Сто одиннадцать звёзд

Глава 1. Осторожно, падающие эльфы

Осторожно, падающие эльфы

— Слушай, остроухий, правду говорят, что вы, ёльфы, растёте, как плоды на деревьях, а как созреете – падаете на землю? От того и такие пришибленные.

Сидящая за столом разношерстная компания громко рассмеялась, поддерживая шутку товарища.

— И кто это, интересно, так говорит? — чуть растягивая каждую гласную, поинтересовался эльф.

Он мучительно не вписывался в окружающую обстановку. Пряди волос, способные без проблем послужить золотой канителью, мели по плохо выскобленному столу, тонким пальцам больше подошёл бы хрупкий бокал, чем грубая деревянная кружка, а ножны меча, несмотря на внешнюю простоту, кажется, стоили как вся эта забегаловка. Тем не менее, он вел себя так, будто застолье в таком месте дело для него самое обыденное и у него это неплохо получалось.

— Да вон, дворф рассказывал надысь. Ну же, Фех, правильно я говорю?

Фех, не ожидавший, что его призовут к ответу, подавился местным темным элем. Пока он откашливался, эльф терпеливо ждал, спокойно, но как-то излишне пристально глядя на дворфа.

— Да я чего, — наконец пробормотал тот чуть охрипшим голосом. — Я же не сам придумал. Что услышал, то и пересказал. Мне мамка рассказывала. И вообще, чего уставился? Подумаешь, на деревьях, не из навоза же выкапывают. Чего хочу, то и рассказываю.

Дворф уставился обратно в кружку, обиженно сопя.

— Зырь, уже надулся, как ёж. Он у нас всегда такой. Зато голова шурупит только так. Ежели чего придумать надоть, то мы сразу к Феху, он даже пьяный в стельку такие штуки выдумывает, что ни один человек и трезвый не сделает.

— Эээй! — обиженно воскликнули трое людей за столом.

— Цыц! У вас другие таланты, неча возмущаться. Так что, ёльф, врут выходит дворфы?

— Выходит, что так. Дети у нас рождаются как у всех. Рождались…

Компания за столом прекратила перешучиваться и молча подняла кружки.

— Так может расскажешь, какие истории вам мамки сказывают. Сам понимаешь, не часто твоего сородича встретишь. А поговорить с ним, а не с его стрелой, ещё реже выходит.

— Расскажу, отчего нет, может моя история переживёт мой народ и останется в веках. Слушайте.

— Я был ещё очень мал, когда мать рассказала мне эту историю в первый раз. Мы шли сквозь ночной лес. Хотя признаться, сам я мало прошёл, больше проехал на её спине. — Тонкая улыбка, пробужденная тёплым воспоминанием, скользнула по губам мужчины. — Эльфы никогда не боятся леса, не боялся и я, но когда мы вышли к озеру, какое-то чувство схожее со страхом пронзило меня. Огромное звёздное небо, яркое до боли, оно раскрывалось сверху дикой, бесконечной бездной и отражалось в тихой глади воды. Даже одного такого неба много, а когда их целых два. — Эльф грустно покачал головой.

— Да, видел я однажды такое небо, что хоть ложись, да подыхай, — протянул шёпотом один из людей.

— Значит ты меня поймёшь, — кивнул эльф и продолжил. — Когда я забыл как дышать и прижался к матери, то ли в испуге, то ли в восторге, она тихо засмеялась и сказала: "Чего ты боишься, ведь ты брат этим звездам".

— Брат? Как так?

— Да заткнись ты, не перебивай!

— Сам заткнись, ты его вообще фруктом обозвал!

— Ничем я его не обзывал, а вот для тебя у меня слово есть!

Эльф тихо смеялся сощурив глаза, отчего его лицо будто начало мягко светится.

— Так мне дальше рассказывать? — улыбнулся он.

— Да! — рявкнули хором и громко чокнулись кружками.

— Мать рассказала, что раньше не было в нашем мире ни эльфов, ни людей, и ни одной из тех рас, что принято считать разумными. Мир жил без любви, но и без зла. Без восторга, но и без отчаяния. Просто существовал в тихом покое. Пока, однажды, сто одиннадцать звёзд не сорвались с небес и не устремились вниз. Коснувшись тверди, каждая из звёзд стала эльфом или эльфийкой. Они изменили форму, обрели душу, но по-прежнему несли в себе небесный свет. Он даёт нам силы, он даёт нам долгую жизнь и вечную молодость. Этот свет передался их детям, а от них следующему поколению. Но звезды гаснут. Даже самые сильные и прекрасные. Наш свет подходит к концу. У нас больше не рождаются дети, потому что нам нечего им передать. После нас останутся лишь звёзды на знамёнах и воротах городов. Всегда сто одиннадцать, в честь первых из эльфов.

