кулички. Как вернуться домой? Только найдя ответ самостоятельно?

1 — В гостях у Демиурга

Прекрасная дева в полупрозрачных шароварах и коротком топике танцевала посреди просторной комнаты. Музыка, лившаяся из динамиков, создавала легкую атмосферу восточной романтики. Девушка кружилась, изящно изгибаясь в такт ритму, длинные волосы изрядно растрепались, а на атласной коже выступили капельки пота.

Идеальная пластика, да и все остальное тоже: стройные бедра, пышная грудь и невероятно тонкая талия. Но это самое чрезмерное совершенство и выдавало в ней гиноида, или, как их еще называли, секс-робота. Однако Алексу больше нравилось думать о ней как о живой. Почему гиноид? Это же девушка, у нее и имя есть — Алиса.

Алекс сидел вразвалку на просторном диване с разноцветными подушками и курил кальян. Не скрывая скуки, он посматривал на танцующую Алису и думал: «Ну и что? Я это все уже видел… А может, как раньше? Уложить ее на диван, сорвать одежду…» В гиноидов встроена программа поведения, соответствующая всем знаниям человечества о сексе. Но нет, Алекс вздохнул, все это уже было, как раз недавно. Скука опять одолевала с самого утра.

Может, покушать? Он прикоснулся к очкам дополненной реальности — те услужливо открыли меню прямо поверх танцующей Алисы. Алекс ткнул в пункт «Еда» и заглянул в Избранное, потом посмотрел в Кухни мира, но никак не мог решить, что же распечатать на 3D-принтере сегодня.

Наконец он нашел блюдо, которое раньше не пробовал: «Венерианские рябчики с марсианскими ананасами под марципановым соусом». Алекс нажал «распечатать», и через несколько минут Алиса принесла поднос с приятно пахнущей горячей едой. Он ел медленно и понемногу, ведь голода не испытывал, но и потолстеть не боялся — современная медицина давно решила эту проблему с помощью генной инженерии. Дети рождались неспособными к ожирению, сколько бы калорий ни потребляли.

Дожевав кусок пурпурного ананаса, Алекс еще некоторое время ковырялся в блюде. После чего, воткнув вилку в рябчика, отодвинул тарелку. Скука не прошла. Может, пойти поплавать в бассейне или окунуться в виртуальную реальность? Сотни компьютерных игр с полным эффектом присутствия доступны абсолютно бесплатно. Да нет, ну их, опять там одно и то же...

Алекс вышел на террасу. Приятный летний бриз шевелил волосы, внизу среди пальм располагалось несколько домов, а за ними — пляж и море. На горизонте в утреннем небе все еще виднелся Сатурн и несколько лун — словно бледный водный знак на синей бумаге.

Алексу всегда нравилась экзотика. Именно поэтому, объездив половину заселенных планет, он «пустил корни» на искусственном спутнике Сатурна. Созданные людьми спутники — лучшее место для жизни, ведь гравитация на них такая же, как на Старой Земле, а климат — мягкий тропический, без сезонов дождей и природных катаклизмов.

Сев в кресло, Алекс опять включил меню дополненной реальности и выбрал «История Солнечной Системы». Пролистав немного, он открыл статью с названием «Голодные бунты на Марсе во времена второй волны колонизации». Не став читать текст, он сразу включил видеоролик.

Трущобы, бедняки и разъяренная толпа, штурмующая какое-то госучреждение. Жалкие, ни на что не способные неудачники! Алекс выключил ролик и зашел в раздел «Занимательная наука». Взгляд зацепился за заголовок «Бога не существует! Параллельные миры — фикция лженауки!» Вот так предъява! Он открыл статью.

Существование Бога или, если точнее, демиурга Бормогильда, давно доказано квази-квантовой физикой. Но правдоподобность этого открытия все еще вызывает массу вопросов. Ситуация усугубляется тем, что попасть к демиургу на аудиенцию может далеко не каждый.

Суть обличительной статьи состояла в том, что, дескать, все эти ваши штучки со стимуляцией нервной системы для попадания в параллельный мир — не что иное, как искусственно вызываемые сны, просто очень яркие. Да и вообще, как может существовать Бог, если в мире столько зла?

Да, человечество построило города на многих планетах, создало роботов, космические корабли и 3D-принтеры, победило массу болезней и замедлило старение. Но в мире все равно много страданий: войны, нищета, неизлечимые болезни, распавшиеся браки, дети-сироты, наркомания, смерть, в конце концов, в том числе и от несчастных случаев. Если Бог существует, и он добр, то почему не создал идеальный мир, в котором все счастливы? А если он создал эту обитель страданий, то разве он добрый?

Обитель страданий. Алекс выключил дополнительную реальность и вернулся в дом. Сев в позу лотоса, он надел шлем виртуальной реальности и включил режим «Поговорить с Демиургом». Через несколько секунд, мерцая индикаторами, шлем привел его нервную систему в священный транс. «Слепок» этого состояния сняли с нескольких аскетов еще пару десятилетий назад.

***

Оказавшись в другом мире, Алекс увидел, как сквозь молочно-белый туман проступила огромная фигура цвета зимнего неба. Бормогильд сидел в позе лотоса, сложив пальцы нескольких рук в джняна-мудры и, видимо, пытался медитировать. Но, почувствовав чье-то присутствие, открыл все шесть глаз и громогласно изрек:

— Ну вот, только взмедитну, как опять кого-то принесет! Не обитель богов, а проходной двор какой-то! Зря я позволил вашей цивилизации развиться настолько, что вы получили слепки сознаний тех святых!

Бормогильд раздраженно почесал шестой левой рукой разлогие рога, отчего привязанные к ним колокольчики тихо зазвенели.

— Господин демиург, — почтительно сложил руки Алекс, — не извольте гневаться, я к вам по очень важному вопросу.

— Мне уже опостылели все эти ваши глупые «очень важные вопросы!» — сообщил демиург и погладил клешнями огромный живот. — Что я могу вам втолковать, если вы не способны ничего уразуметь? Алкаешь познать истину — ступай совершай аскезы, пока вся дурь из тебя не выбьется усердием и терпеливостью! Когда-то так и делали, а сейчас что? Шляются тут все, кому не лень! — Бормогильд скрутил усики в спирали, тяжело вздохнул и, вдруг сменив гнев на милость, спокойнее произнес: — Ладно, изреки свой вопрос.

— Почему в мире столько зла?

— Потому что у вас, идиотов, есть свобода выбора, а что? — навострил все четыре уха демиург.

— Просто некоторые люди волнуются, говорят: если Бог добр, почему он не создал идеальный мир, в котором все счастливы? А если он создал эту обитель страданий, то разве он добр?

— Вот дебилы малохольные, — заключил демиург, раздраженно теребя щупальцем бороду. — Чтобы что-то получить, надо что-то отдать. Чем ты готов пожертвовать, дабы уразуметь ответ на свой вопрос?

— А разве нельзя без этого? Разве вам от меня что-то нужно?

— Мне от тебя ничего не нужно, но ты не можешь ничего получить, ничего не отдав. Таков закон. Если не готов ничего отдать, зачем пришел? — поинтересовался демиург и, расправив белоснежные крылья, опять сложил их за спиной.

— Ну почему же? — смутился Алекс. — Я готов! Правда.

— Ну, ладно, Алекс, ты сам этого хотел, — зловеще произнес Бормогильд и махнул шипастым тентаклем.

2 — Вернуться домой

Все куда-то поплыло, и через мгновение Алекс оказался посреди каменистой пустыни с редкими мертвыми деревьями, тянущими вверх искривленные сухие руки-ветви. На некоторых из них сидели стервятники. На иссушенной пустоши то тут то там проглядывали камни и колючки. Что это за место? Он огляделся. Что вообще произошло? Это все еще священный транс? Разве демиург не должен был ответить на вопрос?

Алекс пошарил по карманам: где же очки дополненной реальности? Они обычно всегда при нем. Глянул на запястье: смарт-часов тоже нет. Ну вот, теперь в интернет не выйти и спасателей не вызвать. Хотя это же священный транс? То есть его тело все еще там, в позе лотоса, с надетым на голову шлемом виртуальной реальности. Или нет? Кто же разберет, что вытворил загадочный Бормогильд… погрузил его в странный сон или телепортировал куда-то на окраину Ойкумены?

Алекс зашагал куда глаза глядят и вскоре оказался на неасфальтированной дороге. Еще через некоторое время путь вывел к странному допотопному селению: глинобитные дома с соломенными крышами, накренившийся частокол и лающие собаки.

Из дома с покосившейся крышей вышел бородатый человек в грязной одежде и прикрикнул на псов, те вмиг затихли. Слава Бормогильду, здесь обитают люди, а не инопланетяне! Надо спросить, есть ли у них интернет! Алекс бросился к незнакомцу.

— Стой, чужеземец! — крикнул бородач, выставив перед собой палку, похожую на бейсбольную биту с шипами. — Кто ты? И чего тебе надо?

— Я заблудился, мне бы интернет...

— Интер... что?

Оказалось, что здесь не то что интернета, даже слова такого не знали. Слово «город» тоже не слышали, но бородач заверил, что в двух днях пути отсюда есть еще два таких же селения. Только ходить одному опасно, потому что дикие звери и разбойники.

Какие там компьютеры, даже такого понятия, как «электричество», нет. Водопровода — тоже, только колодец и небольшая река. Хочешь помыться? В реку. И такое допотопное изобретение, как бумажные книги, не известно.

Алекс злился, право слово, ну что за мерзкий демиург? Что за глупые шуточки! Надо же такое вытворить! И сколько теперь тут торчать? Месяц? Год? Всю жизнь? Он не знал, и от этого становилось еще хуже.

— Звать-то тебя как? — поинтересовался бородач.

— Алекс.

— Алексий, — старательно выговаривая, повторил бородач. И только сейчас Алекс заметил, что говорили они на неизвестном языке, но он все понимал! — Меня Гвембешом кличут, — представился бородач. — Будь моим гостем, Алексий. Гость в дом — Бог в дом.

«Да уж, не дай Бог вам Бога в дом», — думал Алекс, переступая порог и вспоминая Бормогильда, но вслух только поблагодарил. Внутри царила затхлая полутьма, из которой взирал с десяток пар глаз. Обалдеть! Десять детей! Или одиннадцать? И когда они успели столько настрогать?

— А это жена моя, Мапута, — сообщил вошедший за ним Гвембеш, и Алекс увидел сидевшую у очага женщину преклонных лет.

Алекса усадили за грубо сколоченный деревянный стол на неудобную лавку без спинки и подлокотников. После чего подали угощение: две сухие лепешки с кружкой воды. Из одной лишь вежливости он задумчиво жевал безвкусную еду, посматривая на стайку детей, взиравших на него с большим любопытством.

Тощие, грязные и одетые в старые лохмотья малыши производили не самое приятное впечатление. Как-то муторно видеть тяжелый, не по годам взрослый взгляд у столь юных созданий. Что же худые они такие? Ручки-ножки как щепки, оттого ребята и кажутся неимоверно легкими — подует ветер, и улетят. Да нет, не улетят, тяжелый взгляд не позволит, словно чугунной гирей пригвоздит к земле. Ох уж этот взгляд больших словно налитых свинцом глаз.

Тем временем Гвембеш взялся развлекать гостя разговором. Сначала выпытывал у Алекса всё о нём, а потом все больше рассказывал о жизни деревни. Похоже, дела здесь шли из рук вон плохо. Периодические засухи портили урожай, дикие звери охотились на домашних, порой и на человека напасть не брезговали. Одним словом, дополнительные рабочие руки им бы нисколько не помешали.

Черт побери, и что теперь делать? Остаться в этой деревне или идти в другую, такую же? Опять через знойную пустыню. Ну уж нет, ну ее к черту! Алекс решил пока остаться и хотя бы осмотреться, а там уже видно будет, как дальше быть. Поселили его в общей комнате, вместе со всеми. Да, местные понятия не имели о личном пространстве.

Потянулись дни за днями, бессмысленные и одинаковые, как следы тощей козы на мокрой земле. Днем жара и тяжелая физическая работа, ночью холод, перемежающийся со сном без сновидений. О девушках и вовсе говорить не приходилось: страшные, хоть и худые. Хочешь поцеловать — женись. А то как же? Но он и не хотел. Интересно, как там Алиса?

Нет, спустя месяц-другой Алекс начал посматривать. Сначала украдкой, потом все откровеннее. Хотя смотреть особо было не на что. Разве что одна девушка выделялась: стройный стан, толстая черная коса до пояса, большие карие глаза и румянец на оливковой коже. Но больше всего Алексу нравилось, что под разукрашенной одеждой угадывались приятные девичьи округлости. Не Алиса, конечно, но он бы не отказался повалять ее где-нибудь на сеновале.

Однако местный тёмный люд понятия не имел о свободной любви и всякой там эмансипации. Вдобавок Ситана была еще и дочкой местного вождя. Так Алекс называл того грозного бородатого дядьку, правда, исключительно про себя. Местные же звали его старейшиной и быстро объяснили неместному, что к Ситане подкатывать гиблое дело. Проклятие, вот ведь средневековье! Ну и черт с этой Ситаной-сметаной!

Алекс хмуро ковырялся в подозрительной серой жиже, которую хляпнули ему в глиняную миску, и вспоминал марсианские ананасы. Жижа оказалась почти безвкусной. Неужели так сложно было добавить хотя бы соль?

«Кто не работает, тот не ест», — утверждали местные, и он со всей дури долбил мотыгой каменистую почву, время от времени смахивая со лба капли пота, а солнце палило нещадно. Мда, раньше у него были другие представления о работе.

Как же хотелось обратно, завалиться с Алисой на кровать, распечатать на 3D-принтере нормальную еду, включить очки дополненной реальности — хотя бы просто почту проверить или написать старым знакомым. Но больше всего ему, пожалуй, хотелось нормально помыться. В нормальном человеческом душе, а не в реке с мутной водой и кто знает какими паразитами.

Алекс проклинал Бормогильда, видел тяжелую жизнь местных и проклинал пуще прежнего. И как можно было додуматься создать такой ужасный мир? Алекс пытался понять, но не мог. Он раньше никогда не испытывал столько страданий, но и не знал, что был счастлив. Однако, право слово, откуда ему было знать, что он счастлив?

«Ладно, Бормогильд! Ты победил! Просто верни меня обратно, хорошо? И забудем все это. Я больше никогда тебя не побеспокою со своими глупыми вопросами!» Тщетно. Старый зануда его не слышал. Алекс совсем отчаялся. Что же делать? Как жить в этом кошмаре?

3 — Антипирамида

Заходящее солнце залило ярким багрянцем небо над горизонтом. Устав от тяжкого труда, Алекс сидел в тени большого дерева и взирал в сторону иссушенного солнцем поля. Из сухой глинистой земли торчали пожелтевшие побеги растений, напоминавших батат. Казалось, еще несколько дней, и палящее солнце погубит всходы окончательно, тем самым уничтожив и все старания людей.

И что тогда? Голод из-за прихоти природы? Здешний люд все время сражается с хаосом: распахивает поля, строит дома, собирает урожай. Столько стараний, и все только для того чтобы прокормить себя и не погибнуть. Неужели и ему придется прожить так остаток жизни? Если это и продолжение священного транса, то его тело уже наверняка нашли мертвым со шлемом виртуальной реальности на голове. За это время оно давно окочурилось.

Черт побери, но должен же быть выход! Не торчать же ему в этой дыре до смерти! А если торчать, то что? Он станет таким же, как они? Алекс глянул в сторону работавших в поле людей. Таким же дикарем, измученным тяжелым трудом, скудным рационом и бесчисленными болезнями?

— Алексий! — раздался звонкий девичий голос, и он увидел, что к нему бежит девочка лет десяти.

Конечно же, Алекс сразу узнал одну из дочерей Гвембеша, юркую и озорную Шушанику. Она подбежала ближе и что-то ему протянула.

— Что это? — поинтересовался Алекс, уставившись на лежавший в девичьей ладони камень с продетым в него длинным ремешком из черной кожи.

— Камень-хранитель, — пояснила она. — Это тебе.

— Правда? — поднял брови Алекс, принимая неожиданный подарок. Только теперь он заметил, что на плоском, почти идеально круглом камне аккуратно вырезана забавная ухмыляющаяся мордочка.

— В каждом камне живет дух Ико-ико, — пояснила Шушаника. — Если вырезать ему лицо и покормить соком златоцвета, дух Ико-ико будет хранить того, кто носит такой камень. Разве ты не знал?

— Неа, — признался он, вертя в руке забавный камушек.

— Ох, Алексий! Сколько же всего ты не знаешь! — укорила его девочка. — Скорее, повесь его на шею, — потребовала она, поспешно надевая на него каменный оберег. — Все такие носят, теперь дух Ико-ико будет хранить и тебя.

— Спасибо, — поблагодарил Алекс.

— А про богов Небесного Чертога знаешь?

— Это те, которым здесь постоянно молятся?

— Эх, Алексий, и чему только тебя мама учила? — подбоченилась Шушаника, после чего схватила его за руку и поволокла за собой. — Пойдем, я покажу.

Через несколько минут они стояли перед большим домом посреди селения.

— Храм Ишы и Мбаки, — пояснила Шушаника, держа его за руку и ведя внутрь.

Внутри царила прохлада и полутьма. Приятно холодил свежий запах благовоний от поднимавшихся из курильницы тонких струек дыма. А подняв взгляд, можно было увидеть два вырезанных из камня идола.

— Они создали мир, — продолжала просвещать Шушаника. — Иша поднял из мирового океана сушу и поместил ее на спину плывущей по волнам черепахи. А его жена Мбака заселила землю травами и зверями земными. Разве мама тебе о них не рассказывала?

Черт, да ему мама рассказывала, что земля круглая и несется вокруг солнца со скоростью одного оборота в год!

— Нет, — признался Алекс.

— Если молиться Мбаке, она даст хороший урожай, а Ише молятся ради защиты от диких животных и злых духов.

— И как? — не выдержал он. — Урожай хороший?

— Не голодаем, — пожала плечами Шушаника. — Хотя несколько лет назад была засуха, а еще раньше моровая напасть. Так мама рассказывала, сама я не застала.

Не голодают?! Алекс чуть не упал на месте. Та жалкая похлебка — это у них «не голодаем»?! То, что целыми днями приходится горбатиться в поле — значит, не голод? Засуха? Моровая напасть? То есть может быть еще хуже?

Алекс нахмурился, рука сама сжалась в кулак. Нет! С этим решительно надо что-то делать! Так дальше продолжаться не может! Шушаника рассказывала что-то еще о богах, духах и том, как все они участвовали в создании людей и их расселении по плоской земле. Но Алекс мыслями уже был далеко.

Делать! Что делать? Просвещать темный люд? Рассказать им, что земля не лежит на черепахе, что она сферическая и немного сплюснутая у полюсов и вращается вокруг своей оси со скоростью одного оборота в сутки? Ага, может, еще о том, что солнечный свет достигает земли за восемь минут и двадцать секунд? Хех, ну и зачем это землепашцам? Даже если они и поверят в такую ересь.

Нет, им нужно практическое знание, что-нибудь, что облегчит их тяжкую ношу. Соорудить какое-нибудь чудо техники. Ветряную электростанцию? Ох, ну почему он программист, а не инженер или какой-нибудь историк-реконструктор? Черт, должно же быть хоть что-то в его знаниях, способное помочь этим несчастным!

Порох! Точно! Он даже знает ингредиенты! Сера, селитра и древесный уголь. Вот только не знает, как выглядит сера с селитрой и где ее добыть в этой дыре. Эх… что ж такое-то!

— И тогда Иша убил страшного Курукаку! — увлеченно продолжала Шушаника, активно жестикулируя. — Тем самым он спас целый мир от уничтожения! Вот почему мы должны приносить на его алтарь лучшую часть урожая…

— Чтобы ее забрали жрецы, — заключил Алекс.

— Жрецы — избранники богов, — кивнула Шушаника, — посредники между богами и людьми.

Алекс тяжело вздохнул.

Вода! Им же нужна вода! К речке далековато, а из колодца много не вычерпать. Точно! Самое время строить антипирамиду! Слава конденсации!

Прибежав в сарай Гвембеша, Алекс долго там копошился, пока не нашел лопату и еще что-то вроде кирки. Взяв оба инструмента, он направился искать подходящее место, а найдя, принялся за работу.

— Что ты делаешь? — изумлялась Шушаника, наблюдая, как резво Алекс копает землю.

— Колодец.

— Но откуда ты знаешь, есть ли там вода?

— Вода будет, об этом не беспокойся, — заверил он.

На следующий день он продолжил свою затею. Приходили и другие аборигены, недоуменно наблюдали, кто-то чесал затылок, кто-то крутил у виска. Не обращая на них внимания, Алекс продолжал копать, пока не вырыл конусообразное углубление, своего рода корявенькую пирамиду наоборот со ступеньками на одной из сторон.

На следующий день он стал носить глину и «облицовывать» ею стены антипирамиды, после чего укрепил всю конструкцию гладкими камнями, добытыми из реки. В центре конструкции красовалось большое углубление — емкость для воды. И уже на следующее утро в нем виднелась мутноватая жидкость.

— Маловато, — заключил Алекс и начал носить ветки. После чего соорудил над антипирамидой что-то вроде деревянной пирамиды, на этот раз не перевернутой.

— Эх, нужна изоляция понадежнее, — сокрушался он, шагая вокруг результата своих трудов.

Местные жители поначалу странновато на него поглядывали, мол, обезумел мужик. Но когда Алекс начал каждое утро выносить из пирамиды по нескольку ведер чистой, пригодной для питья воды, стали смотреть с интересом.

— Гвембеш, смотри, — произнес Алекс, указывая на пирамиду из веток, скрепленных между собой веревками. — Сверху все надо покрыть чем-то водонепроницаемым, тогда воды будет больше. И дверку в пирамиде тоже обтянуть бы чем-то таким.

Почесав затылок, Гвембеш ушел. А через некоторое время вернулся с ведром, до краев наполненным жидкостью цвета кромешной тьмы.

— Смола, — пояснил он.

Местные жители нанесли еще больше веток, соломы и старого тряпья, стали всем этим обклеивать пирамиду, щедро смазывая смолой. Обильно просмолили и емкость для воды. Живительной влаги и правда стало больше, к тому же теперь она была намного чище. Только смола закончилась.

— Вот, — выдохнул Алекс, уперев руки в боки и все еще тяжело дыша после изнуряющей работы. — Теперь засухи не будет, — заключил он, указав на обильно просмоленный результат своего труда.

— Божественное сооружение! — сообщил один из жрецов Мбаки. Весь обвешанный разноцветными ожерельями и браслетами, он ходил вокруг пирамиды, опираясь на посох, то и дело открывал дверку и внимательно глядел внутрь. — Но откуда там берется вода?

Алекс нахмурился. В местном языке нет слова конденсация. Как объяснить, что вода, конденсируясь из воздуха, оседает на стенках пирамиды и стекает вниз? Так и сказать: все дело в перепадах температуры, днем жара, ночью холод, поэтому… Ох, и о чем он только думает?

— По милости Мбаки, — объяснил Алекс. — Это сооружение символизирует плодородное лоно богини, в котором зародились все травы и звери земные, — вспомнил он слова Шушаники.

— Откуда ты знаешь о сооружении Мбаки? — изумленно прошептал жрец, подойдя к нему поближе.

— В моем народе все знают, — пожал плечами Алекс и поймал на себе взгляд Шушаники. Та смотрела с большим интересом и уважением. Впрочем, другие аборигены тоже. Вон жрец как хмурится. Теперь только и глядеть, чтобы Алекса не сочли конкурентом в делах понимания богов.

Впрочем, чего ему опасаться? Соорудить еще несколько таких пирамид, и никакая засуха не страшна. Теперь он, должно быть, уважаемый человек, избранник Мбаки. Может, и на Ситане женится? А почему бы и нет? Не монашествовать же, в самом деле.

4 — Дыхание смерти

Сквозь маленькие окна в полутьму прорезались скудные лучи солнца, освещая грубо сколоченную мебель дома. Вот уже который день Шушаника лежала в кровати, почти не вставая. Ее смуглая кожа побледнела и цветом напоминала известь, которой здесь мазали дома изнутри. На лбу заболевшей то и дело выступали капельки пота, и обеспокоенная состоянием дочери Мапута заботливо вытирала их чистой тканью.

«Моровая напасть», — шептались люди и так же тихо говорили о том, кто еще заболел, а кого и вовсе недавно похоронили. «Болезни нам Иша за грехи послал», — утверждали жрецы, призывая паству молиться усердней и приносить больше пожертвований.

— Она выздоровеет? — поинтересовался Алекс, смотря, как тяжело дышит Шушаника. Ее глаза то и дело закатывались, и девушка бормотала что-то нечленораздельное.

Ничего не ответив, Мапута налила в глиняную кружку немного травяной настойки и, приподняв голову Шушаники, стала аккуратно вливать зелье в рот больной.

Но должен же быть какой-то метод, черт побери! Судя по всему, эта болезнь инфекционная, а значит что? Нужны антибиотики и изоляция больных от здоровых. Допустим, он сможет убедить местных переселить больных в отдельные дома, что дальше?

Тяжело вздохнув, Алекс сел на деревянную лавку и погрузился в безрадостные мысли. Он был почти уверен, что эпидемия началась из-за визита странника, пришедшего из соседней деревни всего две недели назад. И вот результат, почти половина селения заражена.

Болезнь начиналась с болей в животе, на протяжении нескольких дней жар неуклонно возрастал. Изнемогая от лихорадки, умирали почти все заразившиеся. На следующий день умерла и Шушаника.

Поглаживая висевший на шее каменный оберег, Алекс наблюдал, как ее тело закапывают за селением, рядом с несколькими свежими могилами. Здесь похороны не забирали слишком много времени. Закопав усопшую, люди с мрачными каменными лицами тихо расходились по домам.

Нет времени на скорбь и слишком длинные религиозные церемонии. Нужно обрабатывать иссушенные палящим солнцем поля, пасти тощих коз, чинить покосившийся забор. Предаваться грусти и чувству бренности бытия здесь слишком большая роскошь.

На следующий день, ковыряя мотыгой землю, Алекс вдруг ощутил сильную боль в желудке. Выронив инструмент, схватился за худой иссохший живот. Неужели и он заразился? Через некоторое время сомнений не осталось: боль все нарастала, начинался жар.

«Ну вот и все, скоро всему этому наступит конец», — думал Алекс, лежа на подстилке и корчась от сильной боли. Несмотря на все ужасы теперешней жизни, умирать отчаянно не хотелось. Но поразмыслив некоторое время, он все же поднялся и, превозмогая рези в животе, направился к выходу из деревни.

— Алексий! Куда ты? — бросила вдогонку Мапута.

— Я болен и должен уйти, чтобы не заразить вас, — слабым голосом сообщил он.

— Но там же дикие звери! Слишком опасно!

Алекс ничего не ответил, даже не обернулся. Переступив порог, он уверенно зашагал прочь. Никто не препятствовал, и это было большим облегчением. Конечно, шанс выжить имелся, от болезни умирали не все. Там, среди диких зверей, шансов нет. Но зачем рисковать другими? Они же заразятся. Гвембеш, Мапута, тощие дети — словно призраки с большими глазами. Нет, Алекс не мог подвергнуть их такому риску.

5 — Цветы Колючки

Отойдя от селения на почтительное расстояние, он устал. Боль в животе отнюдь не придавала сил. Сев на лежавший неподалеку камень, Алекс увидел странное растение с красными листьями. «Яркий цвет предупреждает о ядовитости», — вспомнил он из курса биологии. Сорвав багрянолистник, он стал жевать. Пропади все пропадом! Уж лучше так умереть, чем быть разодранным мерзкими шакалами.

Жар все усиливался, и вскоре его сморило, он лег прямо на иссушенную беспощадным солнцем землю. Сил идти больше не осталось. «Неужели вот так все и закончится?» — мелькнула мысль, и он провалился в беспамятство.

Удивительное дело, но после пробуждения боль исчезла, жар тоже прошел. Поднявшись, Алекс сосредоточенно ощупал впалый живот: никаких болезненных ощущений! Но не мог же он так быстро избавиться от смертельной хвори! От этой болезни выздоравливали постепенно, с несколькими рецидивами. И тут он понял...

Нарвав огромный букет багрянолистника, Алекс поспешил обратно. Вбежав в дом вождя, в смысле, старейшины, он рассказал о своем чудесном исцелении. Поначалу история с чудо-багрянолистником вызывала сомнения, но, испробовав его действие на одном из заболевших, все убедились в правдивости. Спустя некоторое время эпидемия закончилась.

Впервые за много месяцев, проведенных в этом мрачном мире, Алекс был по-настоящему счастлив. Он и не представлял, каково это, избавить от страданий целую деревню и снова видеть радость на лицах людей. Впервые в жизни он ощутил, что принес реальную пользу, и это наполнило смыслом его жизнь.

Подумать только, всю жизнь он искал счастье не там, и это приводило лишь к скуке и разочарованию. Разве удовлетворение собственных прихотей может сделать человека счастливым? Нет. Настоящее счастье — это отдавать счастье другим.

На волне всеобщего ликования в селении устроили пир, на котором старейшина торжественно провозгласил, что готов выдать Ситану замуж за Алексия. Новость была встречена радостными возгласами односельчан. Похоже, Алекс стал кем-то вроде национального героя.

С тех пор работы ему давали меньше и кормили лучше. Начались приготовления к свадьбе. А он все думал: если болезнь была принесена тем странником — значит, в других селениях сейчас буйствует эпидемия. Разве знают они, как избавиться от смертельной напасти? Нет, конечно.

— Это безумие! — ударил кулаком по столу Гвембеш. — Алексий! Ну куда ты пойдешь? Ты хоть ведаешь, как это опасно? К тому же старейшина разгневается...

— Не разгневается, он поймёт, со временем. А как мне остаться? Что, если там умирают люди?

— Тьфу! А здесь не люди?

— Здесь все уже здоровы, а там... целое селение может погибнуть.

— Так то там, Алексий! Опомнись! А как же мы? Ситана? Ты же ее любишь?

— Ситана очень красива, но я даже толком с нею не общался. Разве тут позволят?

— Так до свадьбы нельзя!

— Что, и поговорить?

— Ну да! — совершенно искренне заверил бородач.

Алекс вздохнул и мрачно изрек:

— Если не уйду сейчас, потом всю жизнь буду жалеть и мучиться совестью.

— А если уйдешь, погибнешь! Там шакалы, Алексий!

— Возможно, но тот странник как-то сюда дошел.

— Многие не доходят.

— И все же тот дошел, — упорствовал Алекс.

— А что, если нет там никакой болезни?

— Тогда вернусь.

А ведь старик прав, это и правда безумие. Идти неизвестно куда, неизвестно к кому, неизвестно даже, есть ли там эпидемия. Хотя в том, что она есть, Алекс почти не сомневался. И все же остаться здесь уютнее и безопаснее. Тем более что он уже так хорошо устроился. Ситана — единственный ребенок старейшины. А значит, после смерти вождя новым главой селения станет муж Ситаны.

Но сомнения владели им недолго. Не став прощаться, Алекс дождался полнолуния и покинул селение с восходом луны. Когда проснутся и хватятся, он будет уже далеко. С собой взял только мешочек с сушеным багрянолистником. А для самозащиты — длинную палицу, которую давно вытесал из дерева, и висевший на поясе обсидиановый нож, тоже изготовленный заранее.

Алекс шел, опираясь на посох, посреди пустыни, залитой сиянием полной луны, под россыпью мерцающих колючих звезд. Дорога вилась к горизонту промеж редких мертвых деревьев, а где-то там завывали шакалы.

Алекс шел всю ночь, на горизонте уже начало светлеть, одна за другой исчезали звезды. Из-за гор вынырнуло солнце и окрасило мир в багряные тона. Деревья, камни и кусты отбросили длинные тени. Он все шел, тени укорачивались, пока солнце не оказалось прямо над головой. Превозмогая боль и усталость, Алекс продолжал свой путь, тени удлинялись с другой стороны.

Несколько раз он слышал завывания шакалов, но те ни разу его не побеспокоили. Только сидящие на ветках мертвых деревьев стервятники взирали с мрачным любопытством, всем своим видом словно говоря: «Ничего, мы терпеливые, мы подождем...»

В ногах пылала боль, кожа обветрилась и обгорела на солнце. Он продолжал идти. Солнце клонилось к закату, и вот оно коснулось далеких гор на горизонте. В последних лучах светила он увидел незнакомое селение.

По прибытии первым его словом было: «Воды». После чего Алекс сначала рухнул на колени, а потом и всем телом на землю. Он пришел, он сумел... И провалился в мутное забвение…

Новое селение ничем не отличалось от предыдущего. Такие же глиняные дома с соломенными крышами, люди в убогих лохмотьях, такие же тощие дети.

Алекс показал местным, как варить зелье из багрянолистника. И через некоторое время терпкий аромат красного варева, напоминающий запах можжевельника, разносился по всему селению. Люди начали выздоравливать.

Прожив в селении несколько дней, он стал собираться в путь. Старейшина подарил ему бурдюк, наполненный водой, и дорожную сумку, доверху набитую сухими лепешками. Алекс знал, насколько тяжела жизнь у местных, и был тронут такой щедростью.

Следующее селение в двух днях пути отсюда, а значит, придется заночевать под открытым небом. Под завывания шакалов и в компании стервятников. На этот раз Алекс выдвинулся в путь рано утром.

Алекс шел от селения к селению, исцелял людей от моровой напасти и опять отправлялся в путь. Жизнь полнилась опасностями и дискомфортом, но в ней стало больше смысла. Теперь он чувствовал себя намного более счастливым, чем раньше. Домой, конечно, все еще хотелось, но тоска отошла на задний план и занимала все меньше.

Ему не повезло оказаться в этом мире? Возможно. Но эти люди живут здесь всю жизнь и страдают намного больше, чем он. Нищета, болезни, антисанитария, тяжкий труд… Алекс раньше и не представлял, насколько богатым и счастливым он был.

Он шел, измученный жаждой и палящим солнцем. Согласно заверениям людей из предыдущего селения, уже давно должно было повстречаться следующее. Селение Цветов Колючки, так они его называли. Но вокруг были только сами колючки, камни да редкие деревья. Неужели заблудился?

Солнце стояло ровно над головой, когда Алекс увидел, что к нему резвым галопом приближаются несколько шакалов. Измученный жаждой и жарой путник — плохой боец, даже если у него есть посох.

Недолго думая, он кинулся прочь и, бросив палку, стал взбираться на ближайшее дерево. Подбежавшие шакалы, возбужденно повизгивая, закружили вокруг. Задирая морды, они нюхали воздух, со свисающих языков обильно капала слюна.

Отдышавшись, Алекс оперся о ствол дерева и принялся ждать. Шакалы не собирались отказываться от добычи и, немного успокоившись, расположились в тени ветвей, время от времени посматривая на потенциальную еду.

Ну и что теперь? Алекс глянул на хищников, их было шестеро. Нет, с такой сворой ему не справиться. Значит, ждать. Но сколько? Вздохнув, он запустил руку в сумку — лепешек не осталось. Зато в бурдюке еще была вода, ровно два глотка.

Тени медленно удлинялись. Чтобы хоть чем-то занять себя, Алекс стал вспоминать прошлое. Он ходил в приличную школу на Старой Земле, в старших классах впервые влюбился, потом поступил в институт… Черт, пить-то как хочется.

В очередной раз глянув вниз, он убедился, что шакалы все еще там. Чертовы твари, они теперь на ПМЖ здесь прописались? Солнце залилось багрянцем и медленно склонилось к горизонту. Алекс умостился поудобнее и, закрыв глаза, попытался задремать.

Дрема медленно окутывала сознание. Забытье, вот что ему нужно. Просто отдохнуть от всего этого, как от страшного сна. Что, если он сейчас уснет и проснется дома, со шлемом виртуальной реальности на голове? И Алиса принесет ему вкусный завтрак, только что распечатанный на 3D-принтере…

Неожиданно его что-то больно укололо в руку. Вздрогнув, Алекс открыл глаза и в лунном свете увидел стервятника. Он сидел на той же ветке и рассматривал Алекса с большим любопытством. Еще один выпад — плотоядная птица опять его клюнула.

— Ай! Иди ты к черту! — крикнул Алекс, замахав руками.

Стервятник взмахнул крыльями и улетел. Впрочем, недалеко. Сел на соседнюю ветвь и стал терпеливо наблюдать.

— Смерти моей ждешь, тварь! — что есть мочи закричал Алекс и, отломав кусок сухой ветки, бросил в отвратительную птицу. Не долетев до стервятника, деревяшка шлепнулась на землю.

— Так ты живой? — неожиданно раздался чей-то голос, и только сейчас Алекс увидел человека, стоявшего в нескольких метрах от дерева. У незнакомца была длинная черная шевелюра, колчан стрел за спиной и одежда, не похожая на те лохмотья, которые носили здешние.

— Осторожно, там шакалы! — предупредил Алекс.

— Я их прогнал, — незнакомец указал туда, где лежали несколько мертвых хищников, утыканных стрелами. — Я думал, ты мертв. Не по-божески это, оставлять погибших на съедение падальщикам…

Алекс понимающе кивнул и стал слезать с дерева. Случайный путник увидел мертвого на дереве и, следуя своей религии или, может, правильнее сказать, зову совести, решил похоронить усопшего. Как это мило с его стороны.

— Я Амир, купец из селения Цветов Колючек, — представился чернобородый, когда Алекс спрыгнул на землю.

— Алекс, врачеватель из дальних земель.

— Врачеватель, говоришь, — задумчиво протянул Амир, почесывая густую бороду и окидывая его оценивающим взглядом. — Ну, пойдем, врачеватель, мои верблюды здесь рядом.

У Амира оказалось трое верблюдов, навьюченных большим количеством товаров, как сказал купец, приобретенных в городе. Алекс долго пил воду из бурдюка, любезно предоставленного купцом, и только после этого переспросил:

— В городе?

— Именно! — улыбнулся Амир, жестом приглашая Алекса сесть на одного из верблюдов. — Сапфир Пустыни в двух днях пути отсюда, а до моего селения — всего полдня.

В свете россыпей звезд и полной луны они ехали на верблюдах посреди бескрайней пустыни.

— Что это за город? — интересовался Алекс. — Я никогда о нем не слышал.

— Сапфир Пустыни — самый богатый город из всех известных в мире, — заверил Амир. — Его стены неприступны, войско безупречно дисциплинированно, а внутри каких только диковинок нет. Купцы со всего мира съезжаются в Сапфир Пустыни, привозя отовсюду…

— Скажи, а там знают, что такое интернет?

— Никогда о таком не слышал, — признался Амир.

Конечно, глупый вопрос, Алекс тяжело вздохнул. Неужели он никогда не вернется домой? И все же город вселял некоторую, пусть призрачную, но надежду.

— Ты можешь поспрашивать у кудесников, — предложил купец. — Каких только наук они не ведают, может, и помогут.

— Скажи, а моровая напасть там есть?

— Ну что ты, — поднял брови Амир. — Какая еще напасть, в городе лучшие врачеватели мира. Даже в моем селении ни о каких напастях и слыхом не слыхивали. А мы, знаешь ли, простые землепашцы и купцы. Выращиваем ядовитую колючку, чтобы продать в городе ее засушенные цветы.

— Зачем кому-то цветы ядовитой колючки? — удивился Алекс.

— Из них делают превосходные пряности и лекарства!

6 — Ведьмино проклятие

Опираясь на посох, Алекс стоял на вершине холма и смотрел на раскинувшийся перед ним город: светло-желтые каменные стены в лучах утреннего солнца обрели алый оттенок. За ними виднелись дома с плоскими крышами, а еще дальше — дворец с золотыми куполами. Так вот он какой, Сапфир Пустыни.

Располагавшийся на перекрестке торговых путей, Сапфир был чем-то вроде города-государства. Это в него стекались караваны со всех сторон света, привозя самые экзотические диковинки и новости. В нем проходили гладиаторские бои в огромном амфитеатре и предлагали свои услуги самые разные кудесники, маги, звездочеты, лицедеи и факиры. Может, хоть кто-то из них знает, как ему вернуться домой? А если нет, то наверняка тут хоть что-то слышали о Бормогильде.

Да, Алекс может войти в священный транс и попасть к демиургу только с помощью шлема виртуальной реальности. Но слепок «состояния сознания в священном трансе» был снят с живого подвижника. Вот такие подвижники и могут обитать в Сапфире Пустыни, ну, или около него. Или, может, в городе хоть кто-то слышал о каких-либо святых и знает, где их искать.

Алекс спустился с холма и вскоре вошел в городские врата. Облаченные в золотистые доспехи и красные плащи стражники только хмуро взглянули на еще одного странника.

Высокие дома, башни и арочные проемы после глинобитных лачуг казались вершиной цивилизации. По широким улицам между лавками с разнообразными товарами разгуливали люди в разноцветных одеждах, волы породы зебу тянули повозки, несколько раз проезжали всадники на верблюдах и лошадях.

Алекс еле успел уйти с пути слона в расписных доспехах, везущего на себе не менее роскошный хаудах, занавешенный шелковыми шторами. За слоном следовала охрана из латников с копьями и щитами.

— Эй, парень! — окликнул его кто-то.

Обернувшись, Алекс увидел вороватого вида юношу.

— Хочешь куушак? — поинтересовался пройдоха.

— Что это? — нахмурился Алекс.

— Зелье, дарующее восхитительные видения о райских гуриях…

— Нет, спасибо, — быстро отмахнулся Алекс и, помедлив, продолжил: — Где тут можно найти каких-либо кудесников или звездочетов?

— Они тут повсюду, — хмыкнул парень и скрылся в темном проеме.

Алекс шел по узкой улице, стараясь не наталкиваться на прохожих и волов с повозками. Время от времени он осматривал многоэтажные дома с яркими росписями вокруг окон и дверей. На некоторых из них, поскрипывая, качались на ветру железные вывески. Из некоторых весьма вкусно пахло, но все это было не то. Алекс искал выход из этого мира.

Изрядно устав, он остановился у лавки торговца лепешками и еще чем-то, похожим на сладости. По крайней мере, эти разноцветные кругляшки производили такое впечатление.

— Один медяк за лепешку, — сообщил торговец, заметив его заинтересованный взгляд.

В этом мире Алекс денег еще не видел и даже не знал, что здесь в ходу медяки, но все-таки как-то рефлекторно запустил руку в сумку. Там царила пустота и хлебные крошки. Сухари, выданные ему в дорогу Амиром, он съел еще вчера. И сейчас пустой желудок напоминал, что хорошо бы подкрепиться, солнце-то уже почти над головой.

— А сладости по два медяка за штуку, — добавил торговец, раскатав тесто и поместив очередную лепешку в тандыр.

Выпечка пахла так упоительно. Тяжело вздохнув, Алекс сглотнул слюну. В первом селении его кормили потому, что он работал в поле наравне со всеми. Потом потому, что лечил от моровой напасти. Никто никогда не говорил о деньгах. И как он мог так быстро забыть об этом аспекте человеческого бытия?

— Скажите, а здесь где-то можно найти работу? — поинтересовался Алекс.

— Работу? — хмыкнул торговец и как-то ласково, но в то же время насмешливо добавил: — Всю работу уже делают местные, дорогой.

Алекс брел по широкой улице, иногда останавливаясь у дудящих в дудочки заклинателей змей. После чего понуро плелся дальше.

— Поведаю судьбу, начертанную звездами! — донесся до него голос толстяка, сидевшего под навесом.

— Вы звездочет? — спросил Алекс, подойдя поближе.

— А как же! — подтвердил тот, раскатывая перед собой свиток, коих около него лежало немало. Чрезвычайная упитанность, аккуратно подстриженная бородка и тюрбан из пурпурного шелка наводили на мысль, что звездочет неплохо зарабатывает.

