Стертые эпитафии

Хромой упырь

Хромой упырь

…Я видел множество взломанных

склепов на старинных кладбищах города…

С. Рязанцев «Философия смерти»

Пыльным, жарким, желтым вечером августа года 1919-го Касьян Митрофанов, уроженец Курской губернии, проснулся от стука в оконницу – и стучали так, что сторож живо поднялся, поминая святых апостолов и крестясь: окрик «Выходи, контра, чека пришла!» пронял старика до холодного пота.

У дверей кладбищенской сторожки – покосившейся и подслеповатой, стояли трое, и вид их душевного покоя старику не вернул. В полувоенном, высоких сапогах, обвешанные оружием, буро загорелые и с волчьими глазами.

Главный, по всему, в хромовой куртке, синих бриджах с кожаной середкой и при шпорах, вытирал пот на бритой блестящей голове, снявши фуражку с красной тряпицей наискось по околышу. Кобура-колодка, похожая на крошечный рояль, являла коричневую округлую ручку маузера. Касьян дрогнул и помыслил, не бухнуться ли на колени.

Старший сказал, не дав старику времени на этот бесполезный поступок:

– Ты, что ль, сторож здеся?

– Я, шишнадцать лет уже я…

– Слух пошел, тут у вас года три назад князя Богушова закопали вместе с ценностями?

– Так. – Касьян слегка успокоился: не за ним. Еще б знать, как титуловать нынешних господ… а не пристрелят ли за «ваше благородие» – Так, истинно так. Хромого князя кто ж не знал. Боялися его все. Я сам похороны видал. Тока не зарыли его, тута в склепе положили, да…а про какие ценности – ничего не ведаю, ваше… - старик закусил язык.

– Мы в его усадьбе после экс-про-при-ации, - с запинкой выговорил другой, повыше и белобрысый, - ни черта не нашли. Всё перерыли. Здесь они все, не иначе. Старый хрен с собой на тот свет утащил.

– Ты поповские сказки брось! – одернул старший, - Тот свет вспомнил, отец дьякон. Утащил, знач, с того света вытрясем… веди, дед, к могиле. Да, лом есть? Не забудь...

Низкий, серокаменный, квадратный в плане склеп с чугунной дверцей. По углам плачущие женские фигуры в каменных хитонах заламывали кукольные руки. Командир показал на дверь с отверстием замочной скважины:

– Ломай, ребята! И ты, дед, помогай! Навались!

Толстая, почти квадратная дверца не желала уступать. Гулко застучал лом, но и сменяясь, они справились с массивным внутренним замком только к темноте. Касьян, отстраненный от работы за слабосильностью, только крестился и всхлипывал: «грех-то какой, грех, ос-поди…»

Первые звезды засветились в густеющей синеве, когда упрямая дверь крякнула и отошла.

Начальник нахлобучил фуражку на лысину, огляделся, достал фонарик и приказал:

– Митрий, бери фонарь, ты первым, Лексей, лом возьми, пригодится…

Без видимого удовольствия, но оба послушались. Белобрысый Митрий протиснулся в низкий темный проем, и скоро оттуда донеслось:

– Тута гроб в середине… здоровый. Ах ты, черт, да на крышке крест прибит пудовый, не иначе, серебряный?!

Вождь гробокопателей оглядел сторожа странным взглядом, словно прикидывал что-то, потом махнул рукой и сказал:

– А ты чеши отсюда, седая жопа! И чтоб никому ни полслова, а не то…. Понял? Вали!

И, пригнувшись, шагнул в склеп.

Пять следующих лет Касьян не встречал у себя властей. Но в сентябре у ворот хрипло закаркала беда в облике серого «Фиата» с откинутым верхом.

В машине сидели пять человек, товарищи со специфически пронизывающим взглядом, хотя и без фуражек и малиновых петлиц. Возглавлял комиссию по извлечению ценностей еще молодой человек с усиками, в полувоенном френче, и с глазами юркими, как черные тараканы.

Дряхлеющая Касьянова спина едва не согнулась сама по себе в поясном поклоне. Тараканоглазый сказал:

– Будете понятым при изъятии ценностей. У нас есть список богатых захоронений, начнем с этого конца. Рабочие сейчас будут.

Какая бы нечистая сила ни вела комиссию, но первым они выбрали склеп князя Богушова, заметный издалека.

Сторож стоял поодаль, и когда рабочие неожиданно легко открыли чугунную дверцу, закрестился и зашептал молитву. Борис Иваныч, как уважительно обращались к товарищу с усиками, включил фонарь и сунулся вовнутрь. Охнул и отпрянул с искаженной физиономией. Замахал руками, заговорил что-то быстро и сбивчиво. Остальные товарищи по одному заглядывали и отшатывались, кто-то схватился за сердце.

Через несколько часов арестованный Касьян сидел в сторожке на кровати, а за столом перед ним расположился молодой, кудрявый следователь с бумагами и при браунинге. Рыцарь правосудия с брезгливостью наблюдал за трясущейся челюстью старика и медленно переворачивал страницы…

– Та-ак, гражданин Митрофанов… а вот и картина, которую мы с недоумением обнаружили в склепе на подчиненной вам территории… я ее опишу, с вашего позволения.

Ответа он не дождался, продолжал:

– Помещение… высотой… ага, вот.

Труп №1, почти скелетированный, лежит на правом боку, череп размозжен тупым тяжелым предметом. Рядом карабин системы Манлихер с расколотым прикладом… без признаков стрельбы… Остатки одежды военного образца, гимнастерка, бриджи, ботинки с обмотками… руки подняты к голове, фаланги пальцев переломаны сильным ударом и частично вбиты в остатки черепа… это, значит, первый…

Труп №2. Полусидит у дальней от входа стены, одежда примерно такая же, вместо обмоток кирзовые сапоги, на черепе хорошо сохранившиеся белокурые волосы… в руке зажат револьвер Наган, солдатского образца, из семи патронов три стреляные, в стволе следы порохового нагара.

Странная вещь: в отличие от первого, здесь состояние трупа скорее мумифицированное, кожные покровы сохранились хорошо, но усохли. Признаков насильственной смерти нет, из повреждений – на шее спереди-слева две глубокие ранки… и никаких следов запекшейся крови в ранах и на коже по краям…нелепо.

На полу прямо перед дубовым, с серебряными украшениями, гробом, найден пистолет системы Маузер, образца 1912 года, с семью патронами в магазине, в стволе застарелый нагар, рядом три стреляных гильзы калибра 7,63… дарственная надпись «От начдива Пятой Пролетарской кавдивизии за беспощадность к контрреволюции, 1918 г.»

А в закрытом и запертом на винтовой запор гробу обнаружен номер третий….

(Старик на постели съежился и закрыл глаза).

…номер три. Сохранился сравнительно хорошо… …на спине, одет в кожаную куртку… клочья ткани синего цвета, сапоги хромовые со шпорами… на поясе маузеровская кобура-приклад… и еще деталь, изнутри крышка гроба исцарапана, а на днище и боковинах внутри, возле ног трупа, в дереве глубокие выщерблины, которые могли быть оставлены шпорами… а раз признаков насилия на теле нет, так что выходит? А?

Тут следователь ахнул кулаком по столу, едва не проломив столешню:

– А то, что живьем его туда затолкали! Ясно?! Ну, будешь говорить? Кто там был? Ну, не ты их убил, не справился бы, дак кого покрываешь, зараза?! Банду?

Старик заплакал и заговорил тихо, как на исповеди в церкви.

Отпущенный домой, он сразу же, придя, повалился на колени перед иконами, прося прощения за свое участие в кощунстве, и молился, пока не стемнело, и пока не услыхал стрельбу.

Сначала выстрел, потом еще несколько… человечий оборванный крик, и ответный вой, не собачий, не волчий, а такой, от какого седые волосы у него зашевелились. Сторож метнулся к двери и запер ее на все засовы, какие были, да еще скамьей припер.

Сколько прошло, он не считал, шепча «Богородице, дево…», но за дверью скрипнуло, через щели пополз сырой запах – удушье погреба и падали. Кто-то постучал, тихо, словно примериваясь – старик запел молитву громче, собрав силы. И кто бы там ни был, но он тяжело шагнул с крыльца прочь, шаркая, и заскрипел ступеньками.

Когда рассвело, и бессонная ночь растаяла, к крыльцу и от него прочь вели следы.

В сухую, жесткую почву, давно заждавшуюся дождя, они уходили на пядь, будто сама земля прошедшего не держала… а левую ногу он явственно приволакивал.

27. 04. 2007.

Поездка в Детройт

Поездка в Детройт

Малыша Рино никто в глаза малышом не звал. Ибо никто из знавших его лично не проявлял склонности к суициду.

Ростом в пять с половиной футов, он совершенно не подходил для готовых костюмов – любой пиджак с треском расходился на его плечах. Неловко признать, но красотою Малыш напоминал шкаф с вырезанной над дверцами мордой бульдога.

«Сухой закон» основательно обогатил Малыша, и своего положения он не собирался уступать никому, хоть Мефистофелю, хоть самому Чжу Ваньлэю, способному сцепиться, говорят, с любыми духами зла хоть в розницу, хоть целой бейсбольной командой. И когда шпиона Ваньлэя сцапали мальчики Малыша, всем сразу же было понятно, как закончится дело. Похоже, всем кроме самого шпиона – старого глухого китайца, повара из любимого ресторанчика Малыша: надо же иметь место, где можно расслабиться. Вот только глухой китаеза оказался не так уж глух – его разговор с агентом Чжу услышал человечек Малыша, и хоть в китайском не понимал и ятя, но слова «Рино» и «Ваньлэй» запомнил хорошо. Человечек не зря старался – Рино не забывал полезных людей. Свою пару сотен доносчик получил.

Китайца приволокли в апартаменты к Малышу честь по чести, под руки – ноги того не держали. Китаец оказался уже в слегка попорченном состоянии – без ногтей и почти без зубов. Сам был виноват, глухонемой упрямец.

В белом полотняном костюме, шитом на заказ, в вишневой рубашке с белым галстуком, шикарный Рино брезгливо глядел на синюю курточку китайца и дырявые наколенники из тапы. Князь гангстеров не любил напоминаний о нищете трущоб, итальянских ли, китайских.

Рино поставил бокал на столик возле кресла – антикварный круглый столик черного дерева, резные драконы сплетали шеи и грызли друг друга «совсем как мы, деловые люди!», поговаривал Малыш.

- Ты, рожа косая! Ты ж говоришь по-нашему! Ходя, раз не хочешь сказать про Ваньлэя, так огласи завещание, что ли! – гангстер захихикал, он ценил свое остроумие. Двое державших китайца заулыбались до ушей – Малыш ценил только тех, кто ценил его юмор.

Китаеза, тряся козлиной бородкой, что-то быстро защебетал, потом с трудом, запинаясь, перешел на полуанглийский:

- Гаспадин! Гаспадин, прости тарого турака! Гаспадин Чжу опещал упить моего сына, если я не скажу, кто с фами был! Я не успел ничего передать, когда пришли твоя люти, гаспадин! Я старый, но я поюсь гаспадина Чжу…

- Захлопнись, крыса косоглазая! – рявкнул Рино, подымаясь. - Ты что, решил, я тебя сейчас выпущу?

Тут он задумался. Потом улыбнулся.

- Ладно. Чжу ты уже не нужен – мои ребята нашумели, когда тебя брали, кой черт было палить в потолок? Он, конечно, знает, вонючая лиса. Но раз ты не годишься для двойной игры, может, сам скажешь, почему это я должен тебя отпустить? Мои мальчуганы сказали, ты чуть не ушел от них. Может, ты колдун? Предскажи-ка себе будущее!

Один из «мальчуганов» не удержался и пробасил:

- Точняк, сэр. Я там сам был. Если б ему не продырявили ногу, чуть не случайно, он бы ускакал, черт его знает, как, но глаза он отводить умеет… я дважды в него палил, да не попал, а я стрелять умею, все знают…

- Вот видишь! – Рино нагнулся к китайцу, - предскажешь правду, может, и отпущу… а?

Китаец вдруг ясно взглянул ему в глаза, сглотнул кровь и проговорил:

- Я фижу. Гаспадин хочет упить меня желесом ф желесе… но тагда не позднее зафтрашнего утра фсе тут умрете – тоже среди желеса и в желесе… Это так.

Рино вздрогнул, но ту же осклабился:

- А не дурак узкоглазый. Попугать нас решил напоследок. Железо в железе – догадливый, паскуда. Ну, ребята, так и отправьте его прокатиться в Детройт! Двигайте!

Через час телефон Малыша разразился дрязгом. Рино неспешно – он только убивать предпочитал быстро, поднял старомодную черную трубку с загнутой воронкой микрофона.

Трубка докладывала о выполнении. Порядок, как обычно.

- Он что-нибудь напоследок сказал? – Рино с легким недоумением ощутил в себе позыв любопытства.

- Нет, только пялился. Уже в багажнике «Олдсмобиля» забормотал чего-то по ихнему, типа молился.

- Ну?

- Ну, мы закрыли крышку и включили пресс. Сплющило вчистую, сэр. Лучшее вторсырье для переплавки.

- Славно. Консервы с желтой рыбой, значит. Отдыхайте, вечером зайдете. К семи.

Второй звонок вырвал Малыша из дремы. Вот уж чего он терпеть не мог.

- Что! Чего там опять?!

Трубка жалобно булькнула.

- Сэр, ребята… Стив и Майки, которых вы посылали на свалку…

- Давай, рожай!

- Сэр… когда они сели в машину…чтоб ехать к вам… никто не знает, как так вышло, сэр… на их авто упала вывеска кабаре «Луизиана»…

- Дьявол! Знаю, бывал! Короче!