— Но если однажды звезды смогли стать эльфами, может смогут и снова?

— Тебе-то чего, Фех, ты ж ушастых не любишь, — ухмыльнульнулся главный.

— Может и не люблю. Но больно грустно…

Над столом пронёсся единогласный вздох.

— Может однажды мы снова вернёмся, кто знает. Если дворфы не займут все наши города к тому времени, конечно, — усмехнулся эльф.

— Больно надо, вы даже строить не умеете толком! Только вензеля свои выписывать горазды.

— Слухай, а ведь выходит, что вы всё-таки пришибленные, да ещё какие, ведь не с дерева упали, а с самого неба.

Эльф смеялся вместе со всеми. Сегодня ему хотелось забыть, что он один из последних.

Глава 2. Что-то остаётся

Маленькая девочка сидела прижавшись к теплому боку огромной волчицы. Обе тяжело дышали. Каждый день волчица приходила в город, чтобы поиграть с Алегрин и они бегали по опустевшим улицам, вокруг продолжавших весело журчать фонтанов, а потом располагались прямо на полу гулкого тронного зала. Иногда приходили и другие из её стаи, приводили волчат. Бывало присоединились и сородичи девочки, рассаживались полукругом и пели тихие песни, похожие на ветер заблудившийся в снежных облаках. Но песни становятся всё тише — лишь восемь голосов на весь город. Теперь уже и того семь. Один из эльфов ушёл на север. Он не хотел оставаться в угасающем городе. Хотя Алегрин слышала, будто тот эльф и сам не хотел угасать. Старшие думают, он ищет смерти от клинка и, кажется, в их голосе есть зависть. Остальные шесть эльфов остались с ней. С ней и с их лесом.

Алегрин была особенной. Она никогда не чувствовала себя такой, но всё же была. Первый эльфийский ребёнок родившийся больным и последний ребёнок вообще родившийся. У неё не было ровесников, а родители тихо угасли вскоре после её рождения. Дядя говорит — они не хотели пережить свою дочь и это лишило супругов света и воли к жизни. Алегрин их не винила. Она чувствовала как свет утекает из неё, но находила в этом странный покой. Ей не успеть стать взрослой, но это и не нужно. Всё идёт правильно, девочка была в этом убеждена. Им нужно идти дальше. Небесная дорога уже лежит под их ногами. Но есть ещё важное дело. Эльфам нельзя уйти раньше, чем оно свершится.

Каждый раз, когда девочка думала о лесе в её глазах вспыхивали огоньки, будто звезды начинали танцевать причудливый танец вокруг зрачков. Старший из оставшихся говорит, что раньше так было у всех женщин их народа, но это не важно. Важен лес. Когда они уйдут, некому будет о нём заботиться. Он останется один. Пропадут цветы Эльлискат — они растут только в этом лесу. Эльлискат значит "тихий вздох", с таким звуком цветы раскрываются перед самым закатом. С ними пропадут олени, шерсть которых благодаря Эльлискату становится похожа на небо в осенние сумерки. За ними пропадут и волки.

Никто не сказал ей, что глупо заботиться о цветах, когда уходит целый народ, а в городах живёт лишь палая листва. Никто, потому что знали — это не глупо. Каждый день они приходят в лес, отдают оставшуюся магию, удобряют землю, сажают кусты, уводят и приводят ручьи, чтобы лес остался прежним и после их ухода, волки и олени продолжали жить в равновесии и то, что эльфы любят, продолжилось дальше, пусть они этого и не увидят. Дядя говорит, люди живут так всегда, с самого начала своего существования. Это пронзительно грустно, но Алегрин знает — гораздо страшнее пережить то, что ты любишь.

Глава 3. Вода лучше меча

— Ну такая, не очень, — легко согласился горячий шепот.

— Слушай, а может это мужик?

— С таким причесоном? И светится весь как будто.

— Так помнишь, ну до всего этого, были популярны дорамы, корейцы бледные и тощие, вот он из этих.