— А вы что-нибудь слышали о Бормогильде?

— О Бормогильде? — поднял брови толстяк. — Нет, не знаю такого. Но я могу рассказать все твое будущее всего за три серебряные монеты!

Алекс бодро зашагал прочь. Несколько раз ему на пути попадались факиры, кудесники и еще какие-то шарлатаны. Но никто из них и слыхом не слыхивал о Бормогильде, а также не знал ни о каких подвижниках.

Вконец устав, Алекс сел на деревянный ящик у края улицы. Солнце медленно клонилось к закату, а ноги гудели от боли, словно в них разогрелась жаровня. Эх, в душ бы сейчас, и рябчиков с ананасами… Да каких там рябчиков! Хоть одну лепешку бы или похлебку, такую, как готовили в первом селении.

— Эй, путник, — послышался женский голос.

Повернувшись, Алекс увидел стройную даму в длинной пестрой юбке и коротком топике из синего шелка. Распущенные, шелковистые и слегка кудрявые волосы цветом напоминали ту смолу, которой Алекс обмазывал антипирамиду в первом селении.

— Заблудился? — хмыкнула дама и насмешливо покачала головой, отчего круглые серьги качнулись, ярко блеснув в лучах заходящего солнца.

— Мне бы работу, — признался Алекс, — и поесть.

— Иди со мной, — сказала незнакомка, ее большие карие глаза блестели озорством и насмешкой, но ему было все равно. Может, хоть накормят?

Поднявшись, он молча последовал за таинственной незнакомкой. Та шла, виляя бедрами, и браслеты на руках и ногах тихо позвякивали в такт.

Остановившись у одного из домов, дама отворила старую противно скрипящую дверь и, повернувшись к Алексу, тихо сообщила:

— Меня Деворой зовут.

— Очень приятно, Алекс.

— Заходи, Алексий.

Внутри было темно и необычно пахло травами. Алекс застыл в нерешительности, ожидая, когда глаза привыкнут к полутьме.

— Ты нездешний, — сообщила Девора, и он смутно различил, как она садится за стол и придвигает к себе что-то круглое.

— Ты гадалка?

— Ты врачеватель, — серьезным тоном заявила черноволосая, пристально вглядываясь в сфероид, теперь Алекс различил в нем хрустальный шар. — Исцелял людей от моровой напасти, разве не так? — подняв на него взгляд, поинтересовалась Девора.

— Да, — кивнул Алекс, садясь на табурет напротив нее.

Гадалка довольно усмехнулась и опять уставилась в свой шар. Некоторое время она водила руками вокруг этой стеклянной штуки, после чего произнесла:

— Алексий, ты прибыл с севера и очень голоден.

Встав, она направилась в дальний угол комнаты и, пошарив там, вернулась с тарелкой, доверху наполненной круглыми сладостями.

— Угощайся, — предложила она, поставив вкусняшки перед ним, после чего налила что-то из кувшина в глиняную кружку и протянула ему.

Дважды упрашивать Алекса не пришлось. После длительного перехода и скудного питания сладкие чуть терпковатые шарики казались пищей богов. Жидкость отдавала чем-то кисловатым, но на дурманящий напиток не походила. Виноградный сок, наверное, или что-то вроде того.

— Спасибо, — набив полный рот, поблагодарил Алекс.

Девора только ухмыльнулась, сев напротив.

— Так у тебя будет для меня работа? — поинтересовался Алекс, наевшись до отвала.

— Работа? — сузила большие глаза гадалка. — Да, что-то вроде того, ты же умеешь лечить от моровой напасти. С помощью багрянолистника, разве не так?

Алекс кивнул, а дама продолжила:

— Ну так вот, в здешних краях это растение считают сорняком, никто не знает о его лечебных свойствах.

— Но ты же знаешь, — возразил Алекс.

— Я неместная! Да и вообще, я ведунья!

— Ладно, — вздохнул он. — Так что я должен сделать? Вылечить кого-то? Почему ты не можешь?

— Не спеши, — отмахнулась Девора. — Я предлагаю тебе очень выгодную сделку. Ты только представь, что если завтра все эти людишки, которые обходились с тобой так грубо, заболеют моровой напастью?

— И что? — нахмурился Алекс.

— Ты их всех вылечишь, — наклонившись к нему, прошептала Девора. — То есть мы вылечим, ведь секрет багрянолистника известен только нам. Представь, какие богатства скрываются за стенами этого города! Как думаешь, сколько мы заработаем?

— Ну, немало, — все еще хмурился Алекс, пытаясь понять, куда она клонит. — Но ведь никто не болеет.

— Это пока что! — заверила Девора. — Но скоро заболеют!

— Ты это в своем шаре увидела?

— Что, если мы им поможем?

— Ну уж нет… — вздохнул Алекс, готовый подняться и уйти.

— Да подожди ты! — остановила его Девора. — Что ты будешь делать в этой обители человеческих пороков без денег и работы? Подумай, Алексий! Тебя ждет голодная смерть на помойке! А я предлагаю выгодную сделку! Всего-то и надо, что выбросить содержимое одного горшочка в колодец!

— В колодец? — поднял брови Алекс. — Ну и что же ты сама этого не сделала?

— Потому что меня здесь считают ведьмой! А из-за глупых законов этого города ведьмам запрещено подходить к источникам воды!

— Значит, не зря запретили, — заключил Алекс.

— Не зря? — возмутилась Девора. — Мне теперь даже воду приходится покупать по медяку за ведро! Это просто грабеж средь бела дня! А ведь еще и подати платить надо! Представь, сколько они сдирают с бедной ведуньи! Разве мы не имеем права на то же самое?

— Люди пострадают.

— Не успеют! Мы их вылечим. Они нам еще благодарны будут!

— Кто-то может и умереть, — задумчиво продолжал Алекс. — Например, пожилые.

— Ой, да пожилым и так недолго осталось! — заверила Девора. — На все воля Ишы. Ты, главное, возьми вот этот горшочек, — она поставила на стол глиняное изделие с крышкой. — И высыпь его содержимое в колодец, что на главной площади.

— И не подумаю, — тихо возразил Алекс, попытавшись встать.

Но Девора схватила его за руку и зашипела словно дикая кошка:

— Порошок из багрянолистника у меня уже заготовлен, никто даже не узнает, чем мы их исцеляем! Скажем, тайная смесь, секрет, которой достался нам от предков, завещавших никому его не открывать! Заживем как падишахи! И почитать нас будут как спасителей города! Или ты хочешь сдохнуть с голоду?

— Девора, я, конечно, благодарен тебе за теплый прием и угощения…

— Нет, Алексий! Ты подумай!

— Почему ты не наняла для этой работы какого-нибудь бедняка?

— Местных нанимать слишком опасно, им поверят, если те решат меня сдать. А вот чужестранцу — нет! Так что даже не думай!

— Я и не думал, — признался Алекс. — Но разве я здесь единственный чужестранец?

— Нет, нездешних тут много, но все они богатые купцы, бедняки редко выдерживают длительный переход через пустыню.

Алекс вздохнул, ну да, одежда на нем небогатая, на купца не похож. Тем временем Девора продолжала:

— Ты хоть понимаешь, что тебя ждет, если откажешься? Хочешь милостыню просить? Попрошайничать сюда пришел?

— Ладно, давай свой горшочек, — вздохнул Алекс и, приняв глиняное вместилище смерти, быстро направился прочь.

Догорел закат, редкие звезды уже появились на небосклоне, город продолжал жить размеренной многолюдной жизнью. Местные жители занимались своими делами, пекли лепешки, торговали разнообразной снедью, общались… Алекс решительно шагал вперед.

А что, если она права? Ну что им всем станется? Может, никто и умереть не успеет? Ну подумаешь, поболеют немного, но ведь выздоровеют! И тогда… Алекс поднял взор на богато разукрашенные дома. Имеет же он право на счастье, черт побери! Если не дома, то хоть в этом мире. Ну, хоть немного…

Хоть немного счастья. Он шел сквозь толпу, ловко лавируя промеж людей и повозок, запряженных волами породы зебу. Разве он не имеет права на то, чтобы быть счастливым? В конце концов, все эти люди тоже желают только одного: быть счастливыми.

А став богатым, он сможет сделать что-нибудь хорошее для них. Ну, там, заняться благотворительностью, отдавать какую-то часть прибыли бедным или на развитие науки. Да, этому миру очень нужна наука, медицина там всякая. Он же хороший человек в конце концов. И для этого всего нужно всего-то… такая малость…

Нет! Господи! Алекс резко остановился. О чем он только думает! Что за бред?! Какая-то ведьма предложила тебе сделку, и ты так легко повелся?! Что дальше? Продашь душу? Господи, это же такая низость. Подумать только, все эти люди. Они ведь будут страдать… Просто потому что тебе захотелось хорошей жизни. Разве имеешь ты право подвергать их таким страданиям ради собственного счастья?

Собственного счастья? Да они еще благодарить тебя будут! Ты поднимешь науку! Медицину! Это будет исторический прорыв! А если ради этого и погибнет кто-то, а кто-то другой поболеет немного, то что? Разве оно того не стоит?

Сжимая чертов горшочек, он шагал все дальше, заходя в глубь города. Где находилась главная площадь, он знал, тут ее, наверное, все знали. Все дороги от ворот вели прямо к ней.

А что, если эпидемия охватит весь город и выйдет из-под контроля? Появится новый штамм возбудителя, против которого багрянолистник бессилен? А ведь такое вполне может быть.

Наконец он оказался посреди главной площади, и вот перед ним тот самый колодец, а над головой уже начали появляться острые звезды. Дыхание стало тяжелым, сердце бешено колотилось, и рубашка из грубой ткани опять липла к телу, хотя полуденная жара давно спала. Что же ему делать? Как поступить правильнее?

— Мама, а если Бог существует, то почему в мире столько зла? — послышался детский голос.

Обернувшись, Алекс увидел женщину с ребенком.

— Потому что все в наших руках, сынок, — ответила она и повела чадо прочь.

Все в наших руках. Опустив взгляд, Алекс взглянул на глиняный горшочек. Он сжимал его так, что костяшки побелели. Все в наших руках…

Алекс направился прочь, опять прошагал немалое расстояние по улицам города и вышел за ворота. Подняв ближайшую сухую ветку, он стал рыть рыхлую землю, помогая себе ладонями. После чего положил горшочек в яму, но этого показалось мало, и он бросил сверху тяжелый камень. Услышав, как разбилась обожженная глина, Алекс засыпал все это землей.

— Ну вот и все, — тихо выдохнул он, утрамбовывая землю ногами.

— Нет, не все! — раздался голос Деворы из-за спины.

Обернувшись, Алекс увидел разъяренную женщину, ее глаза метали молнии, а растрепанные черные волосы придавали сходства с Медузой Горгоной.

— Ты предал меня, Алексий! — указала она на него пальцем, и Алекс рефлекторно отшатнулся. Подойдя ближе, «Горгона» продолжила: — Ты, жалкий червь! Посмел предать меня! Потомственную ведунью! Дочь древнего рода великих магов! Так будь же ты проклят! Я проклинаю тебя тяжкой болезнью! От которой ты сдохнешь, как собака!

Она бросила в него чем-то. Алекс не успел увидеть, что это. Ударившись о грудь, оно тут же разлетелось на миллионы осколков и пыль. Туча пыли! Алекс закашлялся. Резкий неприятный запах врезался в ноздри. На миг стало дурно, глаза заслезились. Выбежав из облака отравы, он неистово тер глаза, и, когда наконец открыл их, Деворы уже не было.

7 — Учитель Мельхиор

Мир рушится в бездну. Нестерпимая боль во всем теле, тьма вокруг и багряные сполохи. Клыкасто ухмыляющиеся морды из мрака, полчища насекомых, так и норовящих забраться всюду, куда только может залезть маленькое хитиновое тельце с мерзкими шустрыми лапками.

Алекс пытается отбиваться, в кровь расчесывает зудящие нарывы на теле. Тьма опять раскрывает зубастые челюсти, дыша на него хищным зловонием, сил сражаться больше нет.

Тьма отступает… Что это? Как он здесь оказался? Горы мусора, руки в кровоточащих язвах, и жажда… Нестерпимая жажда. Помимо воды, все, чего хочется, — это смерть, чтобы больше никогда не испытывать эту боль.

Сил подняться нет. Остается только провалиться в темную бездну. И разверзнутая пасть беспамятства совсем рядом, готовая поглотить его полностью, вместе со всеми воспоминаниями и стремлениями.

Всполох света, и смутно знакомые пейзажи, какие-то люди, словно в страшном водовороте. Сатурн в небе. Он опять на искусственном спутнике? Танцующая женщина в красных полупрозрачных одеждах.

— Алиса? — попытался позвать он, но из пересохшей глотки вырвался только хрип и кашель.

Женщина приблизилась. Неожиданно Алекс понял, что лежит, а она склоняется над ним. Вот ее прекрасные карие глаза.

— Алиса! — громче позвал он.

— Не кричите, — послышался чей-то голос, чужой, незнакомый. — Я Юханна, а не Алиса. Вот, выпейте еще отвара.

Холодная горьковатая жидкость полилась в рот. Пить! Наконец! Как он хотел пить! Живительная прохлада разлилась по телу, и в голове немного прояснилось.

Он лежал на кушетке, на руках белели аккуратно наложенные бинты, шел резкий запах чего-то терпкого. Это от рук. Точно, они чем-то смазаны и забинтованы, как и почти все тело. Ну вот, теперь он похож на мумию.

— Где я?

— В лечебнице Мельхиора, — ответила сидевшая рядом смуглая женщина в белых одеждах. — Я сестра милосердия Юханна.

Алекс оглянулся, в просторной комнате он был не один. По обе стороны располагались ряды кроватей, на которых лежали такие же несчастные. Между рядов медленно шли двое, посматривая в развернутый свиток.

— А этот? — спросил один, кивнув на Алекса.

— Еще один пораженный темной гнилицей, — ответил второй, читая свиток. — Судя по всему, чужестранец. Нашли на городской свалке, у него уже начиналась лихорадка с бредом и галлюцинациями.

Тут же вспомнив водоворот образов с хищными мордами и насекомыми, Алекс нахмурился. Темная гнилица? Он еще раз взглянул на забинтованные руки, пошевелил пальцем, это отдалось колющей болью в ладони.

— Ну, как он теперь? — поинтересовался один из, судя по всему, докторов, обращаясь к сестре милосердия.

— Уже намного лучше, — ответила Юханна. — Пришел в себя, по крайней мере, больше не пытается меня укусить.

— Укусить? — непроизвольно вырвалось у Алекса.

А один из докторов подошел ближе и сел рядом с его кроватью:

— Вы неместный?

— Да, — кивнул Алекс.

— Зачем прибыли в наш город?

Алекс вздохнул, он даже не понимал до конца, зачем явился в этот мир, откуда ему знать, зачем он притащился в город?

— Я врачеватель, — наконец ответил он.

— Правда? — поднял брови доктор, задумчиво почесывая седую бороду.

Неожиданно воспоминания один за другим вспыхнули в сознании. Прибытие в город, людные улицы, Девора, вкусные сладости… Девора! Ее проклятие! Это ее проклятие! Точно. Она бросила в него что-то. В том порошке явно был инфекционный агент…

— Вы должны знать, — сообщил Алекс, тяжело дыша. — От моровой напасти помогает багрянолистник, его отвар…

— Конечно же, я знаю! — заверил седобородый. — Не будь я Мельхиор.

— Правда? — удивился Алекс. — Девора сказала, здесь не знают…

— Ну что вы, юноша! Это средство давно известно.

Значит, Девора ошиблась. Если бы он бросил ту отраву в колодец… Никакого богатства и почета они бы не получили. Или она просто лгала? А в том горшочке был возбудитель какой-то другой болезни, и вот от нее лекарство имелось только у ведьмы.

Наверняка она просто обыкновенная шарлатанка, как и большинство гадалок. А о том, что он лечил людей баграянолистником, узнала, почуяв характерный запах, исходивший от его сумки.

Вот так вот, с помощью обыкновенной наблюдательности и смекалки можно выдавать себя за ведунью и еще черт знает кого. Алекс глубоко вздохнул и рассказал Мельхиору обо всем, что с ним приключилось, начиная с его прибытия в самое первое селение.

Мельхиор удивленно поинтересовался, как же Алекс отважился на такое опасное путешествие без оружия и знания местности. А когда узнал, что все это ради того, чтобы избавить людей от моровой напасти, во взгляде старика появилось уважение. Кроме того, он сообщил, что обязательно организует строительство нескольких антипирамид, ведь в городе тоже не хватает воды.

Лечебница Мельхиора была одной из лучших во всем Сапфире Пустыни. Тут же при ней располагалась академия врачевателей. Со всех городов мира съезжались отпрыски богатых семей, чтобы учиться у местного светила медицины.

Немного оклемавшись, Алекс остался в качестве ученика и дешевой рабочей силы. Поселили его в тесной комнатушке с крохотным окошком, жесткой койкой и маленьким столиком. Но после тяжелого пути через пустыню и житья в лачугах, он был несказанно рад такой роскоши. По крайней мере, теперь у него было хоть какое-то личное пространство, а главное — возможность учиться, чтобы приносить пользу.

Принести пользу, сделать так, чтобы страданий в мире стало меньше. Как его это вдохновляло! Только это и привносило смысл в жизнь и придавало сил жить дальше. И как же прекрасно, что теперь он был среди таких же, как он, стремящихся к тому же. Здесь он нашел поддержку и понимание, учителя и новых друзей.

Единственное, что смущало, — это некоторые методы лечения. Целебные травы ладно, многие из них и правда обладали полезными свойствами. Но лечение сифилиса ртутью? Он, конечно, не химик, но насколько помнил, ртуть крайне токсичное вещество. А табачные клизмы против расстройств пищеварения? Опиум в качестве обезболивающего, козий жир от зубной боли, трепанация против головной и кровопускания по любому поводу. Читая свитки с описанием таких методов, он то и дело хватался за голову.

Нет, с этим решительно надо что-то делать. Он пытался говорить с Мельхиором, но тот только качал головой, утверждая, что так учили великие до него. И вообще, кто мы такие, чтобы идти против традиций? Алекс тяжело вздыхал и лелеял надежду исправить ситуацию в будущем, ведь, стань он авторитетом в местной науке, к его мнению начнут прислушиваться.

8 — Свидание со Смертью

Утром Алекс, как обычно, разносил лекарства больным, читая со свитка, что, кому и в каких дозах прописано. До слуха донесся преисполненный боли приглушенный стон, и Алекс, дав больному очередной отвар, направился на звук.

Заглянув в приоткрытую дверь, он увидел лежавшего на койке человека, сплошь покрытого темными волдырями. Вокруг него суетились врачи, вскрывая волдыри и выпуская из них гной.

— Что это? — удивился Алекс.

— Бубонная чума, — ответила Юханна, ассистирующая врачам.

Бубонная чума. Что он о ней знал? Несколько эпидемий чумы выкосили половину Европы во времена средневековья. Чума разносилась блохами, которые, в свою очередь, распространялись, паразитируя на крысах.

На следующий день больных чумой стало больше. Еще спустя несколько дней они заполнили половину коек в отдельной комнате. Хорошо еще, местные додумались разместить чумных отдельно от других пациентов.

— Говорю вам, все дело в блохах, которых разносят крысы! Когда блоха кусает, из ее организма в человека попадает… — Алекс запнулся, черт, как же это сказать? В местном языке нет слова «микроб». Здесь считают, что всему виной зловредные миазмы.

— Что попадает? — хмурился Мельхиор.

— Маленькое невидимое животное, вызывающее чуму.

— Святые боги! Какой вздор! — воскликнул учитель.

— Но это так! Городу нужны кошки!

— Зачем?

— Они будут ловить крыс. Меньше крыс — меньше блох.

— Но кошки тоже разносят блох, — возразил Мельхиор. — Кроме того, начни мы ратоборствовать за кошек, Церковь Двенадцати и вовсе объявит нас еретиками. На нас и так косо смотрят из-за того, что мы вскрываем трупы ради изучения анатомии. А тут еще и кошки…

— Но что же тогда? Крысиный яд?

— Как вариант, но не думаю, что это сильно поможет тем, кто уже заразился. И вообще, юноша, вы бы делом занялись, вместо того чтобы распространять всякое мракобесие, вроде этого вашего учения про маленьких невидимых животных. Здесь вам не темная деревня, а один из величайших центров науки и цивилизации. В наш просвещенный век табачных клизм и развитой алхимии нет места всяким суевериям! — сказав так, Мельхиор удалился по делам, оставив Алекса в полном недоумении и растерянности.

Несколько раз Алекс ассистировал во время вскрытия волдырей, которые здесь называли бубонами. Но больных становилось все больше, а многие из прошедших через эту болезненную процедуру, все равно умирали.

Черт, он же точно помнил, что в его мире человечество давно победило бубонную чуму. Но как? Он не знал. Он же не доктор и не историк. Наверняка, все дело в антибиотиках. Точно, надо бы как-то их изобрести. Но как? Этого он тоже не знал, а больных становилось все больше.

Вскоре чумные заполнили почти всю лечебницу, и всех, кто участвовал в уходе за пациентами, заставляли натираться зловонным чесночным маслом и есть мерзкий чеснок чуть ли не пачками. На истощенных лицах врачей читалась безнадежная обреченность и какая-то запредельная решимость. В лицах же больных ничего, кроме боли и страдания, не отражалось.

— Что вы здесь делаете, святой человек? — обратился Мельхиор к вошедшему в просторную палату жрецу. О том, что это именно жрец, Алекс догадался сразу по длинной вышитой золотыми нитями белой тоге, высокому головному убору и посоху со священными письменами.

— Болезни нам боги за грехи послали, — смотря куда-то вдаль, высокопарно заметил жрец. — Сейчас весь город охвачен чумой, и ваша наука бессильна. Я здесь, чтобы исцелять больных божьим словом и святой водой.

— Это очень опасно! — заверил Мельхиор. — Вы можете заразиться!

— Вы же не заражаетесь, — возразил жрец.

— Мы едим чеснок и каждый день обильно умащиваем свои тела чесночным маслом.

— Тела! — воскликнул жрец, воздев руки. — Тело есть обитель греха! Помолимся же, братья и сестры! — обратился он к лежавшим больным на многочисленных койках.

Вскоре по всей лечебнице раздавались молитвы, а жрец прохаживался промеж коек и обильно кропил лежавших святой водой. Через несколько дней с большим количеством бубонов на худом теле слег и он. Безуспешно пытались лекари спасти его вскрытием волдырей, несчастный скончался на следующее утро.

Вечером, когда все разошлись на отдых, Алекс пробрался в лабораторию с ретортами и прочими алхимическими принадлежностями. Здесь он раскрыл маленькую коробочку, в которую собрал гной из бубонов одного пациента и, распределив эту неприятную субстанцию по пробиркам, стал капать в каждую из них экстракты разных растений.

Тщательно подписав каждую пробирку названием того растения, экстракт которого на ней использовал, Алекс сел в кресло, чтобы отдохнуть. Но как же знать, какой из экстрактов подействует? Разве что заразить гноем крыс. Они же болеют бубонной чумой? Или они только бактерионосители? Черт, он не помнил точно. Да и не факт, что от чумы поможет именно антибиотик из растения — что, если его и вовсе синтезировали из неорганических веществ? Боги! Ну почему он не химик?!

— Так, маленькие невидимые животные, говоришь, — неожиданно раздался за спиной голос Мельхиора.

Подскочив от неожиданности, Алекс резко обернулся.

— Учитель? Вы меня напугали.

— Извини, — сказал старик, проходя в глубь комнаты и рассматривая разложенные на столе пробирки. — Ты говорил, что прибыл из дальних земель. Что это за земли?

— Здесь о них ничего не знают, — заверил Алекс.

— Антипирамиды, построенные по твоим схемам, каждый день дают людям воду, хотя никто не понимает, откуда она берется. Это какая-то магия?

— Разве в наш просвещенный век табачных клизм и развитой алхимии есть место магии? — не удержался Алекс.

— Я просто подумал, что, если эти твои маленькие невидимые животные не пустое суеверие. Антипирамиды же работают, хотя никто не понимает как.

— Разумно, — кивнул Алекс.

— Что ты здесь делаешь?

— Пытаюсь найти лекарство.

— Похвально, — одобрил Мельхиор. — Знаешь, если чуму и правда распространяют блохи, как ты говорил, то от них есть одно средство.

— Правда? — аж подскочил Алекс. — Что же вы молчали?

— Мазь на горных травах, довольно дорогая, — проигнорировал вопрос Мельхиор. — Но если это и правда поможет, я могу наладить поставку этих трав и распространение мази среди населения.

— Обязательно поможет! — заверил Алекс.

На следующий день он держал маленькую деревянную коробочку цилиндрической формы. «Экстрактум гербалес монтане», — прочитал он на этикетке иноземные слова. Так вот оно какое, спасение от чумы. Аккуратно открутив крышку, он увидел мазь приятного кремового цвета, воздух наполнился свежим запахом трав.

Неожиданно в боку появился зуд, Алекс почесал подмышку и к своему ужасу нащупал там припухлость! Внутри похолодело. Коробочка с мазью выпала из руки, звякнув о пол, закатилась в дальний угол. Резко сняв сорочку, Алекс осмотрел подмышку — на ней темнели волдыри.

9 — Слово Демиурга

Смерть выглядела так, как он ее и представлял: облаченный в черное скелет с косой в костлявой руке. Она стояла посреди просторной палаты с больными на койках, из-под ее капюшона скалился череп и чувствовался холодный взгляд разумного существа.

— Почему? — спросил Алекс. — Почему ты так жестока?

— Разве ты не знаешь, что такое справедливость? — прошелестел ее ледяной голос. — Разве ты не понимаешь, что такое карма? Закон причины и следствий. Разве ты думаешь, что в мире есть что-либо случайное или несправедливое?

— Это жестоко! — упорствовал он.

— А что, если справедливо? Ты же не знаешь, что все эти люди делали в прошлых жизнях, так почему пытаешься воспрепятствовать справедливости? Они должны получить свой кармический урок.

— Ты просто зло! — возразил Алекс.

— Ты пытаешься спасти их тела, а судьба спасает их души. Так кто же зло?

— Я не понимаю, — нахмурился Алекс.

— Деградируя, живое существо ничего себе не оставляет, кроме страданий. Из-за собственного невежества оно может развиваться, только пройдя через страдания. Тело — преходящее, душа — вечная. Что есть разрушение тела в сравнении с разрушением души? Какой смысл лечить тело, оставляя без внимания душу? Ведь в ней и кроется корень всех болезней.

— Корень болезней в невежестве! В мракобесии! В лечении поноса табачной клизмой! — возразил Алекс.

— Несомненно, — кивнула Смерть. — Невежество — корень всех страданий. Какой смысл в том, что ты делаешь?

— Смысл в избавлении людей от страданий!

— Что, если им необходимо пройти через страдания, чтобы развиваться дальше? Откуда тебе знать, что им нужно для развития?

— Развиваться можно и без страданий! — возразил Алекс. — И я сделаю все возможное, чтобы помочь людям в этом!

— Ты?! — Смерть засмеялась. — Ты? Посмотри на себя! — она указала костлявой рукой куда-то в сторону, и, обернувшись, Алекс увидел себя!

Он лежал на одной из коек, сплошь покрытый волдырями, а суетящиеся вокруг врачи вскрывали бубоны и выпускали гной.

— Неужели и он тоже умрет? — послышался тихий голос Юханны, ассистирующей докторам. Подав очередной инструмент, девушка промокнула платком мокрые глаза.

— Мы не должны терять надежду, — ответил один из врачей.

— Но он до сих пор не приходил в себя! — возразила девушка.

О нет! Он не может просто взять и умереть! Что же тогда будет со всеми этими людьми?! Кто найдет лекарство от чумы? А как же его эксперименты?! Боги! Он бы многое отдал, лишь бы оказаться сейчас живым и здоровым!

Неожиданно все поплыло в сторону и заволоклось белым туманом, сквозь который проступила знакомая фигура цвета горных незабудок.

— Бормогильд! — воскликнул Алекс, узнав старого знакомого.

— Именно, — кивнул демиург, и колокольчики, привязанные к его рогам, тихо зазвенели. — Смотри, Алекс, в обоих мирах ты находишься на грани смерти. В одном — умираешь от чумы, в другом — со шлемом виртуальной реальности на голове. В каком из миров ты предпочтешь умереть?

— Умерев в одном, я буду жить в другом?

— Именно! Так в каком ты хотел бы умереть?

Алекс некоторое время медлил, после чего тихо произнес:

— Там, где со шлемом.

— Но почему? — поднял усики Бормогильд. — Ты же так хотел вернуться домой!

— Да, — вздохнул Алекс. — Но какой от меня толк в мире, где и так все хорошо? Польза, которую я могу принести в мире чумы, несоизмеримо больше пользы в мире изобилия и счастья.

— Прекрасно, Алекс, наконец ты получил ответ на свой вопрос. Ты отправишься в мир с чумой. Я тобой очень доволен, поэтому вот мое благословение. Отныне имплант в твоем мозгу содержит все знания по медицине того мира, который ты покинул.

Гибнущее Дерево

Пробиваясь сквозь жалюзи, свет полуденного солнца заливал аудиторию. Мои однокурсники сидели полукругом, ожидая начала занятия. Спустя несколько минут вошел преподаватель психологии и поставил перед нами картину.

— Если бы вы были чем-то, изображенным на этом полотне, то чем? — спросил он, поправив очки.

Все молча воззрились на небольшой деревянный домик, вечернее небо и голое черное дерево со скрюченными ветвями.

— Кошмар, — нарушила тишину хрупкая большеглазая студентка по имени Алисия. — Какая депрессивная картина, просто ужас и мрак: покосившийся полуразрушенный дом, осень, закат, еще и черное дерево... Оно же умирает. Я просто впадаю в депрессию, когда вижу все это. Гибнущее дерево... Да его же со дня на день срубят! Будь я таким деревом, я бы из последних сил распускала хоть какие-то цветочки, лишь бы меня не погубили.

Алисия судорожно поправила крашеные в розовый волосы и заморгала. Ее серо-голубые глаза были невероятно красивыми, но почти всегда при взгляде в них возникало ощущение беспросветной трагичности, словно она недавно плакала.

— Ну, может, оно еще распустит цветочки? — предположил один из студентов, и его стали наперебой поддерживать. Мол, да, все будет хорошо, надо только поднапрячься и распустить цветочки.

— Нет, — драматично вздохнула Алисия. — Это просто кошмар, ну как можно было нарисовать такую депрессивную картину? Гибнущее дерево, вы только посмотрите, оно занимает большую часть полотна, это просто олицетворение унылости и обреченности. Его же если не сегодня, так завтра срубят к чертям собачьим.

Я внимательнее рассмотрела картину. Дерево было нарисовано очень красиво, мазки тонкие и аккуратные, яркий контраст черных ветвей с закатным небом и неподражаемая игра светотени по всему полотну.

— Срубят, и что? — поинтересовалась я. — Его распилят на дрова, которые согреют людей холодной зимой. Будь я таким деревом, была бы рада, что смогу послужить человечеству хоть так.

— Согрев их холодными зимними вечерами? — почему-то лукаво улыбаясь, поинтересовался один из студентов.

— Почему бы и нет? — нахмурилась я. — Сейчас гибнущее дерево просто стоит, не принося никакой пользы, а если срубят — оно хоть как-то послужит окружающим. Разве это не прекрасно? Не вижу тут ничего депрессивного.

Потом другие студенты еще что-то говорили о дереве, а я сидела, пораженная одной мыслью. Если бы Алисия не сказала, что эта картина депрессивная, я бы никогда не узнала, что ее вообще можно так воспринимать.

Дерево-то одно, но какая разница восприятия! Похоже, у каждого собственное гибнущее дерево. У Алисии оно несчастно, потому что сосредоточено на личном счастье. Мое же счастливо, поскольку испытывает удовлетворение от служения окружающим. Хотя мне еще предстоит утвердиться в понимании того, что единственный путь к истинному счастью — это служение миру.

У каждого из нас свое гибнущее дерево, ведь с каждой секундой мы все ближе к смерти, просто воспринимаем это по-разному.

А ваше гибнущее дерево — какое оно?

Опасный Хищник

Темный колодец тянулся длинным каменистым тоннелем вверх, в круглом проеме над головой светлело звездное небо. Я держалась за выступающие камни и пыталась не упасть в пучину мрака и неизвестности. Кто знает, какая там глубина? Если сорвусь — разобьюсь насмерть или только покалечусь и буду умирать на дне медленно и мучительно?

Подтянувшись в очередной раз, я ухватилась за камень чуть повыше и нащупала ногой выемку над предыдущей. Круглый проем с ночным небом приближался медленно, но уверенно. Неожиданно на фоне мерцающих звезд появился силуэт морды с оттопыренными ушами и хищными угольками глаз.

Волк!

Нога подвернулась, и я чуть не сорвалась. В руках вспыхнула боль, и камни под пальцами показались ужасно скользкими. Я судорожно нащупала стопой новую щель между камнями и попыталась занять более устойчивое положение, что на отвесной стене было весьма непросто. Мышцы горели болью, в висках оглушительно стучало.

Сверху послышался протяжный вой.

У меня два варианта: выползти наверх, и тогда меня сожрет волк, или спуститься вниз — и что? Ждать, пока хищник уйдет? Сколько? День? Два? После длительного ожидания без воды и еды тело ослабнет. Не факт, что потом я смогу выбраться.

Я посмотрела вниз — кромешная тьма дохнула в лицо зловещим холодом. Наверняка там вода. Тогда я утону. Как-то доводилось слышать, что утопление считается одним из самых болезненных видов умерщвления. Не хотелось бы проверять.

Вой повторился громче.

Наверное, волк собирает своих. На трапезу. Я перевела дыхание и попыталась ухватиться покрепче. По перемотанным бинтами кистям стекала грязная вода вперемешку с кровью из мелких порезов. На пути попадались острые камни.

Значит, либо вниз, либо наверх. Оставаться на месте нельзя, мышцы уже ныли от боли, через некоторое время усталость возьмет свое, и я сорвусь.

Тогда уж лучше спуститься и... утонуть? Или все-таки наверх? В любом случае смерть неизбежна. Мда уж, нерадужные перспективы. По лбу катился пот, слепил глаза, тонкими струйками стекал по щекам, мокрые волосы липли к лицу и шее.

Выхода нет.

Освещенный равнодушными звездами путь из мокрых камней казался непреодолимым. Что ж, пусть выхода нет. В любом случае предстоит умереть. Если и хватит сил, чтобы выползти из колодца, то на сражение с волками — уже вряд ли.

Если упаду — колодец осквернится, люди больше не смогут пить из него. Даже если труп достанут, кто знает, сколько еще в воде будут оставаться трупные токсины, опасные микробы, да и энергетика не очень.

А если наверх? Стать добычей волка. Тогда моя смерть принесет пользу хотя бы одному существу. Животное, по крайней мере, утолит голод, а колодец не будет отравлен.

Ощутив прилив сил, я рывком подтянулась. Остаток пути не был очень тяжелым, и через несколько минут я ухватилась за край колодца. Он оказался невысоким, земля совсем рядом. Я была несказанно рада, когда уткнулась лицом в сухую песчаную почву.

Кое-как отползла подальше и, прислонившись спиной к большому камню, оглянулась. Камни, песок, жесткая, словно иссохшая растительность — в основном, кусты и редкие деревья. Колодец казался чем-то инородным и необычным посреди залитой лунным светом степи.

В тени дерева стоял волк, а в моем теле пульсировала огненная боль и смертельная усталость. Хотелось только закрыть глаза и забыться. Ну, чего уставился? Иди сюда... Иди кушать...

Словно услышав мысленный призыв, животное направилось ко мне, вышло из тени. Это оказалась собака. Овчарка, наверное. Я не разбираюсь. Она подошла вплотную, большая мохнатая морда приблизилась к моему лицу. Какое, однако, горячее дыхание.

Собака завиляла хвостом, лизнула меня в щеку, и я проснулась.

В тот миг я познала, какую силу, свободу и счастье обретает человек, отказавшийся от собственных интересов ради интересов других. Пусть моими страданиями освободятся от страданий все живые существа.

Зачем?

Царство Свапнакшетра процветает, но однажды к царю во сне приходит бог справедливости и сообщает, что следующие семь лет его народ будет страдать от голода, эпидемий и нищеты. Сможет ли царь Карунамай защитить свой народ?

1 — Бог Справедливости

И воин сходит в ад, сущий ад.

Но ни шагу назад.

© Ария «Баллада о древнерусском воине»

Лучезарный Сурьядев уже направил колесницу к горизонту и окрасил небо в кровавые тона, бросая косые лучи на лесостепь за городской стеной. Я сразу понял, что это сон, поэтому и спрыгнул со стены в сторону заката. Летел недолго, приземлился на волнующуюся от ветра траву и зашагал дальше, любуясь багряными тонами заходящего светила.

Неожиданно пейзаж переменился, и я оказался посреди безжизненной пустыни. Черные скалы, вздымая хищные клыки из посеревшего песка, врезались в алое небо. Усилием воли я попытался вернуть жизнерадостную местность, но ничего не получилось. Странно, подумал я, обычно получалось.

И тут краем глаза я заметил на фоне черных скал небольшое рукотворное возвышение и фигуру в черном. Фигура сидела на железном кресле, похожем на трон. Подойдя ближе, я понял, что не смогу рассмотреть лицо — оно скрывается в тени капюшона.

— Кто ты? — поинтересовался я.

— Бог справедливости Шанидев, — ответил он, покрепче сжав железный посох в старческой руке, — я явился сообщить, что следующие семь лет твое царство будет претерпевать ужасные лишения: неурожай и голод вместе с эпидемиями приведут к нищете и упадку.

— Но почему?

— Согласно закону кармы, твой народ должен получить результаты своих неблагих поступков в течение этих семи лет.

— Там много женщин и детей. Неужели ты заставишь их всех страдать? Ты же бог справедливости!

— Я всего лишь исполняю свой долг. Закон кармы неумолим.

— Но должен же быть какой-то способ предотвратить несчастья!

— Уже нет. Семилетний период наступит завтра на рассвете, то есть когда ты проснешься.

— Нет! — выкрикнул я, сжав кулаки, но заставил себя успокоиться и тише продолжил: — Если поделать ничего нельзя, то зачем ты мне все это сообщил?

— Чтобы дать тебе шанс избежать страданий, о Карунамай! Ты можешь назначить преемником кого-то из советников, взять своих родственников, самых близких слуг с охраной и покинуть страну, до того как проявятся плоды неблагой кармы.

— Бросить мой народ в беде? Нет!

— Тогда тебе придется страдать вместе с ним.

— Или вместо него! Отдай всю плохую карму мне! Я отстрадаю за всех!

— Ты не знаешь, о чем просишь, Карунамай!

— Понимаю, я всего лишь обычный человек, и такое количество плохой кармы раздавит и уничтожит меня. Боль лишит меня рассудка и разрушит личность. Фактически это буду уже не я. Но я прошу тебя об этом! Отдай всю боль мне! Пусть мой народ и дальше будет счастливым!

— Что ж, ты сам этого хотел, — вздохнул Шанидев и поднял руку.

Пейзаж опять переменился, теперь около нас текла быстрая река.

— Это Река Забвения, — объяснил он, — пей из нее, тогда ты умрешь во сне и отправишься в ад, а твой народ и дальше будет процветать.

И я пил из Реки Забвения.

2 — Ад внутри

Оставь надежду, всяк сюда входящий.

© Данте Алигьери

Я проснулся в затхлой комнате, лежа на соломенной подстилке. Открыв глаза, не сразу понял, где нахожусь, и, только услышав, что Мадан зовет меня, узнал свою комнату.

— Рик! Проснись же наконец, Рик! — дурным голосом орал он.

— Да проснулся уже, — проворчал я, после чего с трудом поднялся и оперся о стену с облупившейся штукатуркой. Усталость и боль охватили все тело.

— Ну наконец! — покачал рогатой головой Мадан. — Вот ведь ленивая скотина! Опять лингамы пинаешь? Все бы тебе дрыхнуть! А работать кто будет?

— Разве уже рассвет? Темно же, — нахмурился я. Впечатление было такое, будто я только лег спать, как меня тут же разбудили.

— Темно ему! Горизонт посветлел, близится рассвет! Ну-ка, подымайся, или тебе помочь?

Как Мадан может помочь, я знал хорошо, поэтому тут же вскочил, несмотря на ломоту во всем теле. Близится рассвет? Надо же, а куда подевалась ночь?

Отряхнувшись и поправив набедренную повязку, я поплелся к выходу из дома. Хотя домом назвать такое жалкое строение трудно, скорее это сарай: четыре стены, соломенная, вечно протекающая крыша и деревянная дверь, которую Мадан на ночь запирал извне. Чтобы я не сбежал, конечно, но я и не мог, сил хватало разве что на то, чтобы доползти до подстилки на полу.

— Сегодня как всегда? — вздохнул я, выйдя во двор.

Мог бы и не спрашивать.

Небо и правда немного посветлело на горизонте, над головой же оставалась кромешная тьма, бескрайняя и пугающая, а вокруг все та же темно-серая земля и покосившиеся дома из черного камня. Да, все как всегда. Всегда так было и всегда так будет.

— Заткнись и запрягайся в железную повозку! — рявкнул Мадан.

Повозка из вороненой стали уже была нагружена железной рудой. Мадан зарабатывал тем, что возил ее из шахты к плавильне Черного Города. На мне возил, конечно, ведь для ракшасов, люди не более чем домашняя скотина. Хорошо еще, что нагружать повозку не приходилось, этим занимался другой человек, один из тех, которые добывали железную руду.

Впрягшись в повозку, я потянул ее, стараясь не обращать внимания на то, как ощутимо каменистая дорога врезается в босые ноги. Мадан, как всегда, сверлил взглядом спину, но этого я, конечно, не видел. Чувствовал. Где-то вдалеке кричали стервятники. Видимо, опять кто-то из работников шахты умер, и у птиц был знатный завтрак.

Потянулась все та же унылая пустыня: песок, камни, черное небо. На востоке совсем посветлело, и из-за горизонта вынырнуло красное солнце, словно злобный глаз гигантского циклопа. Однако света оно давало немного, и небо оставалось почти таким же черным, как и без него. Несмотря на слабость багряного светила, почти сразу невыносимый холод сменился такой же невыносимой жарой. Пот катился ручьями, капая на иссушенную землю, а я упорно ступал по ней, таща железную повозку.

Безумно хотелось пить, все тело горело от жары и напряжения, но останавливаться нельзя. Я же знал, что у Мадана в руке кнут из кожи моих предшественников. Знойное марево дрожало на фоне серых камней и песка, во рту совсем пересохло.

Злобный алый глаз полз по небосводу, и тень слева все укорачивалась, пока не оказалась прямо под ногами. После чего начала медленно удлиняться с другой стороны. Грузно поднимая ноги, я волочил их все медленнее и медленнее. Пока не произошло то, что происходило каждый день:

— Шевелись, ленивая скотина! — рявкнул Мадан и ударил меня кнутом.

Вспышка огня и боли пронзила сознание. Я не закричал. Слишком привык. По спине заструилась горячая жидкость. Сердце колотилось, чуть не разбиваясь о ребра. Жар внутри пылал и перед глазами темнело. Я пытался идти быстрее, но шел с такой же скоростью. Проклятый Мадан! Чтоб ты сдох, тварь!

Наконец на горизонте замаячил Черный Город. Еще немного, совсем немного, уговаривал себя я, изо всех сил пытаясь идти быстрее. Мадан, мерзкая сволочь, снова и снова бил меня кнутом. Смешиваясь с потом, кровь капала на землю.