- Мы только что достали их… то, что осталось…пришлось пригнать бульдозер, сэр, разгребать. Там полтонны железного лома. Уже ищем их подрядчика, сэр…

Малыш Рино бросил трубку.

В своем снежно-белом «Корде» - купе, на шинах с белыми боковинами, Рино выжимал восемьдесят миль в час, дорожной полиции не боясь, полиция знала его машину.

Он сам не думал, зачем ехал. Может, доказать себе свое бесстрашие перед любым покойником, будь он хоть дедушка дьявола. А может, взглянуть своими глазами на тот сплющенный, окончательно мертвый «Олдсмобиль». И когда в повороте над обрывом педаль тормоза безнадежно утонула в полу, Малышу никакие желтолицые черти не помешали рвануть ручной тормоз. Потом был удар.

Малыш медленно повернул голову – левый глаз заплыл, ко всей левой половине лица словно прижата подушка. На хромированном рулевом колесе, на ободе цвета слоновой кости – кровь, кровь на левой передней стойке и на боковом стекле. Немного, с кофейную чашечку, но Малышу подурнело – он с детства не выносил вида своей крови.

Где он? Почему машина стоит явно наклонно, и – он не ошибся, чуть покачивается? Малыш осторожно сдвинулся по сиденью – бежевая кожа обивки скрипнула. «Корд» словно нырнул носом, а Рино замер, уставясь в боковое окно.

Белый гробообразный капот вытянулся над пропастью, передние колеса еще медленно вращались в пустоте. Автомобиль, пробивший ограждение, чудесным образом, а вернее, силой «ручника», повис, цепляясь днищем и задними колесами.

Неустойчивое равновесие нарушил бы и вздох. Малыш не дышал, сколько мог, потом медленно втянул воздух. Выдохнул через стиснутые зубы. Открыть дверь… нет, сдвинется центр тяжести. Через багажник тоже не выбраться… может, сейчас к машине уже подходят полицейские? Впервые в жизни он им обрадуется… Лишь бы не додумались стучать по кузову.

Круглые глаза приборов выпучены насмешливо. Ветер… проклятье, про ветер он не подумал. Но не ветер издал этот звук, этот слабый шорох между сиденьями. Рино повернул голову. И всхлипнул.

Из-под пассажирского сиденья выбралась маленькая смуглая кисть руки, оторванная у запястья, с торчащими сухожилиями и ранами на месте вырванных ногтей. Обхватила рукоять «ручника», словно присосавшийся клещ, и большим пальцем надавила кнопку.

Малыш Рино заорал, и орал, пока машина летела на камни внизу, пока железо в железе не смяло и не растерзало его грешное тело.

15 июня 2007 г.

Кормление

Кормление

Опять кино про вампиров. Да, красивый постер, меч похож на настоящий. На этот раз какой-то очередной Дракула в исполнении смазливого эльфа. Нет, не пойду. Даже если фильм недурен, судя по негламурности картинок, все равно.

Что они понимают в жажде вампира? Вриколака, носферату, это совершенно не то, что представляется смертному, когда он хочет пивка в жаркий летний день. Ерунда.

Представьте себе, что вас медленно доводят до кипения изнутри. Словно по венам пропускают кипяток. Нервы – нихромовая проволока под током.

Ну да, мы можем существовать без крови довольно долго. Более того, мы можем, тут гламурные дурочки не лгут, употреблять звериную кровь. Чур меня, гадость та еще. Густая, вяжущая, с противной отдушкой убоины у хищников и кислая, отдающая, простите, назьмом у травоядных, неизвестно, что хуже.

О да, да, конечно, юная аристократка неглиже ждет у открытого окна бессмертного своего убийцу-обольстителя, обернувшегося нетопырем... лучше совой, конечно, высшие не любят нетопырей за хрупкость и легковесность, не очень-то приятно, когда тебя сдувает мало-мальский ветер.

Ох, боги мои, серьезно? Да в те времена, века три назад, падеж среди юных родовитых девиц сразу вызвал бы подозрения, а потом и рейды их папаш и женихов по соседним кладбищам. Впрочем, бедняжка Стокер все это уже красиво рассказал. Кому эти обморочные, намазанные сурьмой воблы за семью замками сдались?

Здоровая крестьянская девка или парень, самовольно зашедшие за ягодой ли, грибами ли в твое именье: вот самое оно. Хорошая, ярая, горячая кровь, приправленная гормонами, в те времена с их относительным целомудрием не находящими естественного выхода.

Конечно, разумнее оставлять их в живых. Но, знаете, не всегда получается. Вампир звереет и дичает, вкусив кровь, чистая правда. Выпить немного и отпустить сможет разве подвижник, а такие в заложные покойники не попадают.

Нет, старые времена имели свою прелесть. Я, например, не возьму в толк, что хорошего в детской крови. Кислая, пустая. незрелая, хуже этого... как его. Гадость... божоле нуво, ну, французы всегда странно питались. Лягушки, живые склизкие устрицы... Но веке в пятнадцатом любой вампир мог быстро и без проблем перекусить, а тельце бедного замарашки никого не интересовало. Теперь, с этим сумасшедшим детоцентризмом, ой-ой, простое исчезновение дитяти ставит всех на ноги, а потом на уши, а уж бескровный трупик у дороги!

И кого прикажете пить? Полоумные старушки? Там, как говорила моя парижская подруга, кокотка Люсиль, простите, «крови нет, моча не греет»! Куча старческих болячек, вдобавок, и холестерин зашкаливает, кожа жеваная, в пятнах, кровь почти не течет... фи.

А молодежь? Нет, вы поглядите на эту молодежь? Одни надираются алкоголем с утра до вечера, а для вампира пьяная кровь почти что яд, тяжелейший «отход» обеспечен. Курят как паровозы, мерзость, слизь вместо легких, рак через год, нам-то видно, а он идет дымит, вонючий мартен первых пятилеток. И хоть бы табаком, дубина, прежней травой никоцианой, так теперь в сигареты такое кладут!

Кто побогаче, по ночным клубам, самое бы, кажется, милое дело – в темноте за шейку... ага, там вообще вместо крови коктейль из всякого, пардон, дерьма: кокаин, экстази, первитин, мескалин, теперь еще и «крокодил» какой-то жуткий, охти мне. Такое пить может только самоубийца или посмертный наркоман – но те быстро отдают концы и в вечности.

Есть еще более-менее здоровые, но те иное, помешанные на религии. Все в крестах, молитвы бормочут, а мы, дети тени, этого ох, не любим. Не знаю, в распятом левите ли дело, или скорее в свойствах самого креста, малопристойным символическим анхом еще египтяне закрывались, фараоново племя. Нам больно от присутствия креста, физически больно, не так, как от железа и более страшного серебра, но приятного мало, уж поверьте.

И что остается? Мизерное число всяких спортсменов, презирающих анаболики, веганы, чья кровь словно у дохлой коровы, малокровные девицы из библиотек... так те, лахудры, теперь сидят по домам, в тепле, в проклятом клетчатом пледе, и живут только в интернетах. Но сети подчас меня выручают, сайты не для всех, сайты знакомств, правда, не будешь ими пользоваться часто, законники заметут. Изредка, и попадаются все больше воняющие за квартал сожженной печенью алкоголики. Чмо, играющее в мачо.

Но как удачно, что я живу в столице моей родины в начале двадцать первого века. Родины, кстати, моей без шуток, правда, когда я родилась, выросла, вышла замуж и как бы умерла, оставив троих детей, женщины еще носили вышитые кики, а татей казнили колесованием.

Я прикидывала, могилки мужа моего и детей давно поглотили небоскребы, от вотчины нашей и осинки не осталось.

Я остановила черный «Мерседес-кабриолет» у своего строящегося загородного дома. Стиль средневековой готики, никаких патриотично модных рубленых изб а-ля рюсс, в тереме я в прошлой жизни насиделась.

Как мило, что они, мое спасение, помогают с моей же тихой обителью. Как договорились, бригадир ждал один. Возможно, даже что-то такое воображал себе, смуглый юноша со взором. Дама в самом соку, одинокая, черные локоны до пояса, сапоги на шпильке, кожаное пальто по парижской моде... глаза, когда-то зеленые, правда, теперь очень уж темные на бледном лице, ну так мода, косметика... багряный отблеск поймать в сумраке трудно. Настоящий мой телесный холод ощущают только те, кого я касаюсь. Но им уже поздно удивляться.

Вот и этот. В старой кожаной куртейке, парадной, видно. С чужого плеча. Прореха на рукаве заштопана. Лет двадцати пяти от силы, смазливый, мускулистый, брился старательно, малыш, даже порезался – в нос бьет лучик чудного кровавого запаха. Уставился на меня, штаны вот-вот треснут.

Ну не прелесть? На злое серебро у них нет денег, кусачему кресту не поклоняются, не пьют, не курят, гормоны-приправы их от воздержания прямо раздувают. Мои милые гастарбайтеры, отдых души моей, если она еще цела, душа. Вольные птицы, никто вас разыскивать не станет.

...- Идемте внутрь, там я бы хотела еще протянуть проводку к стенному светильнику, за отдельную плату, конечно... я просто восхищаюсь, как вы все это быстро, ладно, и выглядят комнаты уже уютно!Пошел, мой теленок, мой кроличек, сам пошел, даже зовом звать не пришлось, женских чар и жадности более чем достаточно.

Он, дурачок, пытался пропустить меня вперед. Откуда набрался только, дитя далекого аула. Я почти втолкнула парня в темный дом и прикрыла за нами дверь, холодными пальцами ощутив хищное клацанье замка.

02. 10 .2014.

Венок у дороги

«Ну дурацкий же обычай», подумал Антон, ощущая биение спущенного колеса и выворачивая руль к обочине. «Только нас, водятлов бедных отвлекают, как будто одного приехавшего навсегда им мало».

На золотисто-буром ковре опавшей листвы красные и белые гвоздики похоронного венка казались пятнами краски, набрызганной безумным художником на красивый, но сдержанный осенний пейзаж. Антон хлопнул дверью старенькой белой «Мазды» и поежился от пронизывающего дуновения октябрьского ветра, уши сразу занемели. Поднял ворот куртки, поглядел на сплюснутое переднее колесо, пнул – не разбортовалось, и то ладно, просто накачать и дотянем с тобой, голубка дряхлая, до шиномонтажки.

По небу катили сырые облака, вот-вот закаплет. И все же прежде чем открывать захламленный багажник и вырыть оттуда насос, он подошел к дереву. Нестарый дубок, листва, как это обычно у дуба осенью, еще не сдалась, листья пожелтели только по краям. На серой коре невысоко, примерно на уровне колена, глубокая рана, уже потемневшая, уже не бросающаяся в глаза. Венок был большой, богатый, какой-то неуместно-праздничный, да еще широкие черные ленты с золотом подчеркивали впечатление.

Антон взял холодными пальцами (опять забыл перчатки) край влажного синтетического шелка, растянул. Золотые литеры на трауре:

«Анна и Томочка, навсегда в моем сердце».

Без подписи. Видно, тому кто заказал надпись, подпись была не нужна.

Сперва Антон вздрогнул, кольнуло в подреберье, но еще не подойдя, понял – обознался. Не ребенок – из-под холмика листвы шагах в трех от венка виднелась кукла, светлые длинные волосы и розовое платье. Странно, что пролежала тут так долго незамеченной. Хотя из машины не увидеть, а люди вряд ли рвутся гулять в это место.

Да, кукла. Красивая и дорогая, только сильно потрепана кукольной жизнью. Примерно в локоть ростом, жизнеподобное круглое личико сохранило румянец, голубые глаза хлопнули ресницами. Платье с кружевами выцвело, полиняло и испачкалось, волосы, когда-то пышно-белокурые, кукле до пояса, сбились в грязные колтуны, словно кукла каталась по земле в истерике, потеряв хозяйку. Точно, хозяйку, мальчишка такую расфранченную бы в руки не взял.

Антон повертел игрушку, подумал, на что пропадать – подарить кому-нибудь, хоть в детсад. Странно все же, что так вот, у места аварии, словно нарочно, как последняя жертва.

Положив куклу в багажник и найдя-таки ножной насос, он уже собирался, присев, открутить колпачок ниппеля у подлого колеса, когда увидел старуху на обочине, рядом, словно ниоткуда. Старуха как старуха, неопрятная, в буром пальто и серой пуховой беретке, с клеенчатой сумкой в руке. «Ну, если подвезти навяжется…» Но вместо этого старая подковыляла к дереву поближе и пробормотала что-то вроде «бедные, болезные».

Обернулась к сидящему на корточках Антону. Глаза у нее оказались ясные, голубые, как у той куклы. Сказала вполне здравым тоном:

– Простите, не заметила, думала, кто ж тут машину поставил, может, к ним. Навестить. Тут ездит иногда.

– Нет, колесо спустило. Подкачаю и поеду. Кто-то разбился? – и сам пожалел о вопросе.

– Женщина с девочкой. Прошлой весной, по последнему снегу. Видно, на лед попали, вынесло и на полном ходу их в дерево, страх. Я как раз Жульку, покойницу, выгуливала, когда понаехали. И милиция, и скорая, при мне их доставали. – Старуха сморгнула слезу, – Женщина молода-ая, волосы длинные, светлые, красивая… И доча в нее, прямо ангельчик. Лица не задело даже, а самих… Осподи, лучше бы в метре ездили, чем эти машины проклятые. Вот теперь когда приезжает, выйдет и стоит, смотрит. Машина черная, большая, не наша. Молодой ишо, в дорогом пальте. Помнит.