— Может, может…

Он и правда не вписывался в местный пейзаж. Слишком чистый, слишком странно одетый, а главное, совсем непоказывающий страха. Последнее выделяло его больше всего. В этом мире страх в глазах стал нормой. Мужчина, а это был всё-таки мужчина, несмотря на сомнения наших героев, был облачен в лёгкую броню, которую обычно использовал для тренировок. Заплетенные в косы золотые волосы, тяжелыми змеями лежали на плечах, а кончик тонкого меча зажатого в руке мужчины чуть подрагивал, как нос борзой, которая ищет жертву.

— Не, ты глянь, у него ещё и ухо острое.

— Подозреваю, что оба. И прекрати шептать, если тебя слышу я, то и он тоже.

— А чё он молчит тогда?

— Вась, чего ты у меня спрашиваешь, у него и спроси.

Вася кинул на своего товарища обвиняющий взгляд, мол: "на что ты меня толкаешь, изверг", робким движением стянул с головы видавшую виды шапочку бини, почесал одну из четырех черных полосок зачем-то нарисованных на лице, стерев при этом её добрую половину, положил на землю ломик, судя по виду доставшийся ему от прабабушки и наконец медленным шагом, по странной круговой траектории, двинулся к незнакомцу.

— Ты ему ещё ламбаду станцуй, — заржал его товарищ.

Вася предпочел проигнорировать сей ценный совет.

Незнакомец внимательно следил за его приближением, чуть подняв бровь, но не нападал и не убегал. Вася решил, что это хороший знак. Когда до золотоволосого осталось не больше метра, Вася решил всё же начать беседу.

— Эт. Ну привет, что ли. Ты как здесь? Из чьих будешь?

Незнакомец молчал.

— Хочешь с нами пошли? Одному-то сейчас не выжить.

Незнакомец молчал.

— Вась, ты ему предложение руки и сердца прямо сейчас делать будешь или я успею за попкорном сгонять?

— Сгоняй, сгоняй, на пару лет назад гнать придется. Мы тут воду чистую найти не можем, а ты о попкорне.

— Бросай его да пошли, он либо глухой, либо контуженый, а может и вовсе псих.

— Жалко его…

— Homo homini lupus est, Василий.

— Опять своим гуманитарным образованием хватаешься?

— Ну так, зря я что ли диплом прямо перед всей этой кутерьмой получил.

Мощный, резкий порыв сухого ветра поднял в воздух тучи красной пыли. Пустые глазницы полуразрушенных зданий скорбно запели, небо начало приобретать тревожный малиновый цвет.

— Вася, валим.

Судя по всему это была отработанная команда. Товарищи бодро и слаженно рванули с места. Вася махнул незнакомцу рукой, показывая "беги за нами" и больше не оборачивался — надо свою шкуру спасать, но мужчина жест понял и легко подхватив темп присоединился к компании. Пока они бежали ветер усиливался, а мир вокруг будто наливался кровью. Кое-где вспыхивали небольшие огненные смерчи, впрочем они тут же гасли, по крайней мере пока. Компания почти добежала до входа в подземку, когда из-за угла одного из зданий выскочил здоровенный мужик. Он сходу ударил Васиного товарища, метя битой в голову, но промазал и попал по ключице. Противный хруст было слышно даже сквозь ветер. Парень упал на землю, однако мешок, который тащил на себе всё это время, не бросил. Владелец биты бросился к мешку, Вася уже готов был применить свой ломик, но всех их опередил остроухий, неуловимым нисходящим движением ударивший врага в плечо. Меч нашел свою жертву и был доволен. Кровь брызнула на и без того красную землю. Крик отразился от стен и впитался в ветер.

— Твою же мать, — прошептал Вася, — а я-то думал, что меч – муляж. А ты, Дим?

— Да и иди ты. Я сдохну сейчас.

— Не, Дим, ты нет, а вот этот с битой уже всё.

— Туда ему и дорога. Помоги мне, надо торопиться.

Компания почти слетела вниз по нерабочему эскалатору. Железные двери за ними тут же захлопнулись. Дмитрий со стоном сполз по стене.

— Что случилось?

— Кого это притащили?

— Еду принесли?

— Он ранен?