Минув городские ворота, мы оказались посреди просторной площади с такими же повозками, влекомыми людьми. Другой тягловой силы у ракшасов не было. Хотя ракшасы выше и сильнее людей, люди намного выносливее их, поэтому они решили, что сам бог велел им поработить людей. Мол, на то есть воля высших сил. Но если они существуют, эти их боги, то почему вокруг столько несправедливости и зла?

Стараясь не обращать внимания на мерзкий запах отходов, выливаемых прямо на улицу, я посмотрел на женщин и детей, сидевших посреди куч мусора. Некоторые женщины лежали, худые как щепки, а рядом играли дети в грязных лохмотьях или голые, с нечёсаными и кто знает как долго немытыми волосами. Впрочем, мои волосы, пожалуй, выглядели так же.

Остановившись у кузницы, я тяжело вздохнул и сел на землю, прислонившись к железной повозке. Жар во всем теле нестерпимо пульсировал. Язык присох к нёбу, даже слюны не осталось, словно вся жидкость испарилась вместе с потом. Зачем все это? В чем смысл жизни?

Время, за которое повозку разгружают, было единственной возможностью заниматься тягостным самокопанием и задаваться глупыми вопросами. Смысл жизни? Его нет. Нет никакого смысла во всем этом. Я еще раз окинул взглядом нищих женщин и детей. Шалаши из «говна и палок», покосившись, взирали на бессмысленный мир зияющими провалами дверей и маленьких окон.

Некоторые женщины лежали, явно умирая от старости и истощения. Старость наступала в двадцать пять — тридцать лет. До того самка человека должна была родить как можно больше отпрысков. Чем больше детенышей она могла принести своим владельцам, тем больше своей еды отдавала потомству, сама же при этом умирала от голода. Обычное дело. Таков закон природы. Выживает сильнейший.

Мадан бросил на землю около меня кусок черствого хлеба и бурдюк с водой. Ухватившись за него, я начал жадно пить горячую, горькую воду, стараясь не думать о том, что она грязная, ведь он набрал ее из источника для людей. Вода — дефицит, чистая положена только ракшасам. Возможно, поэтому у них такие сильные тела, словно вытесанные из блестящего обсидиана.

Расправившись с водой, я еще некоторое время пытался выдавить из исхудавшего бурдюка хотя бы каплю, после чего разочарованно отбросил его и принялся за еду. Тяжело было не поломать зубы об окаменевший черный хлеб, еще тяжелее — видеть страждущие взгляды женщин и детей. Несмотря на испепеляющий голод, кусок не лез в глотку, сухим безвкусным песком застревал во рту, но я заставлял себя глотать. Я должен быть сильным.

Какой-то беспризорник подошел совсем близко. Худой, как щепка, в потертой грязной сорочке, недостаточно длинной, чтобы прикрыть срам, грязные волосы клочьями свисали с головы. Он воззрился на мой кусок черствого хлеба, и в его больших глазах перемешались любопытство, надежда и страх.

— Ну? Чего уставился? — презрительно бросил я и увидел, как испуг в его глазах побеждает надежду и любопытство.

Поколебавшись какое-то мгновение, малец направился обратно, к своей умирающей мамаше. Понарожают личинок, потом не знают, куда девать. А я им что? Нанимался? Самому жрать нечего.

Двинулись назад. Повозка теперь опустела, если не считать Мадана, но легче не стало, ведь за день я устал. Красный глаз злобного гиганта полз к закату, удлиняя тени на сером песке. Только когда светило коснулось кромкой кровавого диска черной линии горизонта, из вечерней пыльной мглы проступили очертания родного поселка у рудников.

На подходе к поселку я увидел старика в черных лохмотьях. Сжимая железный посох, он шагал навстречу.

— Зачем ты тянешь эту железную повозку, сынок? — прокряхтел он, завидев меня.

— Что за глупые вопросы, старик? — скривился я. — Ясно же, что иначе мне несдобровать.

Остановившись у знакомого сарая, я в изнеможении упал на колени.

— Но, но, Рик! Не переигрывай! — велел Мадан, пригрозив кнутом.

— Я не могу больше, я сдохну, — прохрипел я. — Каждый день одно и то же, и так всю жизнь... Уже целую вечность...

— Я тебе сдохну! — закричал Мадан, стегнув по мне кнутом, потом еще раз.

Третьего раза я дожидаться не стал, пополз к сараю, чтобы провалиться в темную бездну, едва добравшись до подстилки. Трудно передать словами, как мне хотелось бежать, бежать хоть куда-то, не разбирая дороги, хоть куда-то, лишь бы не видеть эту затхлую комнату и провонявшую подстилку из соломы. Но сил не оставалось, и я проваливался в черную бездну.

На следующий день я занемог. Несмотря на ночной холод и бивший меня озноб, жар внутри не утих до утра, и началась лихорадка. Боль прокатывалась по телу, словно меня погрузили в пылающую бездну и вырывали из тела кусок за куском. Я корчился и стонал, уже совсем плохо соображая, где я и что происходит.

— Сдохнет скотина, — негодовал Мадан, злобно сплевывая на пол.

Время от времени он прохаживался туда-сюда, задумчиво почесывая рога, один раз даже принес воды. Грязной, конечно.

А потом я, видимо, умер.

Потому что оказался в незнакомой местности: серая пустыня, черные хищные скалы, красный закат. Я никогда не видел таких красивых закатов! И старика в железном кресле.

— Ты при смерти, Карунамай, — изрек он.

— Какой я тебе Карунамай? — нахмурился я, подойдя поближе, чтобы рассмотреть его лицо. — Мое имя Рик!

— Вспомни же себя, Карунамай, — ответил старик и прикоснулся к моему лбу.

Лица его я так и не увидел. Зато увидел вспышку света.

3 — Ад снаружи

У кого есть Зачем жить, тот сумеет выдержать почти любое Как.

© Фридрих Ницше

Утром от лихорадки не осталось и следа. Лежа на подстилке из соломы, я вспомнил себя. Настоящего себя. Мое имя Карунамай! Я здесь ради блага всех живых существ. Чтобы мой народ был счастлив.

— О, неужто лишился рассудка? — Мадан поднял кустистые брови, увидев мою блаженную улыбку.

— Нет, вспомнил себя.

— Да? — недоверчиво нахмурился он. — Тогда вставай и впрягайся в железную повозку, скоро рассвет. Ты целый день провалялся в лихорадке, как можно столько болеть? Имел бы совесть! Я уж собирался купить другого человека.

— Всю жизнь, — тихо возразил я. — Всю жизнь я провалялся в лихорадке, не помня себя.

— Что?

— Ничего, — громче ответил я, поднимаясь.

Я вышел во двор и стал впрягаться в железную повозку, а из ума не шли воспоминания о родне, друзьях, слугах и всей остальной Свапнакшетре. Они остались дома. Как они там? Я забрал их плохую карму, значит, они, должно быть, счастливы.

— Ну, точно сбрендил, — фыркнул Мадан, с подозрением воззрившись на мое счастливое лицо, после чего грузно запрыгнул в повозку.

Я потянул. Солнце ползло по небосклону, а я все тянул. Пот лил ручьем, внутри все горело, а я все вспоминал лица тех, кто остался дома, и по щекам катились слезы. Когда-нибудь я вернусь домой и опять встречу их всех. Когда? После смерти в этом мире! Я все еще не пережег всю плохую карму, подумал я и прибавил шагу.

На подходе к городу Мадан, как всегда, ударил меня кнутом, и, когда горячая жидкость заструилась по спине, я вспомнил, что страдание существует. Миллиарды живых существ претерпевают страдания, похожие на мои. В бесчисленных мирах бесчисленных существ бьют, подвергают пыткам, калечат, убивают. Некоторые из них переживают еще большие кошмары, чем я. Пусть я отстрадаю за них всех. Пусть моими страданиями освободятся от страданий все живые существа.

Мы прибыли в город раньше, чем обычно, и я, как всегда, сел на землю, оперевшись о железную повозку, пока ее разгружали. Мадан бросил мне бурдюк с водой и кусок черного хлеба. Начав пить, я краем глаза заметил того самого смелого мальца, который подходил ко мне вчера. Я оторвался от бурдюка и жестом велел ему подойти.

— Возьми это. — Я протянул ему свой хлеб с бурдюком.

Ухватившись за мою нехитрую трапезу, он побежал прочь, словно схвативший добычу зверь. Подбежав к умирающей от голода женщине, он стал поить ее из бурдюка, а потом давал ей хлеб, отламывая куски поменьше, чтобы ей было легче прожевать.

— Зачем ты тянешь эту железную повозку, сынок? — прокряхтел кто-то и, повернув голову, я увидел старика в черных лохмотьях. Опершись о железный посох, он взирал на меня из-под капюшона.

— Ради блага всех живых существ, — ответил я и улыбнулся.

Старик тоже улыбнулся, подняв руку, благословил меня и исчез.

— Рик! Чандальское отродье! — Мадан впал в ярость. — Какого ямадута ты отдал свой хлеб и бурдюк тем оборванцам?!

Вместо ответа я только продолжал улыбаться, и это распалило Мадана еще больше. Выхватив кнут, он начал бить меня так, что кровь хлестала ручьем.

— Какое ты имел право отдавать то, что я купил за собственные деньги?! — кричал он. — Ты что, совсем сбрендил? Чего ты лыбишься, придурок? Совсем рехнулся?!

А я все улыбался, пока мое тело превращалось в кровавое месиво. Вскоре я устремился ввысь и, отдаляясь, еще некоторое время видел свое бездыханное тело.

4 — Пробуждение

Мне кажется с тех пор,

Что жизнь моя приснилась мне

И снится до сих пор

© Оргия Праведников «Das Boot»

— Но почему? — спросил я, представ перед Шанидевом. — Почему я не помнил себя сразу? Знай я то, что узнал, после того как вспомнил себя, я бы стольких страданий избежал!

— Карунамай — значит сострадательный, — тихо ответил бог справедливости. — Ты и правда развил в себе сострадание, но не настолько, чтобы в идеале сохранять его после потери памяти, чем и является перерождение.

— Но почему?

— Потому что ты практикуешь сострадание не так уж давно, всего-то третью жизнь, ты еще не утвердился в нем достаточно сильно, чтобы легко преодолеть ту плохую карму, которую взвалил на себя. Поэтому я и помог тебе вспомнить себя, когда ты стал готов к этому.

— Спасибо. — Я сложил руки на груди, смутившись от того, что не додумался поблагодарить его раньше.

Подняв руку, Шанидев ответил благословением, а я спросил:

— Как долго надо практиковать сострадание, чтобы сохранять его во всех последующих жизнях?

— Зависит от качества практики, — улыбнулся Шанидев. — Находясь в благом состоянии любящей доброты, ты развиваешь качество сострадания. Находясь в неблагих состояниях злобы или похоти, ты развиваешь противоположные качества, которые рано или поздно утаскивают в ад. А теперь вернись домой.

***

Проснувшись, я вскочил и оглянулся. Царские покои были такими же, как вечность назад: высокие колонны все также подпирали стрельчатые арки, ночной ветерок волновал длинные занавески, из-за которых выглядывала полная луна, освещая подушки, разбросанные по большой кровати.

— Что случилось, солнце моей жизни? — проснулась царица.

— Мне приснился странный сон, — ответил я, — в нем я прожил целую жизнь в аду.

— Это просто дурной сон, — прильнула она ко мне, ласково обнимая и, видимо, пытаясь утешить.

— Возможно, вся наша жизнь — просто дурной сон, — тихо заметил я, воззрившись на звездное небо за окном, — и нет ничего плохого в том, чтобы попасть в ад, намного хуже, если ад попадает в нас.

Словарик

Карунамай — значит «сострадательный» (санскрит и хинди).

Свапнакшетра — значит «поле снов» (санскрит и хинди).

Мадан — производное от «мада» (гордость, упрямство).

Река, разделяющая мир живых и мертвых, присутствует в мифологиях почти всех народов, и хотя в индийской мифологии она называется Вайтарани, а не Река Забвения, я позволила себе такую вольность ради более выразительного символизма. Река Забвения есть в древнегреческой мифологии, называется Лета, а река, разделяющая мир живых и мертвых, — Стикс. Такая же река в Месопотамии называлась Хубур, в синтоизме — Санзу, у скандинавов — Гьелль, а на Руси — Смородина.

Лингам — это мужской половой орган (санскрит и хинди).

Ямадут — слуга бога смерти Ямараджа, выполняет примерно те же функции, что и черт в христианской мифологии.

Чандала — неприкасаемый или собакоед, самый низкий социальный статус в Древней Индии. Современное политкорректное название: далит.

Черная Работа

Ради спасения души разбойник становится на путь истинный и дает обет непричинения вреда. Но сможет ли он сдержать свой обет в мире, где злобствует зло?

1 — Монастырь

Я не хотел его убивать. То, что я наемный убийца, еще не значит, что мне нравится лишать людей жизни. Просто кто-то должен выполнять черную работу. Можно подумать, у меня большой выбор. Какой вообще может быть выбор у неприкасаемого?

В мире, где каждый считает тебя чем-то вроде свиньи или собаки и брезгует даже поздороваться, что еще мне остается? Убирать и вывозить мусор за копейки? Ну так я этим и занимаюсь. Только мусор этот особого сорта, можно даже сказать, человекомусор, зато платят не такой уж мизер.

Видит Слоноликий, я не хотел убивать того старика. Он сам подвернулся под руку! Наставник велел отправлять свидетелей к Ямараджу. Ну я и сделал все в высшей степени изящно: проник в спальню очередного заказанного, перерезал ему глотку и под покровом ночи удалился.

И вот прыгаю я с окна на улицу, как откуда ни возьмись появляется старик в черных лохмотьях, с лицом закрытым капюшоном. По крайней мере, возникает такое впечатление, что это просто какой-то старик, скорее всего нищий, мало ли их на улицах Янтарного Города? И главное, уверенно так говорит: «А что, сынок, много ли нынче платят за человеческие жизни? Выгодное дельце?»

Ну, я его кинжалом и кромсаю.

А что? Как учили, так и делаю. Слишком много знать вредно.

А он, ямадутово отродье, сползая по стене и зажимая кровоточащую рану, зловеще так изрекает:

— Я тебя, Анил, — говорит, — долго присматривал, а теперь и вовсе на всю жизнь с тобой останусь.

Ну, думаю, кукухой поехал старик. А он все продолжает:

— Я тебя, Анил, теперь проклинаю: как только ты убьешь еще хоть кого-то, я лишу тебя жизни и отправлю в ад. Если же не убьешь, я просто подожду твоей смерти и тогда в ад утащу.

— Да ты, старик, никак, умом тронулся, — говорю.

— Я тебе не старик, — отвечает, — я Смерть.

Его капюшон спадает, и я вижу, что вместо лица у него череп!

Меня пронзает холод, а «старик» берет и исчезает. Все! Нет его. Я как вкопанный стою у стены, по которой он только что сползал, и недоумеваю. Что это было, ямадут побери?!

С тех пор несколько лун уж прошло, а он и правда все время за мной таскается. Сейчас вот стоит у стены харчевни и пялится на меня из-под капюшона. Лица не видно, но меня не покидает ощущение, что под капюшоном мерзкая такая ухмылочка и взгляд пристальный-пристальный. Я просто кожей его ощущаю. Ждет, тварь, когда я копыта откину, чтобы в ад меня забрать. Не то чтобы я был сильно верующим, но как-то не хочется проверять, правду ли он сказал.

Я, как и все, сижу на полу, и передо мной на банановом листе мой ужин: рис с чечевичной подливой. Весь день не ел, ямадут побери, а тут кусок в горло не лезет. Все из-за этого… Не знаю, как его там? Смерть? Но бог смерти Ямарадж выглядит не так!

Силой запихиваю в себя перемешанный с чечевицей рис. Давлюсь, но насилу жую и глотаю. Просто скелет какой-то в черных лохмотьях. Что это за ракшас? И что мне с этим всем делать?

К заклинателям ходил, к факирам, тантрикам и гадалкам тоже. Никто помочь не может, только денег хотят. И что теперь? Это отродье будет всю жизнь за мной волочиться?! Я даже поесть нормально не могу, исхудал до невозможности, а он все пялится из-под капюшона. Куда ни зайду — всюду он! Как тень, как напоминание о смерти и Паталовой бездне.

Хорошо хоть, еще денег немного осталось с последнего заказа. А дальше что? Профессию менять? Мой отец всю жизнь мусор возил за кусок черствого хлеба и умер в нищете. Мне что, тоже этим заниматься? Не верю я всем этим браминам с их ведами, и в богов их не верю.

Говорят, я родился неприкасаемым, потому что много плохих дел совершил в прошлых воплощениях, и жизнь неприкасаемого — это мой способ избавиться от плохой кармы. А почему я должен в это верить, если я не помню прошлых жизней? Нет уж, все эти глупости придумали брамины, чтобы поработить дурачков и утвердить свое положение.

Я-то их, проходимцев, знаю! Сам видел, как некоторые втихаря вино хлебали, а то и вовсе вступали в соитие с шудрянками! Потом еще что-то там о духовности и ритуальной чистоте лепечут. Ханжи проклятые.

— Вина принесите, — велю служке, тот кивает и уходит.

С вином как-то легче, а после того как этот в черном увязался за мной, так и вовсе иначе невозможно. Стоит и пялится, вот ведь ямадутово отродье. Наконец приносят вино в большой глиняной кружке. То еще пойло, гадкая ослиная моча. Залпом выпиваю.

— Еще, — говорю.

Служка колеблется, но все же идет за добавкой.

И чего ямадутово отродье увязалось именно за мной? Можно подумать, в мире других наемных убийц мало. Да что там убийц, еще и не таких пройдох хватает. Взять хотя бы того жирдяя, которого я завалил последним. Его, думаете, чего заказали? Чужую жену взял силой, а чтобы не узнали, убил ее втихаря. Не знал, что его при этом видели. Пытались засудить, так он судью подкупил и чистенький.

Ну вот, а еще весь такой из себя благочестивый. Купец он, значит, богатый, на храмы жертвовал. А ночами с блудницами развлекался, вином упивался и чревоугодничал. Вот почему таким выродкам все, а мне — ничего? Только потому что я родился не в той касте?

Вторую кружку вина тоже выпиваю залпом. Хмелею, и становится легче, теперь хоть поесть смогу. И все-таки, как же он меня бесит! Этот в черном! Ямадут побери! Да что я такого сделал?!

Бросаю глиняную кружку в ямадутово отродье.

Пролетев сквозь него, кружка разбивается о стену.

Присутствующие удивленно и опасливо косятся на меня. Ракшасова задница! Не надо было этого делать! Кожей чувствую настороженные взгляды, но сижу как ни в чем не бывало, жру рис с чечевицей. Вина, пожалуй, сегодня больше пить не надо.

То, что никто, кроме меня, его не видит, я понял давно. Не понял только, что со всем этим делать. Не то чтобы я был сильно верующим, но как-то не хочется проверять, сбудется его проклятие или нет. Выходит, без смены профессии никак. Главное, не раскиснуть, в конце концов, можно же воровать.

Расплачиваюсь и выхожу из харчевни. Сурьядев уже коснулся горизонта и окрасил небо в кровавые тона. Иду в сторону своей лачуги и вижу: сидит на камне какой-то лысый хмырь в бордовых одеждах. О! Да это никак монах-последователь Благословенного!

— На, — говорю, суя ему несколько мелких монет.

Не то чтобы у меня много денег сейчас водилось, но изрядно поддатым я еще и не такое вытворял.

— Извините, монахам не положено к деньгам прикасаться.

Не положено им, видите ли.

— Сидишь-то здесь чего? — интересуюсь, пряча монеты обратно.

Я привык, что эти обычно по утрам за подаянием ходят.

— Я только прибыл из монастыря за Серебристыми горами, передохну и направлюсь в монастырь к учителю Сонаму.

— Серебристые горы, — чешу репу я, — далековато. Проголодался, небось?

— Монахам не положено принимать пищу после полудня.

— Деньги брать не положено, пищу после полудня не положено… Что вам вообще положено?

— Медитировать ради блага всех живых существ, — простодушно пожимает плечами он и лучезарно улыбается.

Тут и я себе лыблюсь, и легко отчего-то на душе становится. Видимо, хмель еще больше в голову ударил. Ну я на радостях и говорю:

— Так я тебя к тому монастырю провожу, а то темнеет уже.

— Спасибо, — отвечает и поднимается с камня, — а то я неместный, не очень хорошо здесь ориентируюсь.

Идем мы, значит. Он впереди, я позади. Принято у них так, чтобы монахи впереди шли, а миряне — за ними. Я ему путь показываю. Шагаем.

Монастырь за городом, посреди пальмовой рощи. И вот мы уже видим очертания его черепичных крыш, а потом и стены из терракотового песчаника. Солнце уж совсем зашло, и на небе появились звезды.

В монастыре нас приняли хорошо, воды поднесли. Ему выделили ночлег вместе с другими монахами, а меня отвели в храм для ночевки. А мне какая разница, в лачуге или здесь? Да и темно уже, в храме хоть приятно, просторно и благовониями пахнет.

Сижу на подстилке, рассматриваю огромную каменную статую Благословенного в позе лотоса и чувствую: что-то не так, необычно как-то. Что же не так? И тут меня словно молнией пронзает: а того ямадутового отродья-то нет!

2 — Хрустальный Город

— Я, — говорю, сидя на коленях перед учителем Сонамом и сложив у груди руки, — теперь с вами жить буду.

— Кто твой учитель? — спрашивает лысый старик, сидящий в позе лотоса на возвышении. Кроме нас, в просторной зале с колоннами еще масса таких же лысых в бордовых одеждах, все они внимательно наблюдают за разговором.

Я хмурюсь. Кто мой учитель? Про Дхавала Бесшумного Головореза, обучившего меня искусству наемного убийцы, ему, пожалуй, говорить не стоит.

— Нет у меня учителя, — пожимаю плечами.

— Как же ты узнал об учении Благословенного?

Я? Узнал? Об учении Благословенного? Да я в глаза его не видел! Но рога ямадута! Надо же что-то ответить!

— Я кое-что слышал от странствующих монахов, — говорю.

Паталова бездна! Что я несу?

— Что именно?

— Что они медитируют ради блага всех живых существ! — нашелся я. Иногда я могу быть изрядно находчивым. — Вот я и подумал, что было бы хорошо, если бы и я этому обучился.

Да хоть медитировать, хоть отхожие места чистить, хоть носом землю рыть. Что угодно! Только избавьте меня от того ямадутового отродья! Я несколько раз проверял: весь монастырь излазил — нигде его нет, а лишь выйду за пределы — он тут как тут! Ну, я сразу обратно — фить! И не высовываюсь. Если всю жизнь в монастыре проживу — так он меня в ад и не утащит после смерти.

— Монашеская жизнь полна трудностей и не всем подходит.

— Я знаю! Я что скажете делать буду, только за пределы монастыря больше не выйду!

«Какое рвение к Дхарме!», «Какая решимость!» — раздаются восхищенные шепотки за спиной.

— Хорошо, — кивает учитель Сонам, — оставайся.

Поначалу в монастыре непривычно: вино нельзя, женщин нельзя, мясо нельзя, одну «травку» жри и водой запивай. Тут не стой, там не сиди, то не делай, на медитации по гонгу приходи, опаздывать нельзя. Поначалу даже думал, не выдержу, стал размышлять: может, ну его, вернусь к нормальной жизни, подумаешь, ямадутово отродье, и что он мне сделает? В вора переквалифицируюсь и все, а до смерти еще далеко, может, потом чего-нить и придумаю.

Проходят дни и целые луны, а я все не решаюсь уйти. Все думаю, ну хорошо, еще немного побуду и через пару дней уйду, а потом и сам не замечаю, как втягиваюсь и вот уже нравится мне в монастыре. Раньше медитации еле выдерживал, а теперь распробовал, проникся. Приятно все-таки, когда в уме покой и ясность. Такая благодать. Стал я благодарность к учителю испытывать и ко всем этим людям, которые помогают мне освоиться. Они хоть и сектанты лысые, но забавные и добрые. Хорошо с ними.

С другими-то как было? Постоянно ухо востро держи. Даже с наставником Дхавалом Бесшумным Головорезом. Да уж, с ним-то точно не забалуешь. Все остальные тоже то подлянки какие-то готовили, то интриги плели, козни строили, так и смотрели, где бы тебя надуть и в дураках оставить. Доверять никому нельзя. Так и жил, от всех шарахался, ждал подвоха и к каждому с подозрением.

А тут легко и спокойно, все вокруг хорошо к тебе относятся, нравственных принципов придерживаются. И понял я вдруг, зачем нравственность вообще нужна и о каком рае все эти святоши талдычили. Раньше-то я думал, что нравственность и рай — это сказки такие, чтобы простачков дурачить. А теперь уразумел, что нравственность нужна, чтобы люди были счастливы, а рай — это спокойный ум. И достигается он медитацией.

Однако нельзя сказать, что всегда было так уж хорошо. Порой во время медитаций становилось муторно: как начинал вспоминать, сколько людей я погубил, просто холод пробирал. Сразу всплывала в памяти злобная ухмылочка того ямадутового отродья. Паталова бездна! Да внутри меня — настоящий ад! Это же сколько страданий я причинил: все эти убитые, сколько боли их родственникам…

Раньше-то я никогда об этом не задумывался. Платили, и хорошо. Ну и что с того, что еще одного прохиндея к Ямараджу отправил? Можно подумать, мало их дохнет каждый день. А теперь меня точит внутренний червячок: мол, нехорошо ты поступал, нехорошо. Иногда я даже плачу ночами, так гадко от себя становится.

Часто думаю, что надо бы учителю рассказать о своем прошлом и о том, что меня мучит, но никак не решаюсь. Наверное, боюсь увидеть осуждение в его старческих глазах, еще, чего доброго, и вовсе выгонит. Мне-то в монастыре уже изрядно понравилось, хотя тут в основном ничего не происходит, разве что иногда приезжают последователи других учений и устраивают философские дискуссии.

Вот как сейчас. Разместившись на дзабутане в конце просторного зала позади сидящих рядами монахов, я внимаю речам учителя Джитендры:

— Отказ от причинения вреда — главнейший принцип нравственности! — говорит он, сидя в позе лотоса на возвышении. — А почему он главнейший? Потому что избавляет человека от самой тяжелой кармы!

Отсюда я вижу его жилистое крепкое тело и ниспадающие с головы длинные дреды, а также многочисленные ожерелья из рудракши на шее и браслеты из того же семени на руках и плечах. Учитель Джитендра — великий преданный Благого, и поговаривают, он прибыл к нам из самих Серебристых гор, где предавался суровым аскезам.

— Согласно закону кармы, каждый сеющий страдания, страдания и пожнет, — тем временем продолжает учитель Джитендра, — вы согласны с этим, досточтимый? — он слегка склоняет голову в сторону нашего учителя Сонама.

— Конечно, о уважаемый подвижник, — учитель Сонам почтительно склоняет голову в ответ.

— Но решающее значение имеет мотивация, — распрямившись, продолжает увешанный рудракшами преданный Благого. — Намерение навредить и вредящие действия — самая тяжелая карма, пожелание зла без вредящих действий — карма чуть легче, вредящие же действия без намерения навредить и вовсе не влекут за собой кармических последствий.

— Несомненно, о великий преданный Благого, — улыбается учитель Сонам.

— Позвольте не согласиться, — возражает до сих пор молчавший учитель Шрипати.

Мне не очень нравится этот облаченный в белое, лысый, толстый и низкорослый последователь Великого Героя, но, говорят, он очень почитаем в своих кругах. Тем временем учитель Шрипати продолжает:

— Почему это вредящие действия без намерения навредить не влекут кармических последствий? Вред же был причинен, а значит, кто-то должен за это ответить!

— Потому что тот вред был причинен в соответствии с кармой того, кому он был причинен, — терпеливо отвечает учитель Джитендра. — Если чистый сердцем человек случайно наступит на жука — это не станет причиной его страданий в будущем, потому что в его сердце не было недоброжелательности. Просто у жука была такая карма, и в соответствии с законами кармы тот человек стал ее инструментом.

— А если он случайно убьет свою мать, то что? Тоже никаких кармических последствий? — не унимается учитель Шрипати.

— Именно, — улыбается учитель Джитендра. — Более того, чистый сердцем может убивать, если это является его долгом, и это тоже не повлечет кармических последствий.

— Не кажется ли вам, что это опасная философия? — возражает Шрипати. — Ведь таким образом можно оправдать любое убийство!

— Здесь я согласен с уважаемым Шрипати, — кивает учитель Сонам. — Человек, убивающий, потому что так велит ему долг, делает это сознательно, то есть с намерением навредить, а значит, он не вполне чист от кармических последствий.

— Степень его свободы от кармы зависит от степени его реализации, — возражает Джитендра. — Что, если он убивает ради блага всех живых существ?

— Но, позвольте, милейший, — опять раздается неприятный высокий голос Шрипати. Мне он режет слух и напоминает о евнухах. — Зачем тому, кто достиг такой высокой реализации, вообще кого-то убивать? И как можно убивать ради блага всех живых существ?

— Если разбойник нападет на жену мирянина, разве не должен мирянин защитить супругу? — интересуется Джитендра, поглаживая окладистую бороду. Даже отсюда видно, как он хмурит кустистые брови.

— Несомненно, это будет его долгом! — соглашается учитель Шрипати, все чаще омахивая себя белым веером. — Но, защищая супругу, он не должен убивать негодяя!

— А что, если ее невозможно защитить, не убив разбойника? — наседает Джитендра.

Присутствующие следят за развитием дискуссии, затаив дыхание. Мне это напоминает гладиаторские бои, которые я когда-то видел, там зрители точно так же внимательно наблюдали за схваткой.

— Ну, тогда он все равно понесет кармические последствия, — настаивает учитель Шрипати.

— То есть вы считаете, что исполнение своего долга может повлечь кармические реакции? — интересуется Джитендра.

— Несомненно!

— Разве не влечение и отвращение создают карму? Что, если он убивает без враждебности к разбойнику? Он просто делает, что должен — какая же тут карма?

— Разве возможно убивать без враждебности? — возражает учитель Шрипати.

Тут я крепко призадумываюсь. И действительно: возможно ли убивать без враждебности к жертве? Еще мне кажется странным, что к кармическим последствиям приводит не сам факт убийства, а враждебность.

Я вспоминаю убитых мною. Испытывал ли я к ним враждебность? Не знаю, я их даже не знал, какое мне вообще до них дело? Главное, платили, а больше ничего меня и не интересовало. Выходит, я исполнял долг? Я хмурюсь. Нет, я делал все ради денег, то есть чтобы получить выгоду, а значит, из-за влечения. Эх… я тяжело вздыхаю и выхожу из зала.

На улице яркий солнечный свет. Какое-то мгновение мои глаза привыкают, после чего я шагаю по тропинке к своей келье. И все-таки понесет ли кармические реакции чистый сердцем, если он убивает, исполняя свой долг? А как узнать, чист ли он сердцем или просто воображает себя таковым? А как узнать, действительно ли он исполняет свой долг или просто оправдывает себя этим? Все это кажется слишком сложным.

Вспоминается, как учитель Сонам говорил, что для того, чтобы понять Дхарму, нужен острый ум, а чтобы заострить его, нужна тренировка, то есть медитация. Я захожу в свою келью, чтобы заняться медитацией. Очень уж хочется понять некоторые вещи.

Когда-то казалось, что монашеская жизнь ужасно скучная, теперь же понимаю, что она намного интереснее. Сидишь медитируешь, и, казалось бы, что тут интересного? А изнутри ума такое выползает! Просто диву даешься! То страхи, то злоба, то зависть, то жадность, недавно вон обиды поперли. Подумать только, сколько груза я в себе носил! А еще думал: и чего это жить так тяжело?

А с чего бы было легко, если меня столько страстей носило? Словно щепку волнами океана. Учитель Сонам говорит, что охваченность страстями и есть карма, то есть отсутствие свободы. И чтобы свободы этой достичь, надо сменить привычку увлекаться страстями на привычку наблюдать их.

Я когда впервые заметил, как страсти исчезают, если их наблюдаешь, аж оторопел. Надо же! А учитель Сонам только смеялся и твердил, что это потому, что страсти — просто иллюзия, не существует их на самом деле, но люди этого не понимают и продолжают жить в иллюзиях. Тогда я решил: во что бы то ни стало избавлюсь от иллюзий и обрету истинное знание! Так порешив, начал усерднее медитировать.

И вот сижу я в келье в позе лотоса, усиленно пытаюсь концентрироваться на дыхании, а медитация все не идет. Ум скачет от мысли к мысли, словно пьяная обезьяна. Я пытаюсь наблюдать, но меня все время то одни мысли с чувствами увлекают, то другие. Особенно часто прошлое вспоминается: то один убитый, то другой, то их родственники в слезах. Тяжело медитировать отягощенному грехами. И правда, носит меня словно щепку в океане. О какой свободе при таких раскладах вообще может идти речь?

Тяжело мне с собой. Я когда-то расспрашивал учителя о том, почему благие поступки приводят в рай, а неблагие — в ад. Он говорил, потому что после смерти у человека больше нет тела, а значит, не за что зацепиться: носится сознание вслед за мыслями, то есть внутренний мир становится внешним. А там уж, что у кого внутри — к такому миру он и притягивается.

У меня-то внутри вон какая куча нечистот из неблагих мыслей и чувств. А значит, и правда утащит меня в ад то отродье в черном, как только опоры тела лишусь, хоть в монастыре умру, хоть за его пределами. Как мне теперь это разгребать? И главное, до того как медитации обучился, я же этого всего не замечал. Видел только, что жить становилось все тяжелее, а отчего — не понимал.

Так идут дни за днями, пока я однажды не решаюсь. Прихожу к учителю, сажусь перед ним на колени, как положено, и говорю:

— Я, до того как в монастырь пришел, наемным убийцей был, много невинных погубил. Что мне делать, учитель?

— Есть один способ, — отвечает, — только тебе придется монастырь покинуть.

— Не могу, — возражаю я и рассказываю ему о том отродье в черном. Мол, утащит он меня, если я за пределами монастыря умру.

— Неужели ты правда думаешь, что кто-то может утащить тебя в ад? — смеется учитель.

— Ну а почему нет? — хмурюсь я.

— Если кто-то и может, то разве что твой собственный ум, в котором запечатлелись следы твоих поступков. А то существо — порождение твоего ума и есть, — кивает учитель. — Увидел ты его благодаря благой карме из прошлой жизни.

— Какая же тут благая карма?! — не на шутку удивляюсь я.

— Если бы не то существо, чем бы ты сейчас занимался?

— Продолжал бы убивать.

— Вот именно, — поднимает палец учитель, — тебе просто повезло, что порождение твоего ума остановило тебя еще при жизни. Многие не могут одуматься, а после смерти без опоры тела уже намного сложнее.

Надо же! Действительно. И что бы я без него делал?

— Но зачем тогда мне монастырь покидать?

— Есть в Хрустальном Городе царь, имя ему Меруган. Поезжай к нему. Если сможешь двенадцать лун у него в услужении провести, никого не убив, очистишься от последствий тех деяний.

3 — Убийство

Я ничего не понимаю. Слова учителя идут в разрез с тем, чему он учил меня ранее. Каким образом служение какому-то царю может очистить меня от кармы убийств? Разве не лучше оставаться в обществе практикующих и предаваться медитациям?

Скрепя сердце я покидаю монастырь. Конечно же, порождение моего ума сразу оказывается рядом. Ну вот, а я уже успел от него отвыкнуть. Молчит, только смотрит из-под капюшона, куда я — туда и оно, как всегда. Я иду, опираясь на посох, а оно тенью бесшумно плывет следом, все ждет, когда я кого-нибудь убью. Хех, не дождешься, дорогой, зря только волочишься следом. Ну и ладно, вместе веселее.

Преодолев путь за несколько дней, я оказываюсь в Хрустальном Городе, сплошь из белого песчаника. Много легенд я слышал об этом месте еще до того, как поселился в монастыре. Мол, беломраморные дворцы в нем инкрустированы самоцветами, посреди площадей бьют изящные фонтаны, а в каждом доме есть сад и бассейн. Что до местного царя, то у него самая большая армия на всю Джамбудвипу, особенно славится она боевыми слонами, кавалерией и наездниками на верблюдах с зембуреками.

Красота Хрустального Города и правда поражает до глубины души: неприступные стены, белые многоэтажные дома и великолепные храмы. Правда, фонтанов я нигде не вижу, с садами тоже как-то не складывается, хотя акведук имеется. Ну еще бы, Хрустальный Город в два, а может, и в три раза больше Янтарного.

К царю Меругану попасть непросто. Несколько раз я показываю страже рекомендательное письмо от учителя Сонама, но никакого впечатления оно на них, похоже, не производит. Они только брезгливо посматривают на мой потрепанный вид, дорожный посох да худую котомку и качают головами. Мол, жди, царь занят, не до тебя, оборванца.

Жду несколько дней, у меня уже запасы еды заканчиваются, а новые купить не на что. Будь я монахом — можно было бы подаяние просить, но я так и не принял монашество, и теперь, сидя у колонны храма Слоноликого, горько об этом сожалею. Хорошо, река рядом, хоть жажду утолил, искупался и постирал одежду.

— Я останусь у врат, — говорю страже, — и буду ждать здесь, пока не пустите или пока не умру!

Те удивленно переглядываются и опять хмуро на меня зыркают, видимо, оценивают, насколько все серьезно.

— Я, — говорю, — издалека прибыл, по поручению моего учителя, и выполню его наказ или умру! Пищу мне купить не на что, я уже третий день не ем, если окочурюсь — будет на вашей совести!

Они между собой о чем-то поспешно шепчутся, время от времени бросая на меня косые взгляды. Потом один из них подходит и говорит:

— Хорошо, проходи.

Царь Меруган оказывается совсем молодым светловолосым юношей. Развалившись на мраморном троне, он всем своим видом выказывает скуку. Его белые одежды расшиты золотом, а на руках блестят широкие золотые браслеты. Что и говорить, настоящий златогривый лев в самом расцвете сил.

Я протягиваю подошедшему слуге рекомендательное письмо, и тот несет его царю. Меруган берет свиток, разворачивает и, вскользь бросив взгляд на содержимое, почти сразу небрежно отбрасывает в сторону. После чего окидывает меня оценивающим взглядом и подает слугам знак. Видимо, это значит согласие, потому что меня сразу отводят в маленькую комнатку, которая, как мне говорят, теперь мой новый дом.

В «новом доме» со мною живет еще один слуга: старый Прадип. Он все мне показывает и посвящает в особенности местного этикета. Правил оказывается еще больше, чем в монастыре, например, нельзя идти впереди царя и заговаривать с ним первым, воспрещается даже наступать на его тень.

Начинается новая жизнь, дни тянутся за днями, а луны за лунами. Днями я занимаюсь какой-то несложной пустяковой ерундой, вроде принеси то, подай это, омахивай царя опахалом, вычеши собачку фаворитки, покорми экзотических птиц. А ночами, лежа в постели, подсчитываю, сколько еще осталось до возвращения в монастырь.

Прадип, оказывается, разговорчивый старик, так что вскоре я уже кое-что знаю о жизни двора, а также о самом Прадипе. Особенно много старик живописует о том, как он нянчил Меругана, когда тот был еще ребенком, а также об отце и деде Меругана. Хотя деда он помнит неважно, ведь во времена его правления Прадип был совсем мальцом.

Что до Меругана, то он особой словоохотливостью не отличается. Обычно он либо проводит время, куря кальян и развлекаясь с наложницами в своих покоях либо прогуливаясь со свитой в саду. Изредка выезжает на конные прогулки или поохотиться на тигров. Иногда принимает кого-нибудь в тронном зале, где он восседает все с тем же скучающим видом.

Мне хорошо помнится его презрительно-высокомерный взгляд человека, которому надоело абсолютно все. Прогуливаясь по саду, он может остановиться около какой-либо служанки, ухаживающей за цветами, некоторое время ее рассматривать, а потом бросить кому-то из своей свиты как бы невзначай:

— Вон ту отмойте и уложите сегодня вечером в мою постель.

После чего прохаживается дальше, рассматривая фигурно вырезанные кусты и изящные белые статуи. Надо ли говорить, что после рассвета он совершенно забывает о той служанке?

Есть у него и фаворитка: прекрасная белокурая Камла. Она любит щеголять в полупрозрачных шелковых одеяниях и золотых ножных браслетах, украшенных маленькими колокольчиками. С каждым ее шагом раздается тихий звон, а придворные поэты на все лады расхваливают ее красоту, но, как на мой вкус, она злоупотребляет косметикой.

— Ах, Меруган, — всплескивает руками она, заметив следы от плеток на спине какого-либо слуги. — И что же сделал этот бедняга? Не так на тебя посмотрел?

— Дорогая моя Камла, ты же знаешь, если разбаловать этих дармоедов, они и обязанности свои позабудут, — лениво отвечает Меруган, отрывая виноградину от грозди, лежащей на тарелке с фруктами. — Почему бы тебе не взглянуть на новых рыбок, которых привезли мне из Змеиного моря?

До всяких диковинок Камла более чем охоча, впрочем, как и сам Меруган. Так что они быстро перемещаются в просторную комнату с искусственным водоемом. Посреди него бьет фонтан, на дне виднеются разноцветные камни и кораллы, а у самой поверхности лениво снуют пестрые откормленные рыбы.

— Смотри, — говорит Меруган, беря с подноса кусок мяса и бросая его в воду.

В тот же миг из-за кораллов и камней к мясу устремляются сразу несколько рыб, больше похожих на змей.

— Это же морские змеи! — визжит Камла, аж подскочив.

— Нет, дорогая, — ухмыляется Меруган, довольный реакцией подруги, — эти рыбки называются мурены. Разве не прелесть?

— Они страшные, — отвечает Камла, — и совсем не красивые, как те, пурпурные. Кстати, а где они?

— Боюсь, они пошли на ужин муренам, — пожимает плечами Меруган и тут же велит принести им чаю.

Ну так вот. Стою я позади них и омахиваю его царское высочество опахалом, как вдруг случается страшное: Прадип, неся поднос с чаем, спотыкается и падает. Содержимое подноса летит на пол. Изысканный сервиз тонкой работы разбивается вдребезги, а пушистый белый ковер покрывается пятнами.

— Бросьте его муренам, — велит Меруган, и тут же откуда ни возьмись появляются двое поджарых стражников, хватают старика под руки и бросают в воду.

Крик ужаса и плеск воды. Мурены, извиваясь, массивными кольцами опутывают жертву. Вскоре все стихает, лишь красное пятно расползается по поверхности воды. Камла с визгом убегает, а Меруган только презрительно ухмыляется ей вслед. Наконец хоть что-то развеяло его скуку.

Ночью я не могу уснуть. Лежа на кровати в опустевшей комнате, я вспоминаю старого Прадипа. Он ведь нянчил Меругана, пока тот был ребенком, служил его отцу и деду. Бедный старый Прадип. Я все вспоминаю его непосредственную болтливость и невинную улыбку. Сон не идет.

Дальше все как всегда, только без Прадипа. Днем какая-то дурацкая работа, ночами подсчет оставшихся до возвращения дней. Остается совсем немного, вот уже меньше луны. Вот уже меньше седмицы, и еще несколько дней.

В свой последний день службы, омахивая царя опахалом, я уже совсем доволен. Подумать только, еще всего одну ночь здесь переночевать и можно возвращаться! Завтра с рассветом я уйду! Я не убил ни одного человека за двенадцать лун, а значит, очистился от кармы убийств. Учитель будет мной гордиться!

— Вы хотели видеть меня, ваше высочество? — в полупоклоне интересуется военачальник у восседающего на троне Меругана.

— Да, вели собирать армию.

