Стережеи. Тропами Кривды и Правды

Глава 1. «Монистовый звон»

«Когда Сварог сковал мир, Род привёл на земли людей и не взял в толк, что дети его друг друга не понимают. И подарил им язык. Подарил и два слова — на устах и берестах. И заговорили люди во славу богов, и заскрипели перьями, посылая вести. Жили, любили, друг друга попусту не срамили.

А позже пришло два других языка, кои Род не порождал. Люди породили их сами. Языки Кривды и Правды.

До чего Кривда хороша и пригожа; ей охотно верят и не менее охотно несут по городам и весям. Она баюкает ложь в неокрепших умах и злых сердцах.

Правда — едка и колюча, разила пуще дюжин стрел. Не пришлась по сердцу людям. И отреклись они, позабыв, сколько добра давала Правда.

И очернила Кривда души человечьи, окропила землю кровью козней и войн. Братья за червонец продавали братьев, с разящими речами и мечами шли друг против друга. Не говорили боле люди во славу богов, не скрипели перья, посылая вести.

Прознал Род, чего учинили дети его, покачал головой и послал к народам богов Правды — Ерсея и Ерсею. И явились брат и сестра в обличье людей, и принесли Правды глас. Сразили пелену лжи, да прогнать на веки не смогли. И дали они слово: будут ныне от зари и до зари ходить в круг по сырой земле те, кому наказано Правду стеречь. Те, кого позже прозовут стережеями. Не скрыть от них слова лукавого и дум корыстных, не укрыть ложь в сердце.

И воспели дар богов, и восхваляли вновь Правду, обходя Кривду стороной. И только стережеям, проглотившим не один пуд лжи, ведомо, как полынна и медова Правда».

«Легенда о Стережеях. Народные сказания».

***

— Далече тебе ехать, госпожа стережея? — холоп подвязывал дорожные сумы к коню, мельком поглядывая на девку.

Макушку и плечи ласково грело солнце — день в самом разгаре. Совсем позабыв о парне, она скучающе игралась с кончиком косы, прислонившись к плетёному забору. Тихо напевая песню, Вересея упрямо пыталась вспомнить, где и когда её слышала. Может, на дожинках или на базаре?

— Госпожа стережея?

Холоп привязал последний кузовок и боязливо, но с любопытством подкрался к стережее.

— М? — вырванная из мыслей Вересея мотнула косой и вытянула шею. — Чего тебе?

— Говорю, далече ли путь держишь?

— А тебе зачем? — голова склонилась набок, а на лице заиграла лукавая улыбка. — Со мной дорогу хочешь разделить? Или ещё чего?

— Что ты! Да-да как я могу!

Парень, что по голосу ещё совсем мальчишка, зарделся. Услышав это по смущению и испугу в словах, она беззвучно рассмеялась. Всю седмицу, проведённую на постоялом дворе, Вересея то и дело глумилась над ним, довольно слушая, как несчастный заикается и машет руками.

— И то верно, пеший конному не попутчик. Всё готово?

— Уж давно. Куда так торопишься?

— А по что время терять? — вертя головой и хмурясь, Вересея старалась прислушаться, а затем осторожно зашагала вперёд. — Дело сделано, пора и честь знать.

— Не боишься? — юноша поспешил к коню, готовясь помочь стережее поставить ногу в стремя. — Ведаешь же, что посадник…

— Чхать я на него хотела, — она спокойно прервала его, не желая слушать очередные опасения за её жизнь, и погладила вороного по упитанному крупу. — Говорить — не мешки ворочать. Наобещать всякого любой дурак может, да сделает не каждый. А я не могу ждать. Поля зовут.

Юноша шумно вздохнул, понимая, что её не переубедить, и замолк. Вересея лихо вскочила в седло, приосанилась, вновь привыкая сидеть верхом. Опашка, соскучившийся по долгим странствиям, резво мотнул головой и потоптался. И ей тоже не терпелось поскорей уехать, оставляя всё мирское за стенами города и бездумно пускаясь трусцой по пыльной дороге.

— Прощай, — легко и играючи бросила она, спешно ведя коня к воротам, чтоб юноша за ней не пошёл. — Не скучай только. И как девка в брод топиться не бросайся.

— Госпожа стережея, да как ты! Да разве я!..

Рассмеявшись с новой силой, она уже не слушала, что там лепечет мальчишка, с лёгким сердцем и головой заворачивая на улочку.

Осень выдалась до того тёплой и жаркой, что на исходе грудня далеко не все оделись в овчинки и шубы. Вересея дурела от духоты и, вопреки всему, уходила спать в сени, а то и в баню, если ту не топили. А один раз даже унесла тюфяк к броду. Прохлада и свежесть длились недолго — пока не налетели мошкара и комары, а позже и вовсе накрыл дождь. Промокшая, искусанная от пяток до макушки и испачканная в грязи, она укладывала сырой тюфяк в сенях, злобно молясь, чтоб зима вышла трескучей, морозной, с вьюгами и метелями. Однако до зимы оставалась седмица, но не то что снегом, а даже инеем не пахло.