Вопросы сыпались отовсюду. Здесь было около сорока человек. Разного пола и возраста. К Дмитрию тут же кинулись две девушки с бинтами и какими-то лекарствами в руках. Они опасливо покосились на незнакомца, но спрашивать ничего не стали. Одна из девушек даже протянула ему тряпицу, протереть меч. Вася сбивчиво вводил всех в курс дела, рассказывать ему удавалось не очень складно, но слушали его молча и внимательно.

— Так вот значит как. Какой-то немой, странный малый, владеющий мечом, — задумчиво протянул седой, но еще крепкий мужчина.

— С острыми ушами, — добавил Вася.

— С острыми ушами, значит. Может он из Толкинистов?

— Это вряд ли. Они до апокалипсиса по лесам в плащах бегали, да тупыми мечами друг в друга тыкали. Теперь-то сам знаешь — нарисовали себе белые длани на рожах, достали откуда-то вертолетный пулемет с патронами и отжали себе лучший источник воды.

По толпе прокатился возмущенный ропот. Кажется Толкинистов тут не любили.

— И всё же. Кому ещё в голову придёт делать себе такие уши? Если он один из них и мы приведем остроухого обратно, то наладим связи и улучшим отношения.

— А если нет, то лишимся неплохого воина. Которых у нас считай, что нет. Он может помочь нам.

— У него всего лишь острая зубочистка в руках. Лучше, чем ничего, но хуже, чем пулемет. Гораздо хуже.

— Если он из Толкинистов, почему сам не вернется обратно?

— Так он не в себе, — крикнул кто-то из толпы.

— Не очень-то похоже, я вам скажу, — возразили ему.

Незнакомец внимательно прислушивался к разговору, присев возле стены и положив меч на колени.

— Пусть остаётся!

— Давайте отдадим! Вода лучше меча!

— Да кто тебе её даст!

— Будем голосовать.

— Опять начинаешь, седой, эта гребаная демократия нас уже до добра не довела.

— Эй, ты демократию-то не тронь!

— Ну началось, ты еще про права женщин вспомни.

— И вспомню!

Голоса эхом разлетались по станции, сливаясь в какофонию, тревожно звеня. Одна из девушек лечивших Дмитрия робко откашлялась, привлекая внимание, но её никто не заметил.

— Эй, послушайте, Лита что-то хочет сказать! — крикнул раненый парень.

Все обернулась к ним.

— Я хочу сказать, — неуверенно начала девушка, — что мы им будто вещью торгуем, нехорошо это. Пусть мы слабые. Слабее, чем многие группы в нашем районе, да и не в нашем тоже, но мы ведь как семья. У нас другой нет.

Руки девушки тряслись, но голос набирал силу.

— Он же человек,такой же как и мы. Он может стать нашей семьёй. Надо сначала его спросить, чего он сам хочет.

— Как его спросишь, он же тупой.

— Он немой, тупой тут только ты! — снова вспыхнули ссоры в толпе.

— Вы просто не умеете спрашивать, — тихо, но твёрдо ответила Лита.

Она подошла к незнакомцу, глядя прямо ему в глаза, обвела рукой их станцию, людей прекративших спорить и внимательно следящих за происходящим.

— Останешься? — спросила она, — Или уйдёшь? — Лита указала на закрытую дверь.

Незнакомец молчал.

— Останешься? — девушка не отрывала взгляда от лица мужчины, — Или уйдёшь? Ну же.

— Останешься, — с трудом выговаривая согласные наконец ответил он.

До того, как попасть неведомо куда, к странным людям, говорящим на таком громком и тяжёлом языке, он танцевал со своим мечом. Танцевал и молил богов, о славной битве, о смерти в бою, о верных соратниках и ещё немного, самую малость, о том, чтобы быть нужным кому-то. Это был его ритуал. Много лет. Каждый вечер. Боги никогда не откликались, они давно оставили его, а может никогда и не слышали вовсе. До этого момента. Глядя на этих глупых, шумных, раздражающих людей, он был почти счастлив. Боги причудливо исполнили просьбу, но они слышат его, а значит всё не зря.

Глава 4. Они поймут

Мужчина сидел, задумчиво глядя перед собой. Уже почти год, как он с этими людьми. Они дали ему новое имя, тяжёлое и плотное как их мир. Теперь его звали Александр, кажется на одном из языков этого мира оно означало "защитник". Что же, он даёт им защиту. Как может. Их язык стал его языком. Их жизнь — его жизнью. Осталось ли что-то от него самого? Прошлое растворяется, смывается, как песок с рук. Уже сейчас оно мнится миражом, что будет дальше?