— Кто-то решил на нас напасть?

— Нет, я собираюсь в военный поход.

— Далеко ли? — хмурится военачальник.

— Мудрецы говорят, существует бесчисленное количество миров, а я ведь еще не захватил ни одного.

Военный поход?! А о том, сколько это загубленных жизней и слез невинных, он не подумал? С другой стороны, мне-то что? Я вернусь в монастырь, монастыри ни один завоеватель грабить не решится. Действительно, и чего мне переживать? Радоваться надо, последний день в услужении!

Но радости не ощущается, а позже ночью и сон не идет. Я все лежу на кровати и широко распахнутыми глазами смотрю в потолок. В конце концов все-таки не выдерживаю, поднимаюсь, подхожу к своей старой котомке. Вынимаю из нее кинжал в деревянных ножнах, который во времена до монастыря служил мне основным орудием труда, а после был просто ножом для резки фруктом.

Медленно тяну за рукоятку, в лучах полной луны сверкает давно знакомое лезвие, словно старый приятель радостно приветствует меня. Резко вернув кинжал в ножны, я быстро подвязываю его к поясу, как в былые времена, и выхожу из комнаты.

Пройдя по коридору, вылезаю через окно на карниз и, «прилепившись» к отвесной стене, медленно продвигаюсь в сторону покоев царя. Хоть я и не занимался этим уже многие годы, но сноровки не утратил. Правду говорят, что старый конь борозды не испортит. Так что вскоре я пробираюсь через окно в спальню Меругана.

Тот мирно дрыхнет на широкой кровати с разбросанными подушками. В лунном свете хорошо видны его отвернутое в сторону лицо и беззащитная шея. Он выглядит таким невинным и уязвимым, что я колеблюсь, ведь в сущности он всего лишь ребенок. Пусть избалованный, испорченный и жестокий, но это же просто юное создание, может, у него еще все впереди и он одумается? Может, когда-нибудь и одумается, но сколько жизней до того загубит?

Ямадут побери, да что я вообще здесь делаю? Ох, соберись, Анил! Возвращайся в свою комнату! Все еще не поздно опомниться! Завтра отправишься в монастырь, проживешь там счастливо всю жизнь и уйдешь в Чистые Земли после смерти. Чего тебе еще надо? Испортить все? Уничтожить свое счастье?

Ради чего?! Ради того, чтобы спасти всех этих невинных людей! Невинных людей? Если они пострадают из-за военного похода — значит, у них такая карма! Это их карма! Зачем ты лезешь?! Ты же давал обет непричинения вреда! Опомнись!

Хищное лезвие старого кинжала сверкает в лунном свете. Я держу его крепко, как когда-то учил Дхавал Бесшумный Головорез. Пусть! Пусть я погублю свое счастье, но спасу этих людей. Я возьму этот грех на себя.

Резким движением я наношу удар. «Удар кобры» — так это называется. Из шеи царя бьет фонтан крови. Хрип и судороги быстро заканчиваются. Я вытираю кинжал об изысканно расшитую подушку и ухожу.

Вернувшись той же дорогой, я как ни в чем не бывало ложусь в свою кровать. Ну и где же ты, ямадутово отродье? Давай, забери меня в ад. Я готов. Оно не заставляет себя ждать. На фоне звездного неба за окном появляется знакомый силуэт и медленно приближается ко мне, словно плывя над землей. Я знаю, что сейчас отправлюсь в ад, но в сердце нет страха, я счастлив знать, что сумел защитить невинных.

— Я пришел попрощаться, — произносит существо, — я больше никогда тебя не побеспокою.

Сказав так, оно растворяется в воздухе.

Эпилог

— Это вся история? — спрашивает учитель, как обычно, восседая в позе лотоса на возвышении в просторном зале для медитации.

— Да, учитель, — киваю. — Я так благодарен тому существу в черном за то, что оно появилось в моей жизни. Подумать только, если бы не оно, я бы, как и раньше, был наемным убийцей. — Помедлив немного, я добавляю: — Знаете, я много думал и решил, что не буду принимать монашество. Я хочу вступить в Орден Справедливости и защищать честных людей от преступников.

— Это очень опасно, ты можешь сбиться с пути, создать себе еще больше плохой кармы. В монастыре было бы безопаснее.

— Знаю. Когда-то я думал, что чем больше смогу урвать от мира — тем счастливее стану, теперь же понимаю, что счастье приносит только способность отдавать. Даже если это опасно. К тому же кто-то ведь должен делать черную работу.

Словарик

Неприкасаемый — низший социальный статус в Древней Индии, им не разрешалось заниматься чем-то более достойным, чем уборка и вывоз мусора.

Слоноликий — бог мудрости и богатства с телом человека и головой слона (Ганеша, Ганапати, Винаяка).

Ямарадж — бог смерти, управляет индийским адом.

Ямадуты — слуги бога смерти Ямараджа (индийские черти).

Ракшас — демон-людоед в индийской мифологии.

Паталова бездна — производное от Патала-локи (один из адских миров в индуизме).

Шудрянка — производное от «шудра» (каста ремесленников).

Дхарма — трудно переводимый санскритский термин. Чаще всего употребляется в значении долг, закон, природа, обязанность, религия, нравственность, универсальные законы бытия.

Дзабутан — прямоугольная плоская подушка для медитации.

Рудракша — семя гималайского дерева.

Агхори

Поскольку людям, плохо знакомым с индийской культурой, этот рассказ может показаться непонятным, я добавила глоссарий в начало. Но, по-моему, преодолеют его только самые стойкие аскеты.

Агхора Тантра — слово «агхора» переводится как «ужасная». То есть это «ужасная тантра» — система практик, в которых используются такие методы, как поедание человечины и разных нечистот, медитация на площадках для сожжения трупов, использование костей и черепов, а также многое другое, что в ортодоксальном индуизме считается адхармой (грехом).

Агхори — человек, практикующий агхора тантру, обычно живет на площадке для кремации или около нее.

Бабá — ударение на последнее «а», в дословном переводе значит «отец», обычно так называют аскетов, достигших каких-то результатов в духовной практике.

Брамин — высшая каста в индуизме, сословие духовенства. Брамины обычно становятся пандитами (священниками), пуджари (теми, кто проводит обряды богослужения), астрологами, учителями йоги и т. д. Каждый брамин обязан придерживаться правил своей касты, например, строгого вегетарианства, полного или неполного целибата. Нарушение этих правил ведет к изгнанию из касты.

Бхарат — официальное название Индии на хинди. Я дала главному герою такое имя, чтобы подчеркнуть, что рассказ является исключительно фантазией автора. Будьте осторожны, некоторые агхори, или те, кто себя за них выдают, могут быть опасными.

Вайкунтха — вечная обитель Вишну, куда попадают только праведники и чистые преданные Кришны\Вишну.

Вайшья — представитель касты торговцев и земледельцев.

Дал — чечевичная похлебка коричневого цвета, острая на вкус, обычно подается вместе с рисом.

Деви — богиня, а также уважительное обращение к девушке или женщине. Чаще всего так к дамам обращаются брамины.

Дхарма — единого перевода не существует, в зависимости от контекста может означать: нравственность, религия, долг, универсальные законы бытия и т.д.

Каши — в дословном переводе «сияющий». Город смерти, куда съезжаются старые индусы, чтобы умереть. В индуизме считается, что смерть в этом месте ведет к наиболее высокому перерождению, а также, что это древнейший город на планете, основанный самим Шивой. Теперь Каши называют Варанаси.

Кшатрий — представитель касты воинов и правителей.

Майя — это слово переводится как «иллюзия» и «мир», но чаще как иллюзия.

Мантра — набор звуков или слов санскрита, повторение которых призвано помочь в духовном развитии.

Мритью-лока — буквально «Обитель Смерти», то есть мир людей.

Падмасана — поза лотоса.

Чандала — неприкасаемый или собакоед. Самое низкое сословие в Индии, его представители считаются внекастовыми.

Садху — тот, у кого есть садхана (садана), то есть духовная практика, другими словами, это практик. Обычно так называют странствующих аскетов, оставивших мир ради познания истины.

Саттва — благость, одна из трех гун (качеств) материальной природы. Другие две: раджас (страсть) и тамас (невежество). Саттва считается наиболее желаемой для браминов, и они должны всячески ее в себе развивать (вести благостный образ жизни).

Свами — уважительное обращение к мужчине. Обычно жена так обращается к мужу или ученики к учителю.

Сиддхи — либо сверхспособности, либо те, кто обладают сверхспособностями (в единственном числе: сиддха). Обретаются путем практики йоги и суровых аскез.

Сиддхасана — «поза совершенства», похожая на падмасану, но более простая в исполнении.

Шмашан — площадка для кремации.

Мальчик умер на рассвете. Бхарат никогда не был с ним близок, лишь знал, что это сын соседей. И вот теперь его тело унесли на шмашан, но только тело. Сам он остался и почему-то забрался в дом Бхарата и его родителей.

— В том углу стоит соседский мальчик, умерший сегодня на рассвете, — сообщил Бхарат, сидя на полу, скрестив ноги.

— Не говори глупостей, — нахмурилась мама, накладывая на лежавший перед ним банановый лист рис и поливая его далом. — Как он может там быть, если он умер? Он уже, должно быть, ушел в следующее рождение.

Бхарат только пожал плечами и принялся за еду. В его пятилетнем уме никак не укладывалось, почему он иногда видел тех, кто покинул людскую темную юдоль, а другие — нет. Даже отец, а ведь он был ученым брамином, читал древние тексты на санскрите и знал много мантр.

Мир казался Бхарату большим и полным чудес, один только родной город Каши чего стоил — чтобы обойти его от одного конца до другого, требовалось чуть ли не полдня.

Бхарат любил бегать по узким улицам, смотреть, как по своим делам спешат люди, пешие и верхом на лошадях, а также повозки, запряженные волами. Иногда он видел буйволов, слонов и змей, а также факиров, показывающих удивительные фокусы.

— Держись от них подальше, — наставлял отец. — Так же, как и от представителей низших каст.

— Почему? — любопытствовал Бхарат, набирая рукой очередную порцию риса и отправляя ее в рот.

— Мы, брамины, не должны прикасаться к нечистому. Мясо, рыба, яйца и люди низших каст — нечистые. А брамин должен вести благостный образ жизни. Только саттва, только чистота.

Так мир треснул и раскололся надвое: одна половина была чистой, по ней можно было ходить, прикасаться или принимать в пищу. Другая нечистой, от нее следовало держаться подальше во имя благочестия. Ведь благочестие — богатство брамина, а богатство надлежит копить и беречь.

— Я вчера видел больного чандалу, — опять прервал молчание Бхарат, собирая остатки риса на пальмовом листе в кучку. — Он сильно страдал от какой-то болезни, его худое тело покрывали ужасные язвы. Благочестие состоит в том, чтобы держаться от таких подальше?

— Да, — кивнул отец.

— Но разве нельзя дать им воды или еды? Или лекарств?

— Этим должны заниматься кшатрии и вайшьи, а мы брамины.

— Почему люди так страдают?

— Это их карма.

***

Отец умер от тяжелой болезни, когда Бхарату было десять, а мать сожгли на погребальном костре отца. Но она не ушла. Сидя скрестив ноги, Бхарат видел, как она подметала пол, но тот оставался грязным. Он давно понял, что мертвые живут в своем, похожем на сновидение, мире.

Несколько раз он пытался с нею говорить, но она почему-то его не узнавала, и это невероятно удивляло и расстраивало. Как мать может не узнавать собственного сына? Вскоре он понял, что она сильно страдает от одиночества и тоски по семье.

Погребальный костер, его потрескивание и отвратительный запах горелых тел никак не шли из воспоминаний. Еще совсем недавно родители были здесь, а теперь их тела превратились в пепел, и он остался совсем один в большом, вдруг ставшим чужим, доме.

Прогуливаясь по городу, где никому не было до него дела, Бхарат забрел на тот самый шмашан. Мрачно потрескивали несколько погребальных костров, а невдалеке стояли люди со скорбными лицами. Некоторые плакали, другие обнимали и утешали плачущих.

Мритью-лока — значит «Обитель Смерти». Вот и вся суть этого мира. Бхарат сглотнул подступивший к горлу комок. Шмашан и непрекращающийся треск погребальных костров — вот что такое этот мир! Понимание этого пронзило юное сознание Бхарата, и по его щекам потекли горячие слезы.

— Эй, мальчик, почему ты плачешь? — донесся сбоку незнакомый голос.

Вздрогнув, Бхарат только сейчас увидел, что совсем рядом в позе лотоса сидел шестнадцатилетний юноша в черной набедренной повязке. Все его тело было измазано пеплом, а с головы ниспадали длинные дреды.

— Мои родители освободились от тел, но мама осталась в доме. Она почему-то не узнает меня и сильно страдает от одиночества.

— Это потому, что ее земная карма не исчерпана, — сообщил аскет. — Назови ее имя.

— Сарасвати.

— Теперь она свободна, — заверил незнакомец, подняв правую руку в знаке благословения.

— Правда? — недоверчиво нахмурился Бхарат, но, взглянув в глаза аскета, опешил: на него смотрело древнее существо. Словно миллиарды лет пролетели перед взором за одно мгновение.

— Мы, агхори, для того здесь и есть, чтобы силой аскезы помогать мертвым получить лучшее рождение. Твоя мать ушла в следующую жизнь, но, если не веришь, иди домой и убедись сам.

Что есть прыти Бхарат бросился прочь. Чуть не налетая на прохожих и медлительных коров, он изо всех сил несся через город. Торговцы раздраженно кричали вслед, когда он натыкался на корзины с овощами. Наконец, преодолев весь путь, с криком «Мама!» он ворвался в дом, но тот встретил его тишиной и пустотой.

Бхарат огляделся вокруг, затаив дыхание, медленно прошел вглубь, заглянул в другие комнаты, еще раз осмотрел кухню. Пусто? Странно. Но ведь и правда… Еще некоторое время в замешательстве он чесал затылок, после чего кинулся обратно.

Того аскета на месте не оказалось, и Бхарат побежал дальше между погребальных костров, потом по краям шмашана. Заглядывал за каждый угол, внимательно осматривал каждую группу медитирующих агхори. Все они, как один, были обмазаны пеплом и облачены в черные одежды.

— Агхори, — вымолвил он, увидев вопросительный взгляд пожилого аскета. — Молодой, черная набедренная повязка, весь в пепле. Где он?

— Мальчик, — ответил сидевший в сиддхасане старик. — Да под это описание здесь подойдет почти каждый.

— Но он же был здесь совсем недавно! А сейчас его нет, почему? Куда он мог уйти?

— Не знаю, — пожал плечами старый аскет. — Зачем он тебе?

— Мои родители умерли, но мать осталась в доме, а он ее освободил. Как? Я видел много мертвых, они порой страдают больше живых. Но я никогда не знал, как им помочь… А он так просто…

— Успокойся, — прервал его старик. — Если хочешь, оставайся с нами и когда-нибудь опять его встретишь.

***

Спустя двенадцать лет Бхарат все так же медитировал на шмашане, обмазанный пеплом и облаченный в черное. Но тот молодой аскет ни разу не появился. Кто же он? Почему так и не вернулся?

Бхарат давно получил первое посвящение в агхора тантру и принял главный обет агхори — оставаться на шмашане, пока горят погребальные костры, и предаваться аскезам, чтобы помочь мертвым получить лучшее рождение.

С тех пор Бхарат обошел много шмашанов, учился у разных гуру, ел рис из тарелки, сделанной из человеческого черепа. Целыми днями и ночами он медитировал, часто видел мертвых, расхаживающих между пылающих костров, в которых сгорали их тела. Но того аскета нигде не было.

Запах горелой плоти и потрескивание костров стали привычными. Но как-то раз до его слуха донеслось кое-что необычное — звонкий девичий смех! Его обладательница наверняка очень молода и красива. Не сумев противостоять любопытству, Бхарат открыл глаза и увидел прекрасную деву в красном сари.

— Эй, аскет, все медитируешь? — игриво спросила она, стрельнув миндалевидными глазками из-под длинных ресниц. — Ты же сиддха, почему не учишь других?

— Кто ты, о деви? — спросил Бхарат.

— Угадай, — озорно предложила та и кокетливо прикрыла невероятно красивое лицо ниспадающей с головы тканью. — О аскет, ты такой могущественный сиддха, почему бы тебе не сотворить чудо?

— Зачем?

— Тогда все узнают о твоем могуществе, ты станешь гуру, обретешь влияние и славу. Ученики будут съезжаться со всей Мритью-локи, принося богатства мира к твоим стопам.

— Я дал обет оставаться на шмашане, пока горят погребальные костры, и совершать аскезы, чтобы помочь тем, чьи тела сгорают, получить освобождение.

— Ты и так уже многим помог, пора и о себе подумать, разве ты не заслуживаешь счастья?

— Мое счастье в служении людям.

— Неужели ты собираешься вечно сидеть здесь, обмазанный пеплом? Ты мог бы столько сделать для людей, живя в миру.

— Я покинул мир ради служения людям, о Майя, — возразил Бхарат и, закрыв глаза, погрузился в глубокую медитацию.

***

Закончив медитацию, Бхарат открыл глаза. Перед ним на земле лежал мандарин. Взяв фрукт, внутренним взором он увидел, что это пожертвование от вдовы, страдающей из-за потери семьи. Ее боль ужасной тяжестью навалилась на него, напомнив о собственном подобном горе в далеком прошлом.

Как же так вышло, что ее не сожгли на погребальном костре мужа? Что? Это уже запрещено законом? Как странно. В следующее мгновение Бхарат понял, что собирается сделать вдова, и сорвался с места. Со всех ног побежал к берегу Ганги. Он точно знал, куда направляться: ужасная боль, пылающая в ее сердце, указывала путь.

Удел вдовы в Индии ужасен, все считают ее источником несчастья и обходят десятой дорогой. Раз боги лишили ее мужа, значит, она страшная грешница, небось, сама и довела мужа до смерти, кто же еще? С момента сожжения тела мужа у нее больше нет ни семьи, ни родственников, ни друзей. Вдова — нечистая, а нечистых «благочестивые» не любят.

Неудивительно, что она решила утопиться! Но, если она покинет тело в таком настрое, ее ждет очень плохое перевоплощение! Ведь состояние сознания в момент смерти определяет посмертие.

— Сестра! — закричал Бхарат.

Молодая женщина, облаченная в белое сари, уже ступила в воду Ганги, но тут же обернулась.

— Сестра, не делай этого! — продолжил он, подбегая ближе.

— Кто вы? — удивилась она.

— Сестра! Если ты умрешь таким образом, тебя ждет ужасное перерождение! Лучше пойдем со мной! — взяв вдову за руку, он увлек ее прочь от воды.

Девика, так звали молодую женщину, стала жить около шмашана, готовя еду аскетам и стирая их одежду. Вскоре агхори даже соорудили ей отдельный шалаш.

— У меня нет столько сил, чтобы совершать такие суровые аскезы, — говорила она, смотря на агхори, сидевших в позах лотоса. — Тогда я хотя бы послужу вам, как могу, чтобы у вас было больше времени и сил на духовные практики. Каждый делает, что может.

Но однажды Девика села рядом с находившимся в падмасане Бхаратом и спросила:

— Скажите, свами, вы меня любите?

— Конечно, сестра, — кивнул он.

— Мой усопший муж, да достигнет он Вайкунтхи, был очень стар, когда меня выдали за него, а мне исполнилось только тринадцать. Я всегда так хотела, чтобы у меня был сын…

— Сестра…

— Что? Разве я вам не нравлюсь? Вы не находите меня красивой?

— Ты самая красивая девушка в мире, — заверил Бхарат.

— Тогда что может быть препятствием? Вас смущает то, что я была отдана другому? Ну так знайте, мой усопший муж, да достигнет он Вайкунтхи, ни разу так и не возлег со мной. Просто этот брак был выгоден ему, а может, он страдал от мужского бессилия…

— Сестра, я дал обет безбрачия, — сообщил Бхарат и, закрыв глаза, погрузился в глубокую медитацию.

***

Закончив медитацию и открыв глаза, Бхарат увидел погребальный костер, в нем догорало тело Девики. С помощью сиддх он узнал, что умерла она в среднем возрасте от болезни. Сколько же лет длилась его медитация?

Когда угольки дотлели, Бхарат подошел ближе и вынул из пепла череп сестры. Вернувшись на место для медитации, он положил его рядом. Красивый изящный череп зубасто улыбался. Какой смысл в косметике и украшениях, о Девика, если все мы закончим с одним лицом?

Бхарат начал медитацию и внутренним взором глянул, куда ушла сестра. Увидев ее в одном из райских миров, он еле заметно улыбнулся.

— Бабá? — обратился к нему кто-то.

Бхарат открыл глаза. Перед ним сидел юноша с почтительно сложенными руками у груди.

— Примите эти подношения и позвольте поговорить с вами о Дхарме, — предложил тот, пододвигая к нему несколько фруктов.

Бхарат глянул в суть визитера, но, увидев там алчность до сиддх, славы и почета, отвратил взор и набросил на людей морок: отныне никто не мог заметить, что он не стареет и находится на шмашане дольше человеческой жизни. После чего закрыл глаза и погрузился в глубокую медитацию.

***

Возвращаясь с берега Ганги после омовения, Бхарат увидел стайку малолетних оборванцев. Те бурно что-то обсуждали. Его внимание сразу привлек один из них. Покрепче сжав посох, Бхарат глянул на мальца внутренним взором и понял, что это сын Девики. Некоторые эпизоды его жизни быстро пронеслись в сознании: нищета, жизнь в шалаше, смерть матери, голод, другие мальчишки, воровство…

Стоп. Воровство? Если не позаботиться о малыше, ничего хорошего его не ждет. Бхарат направился к оборванцам и, подойдя ближе, с размаху ударил посохом сына Девики прямо в третий глаз. Юноша распластался на земле, а остальные в страхе убежали. Еще бы, все боятся агхори, ведь те и проклясть могут.

Пока тело отрока лежало, Бхарат усилием воли направил его дух, показав последствия воровства и некоторых других неприглядных деяний, которые юнец совершил или собирался совершить. Судя по переживаниям малыша, Мир Голодных Духов ему не понравился. Оно и понятно, кто же захочет всю жизнь страдать от нестерпимого голода, жажды и нищеты? После всего этого Бхарат аккуратно вернул дух в распластанную плоть.

— Невероятно, что это было? — ахнул тот, садясь на землю и потирая лоб.

— Твое будущее, Сантош.

— Вы знаете мое имя? — удивился юноша.

— Я много чего знаю, — заверил Бхарат. — Извини, что мне пришлось ударить тебя.

— Благодаря этому я понял, что в сансаре счастья нет, — сообщил Сантош. — Жестокость человека знания лучше доброты глупца.

— Прекрасно, тогда возьми это, — протянув раскрытую ладонь, Бхарат материализовал на ней тот самый мандарин, который когда-то поднесла ему сестра.

— Невероятно! — восхитился Сантош, беря фрукт. — Как вы это сделали?

— Пойдем со мной, — усмехнулся Бхарат, — научу.

Сын Девики оказался способным учеником, он очень быстро освоил основы агхора тантры и вскоре медитировал в позе лотоса рядом с Бхаратом.

— Зачем вам этот череп? — как-то раз поинтересовался Сантош.

— Он принадлежал одной благочестивой женщине.

— Вы ее любили?

— Конечно, ведь она была моей сестрой.

***

Однажды в медитации Бхарат увидел, что Девика стала чрезмерно увлекаться чувственными удовольствиями, чему Мир Наслаждений весьма способствовал. Опечалившись и проникшись состраданием к сестре, он открыл глаза и, взяв ее череп, ушел из шмашана.

Держа напоминание о ней под мышкой так, чтобы то было обращено темными провалами глазниц вперед, Бхарат шел по улицам Каши и не узнавал родной город. Вместо всадников и повозок, запряженных волами, по улицам ездили самодвижущиеся колесницы, постоянно издающие резкий неприятный звук «Би-би!».

Да и сами улицы изменились, многие дома выглядели по-другому. Кроме того, теперь над входами в здания висели широкие плакаты с надписями на хинди и еще каком-то странном языке. Смотря на эти вывески, он мог читать их с помощью сиддх, но вскоре это надоело и его взор привлекли двое не менее странных молодых людей.

Сидя на широком и низком каменном ограждении, они говорили на неизвестном языке. И, что удивительнее всего, их кожа была невероятно светлой. Может, эти белокожие создания — замаскированные боги? Бхарат решил выяснить и, подойдя ближе, применил сиддхи, чтобы понять, о чем беседовали незнакомцы.

— Димон, ну неужели ты веришь в этот вздор? — спросил один с волосами цвета меди.

Медь — священный металл, проводник энергии бога солнца Сурьи. Может, это его посланник?

— А почему бы и нет? — пожал плечами соломенноволосый… Димон?

Бхарат нахмурился, какое странное имя, они явно чужестранцы.

— Но это же просто мракобесие. Неужели ты не видишь, что всем этим гуру-шмуру и садху нужны только твои деньги? Для того вся их религия и придумана: чтобы выманивать бабло у простачков.

— Я практиковал йогу и медитацию, это мне очень помогло, — возразил соломенноволосый.

— Да я не спорю насчет оздоровительного эффекта, ты еще аэробику попрактикуй или в спортзал сходи, тоже очень полезно.

— Ты не понимаешь, — вздохнул тот, кого назвали Димоном. — Внутреннее умиротворение…

— Ой, и что? Это значит, что надо верить во все эти сказки про сверхспособности и прочую ерунду? Если люди, обладающие сверхспособностями, существуют, то почему они еще не взяли премию Гудини? Могут же столько бабла срубить на ровном месте. Что мешает?

— Не знаю, — понурился соломенноволосый.

— Шарлатаны они все, вот что! — заключил медноволосый, после чего перевел взгляд на Бхарата и спросил Димона: — Чего это тот грязный попрошайка с черепом на нас уставился? Эй, парень, а ну проваливай. No money, go away! Похоже, он не понимает английский, попробуй на хинди, ты же учил этот язык?

— Чало, бхайя, чало (ступай, брат, ступай), — обратился к Бхарату соломенноволосый.

Бхарат улыбнулся и показал им язык.

— Ну и дикари эти индусы, — вздохнул медноволосый. — Пойдем отсюда.

Чужестранцы ушли, а Бхарат усилил связь с сознанием Девики и продолжил прогулку по городу, который теперь назывался не Каши, а Варанаси. Это он узнал, просмотрев сознания тех белокожих.

«Узри, сестра, сию юдоль страдания. Сюда ни разу не родилось и не родится существо, которое никогда бы не страдало. Здесь никто не свободен от рождения, болезни, старости и смерти.

Сейчас ты в Мире Наслаждений, ты получила это высокое рождение из-за благочестия, заработанного самоотверженным служением аскетам. Но чем больше живое существо предается чувственным удовольствиям — тем больше уничтожает свою благую карму. А грехи при этом никуда не деваются, их семена остаются глубоко в подсознании, ожидая своего часа, чтобы прорасти.

Только глупцы думают, что чувственные удовольствия — это и есть счастье. Путая причину страданий с источником счастья, они снова и снова создают предпосылки для рождения в низших мирах, полных ужаса и скорби.

Когда благая карма будет уничтожена удовольствиями окончательно, ты опять родишься в людскую темную юдоль или в еще более низкий мир. Снова блуждая во мраке Мритью-локи, как найдешь ты путь назад? Кто укажет тебе его, если здесь столько шарлатанов и проходимцев? Да хотя бы взгляни на тех так называемых садху».

Он остановился около группы мужчин в оранжевых одеждах, которые курили гашиш и весело беседовали.

«Многие из них покинули мир не из-за стремления к истине, а ради бегства от проблем и ответственности, а порой и от правосудия, ведь полицаи не трогают аскетов. Спроси их, почему они курят? Каждый расскажет очень умную сказку о том, что это поклонение Шиве, духовная практика и вообще, курят не они, а тело. Вдобавок еще и поумничают о том, как все едино, и главное быть осознанным, а не заморачиваться всякими там правилами.

Лишь один человек сказал правду, когда я спросил, почему он курит? Честно ответил: «Я просто не могу контролировать свои чувства». Кто еще из всех этих гуру-шмуру и псевдоаскетов способен на такую правдивость? И как ты найдешь истинного учителя, если снова попадешь в мир людей?

Там, где ты находишься, сделать это намного проще, ведь тот мир более благостный, чем этот. Так отринь же чувственные удовольствия, столь губительные для счастья, как сладкое для человека, страдающего диабетом, и обратись к учителю!»

Отправив ей эту мысль, Бхарат сосредоточился на том, что намерена делать сестра, и увидел — знание коснулось ее сердца. Очнувшись от беспробудных развлечений, Девика неожиданно пережила озарение и осознала бессмысленность мирского. Вняв этому переживанию, она отвергла удовольствия и нашла учителя.

Довольный таким результатом, Бхарат опять направился на шмашан. Ведь погребальные костры горели там, как и многие столетия ранее.

P. S. В любой непонятной ситуации погружайтесь в глубокую медитацию.

P. S. S. Кто древнее этого мира, но выглядит как шестнадцатилетний юноша и медитирует на шмашане? Ну, конечно же, Шива!

Ясновидящий Олень

В глухой тибетской деревне появляется подвижник, творящий чудеса. Слава о нем быстро распространяется. Молодой этнограф вместе со своим другом доктором отправляются в опасное путешествие, чтобы исследовать феномен гималайских сиддхов.

1 — Совещание бесов (Гнусик)

Преследуя свои собственные цели, эго может использовать и извратить что угодно, даже путь Будды к освобождению.

© Бханте Хелепола Гунаратана «Больше, чем осознанность простыми словами»

— Вот, опять звиздонит, — визгливо заметил Шуршуньчик, осторожно выглядывая из-за камня, после чего поежился и обхватил свое шарообразное тело короткими ручонками.

Человек, сидевший в позе лотоса в нескольких десятках метров от нас, и правда начал излучать белый свет.

— И отакое безобразие каждо утро! — фыркнул худощавый Чупчик, опасливо прячась от света за большим камнем. — Выйдет из своей халупы, сядет под дерево и опаляет окрестности. Ух, достал уже, мочи нет, всех жителей распугал…

— Ну, вас же не распугал, — пожал плечами я, презрительно посматривая на белый ореол медитирующего. Я, в отличие от этих двоих, стоял, гордо расправив плечи и уперев руки в боки. Судя по всему, мы находились на безопасном расстоянии, ведь долетая сюда, свет становился совсем слабым, но даже так он неприятно щипал кожу. Однако я и не думал прятаться, как те двое, я же эксперт по развращению как-никак, а не какой-то там мелкий бес! Мало ли таких вот самовлюбленных психов-одиночек я обработал?

— Мы-то духи места, — заметил Чупчик, подтянув длинные худые ноги и обхватив их не менее длинными руками. — Мы не властны покинуть свое место обитания, ну, разве что погибнуть и перевоплотиться.

— Судя по всему, скоро так оно и будет, — обреченно вздохнул Шуршуньчик, понуро сложив бровки домиком, отчего стал похожим на грустный шерстистый мячик, и я не удержался от ухмылки. — Коли энтого не остановить, скоро здеся останется одна пустыня!

Я невольно окинул взглядом гористую местность и поинтересовался:

— Пугать кошмарами пробовали?

Место-то безлюдное, страшные сны вполне могли бы помочь. И чего эти все психи-одиночки так стремятся самоизолироваться? Больные они, что ли?

— А то! — выпалил Чупчик. — Шуршуньчик-то у нас большой спэциялисьт по энтой части! Поначалу дело вродя ладилось, однако позже лишь приближалися, как возгорало бело пламя!

— Где? — нахмурился я.

— А прямо из него! Из супостата! — взмахнул короткими ручонками Шуршуньчик. — Ото как сейчас! Токмо резко!

— Еле успевали ноги унести! — шмыгнул большим скрюченным носом Чупчик и потянул себя за длинные уши.

— До сих пор бок болит, — пожаловался Шуршуньчик, выпячивая темное пятно опаленной шерсти на круглом боку. — Вот, ажно опалился весь. Глаголю же, мочи нет, делать что-то надо, иначе жизни нам не будет! Ох, много еще кровушки нашей энтот гад попьет...

— Значит, защищаться от вас наловчился, — задумчиво потер подбородок я. — Ну а соблазны? В облике прекрасных дев приходить пробовали?

— Хитрюньчик пробовал, — вздохнул Чупчик и сразу заметно погрустнел.

— И что?

— А то! — вдруг вспылил Чупчик. — Нетить больше Хитрюньчика!

— Да уж, тяжелый случай, — тихо заметил я и, сев на стоявший рядом камень, усилием воли материализовал перед собой ноут. — Имя-то хоть узнали?

— Алтан.

— Алтан в переводе с человеческого значит «золото», — тихо заметил я. После чего набрал имя пациента на клавиатуре висевшего в пространстве ноута и нажал «Пуск». Заискрилась красочная заставка, пополз ползунок прогресса под надписью «Соединение».

— Энта шайтан-машина нам поможет, да? — дрожащим голосом поинтересовался Шуршуньчик, осторожно заглядывая в монитор. — Так вон он какой прогресь! Цивилизация! А мы-то по-старинке все, вручную, так сказать.

— Сказывают, ты лучший специялисьт, — с не меньшей надеждой заметил Чупчик, тоже поглядывая на диковинный девайс. — Так ты сдюжишь побороть энтого супостата?

— Посмотрим, — уклончиво ответил я, — судя по предварительным оценкам, случай тяжелый, но, чтобы сказать точно, нужна более тщательная диагностика.

На экране начало вырисовываться изображение человека со сложной системой энергоцентров и тянущимися между ними энергетическими каналами.

— Ну и чаго там, пан дохтур? — почему-то шепотом поинтересовался Шуршуньчик, завороженно наблюдая, как искрится и переливается сложная система каналов внутри и снаружи человеческого силуэта.

— Есть ли надежда? — так же тихо спросил Чупчик.

— Ситуация и правда серьезная, — заметил я, наводя курсор то на один узел, то на другой и читая всплывающие подсказки. — Заземлять пациента поздно, однако… Нельзя сказать, что он совсем безнадежен.

— Так чаго же делать надить, пан дохтур? Должно же быть какое-то средство! — нетерпеливо заметил Шуршуньчик.

— Пациент, несомненно, способный, но жутчайший псих-одиночка! И, судя по всему, давно уже оторван и от нормальной жизни, и от общества. Как же вы так запустили человека? Почему раньше меня не позвали?

— Дак он же здеся совсем недавно объявился-то! — начал оправдываться Чупчик.

— И почти сразу уже таким был! — поддержал его Шуршуньчик. — Мы уж старались как могли, да разве же энтого супостата сдюжишь, коли он такой?

— Глаголим же, много наших полегло, а энтому хоть бы хны…

— Ниче-ниче! Еще и не таких окучивали, — успокоил их я.

— Так чаго делать-то? — суетился Чупчик. — Ты токмо поведай!

— Смотрите, — я навел курсор на поверхностный слой энергетических каналов, те послушно подсветились, — вот здесь у него все довольно проработано, не подцепишься, а тут, — я подвел курсор к нижней части силуэта, — активности почти нет, так что и не странно, что ни страхами, ни удовольствиями вы к нему не подступились. Говорю же, случай запущенный!

— Так-то мы и так знамо! — хлопнул себя по колену Чупчик. — Ты по сюществу давай, спэциялисьт!

— Хорошо, смотрите сюда. — Я ткнул курсором прямо в третий глаз: теперь подсветился он и выскочила всплывающая подсказка. — У него уже недюжинные способности.

— И что? — скривился Шуршуньчик, задумчиво почесывая репу.

— Есть одно средство, — заметил я, — но, боюсь, оно вам не понравится, так как способ нестандартный…

— Так ты скажи-то! — настаивал Чупчик. — Мы с Шуршуньчиком подсобим! Что же мы не куманда?!

— Куманда! — закивал Шуршуньчик и, повернувшись ко мне, настойчиво добавил: — Ты сказывай давай! Не томи-то, ради Темной Бездны! Глаголь как есть! Чаго надить-то?

— Эх, — тяжело вздохнув, я сообщил: — Его теперь к нормальной жизни вернуть можно, только открыв ему сверхспособности.

— Чаго?! — Чупчик от удивления разинул рот так широко, что стало видно несколько рядов мелких острых зубов.

— Сверхспосо… то есть энти… — нахмурился Шуршуньчик. — Ну, то есть силу ему дать? Силушку? Супостату?! Ты чаго?! Ты энтому силушку дать хошь?

— Спокойно, — поднял руки я. — Я же сказал, способ нестандартный.

— Спосуб нэстандартней! — крикнул Чупчик, брызнув слюной. — Ишь какой! И чаму только в энтих ваших анститутах учат! Силушку супостату! Энто ж докумекать надить!

— Ты что же, сгубить нас хошь? — потянулся ко мне куцыми ручонками Шуршуньчик. — Ты в могилушку-то нас всех свести…

— Спокойно! Вы сначала выслушайте, а потом будете решать, подходит вам или нет! Вот смотрите. — Я опять ткнул курсором в изображение на экране. — Вы к нему уже никак не подступитесь, я ж говорю, случай запущенный! Ему теперь хоть кол на голове тешите — все без толку! Вы же сами видите. Тут нижние узлы совсем, считай, неактивны! Он окончательно потерял интерес к нормальной жизни, оторвался от общества, так сказать. Чем можно заинтересовать такого психа-одиночку? Конечно же, сверхспособностями!

— Но ведь он же сильным станет…

— Еще и нас узрит…

— Не узрит! Мы ему откроем третий глаз так, как нам надо! Если что и увидит, так только то, что мы ему позволим!

— Коли так, то, может, оно и ладно, — неуверенно протянул Чупчик.

— Никакими другими соблазнами его не взять, — продолжал я. — Вы же сами видите, он проработал почти все привязанности, кроме одной: привязанности к славе. Ее сложнее всего преодолеть, ведь, как бы там ни было, всем хочется, чтобы о них хорошо думали.

— Гордыня? — смекнул Шуршуньчик.

— Она, родимая, — кивнул я, довольный его догадливостью. — И вы только гляньте, какой у него потенциал!

— Какой путенциал? — вперился в монитор Чупчик.

— Большой! Если все правильно сделать, мы его еще так использовать сможем! Ух!

— Как?! — оживился Шуршуньчик.

— А так! Он же местным авторитетом станет! Тут-то мы урожай и соберем! Вот только очень постараться надо, это же, можно сказать, ювелирная работа.

И прекрасное дело в мой послужной список, можно даже сказать, ярчайшая жемчужина в моем резюме. Да я же легендой стану! Такого специалиста потом с руками оторвут, к лучшим подвижникам приставлять будут. А какой у них потенциал! Ох, и наварюсь же я! Клянусь Темной Бездной, наварюсь! Не будь я Гнусик Задрыпович!

2 — Сверхспособности (Алтан)

Практика джханы без мудрости в лучшем случае будет бессмысленной и несёт в себе опасность усиления привязанности к удовольствиям джханы (высшие ступени медитации).

© Шайла Катрин «Путь к джханам»

В то утро я, как всегда, вышел из хижины задолго до рассвета. Полная луна висела над верхушками гор, освещая пустынную местность. Вдохнув прохладный воздух, я укутался в шерстяную накидку и расположился под деревом для очередной медитации.

Еще несколько лет назад жизнь в отшельничестве показалась бы невыносимой. Жить посреди пустынных гор, где не с кем и словом обмолвиться, каждый день вставать до рассвета и практиковать медитацию, раз в день питаться ячменной мукой грубого помола, разведенной в воде (цампой), и продолжать медитацию до ночи. Кто вообще такое выдержит?

Только тот, кто вкусил непреходящего счастья. Благодаря милости моих учителей, я открыл для себя невероятную силу внутреннего покоя и узнал, что счастье возможно, только когда преодолены омрачения. Я все еще не победил их полностью, но уже проделал большую работу, однако предстояла еще большая.

Согласно обычаю, меня отдали в монастырь, как только я достиг пяти лет отроду, ведь я был самым младшим сыном в семье. Много лет я учился дисциплинировать ум вместе с другими монахами, после чего настоятель отправил меня к учителю Норбу, живущему неподалеку. И вот я здесь, получив наставления досточтимого Норбу, продолжаю свою практику в уединении.

Великие подвижники прошлого совершали суровые аскезы и усердно практиковали ради блага всех живых существ. Смогу ли я когда-нибудь хотя бы приблизиться к их подвигу? Смогу ли помочь другим избавиться от страданий? Несомненно, впереди длинный путь, но я исполнен решимости и буду работать столько, сколько необходимо. Даже если для этого понадобится много жизней.

Лишения простой жизни больше не тяготят меня, ведь что может сравниться со счастьем от угасания омрачений? Нигде в шести мирах нет восторга, превосходящего этот. Только познав радость сосредоточенного ума, я понял, что люди, всю жизнь живущие со своими омрачениями, не понимают, что источник их страданий именно в них. Омрачения и являются страданиями, а не внешние обстоятельства. Я сделаю все возможное, чтобы окончательно преодолеть их, тогда смогу помочь и другим обрести такое же счастье. Разве это не чудесно? Разве ради этого не стоит жить?

Погрузившись в глубокую медитацию, я увидел яркий свет, из него возникли причудливые образы: незнакомые люди и пейзажи сменяли друг друга, словно я видел их наяву. Вскоре я заметил, что могу управлять этим, по желанию я мог увидеть местность на любом расстоянии. Многие города и деревни просмотрел я тогда, много разных людей повидал, не всюду люди выглядели одинаково и не в каждой местности были привычные мне горы.

С тех пор я часто во время медитаций заглядывал в самые разные уголки мира. Естественно, мне захотелось узнать, что же я вижу? Это все и правда существует, или то просто порождения моего ума? Сосредоточившись, я направил взор на ближайшую долину и увидел там пастуха, гнавшего вперед себя стадо яков. Незнакомец, как обычно, следовал по пути к западу от меня, я сразу понял, что он всегда ходил по той тропе, хоть я и не ведал, как обрел такое понимание.

Усилием воли я внушил ему мысль сменить направление и пройти по пути около моей хижины. К своему удивлению, я увидел, что он так и сделал, что ж, оставалось только ждать. Признаться, то были самые длинные полдня в моей жизни, но в конце концов около моей хижины появились сначала яки, а за ними и тот самый пастух.

— Здравия, подвижник, — поздоровался он. — Видать, духи места спутали мои помыслы и я маленько заплутал. Не подскажешь ли, выйду ли я к долине, если пойду промеж тех гор?

— Выйдешь, — кивнул я, довольный, что видение меня не обмануло. Черты лица, редкая косматая бородка, кривой посох, старая одежда — все в том человеке было таким же, как и в моем видении.

— Благодарствую. А не будет ли где-то поблизости ручейка воды попить? — спросил он и зашелся тяжелым глухим кашлем.

— Ручей вон там, зайдешь за ту скалу и направо, а от кашля тебе отвар многоколосника фенхельного надобно пить каждый день на рассвете.

— Благодарю великодушно, — кивнул старик и направился в сторону ручья.

Смотря вслед пастуху, я размышлял, правильно ли сделал, что сказал ему про многоколосник. Я прозрел в видении о нем, но стоило ли вмешиваться в чужую карму? В конце концов, я лишь недавно обрел совершенства, что, если я ошибся?

Однако, как оказалось, я и тут все правильно узрел. Не успела луна от молодой стать полной и умереть, чтобы родиться опять, как пастух вернулся и подарил мне целую головку ячьего сыра. Горячо благодарил за то, что я ему про многоколосник рассказал, мол, теперь кашля и в помине нет. Как хорошо, что средство нашлось, а то ведь раньше он много раз видел ту траву, но никогда внимания не обращал.