Тут неподалеку, на Борисовском кладбище, вместе и схоронили, на главной аллее, где богатые. Я от соседки узнала, цветов было, народу, все слезьми исходят…

Зашаркала дальше, поняв, что ее не слушают, и Антон поскорее склонился над колесом, надевая наконечник шланга. Отвечать на старухины скрипы желания не было никакого.

Дома Антон наполнил ванну наполовину, сыпанул моющего средства, размешал. Не хотелось снимать с куклы одежду, словно обмывать… тьфу-ты. Погрузил игрушку в воду и принялся шоркать. Синтетика же, грязь отставала легко, только волосы пришлось растрепать. Когда он вытащил руку из мыльной воды, на ногтях остались багровые следы. Присмотрелся, вот и на куклиных волосах розовые пятна. Антона передернуло, но работу он закончил, отмыл дочиста, даже расчесал кукольную шевелюру своей расческой. Потом, тщательно намылив, вымыл руки и спустил воду, в пене чудился розоватый оттенок.

Ладно, если даже ты и… их, нет, ну не могли ж ее не заметить так долго, совсем рядом, бред какой. Просто совпадение, да, выбросил кто-то брезгливый из машины, когда у хозяйки носом кровь от жары пошла и выпачкала. Еще летом. Если вообще это был не кисель какой-то.

Куклу, заметно похорошевшую, хоть и неряху, он посадил сушиться на батарею. Подошла сиамская кошка Бася, уселась перед подоконником, уставилась на куклу, узкими голубыми глазами в голубые стеклянные глаза. Так и сидела, не меняя позы, сама как раскрашенная черноухая статуэтка, пока Антон не выключил свет.

Сон у Антона случился сумбурный, с острым чувством беды. Зря, зря он тогда остановился. Вот и теперь он словно бы со стороны видел тот дубок, без венков, с голыми ветвями и снегом у корней. Ни звука. Вишневый «Ниссан-Жук» несся бесшумно, расплескивая снежную кашу, фары горят, стекла тонированы. Потом дискретно, как в стробоскопе, машину сносит, будто тянет выпуклым капотом к дереву. Антон хочет предупредить, заорать, но задыхается без воздуха.

Выплывает красивое и смертельно испуганное лицо девочки лет восьми, длинные светлые волосы словно отброшены порывом ветра, голубые глаза распахнуты, девочка что-то немо кричит и швыряет в Антона ту куклу. Кукла падает у его ног, копошится в снегу, странно и страшно живая, подымает головку – но и у нее лицо девочки, только маленькое. Порыв ледяного ветра. От холода, смеси жалости, тоски и отвращения Антон проснулся.

Наконец-то. Тьфу, пропасть.

Порыв ветра ему не приснился. Окно было приоткрыто, хотя еще недавно Антон проверял, заперты ли шпингалеты. Он подошел, не очень даже удивляясь, провел по подоконнику – лужица. Второй этаж, вполне можно выбраться. Локтя коснулось шершавое – кошка пришла проверить, уселась, глядя в приоткрытую створку пристально, словно кого-то провожая. Стекла по краям затягивал первый робкий иней.

Что его заставляло, какое ощущение незаконченности, Антон и сам не мог бы сказать. Но, проезжая, повернул к решетчатым воротам Борисовского кладбища. Створки открыты для посетителей, в такой пасмурный будний день немногочисленных. Он аккуратно притормозил, нашел взглядом синий указатель «Главная аллея». Оставил «Мазду» на краю парковки, возле обшарпанного бежевого уазика-буханки с черной полосой. Белая часовня, серые небеса, какие-то постройки с мастерскими камнерезов, и ряды-ряды-ряды памятников, перемежающихся модными мраморными и гранитными мавзолеями.

Идти пришлось недалеко. На главной аллее заблудиться было негде, и черную невысокую плиту стоймя, заваленную порыжевшими венками, не пропустить. Кто-то недавно принес свежие цветы, красные и белые гвоздики, много, десятка два. Антон положил свои четыре рядом, две белых, две красных. Пахло мокрой землей, туфлей он угодил в подмерзшую лужу, сломав свежий ледок.

На плите золотом «Анна Лазарева - Томочка Лазарева. Простите, что не уберег». Даты. Выше – два призрачно-серебристых портрета. Молодая красивая женщина с длинными светлыми волосами, распущенными по плечам, и девочка, ее уменьшенная копия, только волосы стянуты в пышный хвост. Обе улыбаются, наверное, снимал отец и муж. Который «не уберег».

В лица Антон вглядываться не стал, девочку он узнал и так.

Обошел надгробие и выдохнул. Кукла была здесь. Лежала за плитой, скорчившись, словно от холода. Белые крошечные сандалии и подол платья вымазаны землей, белокурые волосы растрепаны. Лицом она уткнулась в черный холодный камень, ручками закрывая голову. «Ей долго придется ждать. До трубы архангела и воскресения мертвых», подумал Антон.

– Не надейся, – сказал он, уже не удивляясь ни себе, ни происходящему, – истлеешь в прах, но не дождешься. Поверь. Никто еще никого не дождался оттуда. Я хотел тебя отдать другому, живому ребенку. Это не настоящая жизнь, положим, но лучше, чем тут… хотя как знаешь.

Повернулся и пошел, ежась от пронзительного ветра.

На стоянке открыл заднюю дверцу, отошел и встал перед радиатором, подчеркнуто разглядывая небесную низкую хмарь. И даже не мог уверенно сказать себе, почудились ли шажки за спиной и шорох из салона машины.

Галстук мой

О, сэр, дорогой сэр. Вы ведь пришли не забирать меня отсюда? Нет, нет, я категорически не согласен, мне здесь хорошо. Тут тихо и прилично кормят. Меня выпускают погулять в садик, чудесный садик... безо всяких змей! Да, сэр, никаких отвратительных змей. И одевают меня в мягкую рубаху с такими милыми завязочками, но без галстука, главное, без галстука! Я ничего не имею против пуговиц, хоть их у меня теперь нет, против завязочек или застежечек, но только не галстуков, сэр, только не этих гнусных удавок! Вы вот не носите его. Да, вас предупредили? Спасибо, сэр. Как-то ко мне явился фанфарон, назвался доктором, с длиннющим, да еще зеленоватым галстуком. Пришлось указать ему его вину. Меня оставляли без сладкого и поливали холодной водой неделю, всего лишь когда я хотел выдавить его подлую душонку из тела этой пакостью. Мир жесток, сэр, мир полон тупых галстуконосцев!

С чего все началось? Ах, все проклятая Индия. Не хотела меня отпускать маменька секретарем в консульство, ох, как не хотела! Но я поехал, со щитом иль на щите, тарам-пам-пам. Помните этот пассаж из оперы? Молодость, жажда признания и приключений. А вы заметили – римляне, украшение рода человеческого – ни один не надевал галстук! Юлий Цезарь в галстуке, подумать смешно... но я отвлекся.

Индия, сэр, я вам скажу, жутчайшая дыра! Вся эта пестрота, яркие краски, размалеванные языческие демоны с десятком рук в кумирнях, завывания жрецов, голодные наглые попрошайки в язвах и парше, с мисками из кокосовых орехов. Всюду грязь, мерзкие вшивые дети, нечистоты прямо на улицах. Жара, и вонь отбросов смешивается с вонью нечестивых, так сказать, благовоний. Коровы бродят меж домов, и не моги их отогнать, тут же выскочит десяток фанатиков в отрепьях, с кривыми ножами. Гадкое место, сэр, не для приличного человека. Я по рекомендации друга семейства без препятствий стал первым помощником консула в ... хотя зачем вам название.

Представьте, в первый день в консульстве я на ночь выставил в коридор свои туфли, настоящий Джон Лобб, чтобы их почистили, как полагается в цивилизованном мире. Так этот смуглый дьявол даже не понял, что от него хотят, а на туфлях за ночь проросла голубая плесень! Сэр, Индия нам нужна, но она дорого нам обходится! Ни единого приличного портного, ни единого парикмахера! Хорошо еще, повар был англичанином... хотя сделать что-то съедобное из туземных специй... ах, но так вот, я честно трудился на благо Империи, когда случился тот скандал. Их обоих привели ко мне солдаты из охраны.

Я оставался вроде бы за старшего в тот день, и именно ко мне обратились. Сперва вошел приятный молодой джентльмен, знаете, отменная светлая одежда, как наши носят в тропиках, светлые волосы хорошо причесаны, учтивые манеры, галстук лондонского клаба. Оказался англичанином, местный концессионер. И вот за ним красные мундиры втаскивают эту обезьяну в каких-то варварски ярких тряпках, в грязном тюрбане, худую, с бородой до колен, босую. Обезьяна что-то лопочет и дергается в руках наших ребят, и так злобно пялится на этого юношу.

Я зову переводчика, вы понимаете, не будет же английский джентльмен учить их протяжный гнусавый язык. И выясняется возмутительнейшая вещь. Этот индус, оказывется, обвиняет моего соотечественника в мошенничестве. Якобы индус предложил тому купить редкий изумруд, ради которого он, индус, предал своих бесовских богов. Англичанин назначил встречу возле ворот консульства, показал индусу деньги, взял поглядеть камень и вдруг принялся звать на помощь солдат, крича, будто индус хочет его ограбить.

Молодой мистер Сомс, конечно, объяснил положение вещей, прекрасным английским языком, я слушал его как музыку после лопотания индусского разбойника. Камень у Сомса действительно был с собой, он получил его за услуги от какого-то раджи и нес оценщику. А тут индус, видно, прознавший про камень, набросился на несчастного прямо на улице, да еще осмелился хватать грязными лапами и скликать своих чертей на подмогу! Хорошо, рядом было консульство и солдаты.

Вы понимаете, сэр? Насколько распустились туземцы? Какая поразительная наглость?! Прямо у ворот в мир белого человека! Конечно, я рассудил по справедливости. К счастью, мистер Сомс не пострадал и попросил не втягивать его в полицейскую историю. Я приказал вышырнуть туземного подонка, хотя, признаюсь, после рассказа Сомса предпочел бы отдать приказ о расстреле, ах, и к лучшему бы, сэр, только к лучшему. Мистеру Сомсу я предложил охрану и посольскую коляску до дому, за что он любезнейше меня благодарил.

А вот этот демон, когда переводчик сказал мое решение, словно бы скорчился, но сопротивляться на стал, только прошипел что-то злобное, глядя то на меня, то на Сомса, и сделал руками пассы. Переводчик даже в лице изменился, но рассказать хоть что-то отказался.

И представьте себе, на следующее утро приносят мне известие – мистер Сомс найден в своем доме задушенным! Вы, сэр, подумали про платок безумного туга-душителя? О нет, собственным галстуком! Деньги его на месте, а вот изумруд пропал. Ах, сэр, нередко нас, колониальных чиновников, обвиняют в работе спустя рукава, и подчас справедливо, но уж тут я был в ярости, и поднял, сказать, волну. Все кто мог искали этого проклятого ублюдка, но ни-че-го! Растворился в вонючих нищих кварталах, растаял, как сахар в чашке чаю, сэр.

В тот вечер у нас был прием. Ну, среди своих, так сказать, конечно, по части белых женщин там все очень худо, да и те что есть, все с мужьями, но все же... я не франт, сэр, но с моей внешностью и манерами грешно изображать пустынника во власянице, вы понимаете?

И вот я перед зеркалом, во фраке, примеряю новый галстук, английский, сэр, доставлен на неделе, муарово-черный. И вдруг он, клянусь вам, шевелится, сдавливает мне горло... у меня на шее змея! Змея, какая-то отвратительная черная индийская змея душит меня и шипит, подымая треугольную голову и буравя меня холодными глазами! Я закричал, кажется, потерял сознание... прибежали слуги.

Но, сэр, я англичанин. Я не поддался суевериям, к тому же в тот вечер я съел не совсем доброкачественный, сдается, паштет с индийским карри... вы же помните, наш повар иногда экспериментировал. Я пришел в себя, запретил слугам издавать хоть звук и отправился на прием, потанцевать и развеяться.

Ах, сэр... все было прелестно. Дамы в кружевах, с веерами. И кадриль, и закуски, и игра. Все мешается в моей бедной памяти... я проигрался, немного, совсем немного, сэр... но это из-за змей. Я чувствовал, что здесь не обойдется без проклятых змей!

И точно, галстуки моих партнеров по игре... и мой собственный – они задвигались, ожили, и я увидел их глаза-бусинки. И тут же горло мне сдавила та проклятая тварь... ах, вышел неприличный скандал, сэр, я сожалею, но когда я призывал сорвать и растоптать змеегалстуки, топча свой, я был аб-со-лют-но в своем уме. Это все дьявол с изумрудом. Вы помните, я ведь так и не узнал, нашли ли его... а этот доктор... и заявился, знаете, в зеленом галстуке, конечно, он тоже был заодно с индусом... ах, сэр... сэр, не уходите. Моя повесть подходит к концу.

Меня посадили на корабль, к счастью, английский корабль, и отправили сюда. Бедная матушка, она пришла ко мне после приезда. Она не верила в змей. Сэр, она плакала и уверяла меня, что все это мания, помутнение разума. Мне пришлось прогнать ее. Проклятый индус, сэр, ведь вы найдете его? Найдете, чтобы повесить на пеньковом галстуке, хе-хе-хе?

Сэр, а у вас в кармане точно не спрятан галстук-змея? Там что-то шевельнулось, сэр!

Мне кажется, вам лучше уйти. У вас взгляд как у тех змей. И вообще вы смахиваете на грязного индуса, особенно эта линия носа... и глаза, пускай голубые.

Нет, сэр, мне здесь хорошо. Пусть только не гасят свет вечером, хотя бы маленький ночник. А то мне кажется, ночью под кроватью что-то шуршит.

