Столпы Церкви

Дочь

Каждая девушка из приличной семьи должна почитать отца и мать, не ходить без сопровождающих (за них мог сойти один голем) и правильно выйти замуж.

Испокон веков в тихом городе Асареф эти неписаные традиции чтились и соблюдались. И даже слава по земле ханнеев шла о том, какие почтительные и скромные девушки живут в Асарефе.

Но…

‒ Сосед, ‒ перегнувшись через низенькую ограду, окликнул хозяина Менахем.

Тот повернулся к нему и жестом пригласил войти. Менахем, засуетившись, чуть не наступил на края симлы, но подобрал их и, как положено, призывая благословение Созидающего на дом, вошёл. Сосед жестом же пригласил гостя сесть в тени виноградника на мягкие подушки.

Менахем, как велел обычай, сел напротив хозяина и только собрался прочесть хвалу, как его перебили:

‒ Что-то случилось в Асарефе?

Менахем неодобрительно покачал головой, но спохватился, что это невежливо, и поспешно объяснился:

‒ Нет-нет, сосед, всё хорошо в славном городе Асарефе, хвала Созидающему…

‒ Да восславится Он во веки веков, ‒ сухо кивнул сосед. И вопросительно поднял брови, наливая себе и гостю прохладной воды.

Менахем вздохнул и, пригубив немного из чаши, перешёл к насущному вопросу.

‒ Сосед, не моё это дело, но дочь ты свою замуж когда отдашь? Дуреет же у тебя девица! Матери у неё нет, чтобы научить всему, чем должна гордиться женщина, вот и ведёт себя неподобающе. А ведь только скромность украшает…

‒ Скромность не помешала двум уважаемым жёнам жить в блуде и покрывать свои семьи позором, ‒ перебил его сосед. ‒ В чём же моя дочь ведёт себя неподобающе? Разве срывает она ткани в храме Создателя нашего и хулит деяния его? Разве поносит веру нашу и во всеуслышание объявляет, что нет Его, начала и конца?

‒ Что ты, что ты, сосед, ‒ замахал руками Менахем, ‒ да за такое побили бы дочь твою камнями!

‒ Разве ходит она в одиночестве и не обращает взор свой к земле? ‒ продолжил допытываться сосед.

Менахем чувствовал себя неуютно. Всё же уважаемый человек, пусть и приехал из Ифелема. Дочь вот растит один, старается…

‒ Что ты, сосед. Ходит она, потупив взор свой, и голем с ней. Правда, мастера не знаю, кто делал.

Сосед улыбнулся.

‒ Я и сделал для моей дочери, единственной и любимой. Но, сосед, как же она неподобающе себя ведёт? Уж не потому ли, что нет мужа у неё, оговор идёт? Так я её не неволю…

‒ Так не почитает она мать свою! ‒ в сердцах воскликнул Менахем.

Сосед склонил голову и посетовал, что почитать мать трудно, когда её не знаешь. В глазах его же притаились искры смеха, точь-в-точь как у его дочери, когда она говорила, что послушание ‒ корень всех добродетелей.

‒ Я поговорю с ней, сосед, ‒ пообещал он. ‒ Послушай, не знаешь ли ты, кто ищет жену себе?

Менахем задумался и сказал, что зайдёт, если кто изъявит желание. Сосед его многословно поблагодарил и проводил до ограды, как и полагалось.

На том Менахем и успокоился.

‒ На тебя опять жаловались, ‒ обратился вечером одинокий отец к своей дочери. ‒ Опять выводила из себя старых людей? Смотри ведь, замуж выдам.

Дочь, набросив свою симлу на руку голема, удивлённо подняла брови.

‒ Отец, разве старый Менахем не говорил, что я бросила камнем в старика, унижавшего хромого мальчишку? Разве виноват ребёнок в своей хромоте? Будь воля Созидающего, велела бы голему затоптать всех этих гнусных лицемеров! Отец, разве велел Он нам ненавидеть и кривить душой? Разве должны мы попрекать телесным недугом?

Отец обнял дочь.

‒ Не знаю, дочь моя. Но знаю, что скоро придут, чтобы накинуть брачное покрывало на твою светлую голову. Не думаю, что во всём Асарефе нет ни одного мужа, не желающего себе жены.