Сказывал также, что жена у него больная, второй год мучается, а знахари бессильны. Ну, я ему и тут подсобил, рассказал, какие травы в каких пропорциях в скольких водах отваривать и как употреблять. Он внимательно слушал, кланялся и в конце концов довольный ушел.

Эх, хороший человек, думал я, отрезая от головки сыра добротный ломтик. Ох, и сыр ничего! Так и тает во рту, сроду такой вкуснятины не пробовал. Разве что в раннем детстве, еще до монастыря, но о тех временах почти ничего уже не помню. Теплые руки матери помню, ее колыбельные, а лица не помню.

Доев сыр, я понял, что объелся. Надо же, сроду за мной такого не водилось, а тут… Что ж, придется подождать, нельзя медитировать с набитым желудком. Это, конечно же, мой промах, но после многих лет на одной цампе меня, наверное, можно понять. Пройтись, что ли? Не все же время в медитации сидеть.

Стоило мне выйти из хижины, как вижу — женщина, и сразу ко мне, плачет, руки заламывает, помочь просит. Оказывается, погонщик яков ей сказывал, что я травы ведаю, да получше всяких там знахарей. А у нее беда серьезная — который год разрожаться не может, все время ребенка скидывает. Муж уже с нею и развестись думал, а кому тогда она такая нужна будет? Ну, я быстренько глянул, что там да как, и все ей рассказал: какие травы как употреблять да что делать. Успокоил как мог, она и ушла.

С тех пор начали люди все чаще ко мне захаживать, да все со своими горестями, разве ж им в помощи откажешь? Конечно, помогал как мог, а они мне гостинцев приносили, некоторые даже в ученики набивались, но я все сомневался: готов ли я к такому? Конечно, я не просветленный и скоро им не стану, но все же кое-каких результатов на пути добился, совершенства, по крайней мере, получил. Так почему бы не помочь им?

Помню притчу старую. Бегут два человека от медведя, бегущий сзади кричит тому, который впереди: «Почему ты так медленно бежишь?» А тот и отвечает: «Да уж побыстрее тебя!» Так и тут, я-то, может, еще и не просветленный, но бегу побыстрее некоторых, и если могу как-то помочь им избавиться от омрачений да в духовной практике подсобить, то почему бы и нет? Кому от этого хуже будет?

С другой стороны, сказано, что те, кто не достиг нужного уровня, не должны учить, ибо тогда получится, что слепой ведет слепого. Но как узнать, достиг я нужного уровня или нет? Что же, мне до просветления молча сидеть и людям не помогать? Да и какой же я слепой, если ясновидением обладаю? Ох, сложно все это, а люди все просят, нудят целыми днями: возьми в ученики да возьми. Вон и хижину мне починили, а то крыша совсем прохудилась, да гостинцев носят все больше и больше, одеяло новое подарили. Толстое и теплое, из лучшей ячьей шерсти, не то что мое старое.

Жить стало легче, по крайней мере, ребра перестали выпирать из тела, да и в новых одеждах как-то приятнее. Только времени на медитацию теперь все меньше, ведь люди приходят все чаще, но это ничего, мои совершенства при мне, беспокоиться не о чем. В конце концов, взял я нескольких юношей в ученики. Ну а что? Пусть тоже медитируют, мудрости набираются, мне жалко, что ли? Надо же проявлять сострадание к живым существам.

Так и продолжалось луна за луной, хижину мою достроили — еще одну комнату для учеников приделали. Теперь прямо не лачуга отшельника, а целые хоромы. Однажды и вовсе пришел ко мне тот самый пастух, а за ним молодая девушка со взглядом невинным большущих ланьих глаз.

— Здравия, святой подвижник, — поклонился он, сев напротив.

— И тебе не хворать, добрый человек, — кивнул я, сидя под деревом в позе лотоса.

— Позволь представить тебе мою дочку, — он показал на стоявшую рядом девушку. — Это Кама, прими ее к себе в услужение. Ей же тоже мудрости набираться надо, она всему обучена, что по хозяйству надобно…

— У меня все делают ученики, — я кивнул на сидевших в полулотосах юношей, явно взволнованных появлением юной особы женского пола.

— Так им же тоже медитировать надить, — прокряхтел старик. — Мы гостинцев тебе через нее передавать будем. Наша деревня ведь тут неподалеку, ты знаешь… Она молодая, ей легче пройтись, а я уже совсем немощен стал, даже яков не пасу, хорошо хоть, сыновья есть…

Попрепирались мы еще немного, и я все-таки согласился. А что делать? Не отказывать же ему. Жалко старого человека, к тому же он мне столько подношений приносил, а девушка выглядит очень невинной и милой. Старик прав, кто еще о ней позаботится?

Распорядился я, чтобы Каме небольшую хижину рядом пристроили, ученики справились быстро. Стала девушка с нами жить: по хозяйству убиралась, одежду нам чинила или стирала, если надо было, но в основном, конечно, еду готовила. Мы же теперь не одну только цампу ели. А она и правда все умела: тукпа там или тунтук у нее превосходно получались, наваристые и в меру жидкие. А уж шапале или момошки так вообще, и красивые все такие, очень аккуратно слеплены — просто загляденье. Эх, правду сказывали некоторые мудрецы: дом без женщины, как колесница без колес. Разве такая поедет?

Однако спустя некоторое время стал я замечать, что ученики мои весьма выразительно на Каму посматривают. Тут уж я не выдержал. Да как так?! Я их пригрел под боком, понимаешь, а они! Вот ведь нечестивцы! Тоже мне ученички! Учиться они пришли, а сами… Одним словом спровадил я их одного за другим подальше в отшельничестве медитировать. Не готовы они еще, конечно, но что было делать? Будут теперь знать, негодники. Сами виноваты.

С другой стороны, их понять, конечно, можно. Молодые еще, а тут девушка, красавица, станом стройна, лицом бела, глаза как у лани, губки — горная роза. А с хозяйством как управляется! Порой, бывало, засматривался. Вот, к примеру, как ее быстрые тоненькие пальчики момошки лепили, и так красиво у нее это получалось, момо все такие ровненькие, фигурненькие. Лепит и рядочком складывает, а сама в казан посматривает — не закипела ли вода, чтобы их на пару готовить.

Стали мы с нею все больше разговаривать. Ну а что, остальных я ведь подальше спровадил, к нам же теперь разве что из разных селений за помощью захаживали. А Кама все время расспрашивала, что я еще умею, и просила показать какое-нибудь чудо, ну, или хотя бы о дальних странах поведать. Слушать она умела, что и говорить, сидит такая, распахнув большие глаза — что те колодцы, в таких и утонуть недолго, — и с восхищением смотрит. Особенно когда я о своих аскезах рассказывал, ну, или о том, как совершенства обрел.

3 — Чужестранцы (Валик)

Есть многое на свете, друг Горацио,

Что и не снилось нашим мудрецам.

© Шекспир «Гамлет»

Горный серпантин тянулся вдаль и исчезал за очередным поворотом, слева возвышалась скалистая вершина, а справа — почти отвесный обрыв. Остановившись, я в очередной раз поправил лямки тяжелого походного рюкзака, за несколько дней пути они уже изрядно натерли плечи и теперь впивались в тело со всей злобой немалого веса самых необходимых вещей.

Димон бодро шагал вперед, неся на себе не меньший скарб, так что я поспешил за ним. И как только сил хватает? Худой же как щепка. Я-то точно помускулистее буду. Еще и это солнце! Несмотря на холодный ветер, солнечный свет заливал все вокруг, слепил глаза и опалял кожу. А теперь, когда солнце поднималось к зениту прямо перед нами, приходилось постоянно щуриться и наблюдать, как Димон уходит в солнечный свет.

Сверху что-то глухо громыхнуло, и я резко поднял голову: вершина горы все так же уходила ввысь и упиралась в синее небо. Не дай Бог, оползень, здесь же и убежать-то не успеешь, тем более с такими рюкзаками. А в горах оползни частое явление. Когда ехали по серпантину на местном автобусе, небольшие лавины два раза перекрывали дорогу. Приходилось ждать по три часа, пока приедет трактор и ссыпет кучу камней в пропасть. Хорошо еще, что никого не прибило — а ведь чистое везение, так и зазевавшегося путника пришибить может.

Надо было брать специальные очки, как у альпинистов, и крем от загара. А то всего за несколько дней кожа обветрилась и иссохла так, что болела, словно обгоревшая. И чего только я Наташку не послушал? Мужикам все это не нужно… Эх…

— Эй, Димон! — неожиданно для себя крикнул я.

— Чего? — остановился друг.

Хорошо, подойду поближе, чтобы не отстать окончательно.

— Может, привал?

— До вечера далеко, — ответил Димон, задрав белобрысую голову и глянув на солнце.

— Что-то у меня живот болит, — пожаловался я, — и дышать тяжело.

— «Пудину хару» пил?

— Утром, — кивнул я, остановившись рядом.

Я быстро пошарил по карманам и вынул зеленый блистер с круглыми изумрудными капсулами. Pudina Hara — лучшее аюрведическое средство от любых расстройств пищеварения, к тому же натуральное, в составе только масло мяты. Что и говорить, в Азии незаменимая вещь. Бросив в рот «изумрудинку», я запил ее водой из фляги.

— Ну вот, и живительная влага закончилась, — сообщил я, перевернув флягу после того, как выпил содержимое.

— За этим горным хребтом, должно быть, есть какие-то ручьи или селения.

— Надеюсь, — вздохнул я. — Проклятое здоровье, и должно же было подвести в самый неподходящий момент.

— Ты ел то же, что и я, вряд ли это отравление, — начал умничать Димон. — А голова болит?

— Ну так, немножко… Но это, наверное, от усталости…

— Нет, это скорее горняшка.

— Но мы же не выше трех тысяч метров. — Я быстро вынул смартфон, чтобы проверить по высотометру.

— У многих и на такой высоте начинаются симптомы.

— Почему тогда у тебя их нет? Я-то тренированней тебя буду!

— Именно поэтому! Я гипотоник, мне легче в разреженном воздухе, а у тебя гора мышц и слабые легкие. Еще, небось, и сердечно-сосудистая не очень.

Про гору мышц — это он польстил, хотя я и правда атлетичнее сложен, чем этот щуплый астеник.

— Тебе виднее, ты же доктор, — пожал плечами я.

— Сейчас пройдем перевал, спустимся пониже, и тебе сразу станет легче.

— Хорошо бы, черт побери!

Он быстро пошел вперед, и я бодро зашагал следом. И чего меня сюда вообще понесло? Ах да, диссертация. Мог бы себе и попроще область научной деятельности найти. Нормальные ученые по лабораториям сидят, крыс по лабиринтам гоняют, а я сам гоняюсь, еще и у черта на куличках, еще и с горняшкой. Надо же, горняшка, а я думал, просто отравился и устал.

— А у тебя ведь лекарство было? «Диакарб», или как там его? — спросил я, когда мы уже спускались.

— Ага, — кивнул Димон, не останавливаясь, — где-то в глубине рюкзака. У тебя симптомы несерьезные, нет смысла его пить, вот если спустимся, и они не пройдут — тогда можно будет. А пока дыши глубоко.

— Дыши глубоко, — передразнил я, — хорошо же, когда у тебя друг доктор!

— Не вредничай, мы уже почти спустились.

Димон был прав, тропинка вела вниз, а впереди раскинулась небольшая долина. Такое себе мини-междугорье без каких-либо признаков жизни, если не брать во внимание иссушенную траву и немногочисленные кустики. Никаких селений и в помине… ручейки — тоже вряд ли. Мне кажется, или мы влипли?

Ну ладно, есть у меня еще целый термос с горячим отваром ромашки. Или уже еле теплым? Неважно. Но что дальше? Куда ни глянь — всюду бескрайний простор, заканчивающийся цепью гор на горизонте. Хорошо хоть, горняшка отпустила, так что мы легко прошагали еще несколько часов по долине, после чего Димон поднял смартфон вверх и сообщил:

— Здесь GPS не ловит.

— Действительно, и карта не подгружается, — заключил я, заглядывая в свой мобильник и держа его как можно выше.

— Придется по старинке, — вздохнул Димон, сняв рюкзак на землю. Покопошившись в вещах, он вынул бумажную карту и компас.

— А ты правда умеешь пользоваться этими штуками? — почесал репу я, после того как тоже сбросил рюкзак. Ну наконец мои многострадальные плечи отдохнут, как же хорошо без этой тяжести, аж непривычно!

— Я когда-то тренировался в лесу, — пробормотал Димон, вертя карту перед собой и еле заметно разминая плечи.

Мы положили карту на землю рядом с компасом и, сидя на траве, начали увлеченно искать свое местоположение. Хорошо, что Димон заранее нарисовал красным карандашом маршрут к нужному селению.

— Вот этот переход, — Димон водил пальцем по карте. — Мы прошли здесь, теперь мы в этой долине, до селения Алтана осталось два перевала.

— Это сколько же еще? Два дня? Или три?

— Скорее три.

Помолчали. Солнце неуклонно ползло к закату, так что мы расположили палатку прямо здесь. Огонь разжигать не стали, на ужин — походный сухпаек и отвар ромашки. Еле теплый.

— Ну и гадость же эти сухпайки, — скривился я, жуя что-то жесткое и совершенно непонятное: то ли пересоленное мясо, то ли испорченная рыба. Не знаю, на упаковке написано «Картофельное пюре с мясом и сливками». Значит, должно быть мясо? Или они там что-то перепутали и положили рыбу? А, может, и вовсе сою?

— Надо было брать вегетарианский, — заметил Димон, увлеченно уплетая свой, — мой вроде ничего.

— А тибетцы, кстати, не вегетарианцы, что, если и твой Алтан — мясоед?

— Вряд ли, конечно, но даже если так, то что с того? Каждый имеет право придерживаться той диеты, которая ему нравится.

— А что, если он скажет и тебе мясо есть? Ты же к нему в ученики набиваться будешь.

— Не знаю, — Димон выглядел изрядно озадаченным, даже жевать перестал. — По ситуации увидим. Что, если он и правда не настоящий сиддха?

— А что такое, по-твоему, настоящий сиддха? — поинтересовался я и, прежде чем он успел открыть рот, поспешно продолжил: — Ну вот, например, была такая история с индийскими факирами. В древности они промышляли тем, что показывали людям фантастическое зрелище, всегда одно и то же: с неба сбрасывалась веревка, человек полз по ней на небо, после чего оттуда падали его части тела. Но после начала эпохи фотоаппаратов и видеокамер все эти фокусы прекратились.

— Почему? — поднял брови Димон.

— А потому, что, если это все пытались заснять на видео или сфоткать, то ничего не получалось. Запечатлевалась только обалдевшая толпа и факир, сидящий перед нею в позе лотоса с сильно выпученными глазами.

— С сильно выпученными глазами, говоришь… — протянул Димон, жуя. — Ну, Валик, я даже не знаю…

— Я к тому, что все эти фокусы, которые показывают сиддхи, — просто еще одна разновидность гипноза. В случае с тем зрелищем — очень качественного массового гипноза, но все же это просто гипноз, понимаешь? — Помолчав, я добавил: — Помнишь легенды об агхори тантриках, которые заходили в реку и полоскали свои кишки, а потом возвращали кишки обратно и выходили без единой царапины? А тех великих йогов, которые могли оторвать себе голову и держать ее в руках? Или проделать такой же фокус с другими частями тела?

— К чему ты клонишь? — нахмурился Димон.

— К тому, что все это тоже разновидность гипноза. Ты же не думаешь, что те товарищи действительно что-то себе отрывали или вытаскивали кишки? Данная разновидность гипноза, несомненно, очень интересное явление, к тому же совершенно неизученное. Но это всего лишь гипноз. И почему способности к такому вот гипнозу обязательно должны коррелировать с высоким духовным уровнем?

— Потому что вся духовная практика — это, по сути, самопознание, то есть исследование природы сознания. Ну и раз уж человек познал эту природу настолько, что может ввергать чужое сознание в иллюзии, значит, что-то он в этом все-таки понял. К тому же не все можно спихнуть на гипноз, как быть с ясновидением? А исцеления? Тоже гипноз?

— Как быть с ясновидением, не знаю, а что до исцелений, то ты же знаешь про эффект плацебо?

— Естественно, но одним эффектом плацебо много не наисцеляешь. Конечно, было научно доказано, что, если внушить человеку под гипнозом, что у него повысился сахар в крови, то он действительно повысится, но никто еще не додумался лечить болезни одной суггестией. Хотя попытки были.

— Возможно, кто-то сумел, но техника не получила распространения. Ты же знаешь, как у них все засекречено. Вероятно, в древности некоторые чудотворцы проходили через специальные тренировки и развивали способность исцелять внушением.

— Как Кашпировский? — поинтересовался Димон таким тоном, что было непонятно, всерьез он или издевается.

— Полагаю, Кашпировский им и в подметки не годился, — осторожно ответил я. — Он же просто психиатр, увлекавшийся гипнозом и с попустительства тогдашних властей проводивший эксперименты над широкими массами.

Дальше жевали молча, но спустя несколько минут Димон задумчиво произнес:

— Интересно, как все эти йоги и факиры обучаются такой разновидности гипноза.

— Возможно, мы сможем это выяснить? Если все-таки доберемся до того Алтана. Но знаешь? Думаю, если бы за этим всем стояла реальная сила, а не экзотический гипноз, приукрашенный сказками, то спецслужбы давно бы уже заинтересовались. Ты же представь, какие это возможности в управлении толпой!

— Может, не все так просто? Может, получить эти возможности намного сложнее, чем кажется? Какой же диктатор будет годами изнурять свое тело, чтобы получить силу, которая еще не факт, что существует? Да и какой учитель будет учить такого?

— Верно, но те факиры ведь показывали зрелища за деньги!

— Хм, — Димон задумчиво почесал репу, — но это же не значит, что они готовы на все ради денег. Хотя, с другой стороны… Может, что-то уже и засекретили, кто их знает? Но знаешь, сиддхи — это ведь не цель духовной практики, и мучить себя аскезами ради них глупая затея. Сверхспособности — просто побочный эффект духовного развития.

— Но не будь Алтан чудотворцем, он бы тебя не заинтересовал.

— Естественно, — кивнул Димон. — Сказано ведь, что человека знания может распознать только другой человек знания. А я всего лишь простой смертный, как я могу узнать, кто является истинным учителем?

— Как? — нахмурился я.

— Да никак! В восточных учениях существует много критериев, но все они полная чушь. Вот например, говорится, что настоящий йог спит три-четыре часа в сутки, однако, с точки зрения современной психиатрии, столько спят маньяки. Больше того, страдающие манией часто обладают недюжинной харизмой и склонностью сколачивать вокруг себя группы единомышленников ради достижения глобальной цели.

— Забавно, — ухмыльнулся я.

— Ну, или вот еще: настоящие йоги мало едят. Как тебе?

— Так ведь было научно доказано, что практика йоги замедляет метаболизм, разве нет? Собственно, поэтому и аппетит ослабевает.

— Все верно, — кивнул Димон, — но, как бы мало ни ели йоги, страдающие анорексией едят еще меньше. Бывают и сказочные критерии, вот например: у настоящих святых пот не воняет. И что мне теперь ходить нюхать всех йогов?

— Да уж, было бы забавное зрелище, — хихикнул я.

— Ну вот, — вздохнул Димон. — Поэтому единственный критерий, который более-менее достоверен, — это наличие сверхспособностей. Разу уж йог сумел их развить, значит, он и правда может быть учителем.

— А что, если не может?

— Не, ну понятно, что сверхспособности не признак просветления, но Алтан уж точно достиг в духовном развитии больше, чем я, а значит, может чему-то меня научить. Ты ведь знаешь притчу про медведя?

— Неа, — мотнул головой я.

— Бегут двое от медведя, бегущий сзади кричит тому, который впереди: «Почему ты так медленно бежишь?» А тот ему и отвечает: «Да уж побыстрее тебя!»

— И в чем мораль?

— В том, что даже если твой учитель не просветленный, то он все равно бежит быстрее тебя. Так что почему бы не поучиться у него?

4 — Бремя благополучия (Алтан)

Что ценнее – многотысячная толпа или твоя подлинная уединённость?

Свобода или власть над целым народом?

Немного одиночества в своей комнате

На деле ценнее любой вещи, которую тебе могут дать.

© Джалаладдин Руми

После того как очередной посетитель покинул мою хижину, я взглянул на принесенную им шкатулку: маленькая и цилиндрическая, она была сплошь покрыта концентрическими кругами из аккуратно ограненных кусочков красного коралла и бирюзы. Надо же, какая красивая, какая изящная и тонкая работа, как удачно гармонируют камушки разных размеров на ее покатых боках. Я никогда не видел ничего подобного. Аккуратно проведя пальцами по гладким камушкам, я взял подарок в руки и открыл его.

Внутри игриво поблескивал браслет из черного агата с цилиндрической бусиной Дзи. Вынув украшение, я внимательно его осмотрел: все бусины были идеально круглые, а на черной бусине Дзи красовалось девять белых глаз. Да это же древний оберег, дарующий успех во всех начинаниях! Особенно во всем, что касается духовного развития, богатства и славы. Недолго думая, я надел браслет на руку и взглянул на него в тусклом свете единственного окошка маленькой хижины.

Красота-то какая, а как черный агат изумительно поблескивает! Легенды гласят, что такие амулеты приносят большое благо своим обладателям. Особенно в духовном развитии и обретении мистических сил. Что ж, это бы мне не помешало, особенно учитывая, что в последнее время совсем мало времени на медитацию — каждый день кто-то да придет.

Я закрыл пустую шкатулку и положил ее на гору других не менее ценных подарков: шерстяные одеяла, шелковые шарфы, драгоценные камни и изящные украшения. Чуть поодаль на богато оформленном алтаре горели лампадки и курились благовония из горных трав, наполняя хижину приятным ароматом. Я уж было решил опять предаться духовным изысканиям, как скрипнула входная дверь и внутрь вошла Кама. Многочисленные бусы из бирюзы, черного и красного агата удачно подчеркивали красоту ее черных глаз, а на руках ласково позвякивали браслеты.

— К вам еще один посетитель, — сообщила она.

— Пусть войдет, — кивнул я, выпрямившись и приняв как можно более просветленный вид.

В хижину вошел высокий худой человек в старой монашеской одежде и с посохом. Надо же, неужели ко мне пожаловал монах? Раньше только миряне приходили. Из-за полутьмы хижины лица особо и не разобрать.

— Пожалуйста, присаживайся, — велел я ему, — поведай, что привело тебя к моему порогу?

— Здравствуй, Алтан, — раздался глухой знакомый голос.

— Мимар? — не на шутку удивился я. Ярость Махакалы! Да это же один из старших учеников Норбу! А я с ним как с младшим!

— Он самый, — кивнул монах, усевшись напротив.

Надо же! И как я мог его не узнать? И что теперь? Извиниться? Но ведь я столького достиг на пути, а он как был, так и остался… В общем, реализации у него нет. Должен ли я извиняться? Рога Ямантаки! Как бы там ни было, он старше меня! И не только по возрасту, по годам в монашестве тоже.

— Извини, — почтительно склонился я.

— Брось, Алтан, мы же друзья, — хрипловато отмахнулся он. — Расскажи лучше, как идет твоя практика? Я слышал, ты великим сиддхом стал.

— Что ты, — смутился я, — каким там великим, так, третий глаз маленько открыл, людям помогаю, чем могу. Вот. А в целом все как всегда… — затараторил я и отметил, что почему-то стало как-то неуютно.

Мимар смотрел на меня своим знаменитым немигающим взглядом речного нага. В его косматой бороде уже появилась седина, а монашеские одежды выцвели и протерлись. Может, подарить ему чивару? У меня их уже несколько: коричневые, шафрановые и даже малиновые.

Он все так же внимательно смотрел, сначала прошелся взглядом по моей новой шафрановой одежде, потом взглянул на браслет из черного агата. Я сразу убрал его с глаз.

— Та девушка очень милая и красивая, — наконец Мимар нарушил молчание, — и такая юная.

— Кама-то? — махнул рукой я. — Ах, ну да, обыкновенная горянка, тут в селении таких полно, ее отец долго упрашивал взять ее в услужение. Этим мирянам разве откажешь? Я же, как монах, должен принимать все, что предлагают. Вот, пришлось принять в ученицы.

— Говорят, ты жениться собираешься.

— Я-то? Жениться? — аж подскочил я.

— На Каме.

— Да я… Это… Ну…

— И учеников у тебя теперь много, — продолжал Мимар.

Рога Ямантаки! Да он мне завидует! Да, точно, завидует! У него-то, небось, ни одного ученика, вон какая чивара протертая, из коричневой уже почти серой стала, скоро рассыплется к наговой матери. Бедняга! Столько в отшельничестве сидит, чивару протер, а ни реализации, ни совершенств! Ясно, что завидует!

Ярость Махакалы! К тому же еще и мою заботу и любовь к Каме в вину ставит! А что такого плохого в том, что я хочу на ней жениться? Меня отдали в монастырь в пять лет, разве меня спросили, хочу ли я этого? Нет! Но разве я не имею права выбирать свой путь? Тем более что я же собираюсь заботиться о Каме и наших детях. Дхарме их учить буду.

— Напомни, пожалуйста, кто из учителей благословил тебя на учительство? — поднял бровь Мимар.

— Я, вообще-то, не совсем учительствую, больше людям помогаю. Ну, понимаешь? Знахарство там, травы, я просто вижу… Третьим глазом, не знаю, как объяснить, а люди, они сами приходят, разве ж им откажешь? В помощи-то…

— Помогать живым существам — благое дело, — кивнул Мимар, и я уж было вздохнул с облегчением, но он продолжил: — Главное, чтобы эта помощь потом боком не вышла.

— Что? — нахмурился я. — Что ты имеешь в виду?

— Учеников-то ты в отшельничество отправил, хотя они еще не достигли нужной ступени Шаматхи.

— И что?

— Трое обратно в мир вернулись, а одного тигр сожрал…

Бездна Авичи! Какого нага?

— Не может быть, — говорю, а сам думаю: кто это мог быть? Наверняка Цэде или, может, Цэсом? Допустим, а кто тогда в мир вернулся? Рога Ямантаки! Я должен взглянуть!

Закрываю два, открываю третий, а там тьма кромешная, хоть глаз выколи. Пытаюсь узнать, где мои ученики, но не могу, что ж такое? Почему не вижу?

— Как ты вообще сподвигся людей учить?

— Они меня просили. А что делать? — неожиданно вспылил я, распахнув глаза. — Надо же распространять свет Дхармы! Или ждать окончательно просветления и только тогда учение давать?

— Сначала следовало закончить свою аскезу, на которую учитель тебе наставления дал.

— Так я и закончил! — нахмурился я, но тут же неуверенно добавил: — Вроде. Я же совершенства получил. И вообще, сидеть все время в медитации — это эгоизм, а кто будет людям Дхарму давать? Кто о них позаботится? Даже если с некоторыми моими учениками беда приключилась, помог-то я бо́льшему количеству людей!

— Как помог? — не отставал Мимар, вот ведь настырный. — Травки им от болячек прописал?

— А хоть бы и так, что в этом плохого?

— Посмотри на себя, во что ты превратился? Где твоя духовная практика? Сидишь тут, строишь из себя учителя и цацками любуешься!

— Ах ты! — аж подпрыгнул я.

Но он меня опередил:

— Почему ты только что не смог увидеть, где твои ученики?!

Я запнулся на полуслове, а он продолжил:

— Почему некоторые сиддхи теряют свои совершенства от того, что используют их? Это ведь такой же навык, как и любой другой. Но чем больше человек пользуется каким-либо навыком — тем лучше им владеет, а с сиддхами наоборот. Почему?!

— Почему? — удивился я.

— То-то и оно, — вздохнул Мимар и, опершись на посох, поднялся. — Учитель Норбу хочет тебя видеть.

— Он тебя и прислал?

— Да.

Скрипнула старая дверь, и Мимар вышел из хижины, оставив меня в крайнем смятении. Это что же получается, я теряю свои сиддхи? Рога Ямантаки! Но почему? Мне и правда надо срочно к учителю Норбу! Он точно знает. Да, спрошу у него.

Я начал поспешно собираться в путь, но вдруг вспомнил: недавно я видел третьим глазом, что ко мне направляются еще двое посетителей, да не простые, а чужестранцы! Больно уж хотелось встретить их, о далеких землях больше узнать, да и перед местными приятно, что обо мне уже и в других странах слава идет. Может, обождать?

С другой стороны, к учителю Норбу не так уж далеко, полдня туда — полдня назад, если поспешить. А чужестранцы будут здесь где-то через два-три дня. Успею, если учитель не задержит. Однако не должен бы, он обычно наставления быстро дает. Выйдя из хижины, я позвал Каму и, когда она подошла, велел:

— Дня через два-три сюда чужестранцы придут. У одного волосы цвета соломы, у другого — начищенной меди, оба белолицые, что тот Ченрезиг на тханках. Если к тому времени не вернусь, вели им подождать. Мол, учитель Алтан ушел к своему учителю, со дня на день вернется, а они могут воспользоваться нашим гостеприимством.

Кама быстро закивала, изрядно удивленная моим встревоженным видом, и я двинулся в путь. Солнце как раз ползло к зениту, к вечеру должен бы успеть.

5 — Большие надежды (Гнусик)

Хотя какой Господь, это же буддизм. Там ни Бога нет, ни черта… Или черт все-таки есть? Черт у них вроде есть, а Бога нет. Нормальную религию придумали индусы. Оптимистичненько…

© Виктор Пелевин «Тайные виды на гору Фудзи»

Ну разве я не красавчик? Такую крупную дичь завалил! Хорошо хоть, при нем были только те два оболтуса, я презрительно глянул на игравших в рэндзю Чупчика и Шуршуньчика. Совсем запустили человека, зато мне теперь никакой конкуренции! Они же сидели на золотой жиле, но оказались слишком тупыми, чтобы прибрать ее к своим когтям. Подумать только, а я всякой мелочью перебивался и хотел уже сменить профессию. Знай я раньше об этом Алтане — уже давно бы начал его окучивать.

Из зеркала на меня смотрел уверенный в себе и вполне успешный молодой бес. Я встал вполоборота и выпрямился — вот так лучше всего. Да! Скоро мир будет у моих ног! Стремительный карьерный рост обеспечен, так сказать. Лучшие представители прессы начнут брать у меня интервью: «Господин Задрыпович, расскажите, как вы добились такого успеха?» — а экзальтированные дамочки, наперебой визжа, станут умолять расписаться у них на груди: «Ах, Гнусик Задрыпович, вы мой кумир! Можно просто Гнусик?»

Подумать только, это ж как того Алтана теперь можно будет использовать! На скольких еще смогу распространить свое влияние? Создадим тут целую сеть знахарей и чудотворцев, пусть сверхспособностям народ обучают, в тантру посвящают. Ну там, все эти сношения для передачи «знания», отработки кармы и инициации в высшие ступени тантры. А что? Людишкам такое всегда нравилось.

Темнейшие бездны Нараки! Да высочайшее руководство Легионов Тьмы Ентертейнмент лично выдаст мне нехилую премию и повысит до руководителя отдела экспертов по развращении. А может, и еще выше? Молодняк обучать буду. И это при том, что мне всего-то полтора столетия! Молодой и перспективный! Бесовочки так и побегут с разгону вешаться на шею.

А та красноволосая Ракшасини Суккубовна теперь будет локти кусать. Не дала мне три раза, теперь пожалеет, что предпочла какого-то занюханного работника греховыжималки. А я на нее уже и не гляну, ну, разве что несколько раз, может быть, если хорошо попросит. Но не больше трех! Так ей и надо! И еще все те выродки, которые издевались надо мной в школе бесовства, будут теперь знать, сволочи. Им-то такого успеха никогда не добиться, а еще говорили, что это я лох. Ну-ну, посмотрим.

— Ах ты мухлёвщик! — неожиданно взвизгнул Чупчик и с размаху ударил Шуршуньчика игральной доской, рассыпав черные и белые шашки. — Дематерьялизовал шашечку! Помышлял, я не узрю?!

— Да ты сам такой! — ответил тот, и они оба, вцепившись друг в друга, покатились по полу.

— Эй! А ну успокойтесь! — крикнул я им.

Вот ведь идиоты! И с кем мне только работать приходится?

— Кому сказал?! Прекратите немедленно! — рявкнул я строже.

Чупчик вырвался и побежал прочь. Оставшийся сидеть на полу Шуршуньчик с выпученными глазами и взъерошенной шерстью злобно взвизгнул:

— А он сам мухлевал!

Тяжело вздохнув, я изобразил фейспалм и направился прочь. И вот так всю жизнь: вечно вокруг меня какие-то придурки. Ну что за наказание? Ничего, скоро все изменится. Я вырвусь из этой дыры и начну вращаться в намного более достойном обществе. Лучшие дома адских миров станут меня в гости приглашать. Все любят послушать тех, кто добился большого успеха.

Отойдя на приличное расстояние, я сел на большой камень и материализовал перед собой ноут. Открыв его, соединился с энергоструктурой Алтана и зашел во вкладку с логами. Не то чтобы сильно надо было, просто хотелось еще раз полюбоваться. Однако какая же все-таки красота:

Канал связи успешно подсоединен к третьему глазу пациента.

Использование канала связи возросло на сорок три процента.

Гордыня усилена на двадцать три процента.

Использование канала связи возросло на тридцать два процента.

Гордыня усилена на сорок пять процентов.

Вожделение усилено на двадцать три процента.

Гнев усилен на девятнадцать процентов.

Потенциал успешно слит в камеру хранения.

Я невольно расплылся в улыбке. Да, была проделана нехилая работа, я вкалывал как вол, но и результат не заставил себя ждать! Скоро я подсоединю его к адским мирам, надо только чуть больше активировать половой энергоцентр. А для этого все уже почти готово!

— Гнусик! — раздался встревоженный крик Чупчика.

— Ну? Чего тебе? — вздохнул я. Ни секунды покоя с этими придурками, и как только я их терплю?

— Беда, Гнусик! Беда!

— Шуршуньчик опять мухлевал?

— Нет! Алтан направился к своему учителю!!

— И что? — скривился я. Вот еще, проблему нашел.

— Так его учитель же местный подвижник! Сказывают, и вовсе святой человек! Он же всю нашу работу погубит!!!

Я аж подскочил, словно на меня огневую мантру произнесли, и строго заметил:

— Ничего он не погубит! Не говори глупости, Чупчик! Я же ему не позволю! — сказав так, я быстро переключился на вкладку «текущее состояние» и начал набирать нужные команды на клавиатуре. Вот еще чего! Работу мою погубить?! Ну уж нет! Я не позволю!

6 — Мистическая оленина (Алтан)

Когда Будду спросили: «Почему одни люди достигли освобождения, а другие нет?» – он не сказал, что освобождения достигают практики, способные к самому глубокому сосредоточению. Он ответил: «Любой, кто цепляется за объекты, воспринимаемые органами чувств, не сможет обрести освобождения. Любой, кто перестаёт цепляться, освободится». Освобождение через нецепляние составляет суть учения Будды.

© Шайла Катрин «Путь к джханам»

Пока шел к дому учителя, два раза останавливался не столько отдохнуть, сколько помедитировать и проверить, не потерял ли я совершенств. Нет, слава всем Буддам, прошлым и грядущим, не потерял! Просто тогда у меня что-то не получилось. Видимо, из-за чрезмерной взволнованности, все-таки новость о бедах, постигших учеников, сильно меня расстроила. Что ж, с кем не бывает.

Сконцентрировавшись, я сумел увидеть, как там мои ученики — все с ними хорошо, сидят, медитируют, никого не трогают. Что это тот Мимар понапридумывал? Тигр сожрал, в мир ушли… Ох, и бурная же у него фантазия! Теперь уж никаких сомнений нет в том, что он мне завидует. Да еще и такой лютой черной завистью. А еще монах! Вот расскажу все учителю!

Признаться, когда понял, что Мимар солгал — так разозлился, что хотел повернуть назад. Однако уже больше половины пути прошел, к тому же следовало обсудить с учителем неподобающее поведение завистника. Шел я быстро, так что добрался еще до того, как солнце, клонясь к закату, коснулось черной кромки гор.

Дом учителя находился прямо у подножия гор, рядом с ячменным полем и загоном для яков. Учитель Норбу был женатым домохозяином, но при этом великим сиддхом. Таких называли скрытыми подвижниками, потому что они вели жизнь простых мирян и при этом тайно практиковали Дхарму.

Войдя в дом, я увидел, что учитель сидел, скрестив ноги на толстой циновке. За несколько лет он нисколько не изменился: все такой же низкорослый старик с бочкообразным телом и жиденькой седой бородкой. Увидев меня, он поднял косматые брови, а я, как и подобает, совершил простирание. Жестом он пригласил меня сесть напротив, и только сейчас я понял, что в спешке совершенно забыл принести подношение.

Бездна Авичи! Да что же это такое! Как я мог? И это при том, что у меня дома столько прекрасных ценных вещей! Но я не принес учителю ни одной! Рога Ямантаки! Как же стыдно! Неожиданно мой взгляд упал на браслет из черного агата, глаза цилиндрической бусины Дзи словно насмешливо подмигивали.

Подарить браслет? Это все, что у меня с собой есть, но ведь я уже к нему так привык. Да и бусина Дзи уже, небось, настроилась на мою энергию. Но без подношения к учителю нельзя! Некрасиво! О боги! Ну почему именно этот браслет? Он же нравится мне больше, чем все остальные подаренные посетителями вещи. Скрепя сердце я снял с руки браслет и протянул его учителю.

— Учитель, примите это скромное подношения в знак моего почтения, — склонился я, положив амулет перед ним, после чего добавил: — У меня есть вопросы, касающийся практики. — Я решил зайти издалека, а учитель кивнул, приглашая спрашивать. — Почему некоторые сиддхи теряют свои совершенства от того, что используют их? Это ведь такой же навык, как и любой другой. Но чем больше человек пользуется каким-либо навыком — тем лучше им владеет, а с сиддхами наоборот. Почему?!

— Сиддхи теряются не от использования, — начал учитель, — а от того, что человек цепляется за них. К тому же использование совершенств может развивать гордыню и отвлекать от практики, так что спустя какое-то время уже и вовсе не до практики. Используя совершенства для удовлетворения своих потребностей, человек развивает привязанность и таким образом теряет способность входить в глубокие стадии медитации. Без достигнутого в медитации нет совершенств, а глубокие стадии медитации могут быть достигнуты, только когда привязанности преодолены.

— Учитель, вы много лет женаты, скажите, можно ли и мне жениться?

— Нежелательно, ты пока не готов. Если женишься сейчас, это разрушит твои достижения на пути Дхармы, потому что ты пока не сможешь предаваться чувственным удовольствиям, не цепляясь за них.

— Обязательно нужно уметь предаваться чувственным удовольствиям, не цепляясь за них, чтобы жениться?

— Да, тогда твой ум будет очищаться от омрачений. Чем больше цепляния — тем больше загрязнения. Вот почему так важно оградить себя от чувственных удовольствий, по крайней мере, в начале пути, пока еще не научился не цепляться.

— Но я же понимаю, что мир — иллюзия!

Тут Норбу сделал кое-что, чего он никогда раньше не делал: поднял свой посох и ударил им меня по голове.

— Учитель! — возопил я, замахав руками. — Что вы делаете?!

— Если мир — иллюзия, то откуда этот гнев? Я же тебе говорил, что просто верить во что-то мало, надо пережить это на собственном опыте, реализовать знание. Тогда понимание будет полным.

Потирая ушибленное место, я поинтересовался:

— Вам ведь известно, что я кое-чего достиг на пути?

— Ты получил некоторые совершенства.

— Да! — обрадовался я.

— Но что это за совершенства? Они истинные или бесовские?

— Что? — удивился я.

— Бывает так, что бесы открывают практикующему сиддхи, чтобы сбить его с пути. Если такой еще и начнет учить других, то может увести не туда большое количество людей.

— Но… как…

— Бесовским совершенствам сопутствует гордыня.

Тут я не выдержал и выпалил:

— Учитель! Ко мне приходил Мимар и сказал, что вы хотели меня видеть, к тому же он утверждал, что одного моего ученика убил тигр, а трое других ушли в мир!

— Он сказал правду, — поднял косматые брови учитель.

— Но я же видел, что это не так! И мои ученики продолжают практику в отшельничестве, как я им и велел!

— Давай для начала проверим природу твоих совершенств.

— Зачем? — нахмурился я.

— Чтобы знать точно.

— Что для этого нужно?

— Любая практика, устраняющая гордыню. Именно благодаря наличию гордыни бесы и могут получить доступ к человеку, хотя привлекает их в первую очередь его потенциал.

— Хорошо, что я должен делать?

— Тысячу простираний, иди к Северу отсюда, там есть ступа, делай перед нею простирания. Если совершенства истинные, то они останутся с тобой после этого.

***

Рога Ямантаки! Я всегда ненавидел эту дурацкую практику! И кто только ее придумал? Простирания какие-то! То ли дело медитация — сидишь себе, концентрируешься. А тут вставай и ложись. В первый же день я совершил четыреста двадцать простираний. Под конец все тело нестерпимо болело, но я решил, что покончу с этими дурацкими простираниями как можно быстрее. Поэтому до зари приходил к ступе и упорно простирался. За второй день — триста сорок. На третий день это все наконец закончилось, и я поспешил к учителю.

— Ну, как твой третий глаз? — поинтересовался он, все так же сидя на толстой циновке в своем доме.

Я тут же закрыл два и открыл третий, а там — тьма кромешная, хоть глаз выколи. Ничего, сейчас сконцентрируюсь получше. Сконцентрировался, и ничего. Как так? Я нахмурился, но раньше же было так просто! Я попытался еще раз, но, что бы я ни делал, перед внутренним взором темнел мрак.

— Но раньше же получалось! — сокрушенно выпалил я, открыв глаза. — Неужели это было от бесов?

— Да, — кивнул учитель, — многие с этим живут и считают себя великими знахарями или шаманами. А некоторые даже стремятся к этому, практикуя черную магию. Беда в том, что ни к чему хорошему это не приводит.

— Почему?

— Потому что чем больше силы — тем больше ответственности. Не каждый может выдержать столько. Никогда не бери на себя больше ответственности, чем сможешь нести. Если бесы открывают совершенства — они же их и контролируют…

— Получается, мои ученики…

— Мимар сказал правду, — тяжело вздохнул учитель, — а увидел ты другое, потому что видел только то, что тебе показывали бесы.

— О боги! — я закрыл лицо руками. — Что же мне теперь делать?

— Тебе не следовало строить из себя учителя, теперь к тебе так и будут ходить посетители, придется всем объяснять, что у тебя нет совершенств.

— О нет! Только не это! — взмолился я.

— Тогда уходи в отшельничество туда, где тебя не найдут, и продолжай свою практику.

***

Только уходя, я понял, насколько привязался к Каме, мирянам, ученикам и всем тем подаркам, которые мне подносили. Надо же! А ведь если бы я это все не отбросил, то никогда бы и не узнал, насколько привязан! Ярость Махакалы! А ведь эта привязанность могла погубить меня окончательно, утащив в мир голодных духов после смерти! Зачем мне тогда все эти «совершенства»?

Скрепя сердце я шагал по узкой тропинке, ведущей в безлюдную местность. Там я построю новую хижину и продолжу свою практику вдалеке от мира. Я все еще слаб, поэтому мне следует оградить себя от чувственных удовольствий, чтобы преодолеть привычку цепляться. Главное, опять не попасться в ловушку, которых на пути духовного развития очень много.

Забираясь все дальше в глушь, я думал о том, как легко бесы обвели меня вокруг пальца, и вспоминал услышанный когда-то разговор охотников. Один рассказывал другому, как он охотился на оленей — в период гона трубил в специальный рожок, издающий призывный вой самки в течке.