Бог да хранит королеву, сэр, Бог да хранит королеву! И будь проклята Индия!

Те, кому нечего ждать

Вот вы говорите, страх смерти, самое якобы ужасное, что у человека в голове... дорогой мой, зайдите ко мне на работу. Сотни, тысячи молодых, умных, талантливых, красивых людей ведут такое существование, что смерть вам покажется желанной, но предавшей вас любимой.

Врач спинального отделения

Тот, кто мертв при жизни, чего ему бояться?

Идея с испытателями вирта, виртонавтами, которым нечего терять, пришла в голову Анджею Хмелевскому в двенадцать лет, когда он смотрел премьеру «Аватара» в варшавской киношке. Добрый мальчик. Надо отдать должное мальцу, о Нобелевской он тогда не задумывался, просто пожалел безнадежных калек.

Системы передачи сигналов мозга с обратной связью, без сверления черепушки и вживления дурацких датчиков, испытывали давно, но только лет через пять Хиномото в своей лаборатории начал опыты по подключению к вирту через «корону». Она была с пучком антенн, походила на выпотрошенного морского ежа и весила килограмма три.

Без испытаний в вирт, виртуальную реальность, нельзя было запускать людей. Полное погружение с эффектом присутствия – не козел чихнул. Блокировки, контроль – но кто ж знал, например, что у пяти процентов человечества красивый на экране виртуальный огонь в погруженном состоянии психики вызывает панический страх? Какой-то атавизм, а пришлось переписывать дюжину дорогих программ.

Вот тогда и вылез гуманист Анджей со своей идеей. Собственно, права запрещать ее ни у кого не было, а те, кого молодой нейрофизиолог позвал в проект «Иная жизнь», уцепились за шанс с радостью. Ну, то есть «уцепились», это так, для красного словца... Сколько из них уже поплатились за надежду? По одним слухам трое, по другим – семеро. Анджею так и не предъявили обвинений.

Представьте себе, что вы не способны шевельнуться. Вообще. Навсегда. Может, моргаете глазами, и все. Тот бедолага в «Скафандре и бабочке».1 Живой труп. Обрываются все связи с жизнью – кроме воспоминаний и привязанностей. Вы даже от еды не можете отказаться, как делает пленник, чтобы умереть, вас кормят без вашего участия. Вы можете только думать – понимая, что постепенно сходите с ума.

Конечно, добровольцы «Иной жизни» заложили бы душу дьяволу, или Яме, псоглавому Анубису, кому угодно, чтобы снова жить. Не только человеком – в теле собаки, дракона, робота, да хоть пандорского ракопаука.

Можно скосить глаза, увидеть себя в сферическом зеркале сбоку от чертова высокотехнологичного ложа. Он ведь похудеть когда-то хотел – так, килограммов на десять, не толстяк, но все же. Теперь кости вместо тела под антипролежневым зеленым покрывалом. Кости и шкурка на них.

Выбритая налысо по его капризу голова на тонкой бледной шее, щетина на впалых щеках, лиловые тени под глазами. Прозрачные трубки в носу. Словно бесконечно длинные сопли.

На лысой голове легкий блестящий обруч «короны». Единственная материальная ценность, что у него осталась. Дороже миллионов. И уж точно дороже жизни, такой-то жизни.

Обруч неощутим. Ощущения роскошь, теперь недоступная. Даже зуд от укуса комара. Как это было – поднять руку (свою, живую руку!), шлепнуть себя по живой щеке, чуть уколовшись щетиной, шлепнуть до боли, до красноты, и не попасть, пусть улетает, чертов кровопивец. Пусть – можно проводить его взглядом, поворачивая голову. И выругаться «ччерррт», чувствуя, как смыкаются зубы и рокочет гортань.

Проклятые сотни раз бело-голубые стены палаты ушли в темноту. Во тьме загорелась бирюзовая трехмерная надпись.

«Добро пожаловать.»

Мигнула, сменилась желтой:

«Выбор программы... введен».

Оранжевой:

«Запуск».

Погружение в вирт. Почему-то в эти секунды в ушах звучит мелодия «Роад ту хелл».

То был его любимый мир. Туда он отправлялся чаще всего. С месяц назад случилось приболеть, обычный насморк, но для полумертвого тела серьезная угроза, и погружения отменили. До того во время болезней своего чужого тела он надеялся, истово – наконец-то смерть, но в этот раз захотел выздороветь, по-настоящему захотел.

Здесь пахло полынью и пылью, это он ощутил до того, как открыл глаза. Впрочем, смотреть он не торопился. Ощутить себя, руки, ноги, лицо с небольшими рыжеватыми усами и бородкой. Пошевелить плечами, притопнуть – на ногах остроносые ковбойские сапоги со шпорами, на бедре длинный «бантлайн спешиал» с ореховой рукоятью и серебряной насечкой. Темная просторная рубаха, вольно расстегнутая на груди, так что виден индейский костяной амулет-божок Тануни, выгоревшие истертые джинсы на ногах, такие родные, немного пахнущие конским потом, и черный стетсон на нестриженой макушке. Чуть-чуть в насмешку, но смеяться не хотелось. Он снова был здесь, он – Стрелок.

«Я – Стррелок», сказал он, старательно выговаривая буквы, раскатив «р» дробью на языке. Капля пота прощекотала по спине. Не было другого мира, не было кровати, и стен в голубой краске. Он больше не помнил.

Закатное солнце оранжево-розоватым освещало невысокий кустарник, степные травы и подсвечивало перистые облака, словно обводило золотым контуром. А был когда-то розоват наш белый свет... Закаты здесь горели долго, успеешь налюбоваться, климат теплый, вот кусачих насекомых не создали, ну и спасибо.

Из норки у сапожного носка выглянула хитрая бурая мордочка вроде выдры. Спряталась – полуразумные подземные «ханорики», безобидные и доверчивые к человеку.

Стрелок сложил пальцы особой «дулей» и свистнул. Из-за ближайшего куста с топотом явился Сивка, хоть Стрелок и все понимал про мгновенное создание коня-программы в электронных потрохах, но каждый раз испытывал неподдельную радость от встречи. Бурый жеребчик с хитрыми глазами, оседланный желтым кожаным седлом с высокими луками, короткий мушкетон в замшевом ольстере с бахромой, у правой ноги всадника.

Стрелок сцапал наборный посеребренный повод, запрыгнул в серебряные стремена, пустил конька рысью. Чувствуя, как ходит вверх-вниз конская спина, как пружинят ноги седока, уравнивая движения человека и коня, слыша, как постукивают копыта по сухой земле. Лагкие загоняли теплый полынный воздух и выталкивали обратно, свербило в носу, и он чихнул. Представьте себе – чихнул. Да еще ругнулся мысленно: к хорошему привыкают быстро.

На сей раз место встречи назначили у туши панцирного буйвола, неподалеку. «Внутренний компас» один из полезнейших даров вирта. Лучше него только отсутствие голода и жажды, если только не захочешь сам. В прошлый визит пришлось спасать от этих рогатых танков поселок, Стрелок завалил вожака тяжелой круглой пулей из мушкетона, иначе стадо было не свернуть с пути. Но это проще, чем тупой великан, да с кухонным ножом в рост человека. Хуже великана был разве что дракон.

От туши остался скелет, обглоданный, выбеленный ветром – время в вирте не подчинялось обычным законам, безглазый рогатый череп размером с детскую коляску смотрел пустыми глазницами пристально и как-то жалобно. Стрелок спешился, накинул повод на метровый, бурый, плавно изогнутый кверху рог.

Кто-то засопел за аркой буйволиных позвонков, из-за скелета выдвинулась синяя чешуйчатая морда вроде тиранозавровой, но уродливей, с торчащими клыками и роговыми наростами над ярко-желтым глазом с вертикальным зрачком.

– Привет, Кусан! – Стрелок помахал рукой, зверюга вышла целиком, двуногая, с комично поджатыми передними лапками, с длинным гребнистым хвостом. Когти задних лап пробороздили сухую почву, подняв пылевое облачко. На синей чешуе спины с желтым узором, в массивном кресле-седле алой стеганой кожи восседал хозяин в полном рыцарском воружении, со здоровенным боевым топором у луки.

– Привет, Ыр! – сказал Стрелок, улыбаясь, и рыцарь поднял ручищу в кольчужной перчатке. Забрала длинномордого отполированного бацинета он и сейчас не открыл. Ладно, нравится быть инкогнито на ящере, его дело. Другом Ыр себя показал надежным и смелым. Добыть для племени Поющих вод лекарство от гиперчумы – сам Стрелок бы не взялся.

– Ррад узрреть, Стррелок! – рявкнул голос из-под шлема.

Вирт не требует долгого ожидания. Закат еще оставался оранжевой полосой на горизонте, когда в густой синеве неба появилась белая точка, стала звездочкой, мухой... выросла в раскинувшего крылья белого грифона, беззвучно планирующего к ним – перья еле заметно светились, а со спины взмахнула рукой девушка с ярко-рыжими волосами до обнаженной тонкой талии.

Вирт дарит отличное ночное зрение, а уж сумерки тем паче не помеха. Грифон приземлился на когтистые львиные лапы так, что не помял бы и травинки. Стрелок поглядел на Ырова ящера – тот осклабился жуткой пастью, их верховые звери тоже давно были друзьями.

Грифон глянул оранжевым птичьим глазом, кривым желтым клювом принялся чистить перья. Поводьев на нем не было, с отделанного рубинами седла всадница спрыгнула с высоты в полтора роста так легко, словно была гимнасткой-чемпионкой. Классический костюм героини, над которым они не раз шутили – короткий зеленый колет и кожаные шорты, не слишком скрывающий, но высокие сапоги добротно сшиты, а лук в расшитой шелками налучи за спиной – отличное составное оружие без украшений. Кинжал на поясе хоть и украшен рубинами и яшмой, тоже не реквизит.

– Прривет, Ррина! – грохнул рыцарь кулаком в свой блестящий нагрудник, а ящер дружески заскрежетал – грифон демонстративно продолжал ухаживать за перьями.

– Приветствую, Рина, – сказал Стрелок, ухмыляясь, и прикоснулся к шляпе, обозначив поклон.

– Привет, мои глупые мальчишки, – не сказать, чтоб на лицо писаная красавица, правильные, но жестковатые черты, крупные губы, широкие скулы и слишком внимательные зеленые глаза – будто и сейчас целится в собеседника.

– Куда идем сегодня? Большой-большой секрет? – она погладила Сивке морду, ящеру только сделала ручкой.

– Вовсе нет, – сказал четвертый голос рядом, голос бесполый, прохладный и чуть насмешливый. – Есть кое-что новое, друзья. Совсем-совсем новое.

Их проводник и инструктор, Заводной апельсин, золотой светящийся шар размером с теннисный мяч, уже висел в воздухе между рогами скелета. Ящер фыркнул, Кусан отчего-то не любил Апельсин, остальные звери сохраняли спокойствие – давно привыкли.

– Мы попросили бы вас помочь, – Заводной апельсин всегда говорил о себе во множественном числе и выражался невнятно, – ничего серьезного, но без вас труднее...

– Валяй короче! – сказал Стрелок, – и начни с начала.

– У нас пробой вирт-реальностей, сквозной, – на этот раз насмешка из голоса пропала, – Вроде червоточины. Может, какой-то вирус. Хотя непонятно, кто его вообще мог сделать. Для ваших миров неопасно, трагедии не будет, но мы не можем локализовать дыру точно и хотя бы понять, откуда она ведет, в мировой сети след теряется. Отключиться полностью в безопасный режим тоже не удалось...

– Еще короче, Склифософский, – неожиданно выдала Рина, – от нас чего ты хочешь? Заткнуть вашу дырку труселями? – Хотя бы ее место. Вы, изнутри, найдете ее быстрее. Что-то неподходящее для вашего мира, чего тут быть никак не должно. Потом дайте сигнал, Рина может зажечь свой огонь. Вряд ли она так далеко, мы сужаем вирт-дронами кольцо поиска, но они слишком... туповаты для такой нелинейной задачи, могут пропустить. А скелет ваш лежит очень удачно, почти по центру.

– И нам так это надо, идти затемно? Искать то, не знаю что? – продолжала рыжая.

– Вы хотите путешествовать в вирт или нет? А если он накроется совсем? Если это первая атака, проба?

– Пойдем, поищем, то-чего не может быть, – Стрелок вздохнул. – Шантажисты. Садисты в белых халатах.

Апельсин промолчал, как показалось всем троим, обиженно.

Белый грифон со всадницей взмыл в сумеречное небо, заблестел перьями в свете большой масляно-желтой луны, выкатившей из-за дырчатых облаков, пошел набирать высоту кругами. На Рину была, в общем, и надежда в основном. Зрение у обоих было отличное, хотя в вирте это не комплимент.

Стрелок когда-то пробовал писать про подобный мир. Вышло не слишком здорово, да и сам он, бумажная душа, по правде, не представлял себе тогда, как это может быть.

Как цвиркают цикадоподобные жуки-серебрянки, как сопит верховой ящер, шагающий рядом, и от него пахнет чем-то вроде горячего дегтя, скорее смоляной, чем звериный запах, поскрипывает седло, заполошно взлетает ночная сплюшка из-под копыт твоего коня. И только потеряв нормальную родную жизнь...

Белый силуэт мелькнул над шляпой, качнул крыльями, удалился, снова заложил вираж. Рина что-то нашла, умница.

– Это не дырра. Это нора... – произнес Ыр. Они глядели с небольшого взгорка, поросшего низкой травой. Звери остались внизу. На вершине стояло одинокое дерево, похожее на дуб, но со стрельчатыми листьями – лунный свет отлично вырисовывал их очертания.