— Что тебя тревожит, Александр? — к нему подошёл местный негласный старейшина и положил, ободряя, руку на плечо.

— У меня чувство, будто я теряю себя, забываю кто я.

— Разве это возможно забыть? Ты — это ты, таков какой есть, в каждом моменте времени. Всё вокруг делает тебя собой.

— Это мудрые слова, я сам повторяю их себе раз за разом, но это не помогает. Ничего не помогает. Меня пугает, что я чужой здесь. Пугает, что уже свой. Будто меня одновременно два. Или меня нет вообще.

— Ты просто устал. Ищешь утешения в прошлом, чтобы сбежать от настоящего. Цепляешься за него. Все мы так делаем. Наше настоящее слишком безнадёжно, в будущее не верится и кажется, будто единственный луч света идёт оттуда, из былых воспоминаний. Я раньше был учителем, ненавидел свою работу, веришь. А теперь отдал бы всё, за запах краски в коридорах после лета, за тридцать пар глупых детских глаз и вечную бумажную работу. Думал хуже не может быть. А потом война, новое экспериментальной оружие и ещё много всего. Мою школу поглотила волна огня. Я так мечтал об этом, а теперь мечтаю всё вернуть. Возможно просто человек никогда не доволен, ему всегда хочется чего-то другого?

— Я не человек. И я не жажду всё вернуть. В моём прошлом остался народ, которому суждено угаснуть и я не могу ему помочь. В моем будущем, кажется, то же самое.

— Ты делаешь всё возможное.

— И этого недостаточно. Это не жизнь. Выживание на грани отчаяния.

— Мы умеем радоваться и такой жизни.

— Думаешь я не слышу, как женщины рыдают ночами?

— Ты можешь что-то с этим поделать? Нет. А значит нет смысла терзать себя.

Александр хотел возразить, но в этот момент кто-то загрохотал в закрытые железные двери станции. Мужчины переглянулись. Дневной свет не проникал сюда, но по ощущениям, было раннее утро, самый рассвет. Всё люди их общины были здесь.

— Кажется, кто-то пришёл к нам в гости.

— Гости?

— Это когда приходят с дружеским визитом.

— Не верится мне в дружеские визиты, старик. Будить мужчин?

— Буди. Да пусть не особо мешкают.

Двадцать мужчин выстроились перед дверьми. Ещё двое медленно приоткрывали тяжёлые створки. В проёме показался рыжий юноша. Он ухмыльнулся, глядя на то, как его встречают и начал нахально их рассматривать.

— А остроухий ваш где? Ужасно хочется глянуть на диковинку.

— Здесь я, — вышел к нему Александр.

— Смотри-ка, правда остроухий и говоришь чудно. Такое дурацкое "з" у тебя, аж смех берёт.

— Всё сказал, что хотел?

— Да куда там. Может внутрь пустите? Или я страшный такой? — рыжий рассмеялся своей же шутке, абсолютно не обращая внимания на ответную тишину, — Ну, нет, так нет, слушайте так. Мой король шлёт вам послание. "Король" — это я так, конечно, для красного словца, но общий смысл вы улавливаете. В общем боги послали вам спасение. Наш глава предлагает вам мирно перейти под его управление. Радуйтесь, хлопайте в ладоши.

Радоваться, однако, никто не спешил. Вперед выступил старейшина. Он чуть улыбался уголком рта, но глаза горели злым огнём.

— Твой король и правда, видно, спаситель, но может скажешь глупым людям, зачем мы ему сдались?

— Отчего же не сказать. Как Данай принёс жителям Аргоса знания и песни, как он научил добывать их воду, так и мой глава несёт вам помощь.

Среди мужчин послышались смешки.

— Неужели ты думаешь, что мы поверим, глупый мальчишка. Сильные в этом мире помогают слабым, только когда им это выгодно. Так было всегда.

— Очень хорошо, что вы помните о своей слабости. Помните о ней лучше, когда будете обдумывать предложение. В следующий раз я приду не один.

Посланник шутливо откланялся, запрыгнул на стоящий неподалёку квадроцикл и быстро исчез в клубах красной пыли.