Олень сломя голову несется на «песнь любви», думая, что приближается к счастью, а на самом деле — к погибели. Так и я попался на удочку привязанностей, не понимая, что несусь в направлении, противоположном счастью и свободе. Какой тогда смысл во всех этих «совершенствах»?

7 — Долина Тысячи Цветов (Валик)

Знание непостоянства – это основная идея, которая вам нужна для того, чтобы освободиться.

© Бханте Хенепола Гунаратана «Больше, чем осознанность простыми словами»

— А я говорил: возьмем проводника. Так нет же, зачем нам лишние расходы? И вот результат: ни воды, ни селений! Чистое поле в жопе мира!

— Перестань ныть, Валик! — потребовал Димон. — Вон за тем перевалом будет нужная нам долина!

— За тем перевалом?! У нас закончилась вода! Меня мучит жажда! Ну уж не знаю, сколько мы протянем на сухом голодании при физических нагрузках!

— Там будет селение, — терпеливо объяснил Димон.

— Ты и за предыдущим перевалом так говорил! К тому же как мы его перейдем? Ты знаешь местные тропы? Они на твоей карте помечены?

— Предыдущие как-то перешли и этот перейдем!

— Знаешь, в чем твоя проблема? — поинтересовался я после небольшой паузы и прибавил шагу, чтобы подойти к нему ближе — он ходил на удивление шустро для своего сухопарого телосложения. — Твоя проблема во всей этой сраной шизотерике, которой ты забил себе голову! Ты просто веришь в то, что это не ты идешь к великому гуру, а он ведет тебя к себе! Поэтому ты от проводника и отказался, разве не так?

— Успокойся, Валик! — потребовал он, остановившись и обернувшись ко мне. — Мы уже почти пришли! Сейчас не время для истерики!

— Чудесно! Теперь я еще и истерик! Когда я хотел нанять проводника, что ты сказал? У нас есть карта с компасом и GPS!

Димон отвернулся и зашагал еще быстрее, я поспешил следом, а он выкрикнул:

— Знаешь, в чем твоя проблема, Валерий?! Ты совершенно не контролируешь свои эмоции! А еще ученый! Ах да, ты же весь такой научный и умный, а я — тупой шизотерик и в суеверия верю!

Мне не нравилось, когда он называл меня Валерием, а не Валиком. Обычно это значило, что мы сейчас поссоримся или уже ссоримся.

— Так, — выдохнул я, — нам надо успокоиться.

Я остановился и наклонился, упершись руками в колени. Уже вроде спустились в долину, а дышать все равно тяжело, сил больше нет. Тем временем Димон заметил:

— Хорошая идея, и если бы ты хоть что-то практиковал, тебе бы с этим было легче! Но ты же весь такой научный!

— Что практиковал? Ногу за голову? Ах да! Медитацию! — я выпрямился и продолжил шагать за ним. — Медитация меня нифига не успокаивает, даже наоборот: я от нее становлюсь еще более взвинченным!

— Так медитация и не про успокоение! Хочешь успокоиться — выпей успокоительное! А медитация — это исследование своего ума! Понимаешь? Это исследовательская работа! И если она делает тебя более взвинченным, значит, тебе надо изучать взвинченность! Наблюдать ее! Это и есть медитация! — Он остановился и обернулся ко мне.

Подойдя поближе, я тоже остановился и опять оперся руками о колени. Плечи с поясницей «горели», а в голове пульсировала тупая боль.

— Слушай, Димон, а чего это мы? — совсем тихо поинтересовался я, отдышавшись.

— У тебя голова еще болит?

— Ага, — кивнул я.

— А сколько здесь над уровнем моря? — Он зашарил руками по карманам в поисках смартфона, но я его опередил, вынув свой:

— Две шестьсот…

— Раздражительность — один из симптомов горняшки.

— Правда? — нахмурился я и, выпрямившись, добавил: — А еще я пить хочу. Меня мучает жажда, ясно? Видишь, к чему привела эта твоя дурацкая шизотерика? Она безопасна, пока ты медитируешь у себя дома на диване! А когда попадаешь в экстремальные условия, все эти верования в великих сиддхов, которым не насрать на тебя, ни к чему хорошему не приводят!

— Делаем привал, — он сбросил рюкзак на землю, хотя солнце все еще стояло в зените, — нам обоим нужно отдохнуть.

— Нам вода нужна, — добавил я, бросая и свой рюкзак на землю. — Хотя бы какой-то сраный ручеек!

Голова разболелась еще больше, так что я сел на землю, прямо на иссушенную траву и, оперев локти о колени, сжал руками виски. Хотел уж было достать аптечку, но Димон опять меня опередил. Некоторое время он копошился в своем рюкзаке, после чего бросил мне три блистера и еще какой-то пакетик. На одном блистере я прочитал «Диакарб», на другом «Валерианы экстракт», на третьем «Анальгин», а на пакете красовалась надпись «Грибной суп».

— По одной таблетке! — прокомментировал Димон. — И супом запей, это из моего сухпайка.

— Спасибо, — выдохнул я и последовал его совету.

Суп оказался дофига густым, но я справился. Спустя несколько минут наконец полегчало, но черт знает где мы! И сколько нам еще переться? Вокруг, куда ни глянь, сплошные безлюдные горы.

Покончив с грибным супом, я открыл свой рюкзак, порылся в нем немного и вытащил единственный оставшийся сухпаек, после чего вынул из него пакетик с надписью «Суп гороховый со свининой».

— К этому времени мы уже должны были прийти, разве не так? — заметил я, на мгновение отвлекшись от поглощения слишком густого супа со свининой. Не дождавшись ответа, я продолжил: — То есть мы все-таки заблудились!

Димон сидел на коленях и смотрел в расстеленную на сухой траве карту. Рядом валялся компас. Такой же бесполезный, как и карта! Некоторое время мы сидели молча, Димон — в своих «сусанинских» делах, а я — занятый супом и внимательным рассматриванием окрестностей. Куда не глянь всюду пустынная долина и равнодушные горы.

— Наташу помнишь? — неожиданно для себя спросил я.

— Девушку твою? Конечно, помню.

— У нас все серьезно, я после диссера хотел сделать ей предложение. Наверное, надо было раньше.

— Ну, вернешься и сделаешь.

— Если вернусь.

— Перестань! — потребовал Димон.

Помолчали. В конце концов я не выдержал. Допивая суп, подполз поближе и взглянул на тщательно прочерченный маршрут.

— Ну и че? — поинтересовался я.

— Фиг знает че, — глубокомысленно вздохнул Димон.

— Ну хоть где мы, ты понимаешь?

— Здесь, — уверенно ткнул пальцем в карту Димон и с сомнением добавил: — Вроде.

— Мощно. — Я отбросил подальше пустой пакетик из-под супа. Обычно я не сорю на природе, но на этот раз был слишком расстроен, чтобы придавать значение таким мелочам. Ведь что такое сраная экология по сравнению с моей драгоценной жизнью? Меня все еще сушит, черт побери! Так что я не удержался: — Два дебила — это сила!

— За тем холмом должна быть река. — Димон указал пальцем вдаль, проигнорировав мое замечание.

— Нам придется отклониться от курса, — заметил я, жмурясь и вглядываясь вдаль.

— Прогуляемся, — заключил он, складывая карту. — Жди здесь.

— Ну уж нет, я пойду с тобой, — возразил я, — а рюкзаки оставим тут, вряд ли с ними что-то случится.

Идти без рюкзака было непривычно и невероятно легко. А как упоительно прекрасно почти полное отсутствие боли в плечах! Как ни странно, Димон не ошибся, и за холмом действительно оказалась небольшая речушка. Серебристым зигзагом она разрезала долину на две части, по краям которых росли редкие деревья.

— Вода! — закричал я и бросился вниз.

Напившись ледяной воды и наполнив фляги, мы снесли рюкзаки на берег реки и там же расположили палатку, после чего принялись купаться. Жизнь неожиданно наладилась и даже голова уже не болела. Эй, куда делась моя горняшка? Я увлеченно плавал брасом, а Димон держался поближе к берегу.

— Да ты плавай! — крикнул я ему. — Иначе замерзнешь!

— Черт! Да я уже замерз! — ответил Димон, плескаясь и растирая тело. — А плавать я не умею!

Может, зря мы полезли в реку, вода и правда ледяная, так и простудиться недолго. С другой стороны, гигиену тоже надо соблюдать. Кроме того, меня не покидало чувство, будто что-то не так, но на радостях оттого, что мы нашли воду, я не придал этому значения. И только потом понял: река-то течет не в ту сторону, которая на карте нарисована! Черт! Так мы все-таки заблудились!

— Ты как хочешь, а я на берег, — сообщил Димон и, выбежав из воды, принялся обтираться заранее приготовленным полотенцем.

Солнце помаленьку клонилось к закату, и я тоже вышел из воды. Но стоило мне коснуться висевшего на ветке полотенца, как я увидел нечто странное. Нечто было черного цвета и стремительно приближалось.

— Димон! — только и успел крикнуть я, указав за его спину.

Резко обернувшись, Димон отскочил в сторону, и огромный черный бык пробежал мимо, вместо Димона подняв на рога мокрое полотенце. Неистово махая головой в тщетных попытках сбросить налипшую на морду тряпку, он влетел в реку. Поднялась туча хрустальных брызг.

— На дерево! — крикнул я и побежал к ближайшему.

Спустя всего несколько секунд мы уже сидели на ветках и опасливо поглядывали вниз. Расправившись с полотенцем, бык побежал в сторону наших рюкзаков, снес палатку и, похоже, изрядно ее поломал, несколько раз подбросив в воздух.

— Этот бык сошел с ума? — спросил я, обтираясь полотенцем. Каким-то чудом я успел прихватить его с собой, и очень удачно — солнце уже почти коснулось кромки гор. Холодало.

— Это як, — ответил Димон, держась за ствол дерева. — Сейчас ранняя осень, у них как раз начался гон.

Превосходно! Вот сейчас солнце зайдет за гору, и мир погрузится во мрак и холод. Потом нашедшие нас долго будут гадать, как эти замерзшие насмерть туристы оказались на дереве, еще и в одних плавках? Еще и палатку поломали. Собственно, светило уже начало заходить. Вот уже скрылось до половины, и мир наполнился длинными тенями. А самая большая из них поползла от горы в нашу сторону.

— Ты в Бога веришь? — неожиданно поинтересовался Димон.

— Самое время для религиозных дискуссий! — не удержался я, обматывая вокруг себя полотенце. Хоть какая-то защита от холода.

— Ты когда-то говорил, что не веришь. Просто, если уже уверовал, то самое время молиться.

— Иди в жопу! Ясно?

— Ясно. Состояние сознания в момент смерти имеет определяющее значение в выборе места следующего перерождения.

— Я пока умирать не собираюсь! — возразил я, наконец обмотав полотенце вокруг туловища и надежно закрепив его.

Чертов бык или як — одна фигня — совершенно не собирался уходить! Закончив с палаткой, он начал беспокойно рыскать вокруг, громко хрюкая, роя землю и переворачивая наши вещи. Ну что за адское создание? Еще и хрюкает! И тут я вспомнил, что хрюкают только домашние яки, если сильно чем-то недовольны. Действительно, ведь они тем и отличаются от другого крупного рогатого скота, ну и еще густой шерстью, свисающей почти до копыт, а также конским хвостом.

Тень от горы доползла до нас и накрыла местность полностью. Никакого больше солнца! Мир начал погружаться в холод и мрак. Ночью здесь температура падала ниже нуля.

— Черт, даже если он сейчас уйдет, мы потом умрем от простуды, — заметил я, обхватив себя руками и стараясь не трястись от холода. — Как называется та болезнь? Пневмония?

— Вряд ли она нам грозит, — возразил Димон. — На Тибете уровень ультрафиолета настолько высок, что ни один микроб не выживает. Вот почему тибетцы почти не страдают ни кожными, ни респираторными заболеваниями.

— То-то я смотрю, у тебя морда загорела, а сам белый как мел.

— Можно подумать, у тебя по-другому.

Неожиданно издалека раздался чей-то голос!

— Димон! Ты тоже это слышишь?

— Да, Валик, кто-то что-то кричит на тибетском.

— Зовет кого-то, слышишь?

Тибетский я знал хорошо, благо выучил его еще в студенческие годы. Впрочем, как и Димон, тот вообще и хинди, и тибетский знал, еще и санскрит собирался учить.

Вскоре мы увидели низкорослого седобородого старика. Покачивая бочкообразным телом, он вперевалку бежал, выкрикивая что-то вроде:

— Эй, иди сюда! Куда ушел! А ну успокойся!

Подбежав к быку, то есть к яку, старик схватил мерзкое животное за рог и начал надевать ему на морду что-то вроде уздечки.

— Это ваш як? — спросил Димон по-тибетски.

— Мой, — ответил старик, замерев с задранной головой. — А вы кто?

— Путники! — встрял я. — Мы Алтана ищем. Чудотворец местный. Знаете его?

— Знаю, конечно! Кто ж его не знает!

***

Старик оказался местным фермером. Жил в старом покосившемся доме за оврагом, что на противоположном берегу реки. Реку мы с ним и его яком перешли вброд. Палатка-то наша все равно сломалась, и он нас пригласил. Около дома у него еще и ячменное поле, и загон для яков — все как полагается. Зажиточный селянин.

— Как это ушел?! — округлил глаза Димон, оторвавшись от кружки горячего тибетского чая. Весь закутанный в теплое одеяло, он сидел у самого костра. Да, у тибетцев костры прямо в доме.

— Как раз этим утром и ушел, а куда, никто не ведает, — прошамкал старик, пока его жена подливала нам еще чаю из железного чайника, походившего на антиквариат.

— Подождите, — произнес Димон, оправившись от шока. — Мы ведь говорим об одном и том же человеке? Алтан Чудотворец, так? Который в отдаленной хижине живет, около деревни в долине Тысячи Цветов, и людей лечит травами? Прошлое и будущее ведает, чужие помыслы прозревает…

— Да, да, — закивал старик, подняв кустистые брови, — он самый, его здесь все знают, хороший человек, людям помогал.

Димон тихо выругался по-русски и отставил кружку в сторону. А я пригубил еще соленого тибетского чая, обильно сдобренного ячьим маслом. Конечно, если сказать тибетцу «масло яка», он ухмыльнется, потому что як — это самец, так что правильнее говорить «масло самки яка», но «ячье масло» — все равно как-то короче и приятнее звучит. Кстати, чай мерзкий, но полезный. В холодном климате без жира не прожить, потому что больше всего тепла получается при расщеплении жиров в организме.

— Но, может, хоть кто-то знает, куда он ушел? — не сдавался Димон.

— Ведомо только, что в отшельничество, а куда, никому не сказывал. Негоже подвижника в ретрите беспокоить. А зачем он вам?

— Я учиться у него хотел, — вздохнул Димон, — медитации.

— Так разве медитации не у кого учиться? — поднял кустистые брови старик.

— Я хотел у настоящего учителя учиться, у Алтана ведь сиддхи, а значит, он чего-то достиг на пути.

— Эх, вот ведь молодежь пошла, — хлопнул себя по колену старик и, повернувшись к жене, добавил: — Видала? Всем чудотворцев подавай.

Жена только мягко улыбнулась и поставила перед нами целый поднос с горячими момошками и маленькими тарелочками с красной приправой.

— Что плохого в том, чтобы искать учителя? — поинтересовался Димон, не обратив внимания на исходившую паром вкуснятину.

— Ничего, если не придавать этому чрезмерного значения, — ответил фермер. — Намного важнее то, какой ты ученик, а не какой у тебя учитель.

Я тем временем шустро положил себе на тарелку несколько момошек. Какие же они аппетитные! Снаружи хорошо прожаренные, с хрустящей корочкой, а внутри — ячий сыр! Наконец нормальная домашняя еда, а не сраные сухпайки, от которых уже воротит! Я увлеченно уплетал момошки, макая их в красную острую приправу, а Димон сидел мрачный, что те тибетские тучи ночью.

— Ну и фиг с ним, с тем Алтаном, — с набитым ртом прокомментировал я. — Главное, что мы живы-здоровы. Не сдохли, и слава Богу.

8 — Греховыжималка (Гнусик)

Любое приятное переживание вследствие его непостоянства содержит дуккху (страдание) – такова его изменчивая природа.

© Гоенка «Беседы по Сатипаттхана Сутте»

Мерзкий старик! Мерзкий отвратительный старик! И как так можно было? Всего за три дня погубить результат столь тяжелого и кропотливого труда?! Этот Норбу! Это все он! Он испортил мне карьеру! Да что там! Всю жизнь! А ведь я так и знал! Развращение людишек — гиблое дело! На этом много не заработать! Ну да, некоторые состояния сколачивают, но Темная Бездна! Наверняка у них просто связи!

Я так долго трудился! Не сдавался до последнего! Не спал, не ел, все время в работе. А как только пациент к учителю заспешил, я же сразу к нему подключился, показал ему мультики о том, что с его учениками все хорошо. Всю дорогу пытался внушить, что не надо к учителю! Не надо! Но где там! Этот негодник завистника наказать хотел! Нет, дело, конечно, хорошее, и в любой другой ситуации я бы его всячески поддержал.

А потом еще эти три дня, когда он простирался. Что бы я ни делал, контакт все слабел, и вот я сижу перед ноутом, на экране которого пестреет надпись «Связь отсутствует». Какого нага, наг побери?! Какого нага эта сраная связь отсутствует?! Схватив ноут, я бросил его о землю, и тот с треском разлетелся во все стороны. Чупчик с Шуршуньчиком содрогнулись и вжались в землю, после чего, притаившись за камнем, продолжили наблюдать за мной выпученными глазами.

Стань экспертом по развращению, говорили они. Дело прибыльное, спрос высокий, работа всегда найдется. Чертова реклама, как только я на нее купился? Нага с два это прибыльное дельце! Впахиваешь тут как вол, а в результате — пшик! Но если бы не тот старик! Если бы не он, успех был бы мне гарантирован!

Надо было сначала протестировать учителя, теперь, как возьмусь за подвижника, так и буду делать. Сначала учитель, потом — все остальное. Хотя нет, оно мне надо? Я же собирался на греховыжималку наниматься, в одном из адских миров как раз вакансия открыта. Схватив свой чемодан, я глянул в зеркало, пригладил прическу и, обернувшись к оболтусам, с достоинством изрек:

— Ну, счастливо оставаться.

Эпилог (Валик)

Если нет деда Мазая,

Сам греби, зая.

(народная мудрость)

За окном была ночь и лил дождь, а размеренные звуки едущего поезда постепенно убаюкивали. Димон сидел на нижней полке напротив меня и рассматривал браслет из черного агата, подаренный ему тем стариком на память о Тибете. В браслете, помимо идеально круглых бусин, имелась и цилиндрическая бусина Дзи с девятью глазами. Согласно тибетским верованиям, такой амулет дарует благополучие и успех во всех начинаниях, особенно в духовной практике.

— Знаешь, — нахмурился Димон, — мне все кажется, тот старик, у которого мы ночевали…

— Норбу, — подсказал я.

— Да, Норбу. Он не так уж прост.

— Что ты имеешь в виду?

— Когда он сказал, что намного важнее то, какой ты ученик, а не какой у тебя учитель, я, кажется, кое-что понял.

— Что?

— То же, что говорил Будда: станьте светильниками для самих себя. Лучше тратить время и силы на собственную практику, чем на поиски кого-то, на кого можно спихнуть ответственность за духовное развитие.

— А я же говорил, что все эти «страсти по гуру» придуманы хитрыми дельцами от «духовности». Ну кто еще мог сочинить сказку о том, что всем обязательно нужен гуру, и без него невозможно развиваться, если не те, кто хотел на этом навариться? Ты же заметил? С тех пор как индуизм вместе с его гуруизмом пихнули на Запад, Индия больше не страна нищих «обезьян» в дхоти, а колыбель духовности и обитель великих учителей!

— Согласен, но про гуру тоже правильно сказано, просто гуру — это источник знания, а не индус с бородой и без носков. Одним словом, тут просто с помощью подмены понятий исказили учение.

— Как это банально, — вздохнул я.

А Димон продолжил умничать:

— И все же не стоит умалять роль инициации в практику. То есть того самого сакрального процесса, когда учитель применяет свои способности, чтобы помочь ученику в его духовном развитии.

— А не кажется тебе, что это просто паразитирование на чужом труде? Вот человек долго и тяжело трудился, открыл в себе способности, а тут приходит какой-то Вася и такой: «Ну, давайте мне инициацию, а то что-то мне медитировать лень». Он же потом все равно все просрет, просто потому что привык паразитировать, а не работать. Вот почему тот, кто долго трудился, должен тратить свое время и силы на какого-то Васю?

— Не должен, конечно. Я и говорю, очень важно, чтобы у человека была духовная практика, она намного важнее любых инициаций. Но духовная практика может быть, только если есть гуру, то есть источник знания, ведь о практике как минимум надо узнать. Таким источником может быть что угодно: книга, инструктор йоги, случайный прохожий и даже животное, как в той истории про йога, который увидел лающую на свое отражение собаку и пережил инсайт. Все зависит от готовности ученика, а не от учителя. Есть при этом бородатый индус или нет — дело десятое. Но говорю тебе, тот Норбу… — Димон задумчиво погладил черный браслет на руке. — Он не так прост…

— А что с ним не так? — нахмурился я.

— Ну вот, например, как он так быстро успокоил того яка?

— Это его як.

— Ну и что? То был молодой самец в гоне, разве его возможно успокоить так легко? К тому же очень уж вовремя он появился.

— Так это прекрасно! А ты опять всюду мистику ищешь?

— На Тибете есть легенды о скрытых подвижниках…

— О нет! Димон, не начинай! Ты принимаешь желаемое за действительное. Да! Нам повезло. Но не более. — Помедлив немного, я добавил: — Ты еще скажи, что те… Как же их? Черт, вылетело из головы! Ну, такие грязные оборванцы, обитающие на площадках для кремации в Индии…

— Агхора тантрики.

— Да! Что те агхора тантрики — великие сиддхи! И кто еще? Тот нищий с черепом, который пристал к нам в Варанаси? — После небольшой паузы, я заметил: — До сих пор почему-то не могу его забыть. Ну и дикий народ эти индусы!

Тяжело вздохнув, Димон положил браслет в сумку, лег на полку и, укрывшись одеялом, тихо произнес:

— Ладно, забудем. Спокойной ночи.

Словарик

Для лучшего понимания представленных здесь терминов загляните в доп. материалы: https://author.today/work/233319 (там вы найдете традиционные изображения некоторых тибетских божеств и фотографии блюд, ну и заодно можете полайкать и покомментить).

Сиддха — человек, обладающий сверхспособностями.

Сиддхи — сверхспособности (совершенства).

Тукпа — тибетский суп с лапшой и овощами (не рекомендую).

Тунтук — суп с овощами и тонко порезанным тестом (тоже не рекомендую, да и вообще, супы — это, похоже, не конек тибетской кухни).

Шапале — тибетский чебурек (рекомендую).

Момо — тибетские вареники или пельмени (рекомендую).

Наг — разумный змей в тибетской и индийской мифологиях.

Махакала — божество из буддийского пантеона, защитник Дхармы.

Ямантака — гневная форма Манджушри (Одолевший бога смерти Яму). Изображается с большим количеством конечностей и головой буйвола.

Нарака — ад в буддизме.

Авичи — худший из адов в буддизме.

Чивара — монашеская одежда либо монашеские вещи.

Шаматха — разновидность буддийской медитации.

Дхарма — сложный термин, в буддизме чаще всего употребляется как синоним учения Будды.

Рэндзю — настольная игра для двоих, в набор которой входит игральная доска и камушки (шашки): черные и белые.

Ченрезиг — Авалокитешвара, Будда сострадания.

Тханка — изображение, преимущественно религиозного характера, выполненное на шелке или хлопчатобумажной ткани.

Большая Удача

Два брата ищут выход из сансары.

1 — Убить свою мать (Арун)

— Ты готов умереть ради меня?

— Я готов убивать ради тебя!

(автор неизвестен)

Удивительно, насколько хрупок человек. Малейшее воздействие на его тело может причинить ему сильную боль, заставить страдать или даже умереть. Мир огромен, и в нем есть силы, неподвластные человеку: опасные природные явления, несчастные случаи и болезни. В конце концов, смерть неизбежна.

Мое имя Арун, и моя мать тяжело больна. Вот уже третий месяц она прикована к постели и почти все время находится в беспамятстве, а в непродолжительные моменты относительно ясного ума совершенно меня не узнает. Законы моей страны разрешают эвтаназию, но я не уверен, дозволяют ли ее мои нравственные принципы.

Моя религия точно запрещает, ведь согласно ей убийство собственной матери — это наитягчайший из грехов. А вот нравственные принципы… С ними все сложнее. Сказано ведь «поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой». Если бы я был прикован к кровати вот так, с кучей торчащих из меня трубочек, ведущих к системе жизнеобеспечения, больше всего я бы хотел, чтобы кто-то подарил мне смерть. «Дарящий смерть подобен дарящему жизнь». Откуда эти слова? Не помню, оно и не странно, в последнее время голова варит все хуже. Все из-за стресса, недосыпа и литров залитого в себя кофе.

На что я только надеюсь, просиживая дни и ночи у кровати умирающей матери? Что случится чудо, и она воскреснет? Но так не бывает. Все умирают. Это неизбежно. Каждый родившийся умрет. К тому же доктор сказал, что надежды практически нет, возраст берет свое, болезнь прогрессирует, и я должен принять решение.

Мать повернула голову и промычала что-то нечленораздельное. Напряженно вслушиваясь, я попытался различить слова. Тяжело вздохнув, взял ее холодную шершавую руку. Чего хотела бы она? Лежать вот так в полубреду или освободиться от ставшего обузой тела?

Я верю в реинкарнацию, в то, что мы много раз рождаемся и умираем. Фактически, я просто боюсь совершить грех. Ведь убийство — это грех в любом случае. А грех — это результат невежества и источник страдания. Ни одно живое существо не желает страдать. Даже мазохисты не желают страданий, они просто ищут наслаждения в страданиях.

Господи! Я отчаянно не хочу ее терять. Она самый близкий мне человек. Ну почему именно я должен принимать это решение? Оставить ее в живых и избежать тяжелейшего греха или освободить ее от кошмарного существования? Потерять окончательно. Взять на себя ужасную ответственность…

«Убивший собственную мать попадает прямиком в худший из адов…» Откуда эти слова? Должно быть, из какого-то писания. Сейчас уже не вспомнить, мысли путаются, и глаза болят, хочется спать, но сон все не идет. Я, как старший сын, должен принять решение, но не могу! Это слишком тяжело. Ну почему именно я?!

Чертова наука! Вся эта медицина с ее капельницами, диагностиками и бестолочами в белых халатах совершенно бесполезна! Какой в этом всем прок, если они никак не могут помочь?! А еще доктора, называется! Ходят с умным видом, смотрят в свои бумажки с результатами анализов и не могут ничего сделать.

Думаете, я не говорил о своей проблеме со всякого рода представителями духовенства? Еще как говорил! Большинство из них настаивают на том, что это ее карма и нельзя вмешиваться. Раз ее карма такова, что она должна страдать, медленно умирая, значит, так и должно быть. Она в любом случае должна будет отработать свои грехи хоть в этой жизни, хоть в следующей.

«А как же сострадание?» — спрашивал я. «Как знать, в чем состоит сострадание? — отвечали они. — Может, для нее лучше, если она отстрадает в этой жизни, а не в следующей?» И это их хваленая справедливость? Закон кармы? Будь он неладен! Пусть катится к чертям такая «справедливость»! Тогда же получается, что не следует лечить больных и помогать обездоленным. А то ведь это их карма! Странная логика. Есть в ней что-то мерзкое или как минимум чуждое моим представлениям о нравственности. Гореть мне в аду, ибо я не хочу чтобы страдали те, кого я люблю!

Дверь со скрипом отворилась, и в палату вошел доктор.

— Я принял решение, — тихо произнес я. — Насчет эвтаназии.

2 — Смерть в огне (Шучай)

Великие дела нужно совершать, а не обдумывать их бесконечно.

© Гай Юлий Цезарь

С тех пор как умерла мать, Арун сам не свой. Ни с кем не общается, никуда не ходит, уехал в загородный дом и все время предается своим аскезам. Говорит, это его путь. Я думаю, он просто пытается избавиться от чувства вины по поводу своего решения об эвтаназии. Все из-за этих дурацких суеверий, которыми он забивал себе голову с самого детства.

Надо жить и радоваться, ведь живем один раз и жизнь коротка! У нас и так немного радостей. Так какой смысл мучить себя еще больше? Что за дурацкий мазохизм? Признаться, я уже потерял надежду вытряхнуть из него всю эту религиозную дурь. Очень жаль, но, похоже, я теряю брата. Нет, тут решительно надо что-то делать, ведь он не только мой брат, но еще и лучший друг!

Но что? Чего я только не перепробовал: в гости, в клубы, на вечеринки вытаскивал, обратиться к психологу уговаривал, даже нашел ему одного. Очень хороший специалист, между прочим! Доходило даже до того, что я платил некоторым этим придуховленным фрикам, чтобы они уговорили его одуматься. Все без толку. Сидит в своем загородном доме и почти ничего не ест. Так и с голоду помереть недолго.

И как такое могло с ним случиться? Я же с детства его знаю как облупленного. Мы с ним всегда были не разлей вода, даже родились в один день, мы же двойняшки — он на пятнадцать минут старше. Пришли в этот мир под одной звездой, так сказать. Некоторые особо «просветленные» товарищи даже утверждали, что мы с ним не одну жизнь вместе, хотя я во все эти реинкарнации не верю.

Вот к чему приводят всякие глупости вроде религий: был нормальный парень и пропал. А все потому что боится возмездия за «убийство» матери. Но какое же это убийство? Эвтаназию затем и придумали, чтобы облегчать страдания безнадежно больных. Да он и сам это понимает, но все равно боится, поэтому и пытается отмолить свои «грехи», будь они неладны. Хорошо еще, что в секту не попал.

А я ведь всегда говорил, что религия к добру не приведет. Все эти религии на одних только страхах и невежестве масс держатся. Боишься смерти? Вот тебе загробная жизнь! Постигла неудача? Это наказание за прошлые грехи! Пожертвуй на храм, и будет тебе счастье. Не знаешь за какие грехи могло такое прилететь? За грехи прошлых жизней, их же у тебя много, ты их просто не помнишь. А какого черта человека наказывать за то, чего он не помнит? Идиотизм какой-то.

Арун говорил, никто никого и не наказывает. Просто человек несет в себе те качества, из-за которых совершил грех, и они приводят его к страданиям, но я решительно не понимаю, как качества характера могут приводить к страданиям. И почему определенные поступки усиливают какие-то качества?

Ну вот как убийство может усилить в человеке жестокость? И как жестокость потом может привести к страданиям? И то, что Арун прибег к эвтаназии, чтобы избавить мать от страданий — это что, тоже жестокость? Приведет к страданиям? Нет, тут в его логике, определенно, есть изъян, и я еще потружусь, чтобы его ему показать. А пока везу ему яблочный пирог, испеченный моей женой, а то он там на одной пшенке совсем исхудал, одна кожа и кости.

Эх, надо было мне принимать решение об эвтаназии, но по закону документ должен подписать старший сын или другой ближайший родственник, если таковой имеется. У нас остались только мы двое. А теперь я еще и брата теряю, самого близкого человека, с которым прошел огонь, воду и медные трубы.

Еще на подъезде к его деревянному дому я увидел поднимающийся в небо столб дыма и вжал в пол педаль газа. Так и есть, неистово полыхая, огонь охватил его дом! Резко затормозив, я выскочил из машины:

— Арун! Арун!!

Выхватив мобильник, судорожно набрал номер пожарной.

— Алло? — раздался в трубке сонный голос.

— Дом горит!

— Где? Адрес.

Черт! У этого сруба нет адреса!

— Назовите адрес, пожалуйста.

— Загородная трасса номер шестьдесят…

— И?

— Здесь нет адреса…

— Тогда куда нам ехать?

Я с размаху бросил мобильник о землю и побежал к дому.

— Арун!

Где же он? Что, если не внутри? Но ведь раннее утро! В это время он всегда медитирует в своей комнате!

— Арун!

— Шучай?! Это ты? — послышалось из дома.

Точно! Он внутри!

Дернув входную дверь, я понял, что она закрыта на ключ.

— Огонь повсюду! Я не могу выйти! — снова раздался его голос.

С разбегу я ворвался в сарай, схватил ближайший топор и побежал обратно. С размаху рубанул дверь. Дверь не сразу, но поддалась и, будучи уже изрядно изрубленной, со скрипом свалилась на пол. Обдало жаром, полыхнуло пламя.

Зажав нос платком, я бросился в пылающий дом.

3 — Мир страданий (Арун)

Мы погибли, мой друг.

Я клянусь, это было прекрасно!

© Оргия Праведников «Das Boot»

Черная каменистая пустыня простиралась к горизонту, где переходила в красное марево с нависшим над ним дымчатым тяжелым небом. Кое-где возвышались безжизненные деревья, словно изломанными корявыми руками тянулись сухими ветвями вверх к мрачному небу. Душный воздух полнился стонами и плачем.

— Что это за место? — послышалось из-за спины, и, обернувшись, я увидел кого-то очень знакомого. Но кто это? Невозможно понять из-за измазанной сажей кожи и старых лохмотьев. — Где мы?

Я прикоснулся к своему лицу, глянул на ладонь — похоже, я тоже весь в саже и на мне странные лохмотья.

— Шучай? — нахмурился я.

— Да, — кивнул он. — Арун?

— Как мы сюда попали?

— Не знаю. Все, что помню, — это как я бросился в горящий дом, чтобы спасти тебя…

Пронзительный визг сотряс воздух. Содрогнувшись, мы глянули в сторону кричавшего и увидели огромного черного всадника на чем-то вроде дракона. В руках всадник держал длинное копье, которым пронзил насквозь человека в лохмотьях. Несчастный кричал от боли, но оставался в живых, несмотря на то, что копье прошло сквозь сердце.

Подтянув копье к себе, всадник с легкостью поднял добычу и, уложив на круп «дракона», быстро привязал к седлу. Когда он повернул голову, мы увидели его горящие злобным огнем глаза. Его «дракон» выгнул шею с острыми шипами и плотоядно оскалился, после чего сощурил огненные глаза и звучно ударил шипастым хвостом о землю.

Пришпорив чудовище, всадник пустился галопом в нашу сторону. Мы рванули прочь. Топот «драконовых» копыт все приближался! Мы сломя голову неслись по черной каменистой земле промеж мертвых деревьев.

Попадавшиеся на пути заросли больно ранили острыми ветвями и оставляли на измазанной коже кровоточащие раны. Сердце колотилось, чуть не разбиваясь о ребра. В жилах полыхал огонь. При каждом вдохе легкие обжигало изнутри.

Топот копыт совсем рядом! Копье вонзилось в спину. Словно в замедленной съемке железный наконечник «вынырнул» из груди, разбрасывая во все стороны рубиновые капли. Мою кровь.

Я хотел крикнуть Шучаю, чтобы он бежал, но из горла вырвался только хрип. Нет, я не умер! Боги! Почему я не умер?! Всадник потянул меня к себе и уложил на круп чудовища. Словно вещь какую-то! Словно дохлое животное! Крепко привязал за руки к седлу. Чудище поскакало дальше. Кровь струилась по мне, но я не умирал. Как такое возможно?

После того как и Шучая привязали к седлу, мы неслись куда-то бешеным галопом, а я все пытался подтянуться повыше, чтобы не волочиться ногами по камням. Останутся ли у меня после этого ноги?

Кажется, я потерял сознание. А может, и нет. Но все, что я дальше помню — это как мы лежим на земле у копыт чудовища, и всадник кричит кому-то:

— Здесь еще трое!

— Хорошо! Эй вы! Давайте их сюда!

Нас поволокли по каменистой земле. Кажется, кожи у меня уже не осталось. Тело превратилось в сплошную кровоточащую рану. Как я оставался в живых? Живой ли я?

— Мы умерли, — выдохнул я, еле дыша, когда нас наконец бросили лежать. На черном небе ни солнца, ни луны, ни звезд. Это другой, чужой мир. Где же мы?

— Арун? — прохрипел Шучай, лежа рядом. — Это ад?

Я не успел ответить. Подошедший к нам человек в черном ударил меня плетью. Пронзительная боль врезалась в сознание словно молния.

— Вставай! — гаркнул человек в черном, и я вмиг вскочил на ноги, хотя сил, казалось, не осталось.

Подняв таким же образом остальных, он показал плетью, куда следует идти: на фоне пылающего неба высился странный механизм размером с двухэтажный дом. Железные шестеренки крутились в нем, приводя в движение целую систему сложных деталей. К нему тянулась длинная очередь из таких же перемазанных сажей доходяг в лохмотьях, как и мы.

Направляясь вместе с остальными к концу очереди, я мельком глянул на шедшего за нами человека в черном: человек ли это? Он на целых три головы выше нас, широк в плечах и лицо скрыто под капюшоном, как и у того наездника на чудовище. Просунув руку под лохмотья, я нащупал рану на груди, она все еще кровоточила, но постепенно заживала, и сердцебиение ощущалось как обычно. Что же это?

Я оглянулся. Бежать некуда. Повсюду великаны в черном. Подойдя к концу очереди, мы вместе со всеми стали медленно продвигаться к странному механизму. А эти, в капюшонах, внимательно следили за продвижением очереди.

— Ты-то понятно, попал в ад, потому что убил собственную мать, — простонал Шучай, растирая искалеченное плечо. — А я почему? Что я сделал? Я же хотел тебя из огня спасти! За что мне это?

Черт побери, а ведь он прав. При чем здесь он? А все эти люди? Что они сделали? Тоже убили своих матерей? Я окинул взглядом очередь, которая становилась все короче, и вот уже удалось рассмотреть, что же там происходит.

Одно из существ в черном привязывало человека к огромному колесу, а другое приводило в движение механизм с помощью нескольких рычагов. Колесо крутилось, пронося несчастного мимо острых приспособлений, выдирающих из него куски мяса. Человек неистово кричал или стонал от боли, а вырванная из него плоть сбрасывалась в большой котел. Туда же по системе трубок стекала кровь.

Несколько существ в черном сновали рядом и возились около котла, видимо, следя за тем, чтобы все проходило правильно. Работа кипела. Похоже, нелюди что-то готовили из человечины.

— Ну нет! Я туда не пойду! — заартачился Шучай, когда очередь подошла к нему. — Что я такого сделал?! Я ни в чем не виноват!

Нелюдь в черном схватил его за руку и тихо прошипел:

— Мир страданий — лучшее место для духовного развития, ведь только здесь можно быстрее всего избавиться от наихудшей кармы. А значит, попасть сюда — большая удача!

— Ничего себе удача! — взвизгнул Шучай, тщетно пытаясь вырваться и испуганно зыркая на куски мяса в котле. — Не пойду я туда! Не пойду! Я невиновен!

— Я! Я туда пойду! Вместо него! — выкрикнул я.

Нелюдь замер. В злобно огненных глазах появилась искра замешательства и нерешительности.

— Пусть идет! — крикнул ему великан в черном, стоявший у рычагов. — Какая в сущности разница? От перемены грешников качество эликсира не меняется!

Эликсира? Надо же. Я протиснулся поближе к Шучаю. Нелюдь отпустила его, и Шучай с радостью шмыгнул мне за спину. Я оказался перед самым механизмом. Скрипя и покачиваясь на фоне черного неба, надо мной нависало то самое колесо, к которому крепили грешников.

Нелюдь грубо схватил меня за руку и начал привязывать к колесу. Видимо, в аду свои аттракционы. Да не простые, а с функцией изготовления эликсира из грешников. Ну и пусть! Пусть моими страданиями освободятся от страданий все живые существа! Пусть я отстрадаю за всех!

Колесо двинулось, подняло меня вверх, земля с очередью других несчастных все отдалялась. Внутри холодело, когда хищно изогнутые лезвия все приближались. Пусть! Пусть моими страданиями освободятся от страданий все живые существа!

Что-то неожиданно треснуло. Колесо встряхнулось и со скрипом остановилось.

— Берегись! — раздалось снизу.

Треск и звуки падения чего-то тяжелого. Что-то разбилось вдребезги. Туго затянутые путы не давали нормально все рассмотреть. Опять раздался треск. На этот раз громче. Я почувствовал, что падаю. Я падал вместе с адским аттракционом. Весь этот механизм рушился, рассыпаясь на мелкие части.

— Спасайся кто может! — кричали внизу.

А я падал вместе с острыми обломками колеса, пока не провалился в темную бездну беспамятства.

4 — Мир наслаждений (Арун)

Сострадание без мудрости — слепое.

Сострадание без действий — лицемерное.

© Матьё Рикар

Меня разбудила прекрасная музыка. Открыв глаза, я увидел, что лежу на просторной кровати с балдахином, подушками и одеялами, сплошь расшитыми золотом. Сев в кровати, я опустил ноги на мраморный пол. С изысканных картин на стенах взирали люди в роскошных одеяниях и ярко раскрашенные причудливые животные. Промеж картин к сводчатому потолку тянулись полуколонны, а из стрельчатого окна в комнату врывался прохладный ветерок и мерно покачивал длинные занавески.

Прекрасная музыка доносилась из окна. Поднявшись, я подошел к нему и выглянул наружу. Там на просторной террасе сидела златокудрая красавица и изящными ручками перебирала струны огромной арфы. Около нее на скамейках расположились несколько людей, явно наслаждаясь завораживающей мелодией.

Я направился к двери, но увидел большое зеркало на стене и замер словно вкопанный. С зеркала на меня взирал невероятно красивый юноша с темной шевелюрой и идеальной кожей. Под богато расшитыми шелковыми одеждами угадывалась стать Аполлона. Боги! Неужели это правда я? Все еще не веря своим глазам, я поднес руку к лицу и прикоснулся к щеке, отражение в точности повторило мои действия. Без сомнений, это я. Но как?

Выбежав из спальни, я быстро миновал лестничный пролет и вышел на террасу. Люди, сидевшие на скамейках, все как один были писаными красавцами и красавицами, к тому же облаченными в роскошные одеяния. Златокудрая прелестница, игравшая на арфе, бросила на меня томный взгляд из-под длинных ресниц и ее чувственные губы растянулись в улыбке Моны Лизы.

— Что это за место? — обратился я к сидевшим на скамейке.

Оказывалось, Мир Грёз, как его здесь называли, — это лучший мир для духовного развития. Ведь здесь было все необходимое для счастливой жизни: любые яства материализовались из ниоткуда, стоило только кому-либо возжелать их, прекрасные дома и целые дворцы возводились одним усилием мысли, все люди были невероятно прекрасны и могли предаваться любовным утехам, с кем желали, не опасаясь последствий вроде болезней или нежелательной беременности. К слову, болезней не существовало вообще, как и старости, жить можно было столетиями, пока не надоест. Одним словом, попасть сюда — большая удача.

Жители этого мира постоянно пребывали в состоянии блаженства, наслаждаясь самыми разными развлечениями. Они всегда были крайне доброжелательны ко всем и никогда не упускали возможности доставить удовольствие тем, с кем имели дело. Находясь в состоянии крайнего блаженства, им хотелось делиться счастьем с другими, и они делали все возможное для этого, предаваясь со своими друзьями и возлюбленными самым разным утехам.

Многие из них занимались созидательным трудом, будь то создание прекраснейшей музыки, дизайн превосходных садов с самыми экзотическими растениями или возведение архитектурных сооружений, поражающих воображение своим великолепием. В какое бы мероприятие они ни пускались, источником вдохновения для них всегда было желание сделать приятно другим и принести хоть какую-то пользу.