Приближающийся гул людских голосов на базаре стих, стоило стережее проехать мимо. Только клёкот куриц, шумные чихания вьючных лошадей и эхо чьей-то брани слышались с другой улицы. Вересея представляла, как с изумлением и страхом смотрел на неё во все глаза, шептался за спиной, украдкой оглядывался народ, толком не видавший стережею несколько лет, и гордо ухмылялась. Кому не понравится, когда тебя восхваляет и боится каждый встречный?

Звякающий за спиной мешок приятно оттягивал пояс. Накопленных денег с лихвой хватило бы до весны, может, даже получилось бы выкроить на новую сбрую для Опашки, но как только она привезёт их в Хран, то ей останутся жалкие гроши. Эх, если бы не поджимал срок…

Из кузовка веял запах ещё не остывшего хлеба и печеной свеклы, напоминая, как радушно и ласково заворачивала их в платок повариха, бережно укладывая в короб и шепча заговоры на лёгкую дорогу. Вересея не верила в ворожбу и присказки на счастье и удачу, но мешать не стала. Пусть на сердце будет спокойно, что отпустила стережею с миром.

Деревянный настил кончился, и копыта глухо ударили по земле. Галдёж и шум стих совсем, что означало лишь одно: впереди громоздятся ворота, а за ними — ни души. Только она, Опашка и дорога.

Замечтавшись, Вересея не услышала, как кто-то бросился перед конём.

— Стой! Госпожа стережея, стой!

Тонкий дрожащий голосок звенел чуть ли не под конём. Прежде, чем успев понять, стережея рванула поводья, едва не заставив Опашку встать на дыбы. Отскочив в сторону, конь протяжно заржал, лихо гарцуя на месте.

— Жить надоело? — голос прозвучал грозно и ядовито, словно чужой. Поглаживая остриженную гриву, Вересея судорожно успокаивала Опашку.

— Стережеюшка, жизнь не мила мне станет, коли не поможешь!

Стережея хмуро прислушивалась к воплям, пытаясь понять, кто осмелился выскочить перед всадником. Совсем юный голос, девке вряд ли и пятнадцать вёсен наберётся, так ещё и глупая, раз бросается под копыта. Всхлипы доносились от самой земли, похоже, кланялась на коленях. Невольно вырвался вздох.

— За спасибо работать не стану, — угрюмо и резко произнесла Вересея, надеясь, что девке нечем платить. Задерживаться в граде, где успела нажить врагов, всяко не хотелось.

— Что ты, госпожа стережея, я заплачу столько, сколько смогу!

Вересея вздохнула, в раздумьях стянув повязку с глаз. Солнце обожгло белые полосы шрамов на веках, точно огнём. Стиснув зубы, она прикрыла лицо ладонью, будто пыталась спрятаться не только от света, но и от из ниоткуда взявшейся девчонки. Знала, что чем реже приезжают стережеи в тот или иной город, тем больше там копится работы, но чтоб пять дней без продыху…

— Я уеду отсюда или нет? — тихо спросила она саму себя и обратилась к девочке. — Лошадь вести умеешь?

— Да куда мне лошадь? Я за ними только в конюшне чищу, сама ни разу в седле не сидела.

Тяжело спешившись, Вересея ударила каблуками по влажной земле. Взяв Опашку под уздцы, она на ощупь нашла руку девки. Нет, та не стояла на коленях, а просто была невообразимо низкой. Совсем крохотное и холодное запястье напоминало тонкий берёзовый прут.

— Веди, — велела Вересея, потянув Опашку за узду. — По пути расскажешь.

***

— Ежели старая Солоху забьёт, то никому я не нужна буду, сживут меня со свету… А у меня никого нет, все с голоду две весны назад померли… — девка едва сдерживалась, чтоб не разрыдаться, стыдливо утирая нос рукавом.

Под конец, где она больше плакалась о своей нелёгкой доле, чем рассказывала, слушать становилось всё невыносимее, но Вересея деланно кивала каждый раз, когда ощущала на себе взгляд. Незачем обижать попусту.

Отпустив ладонь, она завела коня туда, куда звал девичий голосок. Ставни тихо скрипели, по двору носились и величаво гоготали гуси, вздымая крыльями грязь и солому, где-то вдалеке мычала корова, в высокой траве стрекотали кузнечики. Но эти звуки не перекрывали криков, стоящих в избе.

— Странно это всё, — голос хрипел после долгого молчания. — Что ж, поглядим, поглядим…

Девочка растерянно кивнула и вытянулась, услышав звон посуды в доме.

— Я пойду погляжу, что там, а опосля сразу за тобой…

— Нет, — Вересея положила руку на плечо, останавливая. — Веди меня в дом.

Мысли путались в голове, сбивая с толку. В девчонке не было лжи, она рассказывала горячо и искренне, да что-то не складывалось. И оттого тяготело в груди, предчувствуя горе, какое она сейчас раскроет.