В воздухе висел как бы разрыв ромбовидной формы, в рост человека, оттуда падал несомненно дневной свет. А встав напротив, можно было видеть пышную зеленую траву, невысокие деревья, вроде яблонь, но с черными плодами, кусты в желтыми цветочках, каких-то белых бабочек или мотыльков, кружащих в солнечных лучах.Там горизонт ограничивали зеленые холмы, похожие на холмы Земли.

Дыра-нора хоть и располагалась невысоко, дотянуться до нее не было возможности.

– А недурной там садик, – с задумчивым лицом сказала Рина, – страна чудес... ну-ка, дети, разойдись!

Взяла лук, вытащила стрелу, одним плавным движением подняла-наложила-прицелилась... красноперая стрела свистнула...

И воткнулась в дерево с той стороны дыры.

И ничего не случилось.

Стрелок принюхался – из разрыва, несомненно, тянуло теплым ветром со слабым лимонным запахом.

– Знаете, – сказал он, – а мне там нравится. Вот как хотите. – Не допрыгнем. А мой Белек не пройдет.

Ыр кашлянул, лязгнул перчаткой по топорищу у пояса, показал на одинокое дерево и выразительно поцокал себе по шлему.

– Погоди-ка... приглядитесь, вон там, за вторым справа деревом. – Рина-орлица убрала лук и вытянула палец.

Если это не часть бурой черепичной крыши с коньком, подумал Стрелок, я готов идти сдаваться глазнику. Хотя да, зрение здесь у нас стопроцентное, так что – крыша.

Они переглянулись молча. Потом Ыр достал топор и шагнул к безвинному дереву. Первым ударом он подрубил чуть не треть ствола с человеческий торс в обхвате.

Несколько ударов спустя дерево упало так точно, как задумал железный дровосек, теперь по стволу нетрудно было подойти и прыгнуть в мировую прореху.

Заводной апельсин появился рядом с ними мгновенно, как всегда, запереливался жидким металлом, заговорил:

– Очень здорово, Рина, что ж вы не подали сигнал, этот ваш... огненную стрелу, да? Просто отлично

. – Это ведь не соседний ваш мир, так? – спросил Стрелок.

– Нет, не наша программа. Совершенно чужой вирт, даже принципы не совсем понятные, а мы и не думали, что техноло... Так, не приближайтесь. Я сделал запись, будем разбираться. Отойдите на пару шагов, сейчас мы попробуем ее заштопать... перезагрузим фрагмент, тут может быть смещение виртуальности на...

– Эй, колобок. – сказал Стрелок, наполняясь холодным гневом. – Откатился от дыры, живо. Заштопать ты ее еще успеешь.Может, нам самим интересно.

– Хрряй пррочь, – подал голос Ыр. – Разберремся.

И поднял топор. Шуткой топор не выглядел.

– Слушайте...

– Оглохли уже, – Стрелок вытащил револьвер и взвел курок. Рукоять ладно легла в ладонь.

– Пойм... – вместо прежнего уклончивого голоса из шара зазвучал другой, хрипловатый, мужской, словно Апельсин сбросил маску. – Так, это Хмелевский говорит. Я вас попрошу не прекословить. Явление малоизучено, да, но в таком виде мы с ним справимся. Вы тут больше не нужны. Я попрошу, я требую выйти из уровня.

– Напугались, – сказал Стрелок. – Слушай теперь ты, может, у тебя шанс на мировое открытие.

– Пся крев, – гаркнул шар-Хмелевский, (и кому-то в сторону: «начинаем аварийно их вытаскивать») – не для того тут распинались с вашей игрой, чтоб всякий убо...

– Договаривай, – Стрелок поднял револьвер.

Опоздал. Шаркнуло огнем у щеки, и Заводной апельсин взорвался синим всполохом, разлетевшись в мелкие куски. Запахло паленым пластиком.

– Не договорил, болезный, – сказала Рина, опуская лук, – хотел моего магического огня? Распишись. Обращайся теперь в лигу сексуальных реформ.

– А ты правда такая в жизни? – задал Стрелок запретный вопрос.

– Ну, не настолько рыжая, – усмехнулась лучница, – а что, если б до... того как... я была лысой, жирной и кривоногой, мне было бы легче? Не так обидно?

– Нет, конечно, – честно ответил Стрелок.

– Кой черт, теперь это не имеет значения, – сказала Рина, отвернувшись и глядя в дыру их реальности.

– Теперрь для нас вообще ничто не имеет значения, – с этими словами Ыр снял шлем, лязгнув нашейником. Впервые.

– Э, ты красивее своего Кусана! – отметила Рина.

Зеленоватую клыкастую рожу огра, с мощными выдвинутыми челюстями, с раскосыми багровыми глазками, еще и разрубал белесый шрам, от правой брови через плоское переносье и до левой щеки. Острые уши шевелились от звуков, неудивительно, что шлем был такой просторный и уродливый.

– Не терплю врранья, – произнес Ыр знакомым рыкающим басом, облизывая клыки, – реальную харрю бррать все равно что у мерртвеца...

Они попрощались со зверьем. Как это делали другие, Стрелок не видел, сам он обхватил Сивку за мохнатую шею и сказал в ухо:

– Прости, Сивушка, хоть ты и ненастоящий.

Погладил бархатные ноздри и шепнул:

–Я все равно тебя люблю.

Первым по стволу прошагал огр. На диво легко прыгнул в брешь, поднялся там с травы, махнул кольчужной ручищей.

Рина ушла просто, тряхнув шевелюрой, словно рыжее пламя взметнулось.

Стрелок шагнул на изрезанную морщинами кору, когда дыра стала стягиваться, края сближались, дневной свет оттуда меркнул, и он отчаянно кинулся вперед, кажется, потерял шляпу, но пролетел насквозь. Упал руками и коленями в высокую, мягчайшую, пахнущую мятой траву, шляпа приземлилась рядом.

Всем телом он ощутил:

Позади пространство передернуло судорогой.

Дверь закрылась.

Пищал и пищал зуммер, на экране монитора в изголовье чудо-кровати текли разноцветные прямые, совершенно ровные. Вокруг тела метались фигуры в бледно-зеленых халатах, делая свою глупую и жестокую работу. Движения замедлились, один за другим врачи опустили руки.

А главный, вытирая вспотевший лоб, нажал клавишу на шкафчике с аппаратурой. Зуммер замолк – теперь он не нужен.

И пустой скафандр на ложе больше не нужен обитателю.

1Ж.-Д. Боби, полностью парализованный, написал мемуары с помошью мигания веками оставшегося управляемым левого глаза своей ассистентке. Умер через десять дней после выхода книги, ставшей бестселлером.

Сокровище

Карл Гольдберг обижался, когда я называл его «гробокопателем». Он иначе как кладоискателем себя не почитал. Жизнь подобных типов туманна, я часто терял Карла из виду. Несколько раз мы сотрудничали, и не без успеха. Признаюсь, этот маленький чернявый вертун был по-своему симпатичен. Подозреваю, клады он копал не столько от жадности, сколько из желания дышать атмосферой рискованной романтики, овевающей это довольно скучное и прозаическое по сути дело.

Неустранимым пороком конструкции Карла было то, что он всегда (всегда!) звонил не вовремя, не считаясь с привычками остального человечества спать или посещать уборную. Вот и теперь телефон запиликал Моцартом в полпервого ночи.

Бывших подруг я бы послал далече, но Карл – иное дело. Он сбивчиво, не подумав поздороваться, изложил мне какие-то свои идеи по поводу замка, названия я не расслышал, и потребовал приехать поскорее, ну прямо сейчас.

–Утром! – сказал я, – я в зюзю пьян и за руль не сяду. Адье, землеройка.

Назавтра я оказался в местечке на юге Франции, название которого если и вспомню, оно все равно ничего вам не даст. Карл ждал на стоянке аэропортика рядом с потасканной зеленой малюткой – «Пежо». «Великий археолог на пленэре», в сером дешевом костюме и почему-то в дурацкой тирольской шляпе, сидевшей на плешивой голове, точно седло на поросенке. Под зуд слабосильного мотора мы покатили в его походный лагерь в деревенской гостинице. Не теряя времени, Гольдберг рассказывал о деле, иногда бросая руль – воздеть руки, и пугая встречные грузовики лихим вихлянием бедной нашей машинки.

Замок Шане давно уже потерял настоящих владельцев. Веке в восемнадцатом последний граф де Шане умер бездетным, чуть не с горя после бегства молодой жены с более молодым, и видно, куда более симпатичным соседом. Так гласила какая-то хроника, добытая Карлом у священника местной церквушки. Хроника сохранилась неважно, желтый пергамент истеребили прошедшие столетия да еще попортило наводнением в конце 19 века, но для Карла слепая вязь тогдашнего писца была что детская азбука.

Де Шане считались богатым родом. Их буйные предки нахомячили грабленого добра во время крестовых походов, а потом занимались разными темными, но доходными делами вроде промысла на большой дороге. В течение столетий эти пауки высасывали более бедных и невезучих соседей и своих крестьян, махинировали с землей и налогами, загребая золото своими волосатыми лапами. Теперь разваливающийся замок принадлежал кому-то, кто к де Шане даже не имел отношения, впрочем, Карла такие мелочи не волновали, разрешений на раскопки он сроду ни у кого не выпрашивал.

Главное, отчего Гольдберг потерял голову, была не хроника. Уже в маленькой и скверной гостинице он с величайшими предосторожностями показал мне лист пергамента с бумажник, оборванный с одного края. Бурые буквы бежали по нему наискось. Карл уверял, что среди церковных бумаг нашел этот клочок – закладку в молитвеннике с гербом де Шане. Такой любитель Эдгара По не мог не проверить безумную идею. И очищенный, нагретый на абажуре настольной лампы обрывок проявил-таки эту запись!

Я б решил, что бедная плешивая голова друга совсем прохудилась, но странного оттенка буквы и правда не походили на обычные чернила. Карл прочел мне несколько неровных, пляшущих строк на старофранцузском.

«…пусть и погибели моей души. И свое величайшее сокровище я скрыл в северном подземелье, справа от рельефа кающейся Магдалины. И память об этом врезана навечно в сердце моем до Страшного суда. Грешный раб Божий Этьен, граф де Шане руку приложил, да смилуется надо мною Всебла…»

– И вот на этом так двинуться? С чего ты взял, что это не шутка средневекового монашка?

Карл блеснул темными глазками, улыбаясь знакомой маньяческой улыбочкой.

–Не сомневайся, так я сперва подумал. Однако же принюхался, пригляделся, и вуаля! Бумага достоверно того времени, кусочек я отправил на анализ…

–Углеродный? С разбросом триста-пятьсот лет?

–И химический. В местной коже есть кое-какие редкие вещества. К тому же вот здесь, где оторвано, деталь тисненого рисунка – оперенье стрелы, часть герба де Шане. Написание букв, вот эти характерныеt иr – относят записку к началу восемнадцатого века. Уж я малость разбираюсь в таких вещах, ты знаешь. А главное…

Он сделал театральную паузу, но я не успел съездить друга по уху.

…главное, я отыскал место! Пришлось покопаться, побродить по развалинам, но северное подземелье нашлось! Вход немного завален камнями, одному мне пришлось бы тяжеленько.

–И ты хочешь использовать дармовую рабочую силу? Уж честно?

–А заодно не иметь геморроя со сбытом раскопанного. Мой клад, твои связи, как всегда.

–Ладно. Только не стоит проламывать друг другу черепа кирками над сундуком. Я, в общем-то, и так живу неплохо, чтобы грабить старого гробокопателя… моя доля – как обычно.

– Я попрошу! Я археолог, а твоя доля увеличится на десять процентов, если уже завтра мы дороемся до клада.

Через арку главных ворот мы прошли рано утром, когда лишние свидетели спали. Над аркой сохранился глубоко врезанный герб де Шане – падающий сокол, пораженный стрелой. Росистое и прохладное утро сменится солнечным июньским днем, но мы в подземном сыром холоде этого не поймем.

Грязные, пропотевшие, с кирками в руках, мы стояли перед рельефом Магдалины. Каменная святая в человеческий рост молилась на коленях, сложив руки. Лицо ее сохранилось плохо, но мне казалось, скульптор изображал кого-то, кого видел в реальности.

Фонари на шахтерских касках предусмотрительного Карла освещали серые камни кладки с белесой плесневой пленкой. Снизу стену покрывали перепончатые, вялые серо-зеленые грибы, и вся стена, в буграх и язвах, походила на кожу прокаженного в последней стадии. Уже нечеловеческую, разлагающуюся заживо, готовую отвалиться от черного мяса крупными струпьями. Проклятье, ну и мысли лезут в голову в таких поганых местах. Запах глины и более слабый – терпко кисловатый, наверное, этой мерзкой плесени.

Я глянул на Гольдберга. Он постукивал по стене геологическим молоточком и бормотал, походя на чокнутого жреца вуду.

–Взялись, Карл?

–Вот здесь вроде поглуше, – и он тоже взял кирку.

Несколько сильных ударов. Камни подались, мы сумели зацепить пару и вывернуть из стены. Они упали с глухим стуком, сдирая грибные заросли. Да, все так и есть, черный провал впереди. Нам пришлось проделать довольно большую дыру, чтобы заглянуть туда.

И сейчас мне не по себе, когда я вспоминаю сокровище последнего графа.

В нише скорчился скелет, скованный рыжими изъеденными цепями. Длинные, роскошные черные локоны хорошо сохранились, склизкие бурые клочья старинного платья гораздо хуже. А на пальце сжатой кисти скелета чисто и безгрешно блистал золотой перстень с печаткой. Склонившись над остатками руки, стараясь не глядеть в провалы глазниц некрупного черепа, я увидел все тот же герб – умирающего сокола де Шане!