По прекрасным садам нередко расхаживали разумные фантастические животные вроде белых крылатых львов с синими гривами, пегасов, единорогов или ярко раскрашенных райских птиц. Никто из них не боялся людей и не выказывал никакой агрессии, ведь еда была общедоступна и материализовалась по первому требованию. Некоторые люди то и дело рассекали небесные просторы верхом на пестро окрашенных драконах, а другие постигали искусство левитации, дававшееся им поразительно легко.

Я прожил в состоянии непрерывного восторга несколько дней. Но, наслаждаясь сказочным изобилием, я постоянно чувствовал, будто что-то не так. Пытаясь разобраться в этом, я вдруг вспомнил свои прошлые жизни. Господи, а где же Шучай?!

Вырвавшись из объятий красавицы, я вскочил с кровати:

— Где Шучай?

— Что? — удивленно захлопала ресницами прелестница.

— Шучай, мой брат! Где он?

— Не знаю, — пожала плечами она.

Я выскочил прочь и расспрашивал каждого встречного, но никто не видел моего брата. Где же он? Точно помню, что в той жизни, где мы находились в мире людей, он погиб вместе со мной в горящем доме. Потом ад, тот ужасный механизм с колесом и шестеренками, мы шли вместе… Что же было дальше? Я погиб там? Да, вроде как да, и проснулся здесь. А он? Где он?

Случайные прохожие, завидев меня, подходили и спрашивали, не нужна ли мне помощь, а то очень уж встревоженный у меня вид. «Я не могу найти брата», — отвечал я, после чего они озадаченно переглядывались и только беспомощно пожимали плечами. Так продолжалось, пока один из них не посоветовал обратиться к учителю Готаме. Мол, он ясновидящий, если кто и может помочь, то только он.

Готам жил уединенно в небольшой хижине на Серебристой горе. Левитацию я освоить не успел, поэтому добраться туда мне помог один из драконов. Спешившись, я поблагодарил его, и он улетел прочь. Деревянный дом покосился от старости, но все еще выглядел крепким. Подойдя ближе, я постучал в тяжелую дубовую дверь:

— Учитель Готам?

В ответ только тишина и завывание горного ветра. Ухватившись за проржавевшую дверную ручку, я с трудом повернул ее, и дверь со скрипом отворилась.

— Учитель Готам?

Внутри было темно, тепло и пахло травами. После того как глаза привыкли к полутьме, я увидел юношу, сидевшего в позе лотоса. Кто это? Его сын? Может, ученик?

— Эй, — обратился я к нему.

Юноша все так же сидел неподвижно с закрытыми глазами. От него исходило такое ощущение устойчивости и непоколебимости, что, казалось, ни одна сила в мире не может сдвинуть его ни на миллиметр.

— Извините, — громче произнес я. — Вы не подскажете, где я могу найти учителя Готама?

Подойдя почти вплотную, я внимательно рассмотрел парня: длинные черные волосы спутались и ниспадали до самой земли, правильные черты лица отдавали некоторой сухостью. Возникало ощущение, что он очень далеко. Я провел рукой у него перед лицом: ни одна мышца не шевельнулась, глаза как были плотно закрыты, так и остались. Мда… Я тяжело вздохнул и оглянулся вокруг: дом покрылся пылью и паутиной. Когда здесь в последний раз убирались? Неужели Готам такой неряха?

Пошатавшись по дому еще некоторое время, я вышел наружу: может, Готам где-то рядом? Я прошелся вокруг дома, погулял в окрестностях, устал и, вернувшись, сел на скамейку около юноши. Вот ведь невезуха, и что мне теперь делать? Сомнений быть не может, это точно тот дом, дракон не мог отвезти меня к другому. Значит, придется ждать, когда учитель Готам вернется, наверняка он ушел по каким-то своим учительским делам.

Отдохнув немного, я нашел в дальнем углу метлу и тщательно вымел дом, вытер пыль и вытрепал коврик. Чем бы еще себя занять в ожидании Готамы? Уйти ни с чем я не мог, мне больше не к кому обратиться. Интересно, как там Шучай? Должно быть, он тоже покинул то ужасное место. Притомившись, я прилег на тахте и сам не заметил, как уснул.

Проснулся я оттого, что кто-то тормошил меня за плечо.

— Ну и кто тут у нас? — спросил тот самый длинноволосый юноша, когда я открыл глаза.

Резко вскочив, я сел на тахте и рефлекторно вжался в стену. Юноша насмешливо ухмыльнулся и отошел в сторону.

— Где я могу найти учителя Готаму? — поинтересовался я.

— Зачем тебе Готам?

— Я должен найти своего брата, мне сказали, только Готам может помочь мне с этим.

— Как звали твоего брата?

— Шучай.

— Он в аду.

— Что?! — нахмурился я. — Но почему? И откуда тебе знать?

— Чем тише ты становишься, тем больше можешь узнать.

— И что? Мне не нужны эти заумные абстракции! Я хочу найти брата! Даже если он в аду! Как мне его увидеть?!

— Нельзя так просто взять и попасть в ад.

— Черт побери! Да кто ты такой? Ты ученик Готамы, да? Имя-то у тебя есть?

— Готам.

— Что?!

— Мое имя — Готам.

С минуту я сверлил его взглядом, после чего тише произнес:

— Но… но… каким образом?

— А чего ты ждал? Увидеть глубокого старца? Ты же знаешь, что в этом мире старости нет.

Действительно! Черт, и как я сразу не понял? Вот ведь дурья башка.

— Извините.

— Да ничего, — ухмыльнулся Готам, — тебе повезло, что ты пришел как раз под конец моей медитации. Обычно она длится несколько лет.

— Так вы мне поможете найти брата?

— Я же сказал, он в аду, так просто туда не попасть.

— Что для этого нужно?!

— Сиддхи.

— Сверхспособности?

— Да, — кивнул учитель Готам.

— Как их получить?

— Придется отказаться от чувственных удовольствий.

— Я должен обрести сиддхи! Научите меня как!

5 — Мир голодных духов (Шучай)

Вот и все, и нету Билла, —

Жадность Билла погубила,

Он лежит на дне из ила,

В жизни мало что успев.

Жадность хуже, чем холера,

Жадность губит флибустьера,

© «Остров сокровищ»

— Так каким образом греховыжималка могла сломаться? — прокряхтел худощавый старик, восседая на высоком троне, похожем на обсидиановую скалу.

Присутствующие стояли потупившись: нелюди в черном угрюмо смотрели в пол из темного гранита, что уж говорить о нескольких грешниках, время от времени неуверенно посматривающих по сторонам. А посмотреть тут было на что: готическая архитектура тронного зала давила мрачным великолепием.

— И что мне теперь говорить партнерам? — не унимался князь. — Что они обо мне подумают, если поставки эликсира прекратятся? Я вас спрашиваю! Это вы, шалопаи, можете балду гонять целыми днями, а у меня контракт на несколько столетий!

Допив что-то с железного кубка, он с размаху запустил им в ближайшего великана в черном. Тот только содрогнулся, но сохранил напряженную неподвижность, втянув голову в плечи. Кубок звякнул о пол и покатился, обиженно звеня.

— Мне же теперь из-за вас, дармоедов, неустойку платить придется! Нам тут со дня на день новую партию грешников поставить должны. Легионы Тьмы Ентертеймент работают на совесть! Удобряют людишек лучшими соблазнами, дабы укрепить их во грехе, и поставляют нам самых сочных грешников, а вы что? Халтурщики! Как я теперь партнерам в глаза смотреть буду?! — помедлив немного, он раздраженно добавил: — Где этот ваш Гнусик Задрипович?

В толпе нелюдей началась возня, после чего из нее вытолкнули великана помельче.

— Ах, вот ты где, негодник! — поднял сухой кулак князь. — Ты же у нас главный дармоед! Так отвечай! Как такое могло случиться, что греховыжималка сломалась? Куда твои подчиненные смотрели?

— Все из-за некачественного материала, ваше темнейшество! — затараторил тот. — Эти ваши Легионы Тьмы Ентертеймент поставили нам бракованного грешника!

— Быть такого не может! — сдвинул кустистые брови князь. — В карме ошибок нет! Раз попал сюда, значит, грешен! Значит, было за что!

— А вы сами загляните в кармические записи Аруна!

Князь щелкнул пальцами, и перед ним появился пергамент, водя по нему пальцем, старик прочитал:

— Убил свою мать. Все правильно! За такое полагается ад!

— Так вы в мелкий шрифт загляните, — настаивал Гнусик.

— Убил из сострадания, дабы избавить ее от страданий, пожертвовал своим загробным благополучием ради избавления от страданий близкого человека, развил в себе сострадание…

— Вот я и говорю, ваше темнейшество, — расхрабрился Гнусик, — как из такого бракованного материала грехи гнать? Он же своим состраданием греховыжималку и сломал, негодник! После чего покинул наш мир.

— Но как же так? — округлил глаза князь.

— С тех пор как вы штат сократили и уволили всех, кто был на контроле качества поставляемых грешников, нам подвозят черт знает что! — объяснил Гнусик. — Собственно, поэтому я и привел сюда этих грешников, — он указал на нас, — чтобы вы сами все тщательно проверили и выяснили, нет ли среди них некачественных, а то мало ли что! Они находились ближе всех к греховыжималке, когда она рухнула.

— Вот что, — недовольно засопел князь, тщательно скручивая пергамент с кармическими записями. — Ты мне тут демагогию не разводи! Ты работай давай! И чтобы такого больше не повторилось! Чтобы, когда я с переговоров вернусь, греховыжималка была как новенькая! Не то… — он сделал характерное движение рукой у шеи, после чего спрыгнул с трона, сошел по ступенькам вниз и направился к выходу за троном.

Когда нас вывели из замка, я думал, наконец отдохнем, но не тут-то было. Пришлось таскать доски и железные детали, из которых строили новую греховыжималку. Вот ведь Арун! Вот ведь шустрый! И как он умудрился? Надо же такое, греховыжималку сломать! Гнусик сказал, он сделал это состраданием, но как? Как бы так и мне сострадание развить? Господи! Дай мне сил развить сострадание!

Неожиданно сверху словно что-то распахнулось и воссияло! Выронив доски, я в ужасе закрыл руками лицо.

— Шучай?

— Да, — неуверенно ответил я, открыв один глаз. — А ты кто? Ангел?

В ярком свете сияла не менее яркая фигура неземной красоты. Никак, кто-то из богов снизошел.

— Мое имя Готам, — сообщил пришелец. — И я пришел тебе помочь. Вот тебе волшебная веревочка, садхана называется. Ползи по ней вверх и выберешься из ада.

— Спасибо тебе, добрый ангел! — обрадовался я и ухватился за веревку.

Полз я долго, а веревка все тянулась и тянулась ввысь, терялась в светлом мареве над головой, и чем дальше — тем больше оттуда на меня обильно сыпалось блаженство с пониманием, что человек счастлив настолько, насколько искренне желает счастья другим.

Порой я изрядно уставал, отдыхал немного и продолжал ползти, гнусной затхлости адского мира уже не было и в помине, еще немного, и дополз бы до обители богов. Однако черт дернул меня глянуть вниз: оказывается, я был такой не один! Многие другие грешники ползли за мной по той же веревке! Но она такая тонкая!

— Эй! А ну оставьте в покое мою веревку! Это моя веревка! Уйдите прочь, не то порвете ее!

Стоило мне это произнести, как веревка треснула и оборвалась. С криком отчаяния я рухнул вниз и больно шлепнулся о твердую землю. Придя в себя, я приподнялся и оглянулся: пустынная серая земля тянулась вдаль и тонула в тумане, над головой клубились такие же серые тучи. Что это за мир?

— Что ты наделал, Шучай? — раздался знакомый голос из распахнувшегося над головой лучезарного света. — Зачем ты пожадничал? Веревка садханы тем крепче, чем больше людей по ней ползет! Но своей жадностью ты порвал ее и попал в мир голодных духов! — после этого свет исчез, оставив меня абсолютно одного.

6 — Сиддхи (Арун)

Сострадание правит миром.

© Владимир Николаевич Назаров «Разум сердца: Мир нравственности в высказываниях и афоризмах».

Все определяется качествами ума. Какой бы опыт ни проживало живое существо: приятный или неприятный, — все это следствие качеств его ума. Проще покорить весь мир, чем обуздать свой ум, но только это есть путь к свободе. Поток мыслей, чувств и ощущений продолжается вне зависимости от сознательных намерений. Каждое последующее движение ума обусловлено предыдущим, это и есть карма, то есть отсутствие свободы.

Каким бы ни было текущее состояние ума: приятным или неприятным, — рано или поздно оно изменится. Кто может контролировать эти состояния? Кем бы он ни был, это, должно быть, выдающаяся личность. Кто может удержать ум на одном объекте, не отвлекаясь на другие? Поначалу кажется, что это просто, но стоит попробовать, и оказывается, что нет ничего более сложного. Потом кажется, что это скучно, а потом приходит понимание, что только это и есть счастье.

Счастье — это способность концентрировать внимание на одном объекте. Ад — это беспокойный недисциплинированный ум. Способность концентрироваться определяет наши способности в любом занятии, каким бы мы ни занимались. Что может быть важнее развития этой способности? От нее зависят качества ума, а от них — качество жизни и то, в какой мир мы попадем в после очередной жизни.

Открыв глаза, я увидел, что на горизонте забрезжил рассвет. Теплые лучи солнца заполнили пещеру, в которой я медитировал, сидя в позе лотоса. Ко входу в пещеру приближались две фигуры.

— Арун, ты все еще здесь? — поинтересовался мой давний знакомый по имени Кир, после того как вошел в пещеру.

— Мы беспокоимся о тебе, Арун, — звонкий девичий голос принадлежал Эвтерпе — той самой златокудрой красавице, которая умопомрачительно играла на арфе. — Ты оставил развлечения, перестал с кем-либо общаться и остался здесь совсем один.

— Не заболел ли ты? — подхватил Кир. — Может, тебе нужна какая-то помощь?

— Спасибо, у меня все хорошо, — улыбнулся я.

— Но почему ты покинул нас? — продолжала Эвтерпа, садясь на большой камень рядом с выходом из пещеры. — Нам ведь было хорошо вместе, разве не так?

— Конечно, — кивнул я.

— Тогда что не так? Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на просиживание в уединении, разве не лучше предаваться развлечениям и веселиться?

Я молчал, и Кир продолжил:

— Это, в конце концов, ненормально, самоизолироваться от общества. Посмотри вокруг: мир существует для наслаждений! Ты молод и красив! Чего тебе не хватает? Почему ты сбежал от мира?

— Друзья, я благодарен вам за заботу, но оставьте меня, пожалуйста. Мне нужно уединение, чтобы продолжать мою садхану.

— Садхану? — нахмурилась Эвтерпа.

— Садхана — это духовная практика, — пояснил Кир. — Я так и знал, он попал в секту! Иначе с чего бы он отказывался от радостей жизни?

— И что тебе дала эта твоя философия? — поинтересовалась Эвтерпа. — Чем она лучше нормальной жизни?

— Мой брат в аду. Благодаря безграничному милосердию моего учителя, я овладел ясновидением и видел его страдания, а также страдания многих других живых существ. Как я могу предаваться увеселениям, зная, что в мире столько горя?

— Ну и что тебе до всех этих неудачников? — фыркнул Кир.

— В этой жизни мне сопутствует удача, а в предыдущей — я был в аду, до того в мире людей, и таким образом сменил бесчисленное множество миров. Сегодня они неудачники, завтра — я или вы. Природа всех явлений — непостоянство. Как я могу быть равнодушным к их страданиям, зная, что на их месте мог быть я или любой из тех, кого я люблю?

— Это их карма! — поднял руки Кир.

— Карма — вещь тяжелая, чтобы сдвинуть ее, нужна недюжинная сила. Собственно, поэтому я и учусь дисциплинировать свой ум — только так я смогу помочь другим избавиться от страданий.

— Это просто безумие, — тяжело вздохнул Кир. — Как можно отказываться от радостей жизни ради какой-то призрачной веры, что так ты сможешь кому-то помочь? Оглянись вокруг! Каким бы длинным ни был наш век, жизнь все равно коротка! Разве ты не понимаешь?

— Понимаю, поэтому я здесь, — кивнул я и, закрыв глаза, продолжил наблюдать дыхание.

Как только мы начинаем работать над собой, мир принимается проверять нас на прочность: а действительно ли ты хочешь духовного развития? Может, ты просто хочешь чувственных наслаждений? Или, может, жаждешь признания и славы? А что, если из-за своей садханы ты потеряешь всех друзей?

Раз потеряю, значит, наши дорожки разойдутся. Вот и все. В любом случае никто ни с кем никогда не будет вечно, а я должен продолжать свой путь. Даже если мои близкие и дальше будут становиться проявлением сил, проверяющих меня на прочность.

В конечном итоге все привыкли к моим «причудам» и больше меня не беспокоили. День сменялся ночью, а я все продолжал свои занятия и наконец укрепился в способности к ясновидению. Так я узнал, что пока я здесь предавался аскезам, Шучай получил наставления учителя Готама и сменил ад на мир голодных духов. Что ж, это несколько облегчало мне задачу.

В один прекрасный день мой ум оказался дисциплинированным настолько, что я обрел способность усилием воли покидать тело. Освободившись от замершего в позе лотоса тела, я сконцентрировался на Шучае и вмиг оказался в туманном мире около маленькой лачуги. Существо, сидевшее в тени, казалось иссохшим и очень худым, словно погибший от засухи куст. Не сразу я признал в нем своего брата.

— Шучай! Ты ли это? — обратился я к нему, но ответа не последовало. И вовсе складывалось впечатление, что он меня не видит.

Предприняв еще несколько тщетных попыток пообщаться с ним, я скрепя сердце вернулся домой. Там, облачившись в тело, я направился к хижине Готама.

Учитель, как всегда, предавался духовным изысканиям в позе лотоса, но, к счастью, в глубокую медитацию пока не погрузился.

— Учитель! — обратился я к нему с порога. — Я медитировал, как вы сказали, и сумел прийти к брату в мире голодных духов, но он меня не увидел.

— Эх ты, — вздохнул Готам.

— Ну а что? Я же только учусь на бодхисаттву!

— Немудрено, что он тебя не увидел, он же голодный дух! Чтобы вступить с ним в диалог, тебе придется изменить качества его ума.

— Менять качества чужого ума? Но как?

— Как ты дисциплинировал свой ум? Подобным образом работай и с ним. Останови поток своего ума и пребывай рядом, так ты познаешь его мысли и сможешь на них повлиять.

— Спасибо, учитель! — выкрикнул я и радостно направился обратно.

— Да подожди ты! — крикнул вдогонку Готам. — Будь осторожен с сиянием!

— С каким еще сиянием?

— Со своим!

— Но у меня нет никакого сияния!

— Есть, как и у всего этого мира, просто ты настолько к нему привык, что не замечаешь. Но для обитателей более низких миров мы выглядим как сияющие существа, и это может напугать их.

— Хорошо, — кивнул я, после чего побежал к своей пещере продолжать медитацию.

7 — Бардо (Шучай)

У щедрого богатство неисчерпаемо.

© Ригведа

Я проснулся от нестерпимого голода. Как всегда. Поднявшись, я сел на подстилке из сухих листьев и оглянулся: за выходом из лачуги все так же серел густой туман и безжизненная пустыня. Когда-то я еще пытался понять, откуда в таком засушливом мире туман, а теперь уже даже не пытаюсь. Да и как тут пытаться, если желудок постоянно крутит от голода и жажды?

Выбравшись из лачуги, я, как всегда, направился бродить вокруг в поисках хоть чего-то съестного, хотя и знал, что это бесполезно: сухая каменистая почва почти не родит. Лишь изредка мне встречались небольшие заросли или деревья, но и те безнадежно иссушенные, хоть кору грызи. Я и грыз, а что? Голод не тетка. Только вот от такой «трапезы» потом бывают ужасные колики. И ведь знал давно, что живот будет болеть, но все равно надеялся найти хоть какой-нибудь захудалый кустик. Лишь бы хоть что-то в рот положить. Главное, чтобы до меня его никто не нашел.

А еще говорят, этот мир — лучшее место для духовного развития, ведь здесь нет никаких соблазнов, а значит, не к чему привязываться. То есть попасть сюда — большая удача. Тоже мне удача! Увидев сухие заросли, я присел около них и руками начал раскапывать землю — там могут быть съедобные корешки! Но корешков не оказалось. Эх… Тяжело вздохнув, я поднялся и продолжил свой путь.

Неожиданно я заметил вдалеке что-то, чего никогда ранее не видел. Сколько себя помню, я всегда жил в этом мире сухости и тумана, страдал от голода, но никогда не видел… Белого огня? Из-за тумана сложно понять, но сияло оно словно пламя, только ослепительно белое. Постояв в нерешительности какое-то мгновение, я решил все-таки выяснить, что это, и направился к «огню».

Так и есть, это огонь. Или что-то вроде того. Слишком горячий и ослепительный, чтобы можно было подойти. Что ж, съестного, как видно, здесь нет, так что пойду дальше. Только я развернулся, как неожиданно раздался голос:

— Почему же? Есть!

Что? Кто здесь? Я опасливо заозирался:

— Ты где?

— Здесь, — прозвучало из огня.

— В огне, что ли? — нахмурился я.

— Ну да! Хочешь яблоко?

— Яблоко? — облизнулся я.

Глупость, конечно. Ну какое может быть яблоко в белом огне? К тому же сияющем так ослепительно, что подойти невмоготу. Но мной овладели головокружительные мысли о яблоке. Сочном, вкусном, сладком яблоке…

— Возьми, — произнес голос, и прямо из огня показалась рука, словно сотканная из такого же белого огня. А в руке… Яблоко!

Я бросился к нему, но тут же обжегся и отскочил.

— Не могу! — выдавил я, закрыв лицо руками. — Ты же весь из огня! Я не могу подойти!

— Тебе кажется! Я не из огня. Посмотри внимательнее.

Превозмогая резь в глазах и нестерпимый жар, я вгляделся и правда увидел фигуру человека. Сотканный из ослепительного света, он стоял, держа яблоко, а вокруг него разливался белый свет.

— Кто ты?

— Разве ты не помнишь меня, Шучай?

— Нет, — заверил я, — но кем бы ты ни был, брось мне то яблоко!

Он тут же выполнил мою просьбу, и, поймав яблоко, я начал жадно его есть. Жар, словно расплавленный свинец, разлился во рту, заполнил глотку, и я в ужасе выплюнул. Яблоко оказалось отравой!

— Что ты мне дал? — захрипел я. — Оно несъедобно!

— Качества твоего ума сделали его несъедобным, Шучай.

Клянусь своим желудком, я уже был готов развернуться и уйти, но любопытство победило:

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Мы с тобой когда-то были близки, но ты, похоже, меня не помнишь. Суть не в этом.

— А в чем?

— А в том, как тебе выбраться из мира голодных духов! — светящийся человек сделал несколько маленьких шагов ко мне, и я сжался от усилившегося жара. Почему это сияние такое горячее? Тем временем он продолжал: — Есть только один способ избавиться от твоих страданий — это изменить качества твоего ума.

— Каким образом?

— Тебе следует преодолеть желание владеть и заменить его на стремление отдавать. Как видишь, первое связано с жадностью, а второе — с любовью и доброжелательностью.

— Стремление отдавать? Глупости какие-то, да и что мне отдавать? У меня ничего нет!

— Так у тебя ничего нет, потому что ты не хочешь ничего отдавать. Твое желание не отдавать привело тебя к тому, что тебе и отдавать-то нечего — все, как ты хотел.

— Допустим, — согласился я, превозмогая жар его сияния, хотя все сказанное им казалось каким-то вздором. Стремление отдавать, стремление владеть — что за чушь, в самом деле? Я просто хочу поесть! Это же естественное желание, особенно учитывая, сколько я уже не ел. Но, поразмыслив немного, я спросил: — Что же мне делать?

— Есть много способов развить в себе стремление отдавать.

— Если я разовью это стремление, у меня будет еда?

— Да.

— Вздор какой-то! Мракобесие! Откуда же ей взяться?!

— Неважно. Просто попробуй развить в себе такое стремление, что ты теряешь?

— Действительно, — согласился я, уже почти не щурясь от его сияния. — Что мне терять, если у меня ничего нет? Так что мне делать?

— Для начала тебе нужна благодарность. Когда я бросил тебе яблоко, что ты сделал?

— Начал его есть.

— Да! Ты даже не поблагодарил меня. Почему?

— Я был слишком голоден!

— Благодарность должна быть сильнее голода. Давай попробуем еще раз? — В его руке появилось яблоко, и я от радости забыл обо всем.

— Дай! Дай его мне! — умолял я, протягивая руки и не обращая внимания на жар от белого света.

— Ты не набросишься на него, как ненормальный?

— Нет, нет! Правда!

— Точно? Обещаешь?

— Обещаю! — я тянулся к протянутому яблоку, и свет все больше обжигал мои иссушенные исхудавшие руки.

Он бросил мне яблоко. Как завороженный я смотрел на замедленный полет сочного, блестящего, красного яблока. Судорожно подхватив вожделенный плод, я тут же сунул его в рот, но вмиг спохватился:

— Спасибо, — промолвил я с набитым ртом.

Опять ужасная боль пронзила меня, рот наполнился огнем. Что же это?! Я выплюнул все, что успел прожевать, и упал на колени.

— Ну почему? Почему? — заплакал я, выронив остатки яблока и закрыв лицо руками.

— Потому что нет стремления отдать, — невозмутимо констатировал светящийся человек. — Чем больше ты цепляешься и стремишься ухватить — тем больше это становится источником страданий. Ты сам не замечаешь в себе этого стремления, потому что привык к нему, как рыба к воде. Рыба ничего не знает о воде.

— Что же делать?

— Менять качества ума. Для этого нужна садхана.

Садхана! Это слово казалось смутно знакомым. Где-то я его уже слышал, но никак не мог припомнить где.

— Садхана? — тихо и медленно повторил я, словно пробуя слово на вкус, оно казалось приторно знакомым и приятно теплым.

— Садхана — это духовная практика, — объяснил светящийся человек. — Поменять качества ума возможно только с помощью упорной работы над собой. Как думаешь, почему во многих религиях существует традиция благодарить богов перед каждой трапезой? В некоторых других религиях люди пошли дальше и не только благодарят, но и предлагают свою еду богам, хотя им она не нужна.

— Зачем тогда предлагать? — нахмурился я.

— Чтобы заменить жадность на щедрость. Голод и стремление наслаждаться едой связаны с жадностью, а стремление накормить других — со щедростью. Обладающий щедростью свободен от страданий из-за нищеты или голода.

— Как мне развить щедрость? — Я поднял взор на сияющего человека, его свет уже почти не слепил и не обжигал, лишь обдавал теплом.

— Начни отдавать, хотя бы в уме. Неважно, где совершается подношение: в уме или вживую, важно, чтобы оно совершалось с искренним желанием отдать. Представь яблоко. Хочешь его съесть?

— Ага, — я быстро закивал, сглатывая слюну.

— Представь, что ты отдаешь его.

— Кому?

— Кому-то, кого любишь.

— У меня никого нет.

— Ах да, у тебя же ничего и никого нет. Тогда отдай кому-то из богов.

— Не верю я ни в каких богов, — поморщился я.

— Тогда тому, кто тоже голоден. Ты же не единственный, кто страдает от голода, разве не так? Отдай свое яблоко тому, кто страдает от голода еще больше, чем ты. Если тебе тяжело — помоги тому, кому еще тяжелее, и сам не заметишь, как станет легче.

— И это правда поможет?

— Если будешь ждать, чтобы помогло, тогда нет, — улыбнулся он. — Если тебе нечего отдавать, представь, что у тебя что-то есть, и отдай это. Неважно, сколько ты пожертвуешь, важно, насколько ты разовьёшь в себе стремление отдавать. Если желание отдать что-либо стало сильнее желания насладиться этим — значит, твоя садхана увенчалась успехом.

Сказав так, светящийся человек исчез, а я так и остался стоять там на коленях посреди пустынной туманной земли и в полном недоумении. Что это было, черт побери? Может, у меня от голода начались галлюцинации? Немудрено, когда я последний раз грыз горькую кору иссохшего дерева? Уже и не вспомнить.

Срочно надо найти хоть что-нибудь пожевать, иначе так и правда умом тронуться можно. Я побрел дальше, не знаю уж, как долго я сновал вокруг, но вскоре нашел иссохшее дерево. Интересно, когда эти деревья успевают вырасти, если они всегда мертвые и сухие? Сколько уже обременяю этот мир своим присутствием, а никогда не видел ни единого живого растения, одна мертвечина.

Дерево было не сильно выше меня, зато кора оказалась толстой, к тому же легко отделялась от древесины — как я люблю. Отломив кусок коры и уже собравшись отгрызть от него добрый шмат, я вдруг спохватился: а ведь и правда, что я теряю? Мне же и терять-то нечего.

Ну ладно! Усевшись поудобнее под деревом, я воззрился на кусок коры и представил, как отдаю его кому-то очень голодному. Знавал я тут парочку таковых — те еще прохиндеи! Стоит тебе найти хоть какой-то распоследний корешок, как они тут же изнемогают от зависти! Ну уж нет, им я ничего отдавать не буду! Хм, что же делать? Отдавать-то вроде больше некому.

О! А почему бы не отдать тому светящемуся мужику? Хм, а что, это идейка. Желудок недовольно заурчал. Но я, героически превозмогая ужасный голод, закрыл глаза и представил, что отдаю кору «огненному человеку». Признаться, еле вытерпел все это и тут же набросился на кору: она оказалась на удивление мягкой. То есть почти даже не жесткой и не настолько горькой, как та, которую я жевал в предыдущий раз. Кора как кора. Даже вкусно.

Теперь я проделывал этот ритуал каждый раз, когда находил съестное: садился, закрывал глаза и представлял, что отдаю еду светящемуся человеку. Как ни странно, чувство голода поутихло и соображать стало легче. А однажды я даже нашел яблоко! Оно висело на полуживом дереве, правда, уже изрядно иссохло.

Сорвав с ветки прелестную находку, я сел под дерево и, как всегда, начал представлять, как отдаю яблоко, но услышал чьи-то шаги и открыл глаза. Невдалеке бродил еще один голодный. Понуро свесив голову, он внимательно смотрел под ноги и по сторонам, явно намереваясь найти хоть что-нибудь съедобное.

И тут мне подумалось, я ведь недавно ел, один корешок, конечно, но хоть что-то. А этот несчастный, похоже, очень давно голодает. Аккуратно поднявшись, я направился к нему. Завидев меня издалека, незнакомец остановился и опасливо произнес:

— Чего тебе надо? У меня ничего нет!

— У меня есть! Вот, возьми, — я протянул иссохшее яблоко.

— Что это? — округлил глаза незнакомец.

— Еда.

— Правда? — он бросился ко мне и, резко выхватив несчастный фрукт, тут же начал жадно его поглощать.

Скривившись от омерзения, я быстро направился прочь. Было так гадко и стыдно. Неужели тот светящийся человек видел меня таким же? Таким жадным, мерзким, голодным… Фу! Кошмар!

Тогда я решил, что не съем больше ни кусочка — все отдам, лишь бы избавиться от жадности! Стал я еще более рьяно разыскивать еду: раскапывал корешки, обдирал кору, несколько раз даже находил яблоки и листья на деревьях. Мысленно предлагал все это светящемуся человеку, после чего разыскивал голодных и отдавал им.

Спустя некоторое время исхудал еще больше, порой было очень тяжело, но я упорно держал свой обет ничего не есть. А другие обитатели сего мира смекнули и давай ходить за мной по пятам. Мало того что все отдаю, так еще и везет мне невиданно — постоянно что-то нахожу, может, я заговоренный какой-то? Или шаман? Колдун? Посланник богов? Да хоть бесов! Какая разница, если еду даю?

А я и правда стал все чаще что-то находить: то грибов раскопаю, то ягод в кустах насобираю, однажды и вовсе на живое дерево набрел! Подумать только! Живое дерево! Настоящее! С полной кроной зеленых листьев! Сроду такого не видал! Тут уж мои сородичи и вовсе святого чудотворца во мне признали, сказали, что я воплощение кого-то из богов, и давай на меня молиться. Еле отвадил их от этого.

И еще постоянно расспрашивали, как я обрел такую силу чудеса творить, то есть еду находить. Как я обрел такую силу? Да никак. Ничего я не обрел. Просто развиваю в себе щедрость. Объяснил им как, они тоже начали пробовать практиковать. Ну и про светящегося человека пришлось рассказать, они потом сто раз эту историю пересказывали, и однажды я такое о себе услышал! Будто встретил я мужика, который горел и не сгорал, и сказал он мне, что я помазан для великой миссии, а они все — избранный народ! Мде…

Но вот заботиться о моем народе мне понравилось. Понял я, что неважно, сколько у тебя богатства, главное — есть ли у тебя те, кому его можно отдать. Да хоть в уме. К слову сказать, голод исчез окончательно и чувствовал я себя хорошо, если не считать того, что тело все больше слабело, пока не потерялось насовсем.

Эпилог (Арун)

Никто в этом мире не ангел. Но у каждого из смертных есть свой ангел-хранитель. Тот, кто готов пожертвовать собой ради других, больше, чем ангел…

© Вагид Мамедли «Палач спешить не любит»

Каждый поступок усиливает в человеке какое-то качество. Мы настолько увлечены внешним миром, что совершенно упускаем то, какие качества развиваем своими деяниями. А ведь от этого зависит наша дальнейшая судьба.

Когда еще жил в мире людей и у меня была тяжело больная мать, я злился на весь мир из-за того, что никто не мог ее вылечить. В конце концов, разве это справедливо, видеть, как гибнет близкий человек и чувствовать свое бессилие? Я думал, что имею полное право злиться. Но даже если я имел такое право, то что с того? Независимо от того, насколько гнев оправдан, он всегда приводит к страданиям. Мне еще повезло, что, помимо гнева, я успел развить в себе и сострадание, иначе из ада мне было бы намного сложнее выбраться.

Медитируя в уединении, чтобы помочь брату, я неожиданно ощутил большую радость и сразу же понял ее причину: Шучай выбрался из мира голодных духов. Конечно, я тут же погрузился в священный транс, чтобы покинуть тело и направиться к нему.

— Шучай? Чему ты научился в мире голодных духов?

Он несколько смутился и, помедлив немного, ответил:

— Раньше я думал, что страдаю из-за нехватки еды, но благодаря духовной практике понял, что источник моих страданий в моем уме. Дисциплинировать ум очень сложно, но это единственное, что действительно приводит к счастью.

— Я так рад за тебя, Шучай.

— По сути, я ведь постоянно занимался одним и тем же: искал еду, но какая большая разница — искать еду для себя и делать то же для других. В первом случае я был несчастен, потому что постоянно беспокоился о будущем, во втором — я испытывал радость из-за того, что приношу хоть какую-то пользу. Это помогло мне перестать цепляться и чаще находиться в здесь и сейчас.

— Каждый сам привносит смысл в свою жизнь, и ты, несомненно, сумел наполнить свою жизнь смыслом.

— Удивительно, твое сияние больше не жжет и не слепит меня, и знаешь? Кажется, я понял, кто ты.

— Правда? — обрадовался я.

— Да, ты мой ангел-хранитель, разве не так?

Я улыбнулся, а он начал отдаляться, увлекаемый силой кармических ветров.

— Что это? — удивился он. — Куда меня утаскивает?

— Похоже, ты готовишься к рождению в мире людей, но не беспокойся из-за этого, я и дальше буду заботиться о тебе.

— Ты и правда мой ангел-хранитель! — воскликнул он, а потом, немного помедлив, добавил: — Не помню уже, где я мог это слышать, но вроде как говорят, что родиться в мире людей — большая удача.

— Такое говорят о каждом из миров. В какой мир ни приди, всюду скажут, что попасть в этот мир — большая удача. Ведь где бы живое существо ни находилось — это лучшее место для его духовного развития. Так что не так важно, где ты находишься, намного важнее, насколько осознанно ты там находишься.

Кармический Засранец

Посвящается

Посвящается мизандрам и мизогинам, а также всем остальным носителям болезненных проявлений ксенофобии. Гореть вам в аду, придурки! (шутка)

Также посвящается диванным мамкиным психоаналитикам, им уже можно начинать умничать об анальных фиксациях. А то нашли словосочетание «попа слипнется» — и началось. Представляю, как их теперь порвет, тут одно название чего стоит! Да и дальше по тексту то ли еще будет. Жаль, тентакли не поместились, а то мамкиных психолухов от данных отростков тоже сильно плющит (меньше тупые мультяшные сериальчики смотреть надо).

Эх, раз уж отрываться, так по полной! Щас как зарежу правду-матку, аж щепки полетят. Боже, что сейчас будет, я же и так страшная, а когда злая — вообще чума, сама себя боюсь! (не гневайте аффтаров)

Данный текст может показаться тяжелым для восприятия лицам, далеким от дхармических учений, но к окончанию последней главы должно наступить просветление.

Строго 18+

1 — Смерть (бабник)

Любая история начинается со смерти, ведь конец — это начало, разве не так?

© Ада Кинг (обязательно напишите в комментах, нормально ли, когда автор цитирует самого себя, или это признак прогрессирующей шизофрении? Ваше мнение очень важно для нас!)

— На кол нечестивца! — дурным голосом заверещал кто-то из толпы темнокожих дикарей.

Остальные папуасы племени ба-тумба тут же радостно завизжали, потрясая копьями и обглоданными костями, после чего поволокли меня, связанного… не знаю куда, но, судя по всему, это не сулило ничего хорошего.

— На кол?! Меня?! — возмутился я, окинув взором вдруг притихшую и остановившуюся толпу. На меня взирало несколько десятков глаз. У многих дикарей в носы были продеты кости животных, а лица разрисованы причудливыми узорами.

— Ты обесчестил дочь вождя! — заявил высокий худощавый старик с самой большой костью в носу. Судя по всему, шаман.

— Обесчестил?! — еще больше возмутился я. — Да не было там никакого секса! То был просто легкий петтинг с неполным проникновением!

Но они и слушать не хотели, только грубо поволокли меня дальше с еще большим остервенением, визгом и улюлюканьем.

— Так нечестно! — что есть мочи кричал я, тщетно пытаясь вырваться из цепкой хватки десятка рук. — Я же даже кончить не успел!

Наконец все остановились, и я увидел перед собой вкопанный в землю деревянный столб с заостренной верхушкой. Должен заметить, он мне сразу не понравился.

— На кол нечестивца! — громогласно выкрикнул вождь, подняв копье, и толпа, словно заведенная, начала скандировать: «На кол! На кол! На кол!»

Я сопротивлялся из последних сил, но надо ли говорить, что против оравы разъяренных дикарей один человек бессилен?

2 — Рационализм (проститутка)

Нет святого без прошлого и грешника без будущего.

© Оскар Уайльд

Вот ведь папуасы! И чего они все так взъерепенились? Подумаешь, утешил несчастную девицу! Она же сама хотела! Так мне и намекала! А они что? Нелюди! Дикари!

Оказался я в своем доме. Странно, конечно, но еще более странно то, что в зеркале я не увидел своего отражения. И так и эдак всматривался: комната отражается, старая мебель отражается, а меня нет. Невольно прикоснулся к лицу: лицо как лицо, почему не отражается? Что же это? Неужто я вампиром стал?

Решил на улицу выйти, да только за дверную ручку ухватиться не смог, ладонь прошла сквозь нее. Тут уж я начал терять терпение и внезапно прошел сквозь дверь. Вот так чудеса!

Осмотревшись, я обнаружил знакомый двор, залитый солнечным светом. Бодро зашагал прочь и вскоре уже беззаботно следовал по тропинке в глубь парка. Однако вскоре я был вынужден признать, что гложет меня странное чувство, будто что-то не так.

Вроде все как всегда: и парк тот же, и лавочки знакомые… Только когда вниз глянул, понял: а тени-то нет! Осмотрел землю вокруг: Матерь Божья! У меня же тени нет! Вот уж точно вампиром стал: и в зеркале не отражаюсь, и тени не отбрасываю. Еще и следы! Матерь Божья! Да я и следов на песчаном грунте не оставляю!

Уставившись на тропинку, я потоптался на месте и отошел в сторону: ни следа! Что же это? Ни тени, ни следов, ни отражений… Так, без паники, надо спокойно во всем разобраться. Вот дерево, вот его тень, солнце должно быть в противоположной стороне. Невольно глянув на небо, я не обнаружил светила. Голубое небо было на месте, маленькие редкие тучки беззаботно плыли по своим делам, а солнца не видать!

Ладно, я не отражаюсь в зеркале, прохожу сквозь стены, тени не отбрасываю и следов не оставляю, но солнце-то куда делось?! День ведь на дворе! Тут уж меня совсем холодный страх пронял. Ринулся я бегом прочь! Это просто сон! Наваждение какое-то! Или, может, я с ума схожу? Да нет же! Просто надо проснуться! Проснуться, вот и все…

Спустя несколько часов я вдруг обнаружил себя в темном туннеле и впереди что-то вроде небольших врат. Подойдя поближе, толкнул двустворчатую дверь, та со скрипом отворилась, и перед моим взором предстала комната с просторной кроватью, на которой двое предавались любовным утехам. Я стал подходить ближе, но любовники совершенно не обращали на меня внимания, будто и не видели. Невероятно красивый юноша соединился в страстных объятиях с отвратительной женщиной.

— Эй вы! — крикнул я им, но они меня не услышали или просто были слишком заняты собой? Приблизившись, я попытался привлечь их внимание. Юноша был таким красивым… и как он вообще обратил внимание на эту дурнушку? Неожиданно я понял, что ревную. Протянув руку, я попытался прикоснуться к нему…

Вспышка света, и меня утянуло в бездну…

***

Я рано поняла, что красива. Еще когда два мягких бугорка только начали набухать на моей груди. Они становились все больше, пока мужчины не начали останавливать на них заинтересованные взгляды.

В юности все кажется легким и простым. Понравился юноша? Растопырила ноги — и он твой! Правда, ненадолго. Стоило ему насытиться нектаром земных утех, как он терял интерес и уходил. Рано или поздно уходили все. Так, будто я им вещь какая-то, вот ведь козлы!

Ну и ладно, моей красоты хватало на то, чтобы не знать нужды. Благо незамысловатый труд жриц любви всегда хорошо оплачивался. Но шли года, и старость все больше заявляла о себе.

— Ты бы пожертвовала им хоть что-то, — укоризненно заметил подметальщик, кивнув на нескольких лысых мужчин в шафрановых одеяниях.

Пожертвовать? Вот еще! Это мужчины платят мне, а не я им! А эти лысые отщепенцы, ради чего они блюдут свои странные обеты? Да и блюдут ли? Оголи я свои прелести наедине с любым из них, разве устоит хоть один? То-то и оно, мужики все одинаковые!

— С чего бы? — нахмурилась я, поправив прическу. — Разве есть что-то рациональное в том, чтобы просто так отдавать кому-то заработанные честным трудом деньги? Или ты не видишь, что они просто монетизируют свою философию? Вся их философия… Зачем она, если не для выманивания денег у тех, кто зарабатывает свои кровные тяжелым трудом? Взгляни на мир! Каждый монетизирует, что может: я — тело, они — философию.

3 — Мизогиния (царь)

Многие люди думают, что покупают удовольствие. На самом деле они продают себя ему.

© Бенджамин Франклин

До глубокой старости я не дожила, сгинула в одиночестве от премерзкой экзотической болезни. Все мое тело покрылось язвами и нестерпимо болело, словно пылая в испепеляющем огне, так что я была рада покинуть его. Ну да, я практически сразу поняла, что освободилась от тела, но радость моя длилась недолго. Вскоре я заметила, что не могу утолить ни жажды, ни голода. Да что там! Я даже не могла ощутить радость объятий и тепло ласк, которыми наслаждалась при жизни.