‒ Я пойду мудрствовать, ‒ потупила взгляд дочь. ‒ Так велит обычай. Отец, ты отдашь меня замуж?

‒ Я отдам тебя твоей матери. Пусть решает. Послушай, что я скажу…

‒ …таким образом, ‒ закончил свой рассказ маленький ученик, ‒ за шесть лет до начала Эры Веры Пресветлая Дева покинула Асареф и отправилась мудрствовать. А вернувшись, она стала проповедовать те заповеди, которые мы все чтим и соблюдаем, и бродить по земле ханнеев со своими спутниками.

Неуловимый

Дважды в год в древний город Ершалим приходил каждый ханнауд, искусный в создании големов. Поскольку издревле эта магическая наука была гордостью этого народа, его хлебом и оружием, то незаметно и само по себе установилось негласное правило: приходят только самые искусные да те, кто хочет себя показать.

И дважды в год древний Храм, в основе основ которого лежали письмена Ишеля Шломо, приходили мастера големов из ханнауд со всей земли Ханнесемийской, и в середине празднования показывали они своё мастерство, смотрели молодых и делали угодные Созидающему дела. Обновляли печати, чинили поломанных и советовали.

Йехавет шла босой по камням Ершалима к Храму, неся поломанного голема к мастерам. Обычай требовал, чтобы они помогали все семь дней, что ханнауд восславляют Его: Всетворящего, Всесозидающего, Всеопаляющего, Созидающего Творца, Начало и Конец всего их мира, такого огромного и загадочного. Но всё равно женщина беспокоилась, а потому торопилась пройти по узким улочкам побыстрее. Хотя торопливость не почиталась в женщинах; Йехавет вспомнила о благочестивом Асарефе и улыбнулась. Вот уж где ей начали сразу перемалывать косточки!

И потому она чуть не споткнулась о дитя, игравшее в пыли недалеко от стены Храма.

— Осторожнее, дитя! — воскликнула она, едва успев отойти. Шерстяная ткань колыхалась в такт её торопливым шагам, пока она обходила замершего ребёнка. — Где семья твоя в такой праздник?

— Мати моа молится, — глядя в камни дороги, прошептал ребёнок. — А я играю и жду её.

Йехавет неодобрительно покачала головой и хотела спросить, с чем же играет неосмотрительное дитя, как запнулась и во все глаза уставилась на маленького несуразного голема. В руках у него были палочки.

— Скажи, дитя, — осторожно начала она, — кто тебе такого создал?

— Никого не создавало, в моих руках породилось от скуки.

— Пойдём со мной, дитя, — протянула она руку. — Мнится мне, что волей Созидающего встретились мы. Пойдём, дитя, пусть тебя посмотрят мастера.

Дитя охотно взяло её за руку, а мановением другой обратило своё творение в пыль. Йехавет покачала головой и поторопилась в Храм, пока не началась служба. А то ведь колено Лееви не допускает до сокровенных таинств никого…

Введя же дитя во Храм, она провела его к тем, кто судил состязания молодых, и сказала им:

— Будь Созидающий благ к вам, мастера ханнауд.

— Да восславится Он во веки веков, — отвечали ей.

— Йехавет из колена Иисхарра привела вам дитя, чтобы вы смотрели его так, как смотрите мастеров. Мои глаза, по воле Его, узрели у стены дитя, которое сотворило себе голема для игры и разрушило без единого слова.

— Испытаем его, — переглянувшись, решили мастера.

Один из них, молодой, но уже с седой полосой в бороде, поднялся и принёс руками своего голема тяжёлую чашу, полную мелкого песка, и заговорил так:

— Будь он так искусен, как говоришь ты, Йехавет из колена Иисхарра, то в крови его сама суть ханнауд, живших рабами у темноглазых. Пусть покажет, каково твоё слово.

Йехавет подтолкнула дитя к чаше. Смутившись, дитя опустило взгляд в пол, но потом вскинуло голову, протянуло руку над чашей и, сунув пальцы в песок, что-то начертало в нём и стёрло.