Общий совет назначили на вечер, но все ходили в волнении целый день. Об услышанном пока старались не говорить, но, занимаясь своими делами, люди то и дело тревожно переглядывались. Хотели даже отменить вылазку наружу, но быстро от этой идеи отказались — каждая вылазка жизненно необходима.

— Итак, — взял слово старейшина, вы все уже в курсе о поступившем предложении. Я считаю, что оно смехотворно.

— Этот их "король" давно расширяет свои владенья, вот и до нас дело дошло. Он родился с золотой ложечкой во всех технологических отверстиях, баловень судьбы, такие люди устраиваются в любых условиях.

— Нет в жизни справедливости, — грустно протянула одна из женщин.

— И никогда не было. Ни справедливости, ни равенства. Сплошные иллюзии, которые развеялись войной, — согласился старейшина, — не будет их и сейчас. Не думаю, что нас встретят с распростертыми объятиями. Нас сделают рабами, вот что я скажу. Timeo Danaos et dona ferentes.

— Может и так, но что они сделают, если мы откажемся. Они придут и зальют всё кровью, или перекроют выход и заставят нас умереть от голода и жажды. Какой у нас выбор?

— Может они просто передумают? Зачем мы им? — робко поинтересовалась девушка с короткой мальчишеской стрижкой.

— Лита, мы — это рабочая сила. Мы — это женщины, а ты сама знаешь для чего нужны женщины. Мы — это наша станция с неплохим расположением и электричеством. Для чего бы мы им не были нужны, они уже не отступят.

— А ты, что думаешь, Александр?

— Мне не нравится это предложение, но думаю надо соглашаться.

Старейшина глянул на него возмущённо, будто не веря словам.

— Я понимаю тебя, старик, — продолжил Александр, — ты не веришь ему и я не верю, но за ним большая сила. Если мы умрём — нам нечего будет исправлять.

— Станешь рабом?! — голос старейшины звенел от ярости.

— Мы и так рабы. Рабы обстоятельств. Рабы потребностей. Рабство можно сбросить или обменять на другое. Боль и унижения можно перетерпеть. Даже если ничего хорошего нас не ждёт, можно будет бороться. А вот смерть уже не изменить. Твои люди правы, нас просто перебьют.

— И мы умрём свободными!

— Посмотри на своих людей. Загляни в их глаза, в их голодные лица, в их горестные складки в уголках рта. Они уже несвободны. Мы уже несвободны.

— Поэтому ты и не смог спасти свой народ! Ты не боролся!

Александр опустил глаза и поморщился как от боли.

— Может и так, но не мне решать. Спроси у своих людей, чего они хотят.

Большинство голосов было за то, чтобы сдаться.

Наглый рыжий посланник не сказал когда придёт за ответом. Дни тянулись, а ожидание Дамокловым мечом весело над ними. За эти дни Александр сотню раз молился своим богам, чтобы они снова его услышали. Он просил за этих людей. Молил о лучшем исходе. О чуде. Иногда, в моменты слабости, о возвращении домой. Александр не мог больше видеть горя этих людей. Слишком близкими они ему стали. Все они, старые и молодые, были ему как дети. Это было странное, незнакомое до этого чувство. Оно приносило много боли и от этой боли хотелось спастись.

Этим утром Александр проснулся самый первый. Впрочем, так случалось всегда — его ритмы работали вернее любых часов. После привычной разминки он снова встал на колени, вознося беззвучную молитву и боги откликнулись. Воздух прямо перед ним разрезала голубая молния, а затем пространство будто распахнулось и он увидел свой прежний мир. Не выжженную пустыню, не бесконечный красный песок и ядовитые дожди, не чёрные клубы дыма, а родной лес. Тихий, спокойный, вечный. Александр едва успел обрадоваться, как в голове прозвучал голос: "Выбирай кто уйдёт. Либо ты, либо они". А затем в двери станции постучали.

Люди начали просыпаться от стука, растерянные, испуганные. Мысли Александра летели опережая друг друга. "Это их мир. В моем они будут чувствовать себя чужими, как я в этом". "Могу ли я их бросить". "Что со мной будет?". "Что будет с ними?". Но решение уже было принято, всё было очевидным. Он молил о чуде и оно свершилось.

— Слушайте меня внимательно. Это дверь в мой мир. Уходите. Я не обещаю, что там будет просто, но там будет лучше. И если встретите кого-то из моего народа, назовите моё имя — Вьёон. Они поймут.