Февраль 2010 г.

Обезьянка

ОБЕЗЬЯНКА

Рассказ

- У-ти, какая сердитая! – майор помахал перед шоколадной мордочкой толстым пальцем. Мартышка печально зевнула и заскребла в сероватом пуху у себя под мышкой, потом отвернулась и гладко прилизанной головенкой прижалась к плечу своего поводыря.

Господин майор вспомнил внезапно такую же тварюшку – у старого хромого шарманщика в Портовом - пацаненком он тоже покупал билетики «счастья» со всякой забавной чепухой вроде «женитьба на даме приятной полноты со многими и всяческими достоинствами, не исключая душевных. Долгая изобильная жизнь в браке». Зверушка ловко вытягивала длинными темными пальчиками билетики, иногда совсем невместные – припадочному Заныре, косому на оба глаза, она посулила «блестящую военную карьеру и женитьбу в высшем свете».

Пропал шарманщик во время облавы, помниться.

Зверюшку жалко, конечно. Всех жалко, если подумать. Себя жальче всех. И даже заначенная бутылка портвейна как-то уже не согревает души.

- Мы пять лет вместе работаем, - вполне серьезно сказал мартышкин хозяин, мысленно окрещенный «шарманщиком», хоть на того хромца он не походил – молодой черноволосый парень, вихрастый и темноглазый. Развинченный какой-то – ни следа армейской чистоты движений. И лейтенантский мундир сидит мешком, пугало на винограднике, право. Уч-ченые. Задница с мозгами. - В общем, я ее с рождения воспитывал, она ведь слабенькой родилась, недоношенной…

- Ладно, ладно, - перебил майор, морщась от желания закурить и сердясь на желтые таблички с перечеркнутой папиросой – как же, командный бункер, три контура очистки воздуха, а подымить не дают, жлобье, низ-зя! - Выпускай и пойдем наверх, в башню.

«Башней» прозвали наблюдательный пункт на поверхности, внутри границы полигона – вроде бетонной рубки с панорамным освинцованным стеклом. Камеры там, снаружи, долго не выдерживали. А глаза и прочие органы человеческие – ничего, дело наживное.

В стереотрубу отчетливо видно холмик среди чахлой травки – лезет все же, неистребимая и упорная жизнь. Для чистоты эксперимента мину решили поставить с полноценным боевым зарядом. Ну, и еще кое-что, о чем парню знать не надо.

Вон, аж пот на верхней губе выступил. Интересно, за макаку свою переживает, или за карьеру. Нет, правда, за макаку.

Коричневая хвостатая фигурка добралась до холмика и принялась лапами расчищать плотную рыжую землю вокруг взрывателя. И ведь безошибочно нашла, стервь, как по ниточке. Полезная зверюшка, конечно. Жалко.

Господин майор придвинулся к пульту и нажал синюю кнопку. Там, снаружи, метрах в трех от мартышки открылся люк в траве и поднялся блестящий шар на ступенчатой пирамидке. Теперь зеленая – питание подключилось. Мигнули огоньки указателей тока, тонкие черные стрелки радиометров качнулись вправо на полукруглых шкалах.

«Шарманщик» почуял неладное, вскинулся:

- Что еще случилось?

- Ничего. Глаза прикрой, - сказал вместо ответа господин майор и нажал третью кнопку. Блеснуло, вроде даже щелкнуло за окном – и все.

Радиометры загудели и показали смертельную дозу снаружи. Второй эксперимент, еще поважней первого, состоялся. Теперь будем смотреть, сколько сможет проработать на полигоне облученная мартышка, прежде чем откинет коньки – в чистом леске и люди справятся, а в активную зону саперов пихать жалко. И обезьяну тоже жалко, в общем, а что делать.

Одно не рассчитали – парень, когда сообразил, совсем одурел. Застонал, и кинулся командира душить. Майор сам не понял, как так получилось – рефлексы, наверное. Хлопнуло – и вот он с пистолетом в руке помятое горло трет, а у ног «шарманщик» на полу валяется, в красной луже. Сам же виноват, придурок. Из-за обезьяны!

Ведь пара минут прошла! А поганая мартышка успела смыться. Да так ловко, что всей полигонной командой не нашли. Как прикажете донесение генералу писать? «Упустил, так как тем временем пристреливал ее хозяина»?

Так что вечером майор шагал к себе в комнату злее черта у попа на поминках. Шел и старался думать только о портвейне. Прямо в ботинках хлопнулся задом на идеально заправленную койку, за тумбочкой нашарил горлышко сосуда вожделения. Отковырял карманным ножом пробку и приложился, не включая света.

Домовой, что ли? В лунный круг на полу проскользнула некая мохнатая тень – макака! Точно она! Откуда?!

«Черт, да от нее фонит как от реактора» - махнула хвостиком мысль. Под мышкой мартышка держала круглую, серую тарелку.

Обезьянка улыбнулась майору и хрупкими коричневыми пальчиками нажала головку взрывателя.

29. 09. 2004 г.

Девочка в цирке

Цирк не любить — все равно что детей не любить.

Девочка была как девочка, обыкновенная. Мать взглянула, как она о чем-то болтает с Энни и отметила только – одета бедненько и немодно. Юбка до пят, серая кофточка словно утащена из бабушкина сундука. Жарковато для здешнего августа. Ее смуглость кожи и черные, опять же старомодные две косички дополняли впечатление.

«Может, родители пьющие», – недовольно подумала мать, глядя, как золотистая пушистая голова Энни склонилась навстречу гладкой девочкиной. Но забот было так еще много, новый дом, мечта стольких лет и плод стольких кредитов, так явно зиял голыми стенами и полами, что про девочку она позабыла, позабыло крепко, до самой ночи.

Муж опять задержится в офисе, а грузчики отказались тащить ванну на второй этаж... и вода из горячего крана чуть течет... да какого...

Энни красивое имя, – констатировала новая подруга, – будто из сказки. Мне мама читала такую. По страну Оз и ураган. Там девочка в серебряных башмачках...Вместо башмачков на Энни были розовые кроссовки «Хеллоу, Китти».

Стефани тоже ничего, как в романе, – Энни ощутила себя великодушной, взрослой, и ощущение ей понравилось... хотя и чуточку испугало.Стефани была такая худенькая, такая... замарашка. Словно Золушка до бала. Новый джинсовый костюмчик и розовая футболка со стразами рядом с нею словно бы делали из Энни принцессу. Или фею-крестную. Но мысль про крестную была неискренней. Энни, конечно, была принцессой, и следующие слова Стеф ее удивили.

Знаешь, у нас вот так не ходят... – Стефани словно бы стыдилась вида соседки. Конечно, соседки, ведь не могла же она приехать на машине, чтобы та осталась незамеченной когда вокруг – пара ферм, и дорога-то всего одна.Как это так? Это модно вообще-то! – Энни не то чтобы всерьез обиделась – пока что.В... штанах, – это девочка произнесла шепотом и явственно покраснела, словно сказала что-то плохое, вроде слов, которым Энни хотел научить противный двоюродный брат. У вас дома что, никто-никто не ходит в штанах?!Нет, у нас девочкам... неприлично, – сказала он очень тихо, словно готовясь опять зашептать. – И дамам тоже.Да-амам... ну вы... словно в пещерном веке живете. – Энни махнула рукой.Каком пещерном веке?Ну, это когда человек стол на ноги, накрылся шкурой и взял палку... – Энни не очень разбиралась, разве что запомнила картинки с охотниками в пятнистых мехах.Первый человек был Адам, – наставительно сказала девочка, – и он всегда стоял на ногах. Так его Бог слепил из глины. Мне мама рассказывала. И про Каина с Авелем. Каин и Авель были братья, а Каин позавидовал и дал Авелю по голове палицей. И убил.Вот видишь? Взял палку и как врежет! Первобытный потому что.На это Стефани не нашлось что ответить.

Она не была дурочкой. Сказала с непонятной гордостью, что умеет читать и писать – только взгляды ее казались Энни какими то... доисторическими. Вот хотя бы про звезды – как Энни не уверяла, что это подобия солнца «из газа и еще чего-то-там», Стефани стояла на своих «глазах ангелочков, которые оберегают детей».

Не без мстительности Энни решила подождать, пока в новый их дом, такой еще неуютный, проведут интернет. Тогда уже от правды не отопрешься.

Зато Стефани знала множество игр, где не требовался ни компьютер, ни покупные игрушки. В чижа, в веревочку, в «выбивашку», в жмурки, в «кошка носила котят».

Непонятно оставалось только одно: как говорила Стефани, она с семьей из мамы и младшего брата-грудничка живет «недалеко, вон в той стороне за холмом», где есть поселок Благодати, не больше сотни домов. Но Энни, когда ехала сюда на машине, проезжала мимо холма, и никаких указателей там не было.

Про папу Энни тактично не спрашивала. Она уже знала, что бывает «развод», когда папы уходят в другие семьи. Однажды во время ссоры мама выкрикнула это слово, и Энни помнила, как сразу стало жутко и мертво в квартире.

А к нам вчера цирк приехал, – сказала Стефани в субботу, – Такие повозки, повозки, и все разукрашены... и шатер большой натягивают. Там должны быть танцующие лошади, уроды и огнеглотатель даже...Идешь? Завтра? – у Энни от любопытства зачесался кончик носа.Мама говорит, – знакомым менторским тоном ответила подруга, – что цирк греховное удовольствие, вредное для душеспасения, – и со вздохом закончила, – у меня все равно нету доллара. У меня есть два, монетами в копилке – сказала Энни, – но только если ты меня берешь с собой. Это всего на час-другой, чего ты.Ну... – соблазн победил, и про душеспасение Стефани не вспомнила, – если на час, наверно. Но ты не можешь идти так. У нас... я про твои... одежду.А я надену свой костюм феи, как раз для праздника, там и юбка длинная, и туфли есть вместо кроссовков. Далеко до твоего цирка?Не очень, времени идти как половина проповеди отца Джонса (она чему-то фыркнула), он на выгоне у Фостеров.Отец Джонс на выгоне у Фостеров? Чего он там делает?Проповедует овцам, наверно. Ой, Иисус, прости меня, дурочку.И обе захихикали.

Вечером мать Энни вспомнила про маленькую соседку и хотела спросить – но Энни уже спала в своей комнате, странно гулкой, с одной кроватью, даже без штор. Мать только заглянула, не включая свет, и в сумерках дочь, в пижаме с маргаритками, с развившимися золотыми кудряшками, показалась ей маленькой усталой феей.

Мама и папа утром воскресенья снова поссорились. Отец ушел в гараж, «поглядеть, что с машиной», Энни знала – машина в порядке, он будет сидеть за рулем их серебристого «Фокуса» и щелкать кнопкой «аварийки» – вспышка-пауза-вспышка, словно мигают оранжевые глаза гнева. А мама, наверное, зашумит водой в ванной и выйдет к обеду с красными глазами. Энни совсем не хотелось сидеть между ними за столом и ковырять надоевшее овощное рагу, приготовленное «как обычно», когда мама, по ее выражению, «не настроена». Словно она не мама, а телевизор.

Сидеть и слушать напряженное молчание.

И о Стефани Энни думала с благодарностью.

На «мам, я погуляю» Энни та ответила только «смотри, не до темноты». Розовый мобильник было совершенно некуда спрятать в этом платье, так что Энни после короткого колебания оставила его дома. С ней ведь будет Стефани, в конце концов.

Крапива и шиповник у дыры в живой изгороди норовили уцапать за подол белого с розовым фейского платья, туфли вязли, и Энни запоздало пожалела, что не надела кроссовки, чтоб сменить на туфли у цирка... а куда те кроссовки потом девать? Бросить у края «выгона» (а что это? кого туда выгоняли?) - кто-нибудь найдет...

На другой стороне дыры они словно попали в недобрую сказку: здесь ощущалась осень, хотя еще робко, желтыми листиками, сухими былинками, жухлой травяной подстилкой, теряющей зеленый цвет. Явственно похолодало, на небо наползли нестиранного цвета облака, да еще противный ветер затеребил кудрявые волосы Энни. Странный все же климат в этих местах, совсем не так, как на старом месте... зато и цирков там не приезжало. Так что баш на баш.

Ой, смотри, лошадка! – Энни захотелось тут же погладить каурке мягкий носик, тем более и возница колясочки, дедушка в забавной высокой шляпе трубой, ласково ей усмехался. Вот ведь, отметила Энни, такой приятный дедушка, и костюм синий хороший, и галстучек-бабочка, а зубы не чистил, и у зубного, наверно, не бывал – зубов почти и не осталось.Ты лошадей не видела? – удивилась Стефани, заученно, мимоходом сделав дедушке книксен.У нас они редко ездят, только в центральном парке если. Ой, какая машина смешная! Квадратная вся, и колеса со спицами. Это она уже из цирка?Мама говорит, машины безбожное изобретение, и воняет от них адским огнем.Впереди заиграла веселая, но какая-то ненастоящая музыка.

Идем, идем, представление совсем скоро! – Стефани потянула ее за руку.

Цирк показался Энни совсем не похож на ее ожидания. «Выгон Фостеров» был всего лишь изрядно вытоптанным полем с тощей травой. На нем растянули серо-бурый, сильно потрепанный, заплатанный кое-где купол, он называется «шапито», французское слово, вот что оно значит...

Вокруг стояли повозки, и правда размалеванные грубыми картинами с уродливыми людьми в нелепых позах, среди рисованных языков огня, а поодаль паслись стреноженные лошади. И еще тот самый смешной черный автомобиль, открытый, с брезентовым верхом на каких-то дугах, с круглыми латунными бочоночками фар – как с заставки папиного любимого сайта.