Песок шевельнулся и принялся формировать руку. Пухленькие пальцы, шевелящиеся в такт руке ребёнка, осыпающаяся кисть…

— …потому одним из древнейших упоминаний Големотворца, — переведя дух, продолжила доклад аспирантка, — считается высеченная на камнях внутри Храма древних ханнауд запись о ребёнке, создающего големов одним напряжением мысли. Как известно из Книг Девы, подобное было свойственно самому загадочному её спутнику. До сих пор не установлено, к какому колену или народу он принадлежал…

Изгой

— Расшифровка скрижалей, найденных в руинах Шхем, подтверждает деление ханнауд на двенадцать так называемых «колен», — поправляя очки, докладывал студент. — Вместе с тем ряд записей, которые были найдены в заходной части первого Храма Ершалима, относится к единому народу. В связи с этим нередко делается предположение о формальности двенадцати или же о существовании…

…но были в земле Ханнесемийской тринадцатое и четырнадцатое колена. Они частично были такими же по происхождению, как и возвеличенные двенадцать, но любой мог очутиться в них. Любой.

Просто поступи один раз против установленных законов, и всё — ты уже таме для ханнауд. И не всякая очистительная жертва, и не каждая добродетель будет принята. Потому по преступлению тебя отправят либо в тринадцатое, либо в четырнадцатое, дабы познать новые обычаи.

Впрочем, некоторые становились таме намеренно. Например, чтобы никому не показывать своё лицо.

Он осторожно забрался в комнату. Всесозидающий, видимо, повернулся к нему, вору из тринадцатого колена, лицом: живущие здесь оставили ларь с драгоценностями рядом с окном. Взять несколько и исчезнуть, как ветер с моря. И получить ломаные лпети, которых едва-едва хватит на то, чтобы помочь попавшей в глубины гвар матери. Разумеется, у ханнауд нет рабства — зачем, если големы могут выполнить любую работу? Есть участь и пострашнее.

Он аккуратно открыл ларь и задумчиво повертел тонкую цепочку в своих замотанных пальцах; да и сам вор весь был закутан или обмотан, одни только глаза и можно было видеть. Нет, стоило бы взять что-нибудь другое…

— Так вот ты какой, — вдруг донеслось из темноты комнаты.

Он дёрнулся, обернулся; стоявшая в глубине девушка едва выделялась на фоне стены, а потому приблизилась и сказала:

— Почему ты крадёшь? Разве тебе не заработать иначе?

Вор всмотрелся в её спокойное лицо. Удивительно, но она не насмешничала, не жалела, не пылала негодованием. Ей просто было любопытно и грустно.

И почему-то очень хотелось рассказать ей правду.

— Таких денег, что мне нужны, честным трудом не получить, — ответил вор.

— Тогда бери все мои драгоценности, — улыбнулась девушка. — Тебе они нужнее.

Он отшатнулся. Посмотрел на то, что хотел украсть, но что отдавали просто так, протянул было руку, но отдёрнул.

— Не возьмёт, — заметил второй женский голос. — Гордость не позволит.

Вор нахмурился, изучая ещё одну свидетельницу. У неё были непокрытые светлые волосы, да не просто непокрытые — распущенные! И слишком серьёзные глаза.

— Может быть, — согласилась первая девушка. — Тень только у него болит сильнее; что ему уязвленная гордость? Ты исцеляешь тела, я же… не знаю. Может, тени. Но справедливо ли обрекать человека на участь таме?

«Так вот почему у неё непокрыта голова! Она целительница», — понял вор, отвернувшись от, похоже, подруг и перебирая драгоценности. Закрыв ларь, он провёл пальцем по крышке и почувствовал едва-едва заметный задел на узор.

Узор из солнца и звёзд.

— Это ведь драгоценности твоей матери? — с ужасом спросил он, пытаясь понять, как можно отдавать такую ценность. Это же наследие, это память, это… это всё!

— У меня нет матери.

— Всякий рожденный имеет мать, — возразил вор.

Девушка, заметившая его первой, тихо засмеялась.

— У меня нет матери. Бери же, молю тебя Созидающим.

Тогда он ушёл.

Но вернулся.

И стал известен как Раскаявшийся.