Бледным, бестелесным духом скиталась я по знакомым местам, и среди живых не было никого, кто бы поднес мне еды и воды или хотя бы воскурил благовония для меня, чтобы я могла насладиться приятным ароматом. Совершенно измучившись таким безрадостным существованием и вконец отчаявшись, я неожиданно оказалась посреди комнаты с просторной кроватью, на которой двое предавались любовным утехам.

Меня сразу потянуло к ним. Как же это чудесно! Опять чувствовать жизнь! Женщина была такой красивой, и как только она подпустила к себе столь отвратного мужика? Томительное желание охватило все мое естество, и я протянула руку, чтобы прикоснуться к прекрасной даме.

Вспыхнул свет, и меня утянуло в бездну.

***

Осень выдалась холодной: дождь, слякоть и все время низкие серые тучи, застилающие небо. Я остановил коня у выстроенных в ряд пленников. Все они были в разной степени потрепаны недавней битвой и связаны моими солдатами, стоявшими тут же.

— На кол, — распорядился я, задумчиво рассматривая мрачные лица пленных воинов, и громче добавил: — Всех на кол!

Уже к вечеру я мог лицезреть ровные ряды кольев с насаженными на них телами вражеских солдат. Захватнический поход выдался успешным, и спустя полторы луны моя армия с награбленным добром стройной колонной возвращалась в родную столицу.

Там я быстро узнал, что за время моего отсутствия все мои благоверные предавались любовным утехам с кем попало! Подумать только, я расширял границы страны, кровь проливал, сражался во славу родины, а они... Причем все!

Вот она, женская натура. Сегодня лотосоокая красавица клянется в вечной любви, а завтра улыбается другому. Правду говаривали некоторые: каждая женщина — лицедейка и блудница. Сначала строит из себя сущую невинность, но стоит только отвернуться, как она уже в объятиях другого!

— У всего есть своя причина, — кряхтел старый зануда, или, как его называли, мудрец Кальяна Митра. — Кого бы мы не встретили, он будет относиться к нам так, как мы когда-то относились к нему. Мы заслужили все, что с нами происходит, даже если не понимаем этого. Все, что с нами происходит, необходимо для нашего дальнейшего духовного развития. Все мы сменили бесчисленное количество перерождений, бесконечное число тел… Мы были мужчинами и женщинами…

— Хватит! — стукнул я по подлокотнику трона, и мудрец затих. — Все женщины одинаковы! Каждая из них коварна и блудлива! Разве женщина — человек? Поначалу мне казалось, что боги дали их мужчинам во благо, но на самом деле женщины не что иное, как проклятие всего мужского рода!

А если все они такие блудливые, то чего уж там? Так к ним и следует относиться: пользоваться и выбрасывать. Всех своих жен я велел выпороть и казнить, после чего купил новых.

4 — Мизандрия (изменница)

В каких бы отношениях мы не состояли, рано или поздно мы меняемся местами.

(закон кармы)

Я прожил хорошую жизнь и, несмотря на множество захватнических войн, умер в собственной постели. Оказывается, после смерти открываются некоторые чудесные способности. С помощью ясновидения я узнал, что меня отравила группа заговорщиков. Причем я-то считал их друзьями, одними из самых близких людей, и всячески одаривал своими милостями. А они, оказывается, мне просто завидовали!

Вот ведь мерзкие отпрыски собаки и змеи! Не успел я так подумать, как неожиданно провалился и оказался в мрачном мире: черные камни, иссушенные деревья со скрюченными колючими ветвями и темное тяжелое небо.

Раздался пронзительный визг, и я в страхе побежал прочь, то и дело натыкаясь на колючие ветки, больно ранившие мое тело. Неведомая тварь укусила меня за ногу, и я закричал от боли и ужаса.

За мной погналась свора хищных тварей. Меня ловили, били и кусали! Накинули на меня аркан и волокли по острым камням, пока мое тело не превратилось в кровоточащее мясо без кожи. То, что осталось от него, жгли, резали, ломали и разрывали на куски…

Казалось, так продолжалось целую вечность и будет продолжаться до скончания веков. Бесконечно долго я пытался сражаться со сворой ужасных тварей, но их было слишком много. Вскоре я потерял последнюю надежду и смирился…

«Мы заслужили все, что с нами происходит, даже если не понимаем этого. Все, что с нами происходит, необходимо нам для нашего дальнейшего духовного развития…»

Пусть будет эта боль, я буду жить с нею и продолжать исполнять свой долг ради блага моего народа… Ради блага всех живых существ… Я возьму всю боль себе, чтобы никто никогда не испытывал таких страданий…

Я неожиданно вынырнул из мутного болота и почувствовал, что в нем меня больше ничто не держит. Перебирая руками и ногами, я выбрался на берег и наконец вздохнул спокойно. Никакой больше боли, только легкость и ясность.

Поднявшись, я зашагал прочь. Вскоре забрел в комнату с просторной кроватью, на которой двое предавались любовным утехам. Меня сразу потянуло к ним, особенно к мужчине: он был таким красивым. И что это за уродина с ним? Неужели не смог найти себе нормальную женщину?

Вспышка света, и меня утянуло в бездну…

***

Ким был высоким брюнетом с потрясающим мускулистым телом. Багряные лучи закатного солнца заливали спальню, когда мы с ним в очередной раз уединились и прильнули друг другу, чтобы предаться страсти…

В дверь постучали!

— Дорогая! — раздался знакомый мужской голос. — Открой, я потерял ключи.

— Вот черт! — вырвалось у меня. — Муж вернулся!

— Но ты же говорила… — прошептал Ким.

— Да! Но, похоже, что-то вынудило его вернуться раньше! — так же шепотом ответила я.

Ким вскочил, подбежал к окну, выглянул наружу и тут же отпрянул. Еще бы, пятый этаж все-таки.

— Дорогая! — раздалось из-за двери еще громче.

— Иду! — крикнула я и, обратившись к Киму, быстро прошептала: — Прячься в шкаф!

Накинув на себя кофту, я выбежала из спальни, как раз когда Ким пытался втиснуться между висящих в шкафу одежд.

Стоило мне открыть дверь, как муж обнял меня и начал целовать:

— Я так соскучился!

— Вообще-то, я тоже, — неуверенно протянула я, мягко пытаясь отстраниться. — Как все прошло? Почему ты вернулся так рано?

— Потом расскажу, — пообещал он и, взяв меня за руку, потащил в спальню.

Войдя туда, он тут же бросил меня на кровать и снял с себя пиджак. После чего застыл как вкопанный, смотря куда-то поверх меня. Обернувшись, я увидела открытое шампанское на тумбочке и два фужера! Вот блин! Совсем про них забыла!

— Что это? — тихо поинтересовался муж. После чего подошел к тумбочке, взял шампанское, покрутил в руках, поставил обратно и принялся рассматривать фужеры. — У нас гости?

Я же знала, какой он у меня вспыльчивый и ревнивый. Следовало что-то ответить, соврать о приходившей подруге, но я словно дара речи лишилась.

Хмуро глянул на меня, наши глаза встретились…

Похоже, он все понял!

Засуетился, осмотрелся вокруг, заглянул за штору:

— Где он?!

— Кто?

— Твой хахаль!

Конечно же, он заглянул в шкаф и вытащил оттуда полуголого Кима.

— Ким?! Ты?! — взглянув на меня, он выкрикнул: — С моим сотрудником?! Как ты могла?! — после чего с размаху ударил Кима.

— А что мне было делать?! — неожиданно для себя выпалила я. — Ты постоянно в разъездах! Весь в своей работе! А до меня тебе и дела нет! В последнее время и вовсе меня не замечаешь! Будто и нет меня! Будто я не человек! А то, что я люблю тебя и мне тоже внимание нужно, тебя не волнует!

— Любишь меня?! И его, значит, тоже?! — указал он на вжавшегося в стену Кима. Тщетно мой любовник пытался остановить кровотечение, зажимая рукой разбитый нос.

— Любовь многогранна! Тебе не понять! Все вы, мужики, одинаковые! Вам только одно нужно! А на чувства плевать! Только и делаете вид, что любите! А сами…

Он ударил меня, потом еще раз… После чего и вовсе вошел в раж. Он будто становился другим человеком, когда злился. Эта моя жизнь так и закончилась в тот вечер.

5 — Кальяна Митра (колдун)

Что может быть более жалким, чем человек, отвергающий всякую власть, но в то же время рабски следующий за своими чувствами, куда бы они его не влекли.

(автор неизвестен)

Я не сразу поняла, что умерла. Долго ходила из комнаты в комнату, удивлялась, почему это никто мне не отвечает? Будто и не слышит. Сначала думала, муж меня игнорирует из-за вчерашнего. Потом поняла, что не только он. Тогда и вовсе чудеса начались: я проходила сквозь стены и предметы, что бы ни делала, никак не могла увидеть свое отражение в зеркале. Еще и тени не отбрасывала…

Пока не оказалась в спальне с просторной кроватью, на которой двое предавались страсти. Такая красивая женщина, и как она могла позволить этому уроду прикасаться к себе? Меня так влекло к ним, что я не смогла устоять и подошла ближе. А любовнички, похоже, меня и вовсе не замечали.

Вспышка света, и меня утянуло в бездну…

***

Художником я был талантливым, все учителя говорили, а потом искусствоведы, критики и покупатели. Мои картины продавались не то чтобы очень хорошо, но в целом неплохо, на жизнь хватало. Ну и разве ж я виноват в том, что мы, творческие личности, люди увлекающиеся и любвеобильные?

— Далеко не все, — возразил мой друг Ким, тоже художник, но посредственный, не такой талантливый, как я. — Леонардо да Винчи и вовсе к женскому полу был равнодушен.

— Леонардо да Винчи был геем, — нахмурился я, на миг оторвавшись от мольберта: магнолии получались весьма неплохо, но мне все время казалось, что чего-то не хватает.

— Есть доказательства? — поднял брови друг. — Почему, если равнодушен к женскому полу, так сразу гей?

— Потому что какой нормальный мужчина откажется от женских ласк?

— А как же всякого рода монахи и садху? — поинтересовался Ким.

— Так я и говорю! — с нажимом произнес я. — Нормальный мужчина! Какой нормальный мужчина откажется от женских ласк?

Сделав еще несколько мазков, я отошел назад и скептически окинул хмурым взглядом результаты своего труда. Нет, магнолии вроде ничего — для посредственного художника. Но не для меня! Эх…

— А правду говорят, что ты приворотной магией владеешь? — решил сменить тему Ким. — Поэтому женщин к тебе так и тянет. И что ты любую в себя влюбить можешь?

— Ну, завидуют, конечно, — попытался уклониться от ответа я.

— Так, значит, можешь?

— Ну что поделать, женщины меня любят...

Неожиданно в комнату ворвался парень и, бросившись ко мне, заорал дурным голосом:

— Ах ты ж мразь!

— Эй, парень, полегче! — отступил назад я, готовый обороняться. — Ты вообще кто такой?

— Кто я такой?! — остановился он всего в нескольких шагах от меня. — А то ты меня не помнишь? Небось, и Сумантру уже позабыл? Ты, ямадутово отродье, соблазнил ее, обесчестил и бросил!

— Сумантру? — нахмурился я, лихорадочно припоминая.

— А она, между прочим, из-за тебя самоубийство совершила! — продолжал наседать парень, и, кажись, я его начал припоминать. А как же, это ведь братец той самой девицы, с которой у меня была небольшая интрижка несколько месяцев назад.

— С чего ты взял, что из-за меня? — нахмурился я.

— А по кому она сохла, с тех пор как ты ее бросил?! Из-за кого еще она могла в Ганге утопиться?

— Я же ее в Ганге не топил, — парировал я, уперев руки в боки. — Это ее самостоятельное решение! При чем здесь я?

— Вот я тебе сейчас! — парень бросился ко мне, но Ким успел схватить его сзади за талию и удержать на месте. — Отпусти, негодник! — заверещал малец, размахивая руками и пытаясь высвободиться.

— Послушай, парень, — как можно спокойнее начал я. — Не знаю, что там случилось с Суматой…

— Сумантрой!! — яростно поправил он.

— С твоей сестрой! Но я тут ни при чем! Она же сама так решила, я ее не заставлял! Если человек хочет покончить жизнь самоубийством, то это его самостоятельное решение и личное право!

***

Слава всем богам, до драки тогда не дошло, парня мы с трудом, правда, но спровадили. Однако с тех пор стало мне как-то не по себе. Нет, до меня и раньше доходили слухи, что некоторые мои прошлые пассии жизнь самоубийством кончали, но мало ли что. Дуры они просто, при чем тут я? Как вообще можно лишать себя жизни? Жизнь ведь прекрасна.

Так, размышляя, сидел я на берегу Ганги посреди площадки для кремации и пытался продолжать свою тантрическую практику. Но практика не шла, внимание то и дело отвлекалось, мысли уплывали к Сумате… Или Сумантре? Неважно… Что, если и правда из-за меня?

Ну да, я мог сделать так, чтобы девица в меня влюбилась и часто пользовался этим, а вот обратно все вернуть не умел. Все самые красивые дамы округи меня вожделели, и я пользовался этим. Много найдется таких, которые бы не воспользовались? И что плохого в том, что я утешал девиц? Они же сами хотели!

Но чтобы они потом лишали себя жизни из-за этого? Ну уж нет, не может быть, просто карма у них такая. Карма и еще глупость. Я же их к суициду не принуждал!

Тщетно пытался я убедить себя в собственной невиновности, внимание все равно отвлекалось, ум мой стал чрезвычайно беспокойным. Чтобы влюбить в себя девицу, надо сконцентрироваться на ней и тысяча восемьдесят раз повторить тайную мантру, сидя на красном коврике посреди площадки для кремации. Этим я и занимался, перебирая четки из красного коралла, но на этот раз совершенно ничего не получалось, ум то и дело отвлекался.

Вконец устав от тщетных попыток, я открыл глаза и посмотрел на водную гладь широченной реки, медленно и важно текущей по каким-то своим речным делам. Подумать только, утопилась… Вот ведь бездна Авичи! Опять не о том думаю. Мое внимание привлек человек, направлявшийся ко мне.

Тело, обмазанное пеплом, черная набедренная повязка, длинные дреды. Да это же агхора тантрик! Опираясь на посох, он шел прямо ко мне! Интересно, что ему нужно? Наверняка попрошайничать будет, мало ли их здесь? Строят из себя святых, а сами у людей деньги выманивают.

Остановившись, агхори с размаху ударил меня посохом по макушке, и мир завертелся в безумном хороводе. Я провалился в темную бездну, где одноглазые крылатые Попобавы охотились за такими, как я…

Словно стаи огромных летучих мышей, кружили они в темном небе, время от времени пикируя на убегающих людей. А схватив кого-либо, тут же вступали с ним в половую связь в особо извращенной форме. Тщетно пытался я сбежать…

Знавал я когда-то одного тантриста-извращенца, который утверждал, что в рай попасть он не хочет, в аду ведь намного интереснее. Любопытно, как бы ему понравился мир Попобавов?

В конце концов, я опять оказался в своем теле на берегу Ганги, передо мной стоял тот самый агхора тантрик.

— Это твое будущее, предпосылки к которому ты создал своей приворотной магией, — объяснил он.

— Но почему?! — возмутился я. — Я ничего плохого не делал! Подумаешь, девиц в себя влюблял! Я же даже наоборот! Приятно им делал, дарил людям радость!

— Сделать человеку приворот — значит, сломить его волю, то есть это не что иное, как самое настоящее насилие, причем сексуального характера. Что плохого в том, чтобы взять кого-то силой? Физическая сила или магическая — это одинаково плохо. К тому же почти всех твоих любовниц приворотная магия привела к страданиям…

— Но почему?!

— В одной из прошлых жизней ты был царем, а они твоими женами. Ты часто бывал в походах, отчего твои жены решили, что ты их не любишь, и стали прибегать к приворотному колдовству.

— То есть это все им по карме?! И их самоубийства тоже! Я не виноват! — нашелся я.

— Не совсем, — возразил агхори, — обвинять жертву преступления в том, что это ее карма, а значит, она сама виновата, глупо и безнравственно. Своим поведением ты затягиваешь кармические узлы еще сильнее и создаешь предпосылки к еще более тяжелым последствиям, чем те, которые ты создал в той, прошлой жизни. Твоим царственным супругам повезло, что у них было слишком мало колдовских сил, чтобы их магия всерьез на тебя подействовала, а вот у тебя их побольше, поэтому и последствия серьезнее. Что может быть хуже наличия силы без мудрости?

— Так значит, они все действительно… И все это из-за меня…

— Да, — печально кивнул агхори.

— Что же делать?!

— Если сумеешь до смерти избавиться от кармических семян, которые посадил в этой жизни, то избежишь адских миров.

***

Тот, кто видит бездействие в действии и действие в бездействии, является самым разумным среди людей и находится на духовном уровне, хотя и занят разнообразной деятельностью.

© Бхагавад-Гита 4:18

— Какого ямадута?! — раздался возмущенный голос Кима. — Неужели ты бросил всех нас ради того, чтобы сидеть под деревом целыми днями? Тебя больше не интересуют женщины и веселье? Ты что, заболел? Что с тобой?

— Я принял обет безбрачия, — ответил я, все так же восседая на белом коврике для медитации и пытаясь продолжать свою аскезу.

— Обет безбрачия! — поднял брови Ким. — Ну уж нет! Не верю!

— Ну и ладно, — вздохнул я.

Ким на мгновение замешкался, после чего продолжил:

— Ты же помнишь, как нам всем было весело вместе? Не могу поверить, что ты променял все это на какие-то глупости. Помнишь нашу компанию? Пальмовое вино? А волшебное зелье?

— Я больше не употребляю дурманящие напитки, к тому же я перешел на вегетарианскую диету.

— Вот это номер! — всплеснул руками Ким. — Где тот весельчак и бабник, которого я знал раньше? Неужели и правда стал ханжой и занудой?

— Угу, — кивнул я, закрыв глаза и пытаясь медитировать.

— Так теперь ты осуждаешь мясоедов?

— Как вообще можно кого-то осуждать, если у нас всех было бесчисленное количество перерождений? — опять открыл глаза я. — Еще при этой жизни я был мясоедом, ты же не думаешь, что во всех прошлых жизнях я был вегетарианцем?

— Определенно, нет, — мотнул головой Ким.

— Ну так вот, раз у нас было бесчисленное количество перерождений, значит, я ел мясо просто по теории вероятности. Да и по той же теории, мясоедение не самое худшее, что я делал. Неизвестно еще, чем я буду заниматься в будущих жизнях, может, заделаюсь ярым мясоедом? Кто-то может дать гарантию, что этого не случится?!

— Никто, — согласился Ким.

— Мы никогда не знаем, какая наша карма проявится в будущем, а ее у нас столько, сколько и прошлых жизней, то есть бесчисленное количество. Таким образом, во мне есть вся грязь мира, как я при этом могу кого-то осуждать? Если я встречаю мясоеда, значит, я был мясоедом в какой-то из прошлых жизней. Как я могу его осуждать, если я такой же? Пусть в прошлом, но, как уже говорил, я не знаю своего будущего. Не факт, что я буду вегетарианцем все следующие жизни!

— Знаешь… — задумчиво протянул Ким после паузы, — я думаю, ты просто боишься, разве не так? Ты боишься кармического воздаяния, поэтому истязаешь свое тело, будто это может помочь…

— Конечно, боюсь! — согласился я. — А кто не боится? Разве есть хоть одно существо, которое не стремилось бы к счастью и пыталось избежать страданий? Есть разница между приятным и благим, но глупцы путают одно с другим и стремятся к приятному, полагая, что оно сделает их счастливыми, хотя оно приводит к страданиям. Уж лучше бы они боялись!

— Насколько я понимаю, карма — это любое действие, и чистить ее возможно только ничегонеделанием и ничегонедуманием. Разве так ты хочешь прожить всю жизнь? Да и возможно ли это?

— Не так, — возразил я. — Кармой является любое действие под влиянием влечения или отвращения, а также его последствия — от отпечатков в бессознательном до конкретных событий и «случайностей». Карма предполагает обусловленность и отсутствие свободы, ее невозможно чистить ничегонеделанием, ее можно чистить только осознанностью и мудростью.

— И что же, по-твоему, такое эти осознанность и мудрость?

— Если человек, испытав влечение или отвращение, не бросается сразу к действию, а внимательно наблюдает и изучает данные реакции ума, это и есть осознанность. Если он при этом еще и понимает, что любое влечение или отвращение преходяще, значит, он обладает мудростью.

— Можно действовать, не создавая кармы?

— Конечно, — кивнул я. — Действие без влечения и отвращения является отсутствием кармы, то есть не обуславливает и не порабощает человека еще больше.

— Но если нет влечения и отвращения, тогда что будет мотивом к действию? — нахмурился Ким.

— Сострадание и бескорыстное служение, искреннее пожелание счастья всем живым существам. Только это и может сделать человека по-настоящему счастливым. Беда в том, что для этого нужно развить благие качества ума, а пока их нет, нам приходится барахтаться в океане собственной кармы.

— Как-то все это мудрено, — вздохнул Ким и после паузы добавил: — А правда, что ты отдал крупную сумму денег каким-то оборванцам с площадки для кремации?

— Не оборванцам, а агхора тантрикам, — поправил я. — Да, это называется благотворительность!

— Но ты же раньше сам говорил, что все философии для того и создавались, чтобы некоторые особо хитрые деятели могли их монетизировать! Что всем этим оборванцам от духовности только и надо, что обманом получить деньги честных трудяг! Неужели они и тебя обманули?

— В мире, несомненно, много шарлатанов и мошенников, но это не значит, что все такие! Я на собственном опыте убедился, что осознанная благотворительность способствует развитию благих качеств. Без стремления жертвовать мой ум окончательно погрязнет в омрачениях. Только отдавая, мы становимся лучше. С тех пор как я занялся благотворительностью, мой ум стал спокойнее, способность концентрироваться возросла и духовная практика улучшилась, что такое какие-то деньги в сравнении с этим?

— Осознанная благотворительность? — нахмурился Ким.

— Если человек отдает что-то, не желая получить что-либо взамен, а с намерением облегчить чьи-то страдания или сделать кого-то более счастливым, это называется осознанной благотворительностью! Тут все не так просто, как кажется, для этого надо хоть немного развить благие качества ума. Неважно, что и сколько отдавать, важно, с каким настроем и сколько блага это принесет другим.

— Да, я смотрю, ты серьезно кукухой поехал, — вздохнул Ким и ушел, наконец оставив меня одного. Теперь моей аскезе ничего не мешало.

Много лет назад, еще будучи юнцом, я мечтал о том, чтобы научиться покорять девичьи сердца, найти тот самый заветный волшебный ключик. И когда в мои руки попал древний тантрический трактат с тайной мантрой, которой можно было заставить любую девицу влюбиться в кого угодно, радости моей не было предела. Я думал, в моих руках ключ к райским мирам, а оказалось, что к адским.

Как бы сильно не манили чувственные удовольствия, обещая райские кущи, рано или поздно они приводят к страданиям. И чем сильнее вера в то, что чувственные удовольствия могут дать счастье, тем больше страданий в итоге. Я верил в то, что беспорядочные половые связи могут сделать меня счастливым, поэтому страдания девушек были мне безразличны. В итоге я создал предпосылки для собственных страданий в будущем.

Хуже всего, что мало все это просто знать, нужна дисциплина ума, чтобы утвердиться в понимании. А это труд не на одну жизнь, и кто знает, успею ли я в этой жизни развить мудрость в достаточной мере, чтобы не наворотить еще больше в следующих?

— Как продвигается твоя практика? — неожиданно раздался голос учителя.

Я открыл глаза и увидел, что он стоит около меня. Выглядел он все так же: худой, как щепка, весь обмазан пеплом, черная набедренная повязка, дреды и посох.

— Когда только начинал, почти каждая медитация была бурей мыслей и эмоций, а сейчас с этим как-то полегче: ум стабильнее, поза устойчивее, чувствую внутреннюю мощь и блаженство.

— Блаженство — результат утихания влечения и отвращения, чем больше блаженства, тем меньше привязанностей, — заметил учитель. — Завтра на рассвете приходи на площадку для кремации, я дам тебе посвящение в новую практику. Наконец ты к ней готов.

— Спасибо, учитель, — поклонился я.

Он направился прочь, а я наконец решился поинтересоваться:

— Кстати, давно хотел спросить, зовут-то вас как?

— Кальяна Митра.

6 — Монетизация философии (бодхисаттва)

Жизнь — это затяжной прыжок из вагины в могилу.

© Фаина Раневская

Во время той жизни, когда был царем, я не знал, что пленники, посаженные мною на кол, двумя жизнями ранее были папуасами из племени ба-тумба, посадившими меня на кол из-за той девицы. Равно как и то, что мой агхори учитель был тогда придворным мудрецом по имени Кальяна Митра, тщетно пытавшимся вразумить меня и наставить на путь истинный.

Мои многочисленные любовницы стали моими клиентами в той жизни, когда я был представительницей самой древней профессии, потом моими царственными женами. В следующей жизни одна из них стала моим мужем, который убил меня из-за ревности, как сделал это я с нею жизнью ранее. Во время жизни в Варанаси все они стали моими любовницами, после того как ко мне в руки попал тот тантрический трактат.

А со времен той жизни в Варанаси уж много жизней прошло. И как только я не «кувыркался» за все эти перерождения. В следующей жизни я стал феминисткой, ненавидевшей мужчин, которая боролась за привилегии для женщин и уничтожение мужчин. Самое смешное, что жизнью позже я стал мужчиной, который боролся против феминизма, а потом опять феминисткой.

В каждой из этих жизней я был уверен в превосходстве того пола, к которому принадлежал, и требовал себе привилегий на основе типа моих гениталий. Ну не смешно ли? И так, кувыркаясь из жизни в жизнь, я много перерождений занимался ерундой, пока не осознал, что это путь в никуда.

Против чего бы мы ни боролись и что бы ни ненавидели, считая это корнем всех зол, в будущем мы сами станем этим просто потому, что создали сильную негативную эмоциональную связь с данным явлением. Природа ума такова, что он становится похожим на объект концентрации, а если в концентрацию ума подмешаны еще и эмоции, так и подавно! Неважно, положительные или отрицательные эти эмоции, чем они сильнее, тем мощнее ум концентрируется на объекте чувств. Вследствие чего человек становится похожим на то, на чем концентрируется.

В случае негативных эмоций проблема усугубляется еще и тем, что человек концентрируется на негативных качествах и отрицает в себе то, что ненавидит в другом. А такое отрицание само по себе усиливает отрицаемые качества еще больше. Мизандры ненавидят мужчин и тем самым усиливают в себе те негативные мужские качества, на которых концентрируется их ум. Мизогины ненавидят женщин и, как следствие, обретают негативные женские качества, хотя искусно скрывают их от себя и других. В результате женоненавистник переродится женщиной, а мужененавистница — мужчиной, и борьба продолжится. Так нелепо и смешно.

Человек отличается от животного способностью осознавать свою смертность. К сожалению, некоторые люди глупы и, словно животные, живут так, будто будут жить вечно. Мужчины, из-за своей глупости отождествляющие себя с преходящими телами, ведут себя так, будто у них вечно будет мужское тело. Так же, как и некоторые женщины не понимают, что это сегодня у них женское тело, а завтра может быть любое другое, женское или мужское.

Сегодня они борются против чего-то, а завтра уже за это. И так из жизни в жизнь. Глупо и смешно. Но для кого-то это целая жизнь, а чаще всего и не одна. Гендерный паритет, несомненно, вещь хорошая, и порой за него стоит побороться, если делать это со здравомыслием и осознанностью, но зачем его называть феминизмом? То есть женщизмом.

Настоящий гендерный паритет возможен, только если люди обладают достаточной мудростью, чтобы осознавать свою смертность и то, что сегодня у них такое тело, а завтра может быть любое другое. Вы бы хотели жить в мире победившего женщизма, если бы у вас было мужское тело? А в мире оголтелого патриархата, если бы у вас было женское тело?

Смена тела неизбежна.

— Что самое удивительное в мире? — спросил бог смерти.

— То, что все люди знают о неизбежности смерти, но живут так, будто никогда не умрут, — ответил Юдхиштхира.

© «Махабхарата»

После каждой жизни следовал период бардо: посмертное существование, во время которого я блуждал по лабиринту своего ума. Ведь в условиях отделенности от тела, когда мы больше не можем воспринимать мир через органы чувств, внутренний мир становится внешним. И там уж, что было накоплено за жизнь, то и проявлялось.

За время жизни проституткой я накопил сильную привязанность к чувственным удовольствиям, поэтому сильно страдал, скитаясь голодным духом, неспособным удовлетворить свои потребности. За время жизни царя я развил привычку к гневу, поэтому провалился в адские миры сразу после того, как испытал вспышку ярости в бардо. Ведь в посмертии нет опоры тела, а значит, сознание несется за мыслью, куда бы та ни устремлялась, то есть ненависть сразу приводит в мир страданий.

В адских мирах всегда кажется, что страдания будут длиться вечно, но это невозможно, рано или поздно негативная карма исчерпывается. Окончание плохой кармы — это не что иное, как принятие неприятных переживаний как необходимых для духовного развития и полное смирение, а также прекращение цепляния за собственное благополучие. Последнее может быть достигнуто состраданием и заботой о других, ведь сказано некогда: если тебе плохо, позаботься о тех, кому еще хуже, и сам не заметишь, как станет лучше.

Совокупляющиеся пары в конце периодов посмертия были не чем иным, как признаком начала нового перерождения. Если бы я тогда вел себя осознаннее, может, и рождался бы в лучших условиях, но я не мог противостоять влечению, потому что за жизнь не выработал привычки наблюдать явления ума. Вот это отсутствие свободы и является кармой, которая не что иное, как неспособность выйти из-под гнета влечения и отвращения.

Чем больше влечения и отвращения я испытывал к противоположному полу во время жизни, тем в большем рабстве у этих двоих находился во время посмертия. Испытывая влечение к женщине и отвращение к мужчине в любовной парочке, я обретал мужское тело в следующем рождении. Если влечение направлялось к мужчине, а отвращение к женщине, то, наоборот, женское.

Таким образом я сменил бесчисленное количество рождений, проходил через огромное множество преходящих удовольствий и страданий. И все это из-за одной-единственной привычки — волочиться за влечением и отвращением.

Природа всех явлений — непостоянство. Достичь освобождения — значит, заменить привычку волочиться за влечением и отвращением на привычку наблюдать их. Только с помощью такой вот осознанности и можно понять, что все эти влечения и отвращения не что иное, как иллюзии, поработившие наши умы.

И поскольку за время бесчисленных перерождений у меня было много имен, будем считать, что у меня и вовсе нет имени. Хотя ради удобства следовало бы как-то меня назвать. Да хоть кармическим засранцем. Почему засранцем? Потому что за все эти жизни я изрядно засрал всю карму. Поэтому и продолжаю свою духовную практику до сих пор. Вот только не знаю, сколько еще жизней понадобится, чтобы вычистить из бессознательного все те отпечатки, которые я по собственной глупости насобирал за прошлые жизни.

Чем сильнее влечение и отвращение, под влиянием которых мы действуем, тем сильнее кармический отпечаток от такого действия, тем хуже последствия и меньше свободы. Внимательное наблюдение явлений, возникающих в уме, очищает от таких отпечатков и делает человека свободным. Все, что нужно, — это заменить привычку следовать за влечением и отвращением на привычку наблюдать их.

Отвлекшись от просмотра прошлых жизней, я направил взор в мир людей и увидел все тот же круговорот перерождений. Люди рождались, взрослели, старели и умирали, после чего рождались опять, и все повторялось. Эх, кувыркаются, бедняги.

Взяв чашу для подаяния, я вышел из позы лотоса и направился в социум. Пора бы монетизировать свою философию, дабы внести хоть какой-то вклад в избавление живых существ от страданий, а иначе зачем жить? Ибо предначертано, что все вы достигнете просветления.

Словарик

Мизогиния — женоненавистничество.

Мизандрия — мужененавистничество.

Ба-тумба — выдуманное племя папуасов.

Кальяна Митра — благой друг (вроде как санскрит).

Ямадут — слуга бога смерти, аналог черта в христианстве.

Авичи — один из адских миров в буддизме, последний из восьми адов, где преступники непрерывно умирают и рождаются. Но все же не без надежды на конечное спасение.

Дхармические учения — все учения, в которых присутствует понятие дхармы, то есть любые направления индуизма и буддизма, а также юнгдрунг бон, джайнизм и сикхизм.

Лотосоокая — распространенный комплимент в индийской культуре, обозначает глаза, подобные лепесткам лотоса, то есть очень красивые. Наравне с эпитетами «луноликая» и «прекрасная как корова» встречается в некоторых легендах индуизма.

Попобава — злой дух из мифологии Танзании, Занзибара и Пембы (Африка). Выглядит как карлик с одним глазом, маленькими заостренными кверху ушами, крыльями и когтями летучей мыши. Приходит к спящим мужчинам и насилует их.

Агхора тантра — «ужасная тантра» или «тантра бесстрашия» (агхори или агхора тантрик — соответственно, адепт агхора тантры). Одно из индуистских учений, в котором практикуется употребление алкоголя, мяса и дурманящих веществ, а также многие другие ужасные вещи вроде каннибализма. Согласно некоторым данным, суть агхора тантры состоит в том, чтобы идти во тьму, пока адепта не выбросит к свету. Крайне не рекомендую данный путь и сама держусь от него подальше, а то, что он порой мелькает в моем творчестве, так я сама в шоке. :)

Река Ганга — это одна из трех священных рек Индии, две другие: Ямуна и Сарасвати, последняя встречается только в легендах. В индийской мифологии Ганга считается не только священной рекой, но и богиней, поэтому нельзя называть ее Ганг, как это часто делают в русскоязычных текстах, словно она мужчина. Кроме того, в некоторых кругах подобное считается оскорблением богини и неуважением к индийской культуре (пишу Ганга, а не Ганг по религиозным причинам!). Как говорил один йог: «Когда я вижу в книге слово Ганг, я закрываю книгу и прыгаю в священную Гангу, дабы смыть с себя скверну».

Варанаси (Бенарес или Каши) — город смерти, один из самых священных городов Индии. Согласно легендам, это самый древний город на нашей планете и основал его сам бог Шива. Через Варанаси протекает Ганга, на левом берегу которой находятся многочисленные гхаты (ступенчатые сооружения) и площадки для кремации. А на правом берегу живут адепты агхора тантры, а также, согласно индийским верованиям, всякого рода злые духи. Пожилые люди съезжаются в город смерти со всей Индии, чтобы умереть именно в нем, ведь они верят, что каждый умерший в Варанаси сразу же освобождается от череды перерождений (достигает освобождения).

Бардо — переводится как «промежуточное состояние», всего существует шесть разновидностей бардо, хотя под этим словом чаще всего подразумевают только одно из них: промежуточное состояние между смертью и новым рождением. Желающим познакомиться поближе с данным явлением, рекомендую мои конспекты по Бардо Тхёдол (Тибетской Книге Мертвых): https://author.today/work/120606

Панда Кинцуги

Ни разу не упасть в жизни – не самая большая заслуга. Главное, всякий раз суметь подняться.

© Нельсон Мандела

Лучик солнца упал на мое личико, и я поняла, что существую. Но что такое это «я»? Осознание, что некий комочек материи отделен от ужасающей бесконечности остального мира. Поначалу я об этом особо не задумывалась, просто стояла на полке вместе с десятком таких же статуэток, изображающих сидящих панд, в то время как очкастый долговязый парень отпускал товар покупателям, гнусаво озвучивая цену.

Так продолжалось изо дня в день, пока он не подошел и не положил меня в коробку. После чего плотно ее закрыл, и мир погрузился во тьму.

— С вас триста девятнадцать рублей, — донесся сквозь мрак гнусавый голос, и началась тряска.

Не могу сказать, что меня укачивало, но в целом было неприятно, особенно если учесть, что фарфор, из которого вылеплено мое тело, довольно хрупкий материал. Тут осторожность нужна, деликатность, а со мной вот так…

— Какая прелестная статуэтка! — раздался звонкий девичий голосок, когда коробка открылась и меня ослепил яркий свет. — Спасибо, любимый.

Значит, мужчина подарил меня возлюбленной. Прелестно. С тех пор я опять стояла на полке, но теперь в гордом одиночестве, созерцая просторную гостиную. Гости иногда подходили, чтобы полюбоваться. Да, нести в мир эстетическое удовольствие было моим призванием, и я с ним, похоже, неплохо справлялась. Так что в целом моя жизнь походила на сказку: я просто сидела в медитативной позе и созерцала сущее, даря миру ощущение гармонии и красоты.

Время шло, молодые люди поженились и у них появился ребенок. Сквозь высокие окна в пол и стеклянные двери гостиной можно было видеть, как он играет на террасе. Но вот незадача, кто-то забыл закрыть двери, и мяч влетел внутрь, ударился о пол, а потом и об меня…

Возможно, для людей это все длилось мгновение. Но, потеряв опору, я падала целую вечность. А потом такую же вечность разлеталась вдребезги на полу.

Это конец. Я разбита. Десятки мелких осколков полетели в разные стороны. Разве возможно оправиться после такого? Даже если так, я больше никогда не буду прежней, никогда не смогу радовать взор эстетов. Моя жизнь лишилась смысла. Разве возможно представить себе крах ужаснее этого?

Осознавать себя разделенной на мелкие кусочки, в каждом из которых боль, что может быть хуже? Никогда раньше я не испытывала такого ужасного чувства. Что это значит? Я умираю? А может, уже умерла? Тогда почему я продолжаю осознавать свое разбитое тело? Непонимание усиливало страдание, пока я не приняла произошедшее.

Страдание существует. Разве я единственная, кто оказался разбит? Разве никто не разбивался до меня, не разбивается прямо сейчас и не будет разбитым в будущем? Пусть моими страданиями освободятся от страданий все живые существа.

Если травмирующий опыт необходим для моего дальнейшего духовного развития, то я готова его принять. Пусть даже если я на всю жизнь останусь разбитой, изломанной, искалеченной, с болью в каждом своем осколке, я буду продолжать нести в мир свет настолько, насколько смогу.

Стоило мне сосредоточиться на этой мысли, как боль утихла. Так я поняла, что ничто не придает сил так, как дисциплина ума, а страдание не что иное, как сопротивление сущему. Что бы ни происходило, это надо просто наблюдать. Тогда оно не будет иметь власти надо мной. Чем внимательнее наблюдаешь неприятный опыт, тем свободнее от него становишься. Таким образом, достигнув свободы, я прислушалась к окружающему миру.

— Как ты мог разбить мою любимую статуэтку?! — причитала несчастная женщина, склонившись над моими осколками, безнадежно разбросанными по паркету. — Эта статуэтка была мне так дорога, ведь твой отец подарил ее мне на первую годовщину наших отношений!

— Извини, мам, — шмыгая носом, промямлил ребенок.

— Как чудесно, что у этой статуэтки теперь есть шанс стать еще лучше! — неожиданно раздался радостный голос, и я узнала тетю Веру, которая приехала погостить на несколько дней!

— Что? — удивилась несчастная женщина.

— Алена, ты что-нибудь слышала о кинцуги?

— Нет.

— Значит, благодаря разбившейся статуэтке теперь у тебя есть возможность познакомиться с прекрасным японским искусством.

— О чем ты говоришь? Моя любимая статуэтка разбита!

— Вот и чудесно! — всплеснула руками тетя Вера. — Теперь она будет не только доставлять эстетическое удовольствие, но и нести в мир мудрость. Искусство кинцуги учит, что любую травму можно не только преодолеть, но и стать после нее еще лучше, мудрее, сильнее…

— Это разбитый фарфор, Вера! Держать в доме разбитую керамику, даже склеенную — плохая примета! — не отступала Алена.

— Не разбитый фарфор, — поправила тетя Вера, назидательно подняв пальчик, — а искусство кинцуги! Оно учит видеть положительное в любой ситуации, какой бы ужасной та ни была. Ведь как говорил Мидзута Масахидэ: «Амбар мой сгорел дотла, и теперь я спокойно могу Луну созерцать!»

— А кем был этот Мидзута? — поинтересовался ребенок.

— Японским поэтом шестнадцатого столетия, — охотно сообщила тетя Вера и тут же добавила: — Это хокку.

— И как же это твое кинцуги может скрыть трещины, которые останутся, после того как статуэтку склеят? — спросила Алена.

— Кинцуги учит, что шрамы надо не прятать, а покрывать золотом, ведь они делают нас сильнее и напоминают о том, что все проходит. О том, что мы пережили ужасные времена, но, несмотря ни на что, продолжаем жить. Кроме того, прибегнув к кинцуги, ты покажешь, что подарок мужа тебе действительно дорог!

— Прикольно, — заметил ребенок.

А тетя Вера начала собирать осколки и продолжила:

— На кинцуги может уйти несколько недель, месяцев или даже год, но мы, полагаю, справимся за два дня. Нам нужны только клей для керамики и золотая краска. Я все куплю, Костя мне поможет, он ведь знает, где тут что продается.

— Конечно! — радостно согласился ребенок.

Вскоре все мои осколки лежали в коробочке, а тетя Вера доставала их по одному и, как она сама выразилась, «складывала пазл». Как только деталька подходила, Костя смазывал края клеем, и тетя Вера прижимала их друг к другу.

Таким образом я была восстановлена до последнего осколка. Я знала, что больше никогда не буду прежней, но в этом и не было необходимости. Теперь моя жизнь обрела еще больше смысла: помимо красоты я несла в мир мудрость. Откуда же ей еще взяться, если не из шрамов?

На следующий день, когда клей полностью высох, их и правда покрыли золотой краской. Теперь, стоя на прежнем месте, я напоминала людям о том, что природа всех явлений – непостоянство, что все проходит. Ужасная травма позади, она прошла, а я осталась. Нет ничего сильнее того, кто собрал себя из осколков заново.

— Это что, разбитая керамика? — порой небрежно интересовался кто-то из гостей.

— Нет! Это кинцуги! — возражал Костя. — Японское искусство. Оно учит, что любой травмирующий опыт можно обратить себе на пользу и благодаря ему стать еще мудрее, сильнее и совершеннее. Кинцуги зародилось в Японии еще в пятнадцатом столетии, когда сёгун Асикага Ёсимаса попросил починить его тяван, то есть японскую кружку. Ведь старые вещи надо чинить, а не выбрасывать. Это учит так же бережно относиться и ко всему остальному. К близким, например.

После чего гость уважительно изрекал что-то вроде: «Ого! Надо же!» — и задумчиво тер подбородок. А я продолжала свою миссию, счастливая, что теперь могу приносить больше пользы, чем до травмы. Испытания укрепили меня и сделали сильнее. Теперь, когда я пережила полный крах и выжила, чего мне бояться? Алхимия духа гласит, что свинец травмирующего опыта можно обратить в золото мудрости.

Благодарности

Выражается сердечная благодарность всем, кто вычитывал представленные здесь рассказы: Вадиму Скумбриеву, Лан Дремичу, Константину Волошину, Константину Бояндину, Дине Ивановой, Дмитрию Селезневу, Ирине Павловой, а также многим другим, кто вычитывал все или некоторые представленные здесь рассказы. Увы, спустя столько времени их имена канули в Лету, но я им все равно посылаю лучи добра! Особая благодарность профессиональному редактору и корректору, которая из ложной скромности решила остаться неизвестной.

Также благодарю всех читателей за интерес к моему творчеству. И раз уж вы дочитали до этого места, заходите в гости: https://author.today/u/tssrkt Буду рада всем, кто поделится впечатлениями о прочитанном.