Стефани снова дернула ее за руку, и они увидели главный вход. Над аркой дугой выгибалась вывеска, украшенная тусклыми цветными лампочками:

«Цирк братьев Барнелли, необычайный и удивительный, полный чудес».

Шрифт словно сошел со старого-старого плаката, такой тонкий и завитушчатый.

Но Энни смогла прочитать сама. Из арки доносилась та самая веселая, трубящая и звякающая бубенцами, но глуповато-однообразная музыка, словно кто-то поставил аудиофайл на постоянное повторение.

Цирк походил на старый ящик с игрушками. На секунду девочке показалось, что игрушки там, внутри, давно умерли: медведь с оторванной лапой и стеклянным взглядом, кукла с проломленной головой, молчащие погремушки и кубики, на которых стерлись все буквы. Только сплющенная музыкальная шкатулка еще играет, вызванивает последнюю песенку, заманивая любопытного малыша. Заманивая.

Молчаливый усатый привратник в синем мундире с золотыми пуговицами взял у них не глядя пару тяжелых старых монет. Следом шли еще люди, женщины, одетые как Стефани, только в шляпках-ковшиках, мужчины с простых фермерских комбинезонах, заплатанных штанах и куртках. Детей было мало, и все одетые бедно, Энни сама казалась среди них, худеньких и быстроглазых, ожившей рекламой. Ей стало неуютно, даже вид посыпанной опилками арены и каких-то лесенок, канатов, фонарей, висящих над ней, под серыми сводами, не успокоил. Ни кресел, ни скамеек – хорошо еще, они оказались в первых рядах. На арену выходил этакий коридор с выходом, занавешенным тусклой ржаво-красной материей, а над ним, на балкончике с перильцами, сидел невеликий оркестр из четырех музыкантов в смешных малиновых пиджаках с двумя хвостами, с трубами, скрипкой и огромным ее подобием, про которое Энни все же вспомнила – вилончель! Они переговаривались и, кажется, сплевывали прямо под ноги.

Тогда она сама взяла Стефани за влажную руку и громко сказала:

Смотри, не потеряйся, а то мало ли что. Пропадешь еще без меня.Ой, – та показала куда-то пальцем, – какой хорошенький!Молодой сосед и правда был прехорошенький. Пусть в бедном полосатом костюме и серой кепке блином, зато загорелый, с резким профилем и ярко-голубыми глазами. Он глянул на смущенных девочек и подмигнул.

Он это на тебя посмотрел, – с оттенком обиды зашептала Стефани.Вот когда вырасту, – прошептала Энни, – у меня будет такой муж.Уже сосватанный молодой человек ничего не заподозрил и достал папиросу – закурили многие, Энни сморщила нос.

У вас что, принято курить в помещениях?Ну, это же мужчиины, – тоном старшей и умудренной протянула Стефани, – они такие грешники, что поделать. Папа тоже курил, по три трубки в день. Мама рукой махнула.А мой нет, – отрезала Энни, и соврала, – а то б я ему показала!У нее запершило в горле от запаха дешевого табака и мокрых опилок.

Арену осветили, не так уж ярко, гул переговоров затих, толпа перестала шевелиться, замерла, устремив сотни глаз на опилочный круг, огражденный невысоким зеленым барьером. Оркестр запиликал что-то не очень в лад, зато бойко.

На арену вышел господин в знакомой забавной шляпе трубой, в черном костюме с болтающимися хвостами пиджака, белая открытая грудь сияла, словно снежная вершина, на которую присела черная бабочка. Рыжебородый, носатый, он поднял руки в белых перчатках и оркестр послушно смолк.

Дааамы и господааа! – раскатисто прокричал человек, – почтенная публикаа! Позвольте предложить вам зрелище, которое увеселяло Нью-Йорк и Вашингтон, восхищало Бостон и Цинциннати! Я, Гильермо Барнелли-старший, директор всемирно известного цирка Барнелли, гарантирую вам и ручаюсь своим честнейшим именем, вы больше нигде и никогда такого не увидите!Ты слышала? – Стефани толкнула Энни кулачком, – я же говорила!Перед вами явятся невероятные и невообразимые чудеса природы и человеческой ловкости, феномены мистики и загадки таинственного востока...Уродов давай, франт! – выкрикнул кто-то из толпы грубым голосом и свистнул пронзительно.Что же, – не растерялся директор, – мы начинаем! Именно с ужасных и невозможных людей, да и людей ли? Аллез!Оркестр заиграл «Звезды и полосы», сбился на какое-то дикое попурри, директор отошел в сторону, чтобы комментировать своих артистов, а из-за занавеса на арену стали выходить пугающие фигуры.

Человек-терьер Эстебан, шутка природы, выброшен родной матерью на улицу и воспитан стаей собак!На арену выскочил человек в элегантном клетчатом костюме-тройке... но вместо лица у него была почти что морда скотчтерьера, сплошь заросшая черным волосом, подстриженным под усы и бороду, клочья волос над ушами торчали, словно собачьи уши. Он залаял очень похоже, тонким голосом, отбил несколько коленцев, блестя лаковыми штиблетами, и ускакал с арены.

Бородатая женщина, его супруга Долорес!Переваливаясь, вышла громоздкая дама в голубом бальном платье. И правда, по ее обширному декольте струились русые пряди роскошной бороды.

Приклеенная! – крикнул кто-то. Энни тоже так подумала, но бородатая женщина собрала пряди рукой и потянула, показав, что они растут из кожи пухлых щек.Слабонервные, отвернитесь! Два человека в одном, Карл и Фридрих, представьте себе, Карл женат, а Фридрих холост, девушки, может быть, это ваше счастье! Люди заперешептывались, женщины захихикали, откуда-то донеслось: «спят они все в одной постели, или как?» и «какой разврат!»

На арену вышел, немного прихрамывая... двухголовый человек. В таком же, как у директора, костюме, только воротник был много шире, и из него возвышались две плешивые, жидковолосые головы! Каждая в своем воротничке рубашки, со своим галстуком-бабочкой, синим и красным. Одна в шляпе-трубе, другая в кругленькой, с короткими полями — кажется, это «котелок», вспомнила Энни. Духота все усиливалась, от старика слева пахло старым потом и чем-то едким, девочка почувствовала дурноту, когда двухголовый засеменил с арены.

Кто-то захлопал – неужели это может людям нравиться?

Хлопки затихли, директор взмахнул руками, музыканты, пиликавшие что-то негромкое, замерли.

С глухим топотом выбежала белая лошадь, на ее седле стояла упитанная девица в красном обтягивающем и в белой юбочке. Девица послала несколько воздушных поцелуев, тряся тяжелой грудью, подхватила у директора пару белых, похожих на бокалы, дубинок, принялась ими жонглировать, пока лошадь бежала по кругу, помахивая хвостом. Энни увидела грустный конский глаз совсем близко. Стертые копыта однообразно бухали в опилки. Мужчины одобрительно зашумели, показывая пальцами на ляжки акробатки, кто-то присвистнул, свист стал громче.

Когда лошадь с наездницей скрылась под редкие хлопки, снова, как резиновый чертик, выскочил Барнелли-старший.

А теперь огненный кошмар, танец пламени, опаснейший трюк огнепоклонника из джунглей Индии, йога высших степеней, Али-Мансур-бея! Встречайте, и берегите усы и брови!Вместо него явился поджарый, гибкий человек в грязно-белых шальварах, в красных туфлях с загнутыми носами, в синей курточке-безрукавке на голое тело и в желтой чалме. Его смуглое тело блестело, словно маслом смазанное, хрящеватый ястребиный нос раздувался, темные раскосые глаза сверкали под нахмуренными черными бровями.

Энни он напомнил Аладдина из мультика.

Йог раскинул руки и повернулся на месте, показывая, что при нем нет спичек или флаконов с горючей жидкостью. Потом поднес руки ко рту... толпа отпрянула, когда из сплетенных пальцев вырвались сначала клубы синего дыма (явственно завоняло серой), а потом и язык пламени.

Кто-то рядом, может, даже Стефани, забормотал «помилуй, Боже, помилуй нас».

Огонь ожил. Полыхающее облако вытянулось, вскинулось вверх, потом принялось описывать фигуры вслед за руками мага. Разделяясь на сполохи, сплетаясь, кидаясь на его фигурку как дракон – и отступая в страхе. Вот Али принялся жонглировать огненными шарами. Они полыхали по-настоящему, потрескивали, плевались чадом совсем рядом с Энни. Где-то заревел ребенок, кто-то вполголоса ругнулся, когда огонь охватил всего Мансура. Энни от страха, восхищения, оторопи схватилась руками за щеки.

Пламя опало, невредимый индус поднял над головой в руках огненный, дымящий ком размером почти с себя, что-то гортанно прокричал.

Дьявол! – крикнули из толпы, – Сам дьявол! Изыди, Сатана!И в огонь между руками факира полетело что-то. распадающееся на листки – книга, наверное, библия. Листочки тут же вспыхивали, как бабочки над костром, падали невесомым пеплом.

Али отпрянул, огонь вырвался из кофейных ладоней, уменьшаясь, упал на мокрые опилки: здравая предусмотрительность. Толпа зашумела, загомонила, пошла волнами. Индус что-то зло прокричал, делая пассы, тот же голос ответил неразборчиво про дьявольские трюки. Мансур-бей плюнул на песок и убежал с арены.

Стефани куда-то оттолкнули, Энни больше ее не видела.

Листы книги дотлевали по арене. Только один, взлетевший выше других, занесло на ветхий красный занавес. Энни первой увидела, как по складкам побежал огонек, потом вырос, охватил материю, вскинулся к балкончику оркестрантов – те заполошно с него побежали, размахивая инструментами.

Кто-то заорал: «Горим! Пожар, сгорим все, к черту!»

Крик подхватили несколько голосов, завопил перепуганный младенец

Огонь жадно лизал стенку шатра, охватив уже весь балкончик.

Энни крикнула, и ее высокий голос взлетел над паникующей толпой.

–Хватит, стойте, сейчас сигнализация завоет и вода польется!

Она хорошо помнила школьное занятие об автоматическом пожаротушении. Но здесь вода ниоткуда дождем не хлынула, сирена не завопила, а пламя уже плясало под куполом, словно издеваясь. Шатер затянуло едким голубым дымом.

С воплями толпа затопила арену, сметая женщин и детей. Энни увидела, как тот парень в кепке вскинул на плечо девочку, очень похожую на Стефани, и рванулся к выходу впереди ревущих, словно стадо перепуганных быков, дерущихся за дорогу мужчин. Чей-то тонкий вопль сломался и смолк.

Девочку завертели, затолкали воняющие страхом тела, швырнули наземь, наступили на руку, на платье, каблук ударил в плечо, сапог пнул голову.

Энни вскрикнула от невыносимой боли, и все кругом почернело.

Мир погас.

Цирк догорал. Огромный мешок купола, изъеденный огнем до черноты, пал как общий саван, накрыв всех, кто остался внутри, когда рухнули стойки и порвались растяжки. Последние огоньки мигали на его выжженных дырах.

Дождь с сумеречного, будто залитого свинцом неба запоздало поливал успевших спастись. Кто-то сыпал проклятиями, призывая пожечь еще и вагончики циркачей, кто-то стонал, рыдала женщина, пробежал уродливый колченогий силуэт и скрылся.

На жесткой голой земле сидел кудрявый парень, уже без кепки, держа на руках худенькую темноволосую девочку. Та, отрыдав первое горе, истерически всхлипывала, все повторяя шепотом «Энни, Энни, Энни...»

Больше всего жертв знаменитого пожара в цирке братьев Барнелли (настоящие имена Уильям и Тед Барнелл), в сентябре 1921 года, составили не сгоревшие (их не было) и не задохнувшиеся от дыма, а раздавленные обезумевшей толпой. Все они были оплаканы родственниками и друзьями, все, кроме одного тела, ставшего легендарной «маленькой цирковой феей». Это была затоптанная девочка лет шести, с золотистыми волосами, одетая в красивое, несомненно дорогое бело-розовое платье.

Никто не смог опознать ее, хотя полиция распространила описание девочки по всему штату. Девочку видели до представления, но откуда она взялась, необъяснимо. Владельцы колясок не подвозили никого подобного. Это тем более удивительно, что девочка не смогла бы в чистом платье и не запачкав бальных туфель прийти на представление пешком, даже из ближайшего поселка, где ее также никто не знал.

Тело было отпето вместе с остальными погибшими и предано земле в общей могиле кладбища Гриндейлс. Загадка до сих пор не раскрыта.

Р. Саймондс, «Странные и феноменальные люди», Нью-Йорк, 1934 г.

Сентябрь 2013.

Под обоями

Под обоями

Страшно, страшно захохотал тут мертвец

и вцепился в председателя домоуправления…

Из ненаписанного Гоголем

Я ночевал в пустой квартире, когда услышал шорохи возле своего ложа. Потрескивания и пощелкивания, чуть слышные, словно откуда-то из стены. «Домовые коннектятся» – первая моя мысль. А потом я подумал: а если не домовые?

Дедок совсем не напоминал сумасшедшего. Семен Антонович считал себя большим знатоком человечьих душ, как и положено первому лицу в ЖЭКе, и несовпадение это его неприятно удивило. Ведь нес старичок такую дикую чушь, что хотелось набрать 03 немедленно. А казался притом совершенно нормальным, только перепуганным насмерть.