Кхерев

— Как известно, — водя пальцем по строкам в учебнике, читал школьник вслух, — ближайшими соседями ханнауд в те времена были ханнеи, которых они считали за «отпавший от Творца» народ, кашдим и шомроне…

Шомроне недолюбливали ханнауд, считая слишком высокомерными и избалованными «бродячей глиной», как они презрительно называли големов. Ханнауд в долгу не оставались, считая соседей слишком ограниченными — виданое ли дело, насильно подавлять магический дар, ниспосланный Созидающим! Это в суровые-то времена экспансии всяких там ромаимов, с их безнравственной культурой!

Впрочем, когда один из народов просил о помощи, другой всегда предоставлял её, будь то армия или прибежище для жён, детей и стариков. Конечно, принимающая сторона могла сколько угодно говорить, что делает это только из-за завета ценить ближних своих, но расставалась с принятыми неохотно. Вдруг ещё не закончились сражения?

Но расставаться приходилось.

Шомронянин присел отдохнуть под сухим деревом. Пусть оно давало слабую тень, но и то лучше, чем ничего. Солнце палило нещадно, а до Бешелема путь оставался неблизким. Следовало отдохнуть, испить воды и проверить свой кхерев.

Положив прямой клинок кхерева на колени, шомронянин вздохнул. Странный, странный он заказал себе на всё наследство кхерев — старик Иуше поседел бы второй раз, пока молодой шомронянин объяснял, какое ему нужно оружие.

«На всё воля Зрящего Солнцем и Луной», — сказал тогда Иуше, выслушав до конца. И добавил: «Явил раз тебе в грёзах, значит, даст моим рукам силу воплотить оружие тебе по руке».

И сделал же. Окривел вконец, как кашдим какой, но сделал.

— Рыцарь.

Он быстро огляделся, схватившись за оружие. Места были беспокойные, пусть и замиряли ромаимы земли, которые прибирали в свою империю.

Облегчённо выдохнув, он закричал и упал на спину, столкнувшись взглядом с наклонившейся к нему девушкой из ханнауд. Она рассмеялась и протянула ему руку.

— Я знала, что увижу тебя здесь, Рыцарь. Это не-слово, — добавила она.

Шомронянин кивнул. Не-слова приходили откуда-то из снов и посмертия, и никто не знал, что они значат на самом деле.

— Но как ты узнала, что это именно я?

Она кивнула на клинок.

— Кхерев. Такой будут носить только бессчётные годы спустя, в холодных краях, вместе с железной одеждой. Далеко-далеко отсюда. А ты носишь его сейчас, значит, это твоё не-слово. Добрый шомронянин, могу я попросить у тебя защиты в своих странствиях?

— Пока я не пройду обряды в Бешелеме, — твёрдо сказал он, — нет у меня сил защищать ни народ свой, ни соседей своих. Да и разве нет у тебя защитника?

— Есть, — улыбнулась девушка, — но не могу я ходить с ним вечно. Не дал мне наш Создатель таланта сотворителя големов. А как покинешь ты Бешелем, то будет у тебя сила защищать?

— Будет. Как мне найти тебя?

— Я буду в Асарефе. Спроси любого о самой беспутной девице при таком благочестивом отце, и укажут тебе.

Его всегда после записывали как «Кхерев».

Однако чёрточки говорили, что его не-слово — Рыцарь.

Исход

Она знает, что её казнят.

Она стоит перед двенадцатью служителями Его, перед этим судом Двенадцати Колен Святых.

Она знает, о чём они ругаются между собой.

Почему служитель из колена Лееви отводит взгляд. Почему служитель из колена Урруви смотрит в землю и не хочет ввязываться в спор. Почему служить из колена Хаффад так злится.

Почему, почему, почему…

Глупые вопросы.

Она знает, что умрёт в любом случае.

Не эти, так ромаим.

Создателю легко было говорить, но она чувствовала Его глухую тоску и боль, потому что по-другому, как Всеопаляющий сказал, сделать нельзя.

Так что она не боится и просто ждёт неизбежного.

Глазами она видит уже только в синем цвете.

Видит светильник с открытым огнём — чаша с тремя толстыми короткими ножками, с кольцом, через которое продета цепь.

И чаша эта слегка покачивается.