– Вы понимаете? Оно живет в доме! Оно двигается ночами, шуршит под обоями, шуршит и потрескивает! Оно умеет передвигаться! Я ведь писал, я писал в милицию, и в СЭС, и даже в городскую администрацию писал! Никто, понимаете, никто не отозвался! А оно почуяло, оно прокрадывается все ближе, оно своими щупальцами-стеблями прогрызает каналы! Под обоями!

Старичок вцепился в рукав нового серого костюма Семена Антоновича с нестарческой силой и потянул того с улицы под козырек подъезда, голос его упал до шепота.

– Оно ищет меня! Теперь оно знает, кто его главный враг, кто его раскрыл! Я написал объявление, повесил на дверь подъезда, видите, вот сюда… назавтра от него остались клочки! Мелкие клочки! Это оно, оно узнало и ночью перемололо, съело бумагу! Вы же представитель власти! Вы не…

– Извините! – крайне официальным голосом сказал Семен Антонович, ловко отцепляя стариковские лапки от дорогой искристой материи рукава и удаляясь прочь. – Это все вне моей компетенции! Совершенно!

– Но вы сами живете в нашем подъезде! Тут же дети! Вы разве не понима…

Домоуправ не дослушал, захлопнув дверцу белой «Волги».

В следующий раз старичок напомнил о себе уж и вовсе невольно, хоть и неприятно. Его в гробу выносили их подъезда (кто-то из принявших уже веселительного родственников, в усах и темной кепке, придерживал створку двери). Семен Антонович не был суеверен, но предзнаменование это его неприятно царапнуло. Снаружи зафырчал автобус с черной полосой, в ухо проник полушепот-полушип соседки:

– А как пришлось замок ломать, так он на диване лежит, и белы-ый! Как полотно! Ни кровиночки. Только на шее и руках ранки, вроде уколов… Ну, врач сказал, сердечная недостаточность. А какая недостаточность, когда на сердце в жизни не жаловался?! Медицина наша…

После развода Семен Антонович спал один.

В ту ночь он засыпал плохо, мешал шорох у изголовья кровати. Он убеждал себя в токе крови в ушах, в происках тараканов… но невольно казалось, что-то крадется к нему под зелеными финскими обоями. Что-то, желающее познакомиться с его нестарым телом. Шорохи и слабое, упорное царапанье. Может, давление пошаливает, вот и чудится? Шебуршание прекратилось. Наконец-то.

Семен Антонович проснулся за полночь. Зеленые цифры над пустым телеэкраном показывали 00:17. Домоуправ втянул воздуху в грудь… и все поплыло от сладкого, обессиливающего запаха. Он попытался шевельнуть хотя бы пальцем, но тело не слушалось, тело предало его.

Вот тогда Семен Антонович испугался, испугался до холодного пота на лбу, но страх спустя секунды уплыл куда-то, растворенный тяжелым ароматом, вместо него пришло покорное безразличие. Дыхание стало слабым и неглубоким, сердце пропустило удар… потом еще раз.

И тогда, разрывая зелено-золотистый узор, из-под обоев выскользнуло темно-красное щупальце, а может, стебель. На его разветвленном конце, у оснований отростков, блестели черные икринки несомненных глаз, а кончики веточек дрожали, протягиваясь к шее и лицу человека. Черные, острые кончики, шевелящиеся так разумно.

Ночь-то какая для полета

Сам не знаю, как я догадался, но, глядя на них,

я понял, что это летчики и экипажи, убитые в

боях, а теперь они в своих самолетах

отправились в свой последний полет, в последнее

путешествие.

Роальд Даль "Они никогда не станут взрослыми"

- Верхняя турель, сто девятые на двенадцать часов!

- Есть, сэр, точно!

Трах-та-та-тах!

- Один дымит, падает, падает! Готов!

Бум! Взорвался! Браво, верхняя турель!

Януш вытер пот со лба и покачал спарку "Браунингов" - под плексигласовым колпаком стало жарко. Весны здесь вообще теплые, и кузнечики уже донимают. Старик вздохнул и полез вниз с неудобного велосипедного сиденья, хрустя ревматическими суставами. Мальчишки-соседи ох и посмеялись бы, глядя на его полеты внутри собственной головы. Играет, дурень лысый полумертвый, сам с собой.

Сколько ни носит человека по свету, а все же в преклонные годы нужен свой дом, хоть как вот такой дощатый беленый коттеджик возле старого летного поля. Как померла Магда, Януш твердо решил осесть, покончить с сезонными мотаниями туда-сюда, и примеривался, раза два почти решаясь, но вовремя выяснялись разные детали, то термиты, неучтенные милосердными (к термитам) хозяевами дома, то еще что. А тут просто таки подфартило, как некогда в покер - лет десять он не держал в руке фишек, да, все десять, с тех пор, как обещал Магде. Слово его всегда значило - железно! И друзья-коллеги по картам тоже это знали.

Предложение включало и жилье, и неутомительную работу - хоть не больно денежно, да сколько ему теперь нужно. И, вдобавок, он теперь живет рядом с любовью всей своей жизни, второй после Магды, а если хронологически, то первой.

Так при маленьком авиамузее под открытым небом, в зеленых полях, на окраине штата, где почти никогда не идет снег, поселился смотритель - плешивый сморчок всегда в одной клетчатой рубахе с распашным воротом, хлопковом синем комбинезоне и желтых от пыли китайских кроссовках, в юности нахально и безуспешно выдававших себя за доподлинный "Найк".

Скоро среди десятка самолетов, навеки нелетающих, у старика нашлись любимцы. Толстый серебристый и желтокрылый "Буффало" он с чего-то прозвал Смигом и по своей, тайной примете, дружески попинывал по спущенному колесу, проходя.

Но самой внушительной и самой уважаемой была "Бетти Лу", тускло-алюминиевая громада - "летающая крепость" Б-17. Имя написали желтыми хвостатыми литерами умелые руки на дюрале у носа, они же нарисовали пониже прехорошенькую рыжую стервочку в синем цельном купальнике и ковбойских сапожках, давно, когда "крепость" еще грозово рокотала в свободном небе над пленной Европой.

Внутри "крепость" гораздо меньше, чем снаружи, и тощему Янушу по приставной лесенке приходилось втискиваться через дверцу перед правым стабилизатором, недоумевая, каково же приходилось здоровым молодым пилотам с парашютами. Самолет изрядно послужил - краска на приборах пооблезла, шины колес стерлись до лысости, заплатки пятнали фюзеляж, а в спинке одного пилотского кресла осталась дыра сантиметров двух диаметром.

Он облюбовал верхнюю турель, где когда-то сидел бортмеханик. Януш за весну вычистил и смазал нестреляющие пулеметы, полозки и зубчатки турели, даже зашил порванную кожу на сиденьице - и теперь перевоплощался иногда, наслаждаясь в полуденные тягучие часы, под хорал бешеных кузнечиков.

В июне, спустя неделю после дня рождения Магды, он проснулся ночью, услышал ее шаги, но то всего лишь пришла в гости бродячая кошка. Януш развел сгущенного молока в блюдце, черно-белая путница уткнула туда носик, урча. Старик впихнул узловатые ступни в кеды и вышел поглядеть Луну, все равно, он знал, теперь скучно ворочаться до утра.

Луна выдалась на изумленье - круглая и тугая, мерцали звездочки в небе и белели звезды на крыльях, в черных сплошных кругах. "Бетти Лу" посверкивала стеклами - Януш через тесный хвост, сгибаясь, через отсек штурмана с астролюком - можно было выпрямиться, через пустой и гулкий бомбоотсек по решетчатому мостику над закрытыми створками - прошел "к себе".

Залез, повозился, взялся за рукоятки, холодные, собственноручно обмотанные изолентой. Теперь он сам стал самолетом. Четыре мертвых мотора выставили черные лопасти пропеллеров. Януш с тихим щелчком повернул установку и прицелился в Луну, четким перекрестьем в самую середку.

- Огонь, механик, огонь! - прошептал он.

Кто-то кашлянул снизу.

Старик как-то сразу уверился: в кресле командира сидит призрак. Таких лунно-белых лиц у живого не найдешь, а если к тому же гость одет в полный пилотский доспех образца сорок первого года, даже лямки древнего "Ирвина" перекрещиваются на кожаной коричневой груди.

- Простите, - полубеззвучно сказал призрак, - я не ожидал Вас.

- Я...я ничего, не против. - Старик замолчал, соображая, о чем будет интересно беседовать призраку. О здешней жизни? Или наоборот, он поймет это как величайшую бестактность?

- Да я и так могу видеть ваш белый свет. Правда, только маленький кусочек и в такие вот, лунные ночи. Я Джон, а Вы?..

- ...Я...Януш, очень приятно. Да. Вы правда...с той стороны?

- С той стороны, правда.

- И... что там?

- Да... как Вам сказать. Тут такое дело - когда я там здешние прогулки еле-еле помнятся, будто сон, увиденный в детстве и потом забытый. А когда приходишь сюда, от там остаются бессмысленные клочки - волокна света, черты чьих-то лиц, пара слов. Наверное, так специально сделано. Для неразглашения, - показалось, призрак улыбается щелью белых губ.

- Военная тайна, значит. Понимаю. - Януш опустился на соседнее сиденье, нисколько теперь не боясь. - Хотелось бы мне посмотреть самому.

- Всем бы хотелось, - вздохнул фантом, - да только дорога туда в один конец. Видите? - сквозь его шлемофон глянула звезда. - Если вы очень захотите когда-нибудь... Ну, я смогу взять вас с собой - насовсем. Но лучше не стоит.

- Вы как-то связаны с "Бетти", да? Я ведь про нее ничего не нашел, про "крепости" написано много, но о нашей "Бетти" там нет. Нигде.

- Может быть напишут. Я на ней летал с сорок первого. В этом кресле. А в Вашей турели сидел Майк Толлер - веселый был, одни веснушки. Погиб нелепо, мгновенно, от шальной пули нашего "Мустанга".

Скоро рассветет, мне ничего, а Вы так не выспитесь...

"Не беда" - хотел ответить Януш - и проснулся. Солнце яростно било желтым пламенем в лобовые стекла. Круглое световое пятно золотой монетой лежало на полу, за креслом ночного пришельца - свет протиснулся сквозь дыру в спинке.

День прошел, прохромал, прополз до жути медленно и пусто. К полуночи, не в силах терпеть, Януш накинул байковую теплую куртку и захватил фонарик.

Луна чуть подтаяла с одного бока, и смотритель заволновался - может, уже поздно? Дорога закрылась - и была ли, сон ли?

Призрак уже сидел там.

Он не удивился Янушу, конечно, и не рассердился. (А мог бы? Вопрос) Но вместо расспросов Януш вдруг рассказал всю жизнь с самого начала.

Призрак умел слушать, только изредка направляя краткими, уместными вопросами.

- Значит, я даже не узнаю, увидимся мы там? Пока не...

- Думаю, так.

- А вы других тут встречали?

- Нет, - сожалеюще пошевелил перчаточными пальцами экс-пилот. - Ни разу. Мы ведь не в замке, где привидений - что кроликов в садке.

- Так и кишат, так и прыгают!

- Точно. Мне очень приятно было Вас видеть, жаль, завтра прощаться.

- Как прощаться?!

- Полная луна прошла. Еще одна ночь осталась.

- А через год?

- Через год? - призрак отвел темные, размытые глазницы. - Осенью музей переведут в ангары - военные оставляют устаревшую авиабазу неподалеку. Вас отправят на пенсию, не придется мерзнуть от сквозняков.

- И... это точно? Ничего...

- Ничего Вы не поделаете, успокойтесь. А я исчезну.

Последняя лунная ночь.

- Сами говорите, если я очень захочу...

- Да Вы подумайте разумно...

- Я с первой встречи только и делал, что думал. У меня ведь есть и другие способы, а?

- Есть...

- Да и какая мне, в сущности, разница? Ну год, два. Потом - рак или паралич. А так может с ней и увидимся...

- Должны увидеться. Просто должны.

- Садитесь в свою башню, Януш, вам лучше будет видно.

Старик забрался под решетчатый остекленный колпак, взялся за рукоятки. Странно, он совсем не боялся, только предчувствие небывалого, невозможно удивительного, и безопасного, как для ребенка дальнее путешествие в неизвестное с родителями.

- Верхняя турель готова, командир! - четко сказал он. И засмеялся.

Мумии моторов ожили, загудели тихонько, винты раскрутились и пропали в туманных дисках. Старая "Бетти Лу" развернулась почти на месте, не задев соседей, не замечая сетки изгороди, помчалась по траве плешивыми колесами, подрагивая.

- А огни включать не будем, Джон?! - Януш крикнул и свистнул от восторга, как в двадцать лет. Ему и стало двадцать - не болела докучная спина, суставы работали с глянцевой точностью, глаза видели до заклепочки на плоскостях.

- Нам не нужны огни! Но раз ты просишь!

И трупы аккумуляторов дали свет. Ясная белая звезда на огромном круглом киле, зеленая на правом крыле, красная - на левом.

"Как на океанском пароходе!" - восхитился бортмеханик-стрелок.

Темная равнина плавно канула вниз, Луна мурлыкнула ласково, словно кошка.

... - Жалко все же старика. Это ж надо, нашел место. Кто его просил тискаться в самолет? Ну и инфаркт.

- Да, Дэнни, я, пока вытаскивали деда, тут на сиденье нашел одну штучку. Серебряная браслетка с...

- ...Погоди, "Джон Ирвинг Хаффер, 1941". Посетители лазили, какой-то ветеран потерял. Оставь себе.

- Да уж, где его теперь найдешь...

4 ноября 2004 г.

P.S. Сочиняя рассказ, автор и понятия не имел, что в одном из музеев США сохраняется Б-17 с собственным именем... "Бетти Лу". Творится ли там какая-нибудь бесовщина, автору неизвестно.