Она слегка щурится, потому что неведомая тень расплывается, и чётко видно лишь загорелую кисть и белую ткань кеметских одеяний, которая просто обозначает: вот тут должно быть тело, тут — колено, а остальное — погружено во тьму.

В Синеву.

Здравствуй, полукровная.

Она едва заметно кивает. Перебирая в памяти места странствий, она припоминает один тихий храм в Кемет, где были такие же светильники, много света и никаких почти жрецов.

А потом она видит многих других. Их образы украшают храмы чужаков, которые им поклоняются, их имена высекаются в камне, вплетаются в ткань, шепчутся водам и ветру. К ним взывают, ударяя о натянутую кожу жертвенных животных, бросая в огонь травы, принося жертвы — кровавые и не очень.

И они кивают ей.

Один — с завитой по-ашшурски бородой, но в одежде элла — выступает вперёд, и она знает: его уполномочили говорить с ней.

Будь ты тысячи лет назад, говорит он, быть тебе среди нас. Как Мафт.

Так и не вышедшая из сумерек фигура слегка раздражённо сжимает пальцы на цепи. Чаша с огнём покачивается, дрожит. Пламя трепещет и успокаивается.

Но ты сейчас. Мы приветствуем тебя перед тем, как уйдём навсегда.

Исход. Только вот силы богов слишком велики, чтобы так исчезнуть, думает она.

Мы решили этот вопрос.

И уйдёте сейчас.

Немного позже. Проводим тебя в последний путь, закончим кое-какие дела — другие боги и богини кивают, то пропадая, размытые синим, то вновь появляясь — и уйдём туда, куда в итоге спускаются все.

С ней говорят, эхом отдаётся голос.

Так тяжело сосредоточиться на живом мире.

…наместник ромаим вздрагивает, глядя в глаза девушки. Вокруг зрачка — тонкая полоса мёртвого света, край радужки — синий-пресиний, а между ними словно весь мир.

— Они всё равно убьют меня, — спокойно говорит она. — Так или иначе. Не стоит беспокоиться, нецив цафон.

В ней нет ничего страшного, но эта девушка… в самом деле пугает…

Она не чувствует тяжести.

Боги идут за ней. А может, и не идут.

Неведомая тень с качающимся в чаше огнём идёт впереди, освещая дорогу ровно на три шага.

Немногословная.

Я покажу тебе путь, как и другим, но ты уйдёшь совсем в другое место — вот и все слова.

Она знает, что поставят ей всё неровно и криво специально, чтобы она страдала, страдала и страдала, молила о пощаде и раскаивалась в чём угодно, только бы добили.

Но радости им она не доставит никогда.

Если её не смогло сломить благочестие родного города, на что надеяться её судьям?

Я могу сделать так, чтобы боли не было, говорит Создатель, пряча глаза.

Она замечает слёзы и молчит. Она понимает.

Исход предопределён, но я не оставлю тебя в одиночестве.

Она кивает. Она знает, что и отец её, добрый, славный, умелый, и спутники, столь разные и столь крепкие в своей вере, после смерти не спустятся в бесконечную Синеву.

Создатель держит слово, если даёт.

Мне ничего больше не нужно, думает она и щурит глаза. День долог, жарок, ясен, и солнце воистину беспощадно. Я ничего не чувствую и так. Я люблю тебя.

Конечно, вздыхает Всеопаляющий и касается несуществующей в живом мире рукой её головы, ласково треплет по волосам. Любишь, светлое ты создание. Я буду с тобой до самого конца и ещё немного. Потерпишь?

Она слабо улыбается.

Она сдерживается. Не призывает проклятий, шепчет тихо слова, чтобы немного помочь тому ромаим, что тычком копья проверяет, жива ли ещё девушка. Он жесток, знает Она, он груб, но во мраке его тени Она видит и привязанность к двум ублюдкам его крови, к их матери…

И Она говорит страшное для него. Правдивое, но страшное.

Она не уверена, что Её поймут.

Она ждёт, когда же будет Её исход, начинающий Исход других богов.

Она умирает тихо, когда солнце уже на полпути к закату. Не первому закату, если подумать, но Ей безразличны такие мелочи.