Уже в сенях слова стали чётче и злее. Скрипучий старческий голос пестрил руганью, обливая помоями с ног до головы, а молодой — истошно выл. Звон посуды и удары плетью перебивали крики. Вересея открыла низкую дверь и, пригнувшись, вошла в избу. Вмиг всё стихло, и только разбитая крынка качалась на полу. Из-за спины выглянула девчонка, визгнувшая от увиденного внутри. В такие мгновения Вересея радовалась своей слепоте.

— Вот где ты, тварь безродная! — старуха подлетела прытко и ловко. Словно не заметив стережею, она протянула руку, пытаясь достать до холопки. — Иди сюда, сучья морда!

Вересея шагнула вперёд, показательно выставив ногу. Меч, дремлющий в ножнах, качнулся на бедре. Большуха попятилась, разглядев оружие, но тут же с гневом выплюнула:

— Убирайся!

— За дело уже уплачено, — Вересея напряглась, чувствуя под ногами неровный пол и страшась нападения. — Я не сдвинусь с места, пока не выполню работу.

Все замолкли. Вересея, что уже много лет не различала дня и ночи, ощущала клокочущую в избе темноту, липшую к рукам и ногам. И в глубине этой тьмы, провонявшей молоком, капустой и сырой одеждой, что-то зашевелилось, со всхлипами поднялось и забилось в дальний угол. Как же Солоху колотит свекровь, раз стоять на ногах уже не в силах?

Старуха причмокнула, пренебрежительно осматривая непрошеную гостью, и подошла поближе, заглядывая в лицо. Стережея не шелохнулась, едва стерпев затхлый старушечий смрад.

— Слыхала я о таких, — ядовито процедила большуха. — Слепые девы, да видят то, что от других сокрыто. Я встречала только глухих мужей, слышащих то, что простым не дано.

Она вернулась на скрипучую лавку и не без труда села, сжимая в руке розгу. Дыхание — тяжёлое, хриплое и прерывистое, будто ей на плечи разом легла тяжесть лет — слышалось громче воплей Солохи. Девочка вынырнула из-под руки стережеи и принялась хлопотать, убирая осколки с пола.

— Мой сын спутался с этой шалавой три весны назад, — старая не заставила себя долго ждать, заводя рассказ. — Без моего благословения женился и приволок в дом, называя женой. А сейчас она ребёнка понесла.

— А как иначе же, раз я его жена? — вмешалась Солоха.

Темнота колыхнулась.

Вересея увидела слабый отблеск в вечном сумраке, что тут же быстро угас. Розга завертелась змеёй в поднятой старушечьей руке, и Солоха тут же прикусила язык.

— Он уже полгода как на торги уехал. Стоило ему за порог, как, вон, обрюхатила.

Вересея молча слушала, подперев плечом косяк, и не понимала, к чему клонит большуха.

А она клонила. Ходила вокруг да около, надеялась, что стережея поймёт. Вересея едва скрывала своё недоумение, но старуха словно почуяла и продолжила:

— Дитя в утробе не от моего сына. Завтра я поведу её на народный суд.

Солоха встрепенулась, вскочив с лавки, запуталась в ворохе подола и завалилась обратно, шипя от боли.

— Дура старая, хоть понимаешь, что творишь? Не стыдно будет людям в глаза смотреть? — едкая ухмылка дрогнула на лице Солохи. Старуха промолчала. — Стережеюшка, лжёт она! Помоги мне, прошу, скажи ей!

Все трое уставились на стережею, находясь в полной тишине. От запаха и духоты мутило, ей хотелось со всех ног ринуться прочь. Уверенность старухи сбивала с толку, как и то, что не было в её словах лжи. Да и Солоха успела мелькнуть перед глазами. Большуха знала наверняка, что ребёнок не от сына, но откуда? Если только…

— Прости, Солоха, я не в силах тебе помочь, — голова тяжелела, опускаясь вниз. — Она говорит правду.

Девчонка от испуга выронила собранные осколки, что со звоном посыпались на скоблёный пол. Нервный смешок вырвался из груди Солохи. Оглаживая живот, она опиралась на стену, приближаясь к стережее.

— А ты точно ложь видишь? — с укором плюнула она. — Может, ты и не стережея вовсе?

— Я вижу ложь так же, как и ты видишь небо и землю, — ответила Вересея, сбросив с плеч выпавшие из косы пряди. Белым узором шрама на шее красовался знак Правды. — А этого ты у проходимцев не увидишь. Свой знак дарует только Ерсея.

Солоха теряла терпение, задыхаясь от злости.

— Откуда тогда ей знать, чьего ребёнка я ношу под сердцем?

Она одёргивала себя от желания схватить стережею под локоть и выставить вон из дома. Вересея терпеливо стояла напротив, затаив отвращение.

— Твоя свекровь знает больше, чем говорит, — стережея шагнула в сторону и заговорила намеренно громче. — Ведь точно знать, что ребёнок не от твоего сына можно, если детей у него в помине быть не может. Так?

Солоха вмиг оглянулась на свекровь. Та горько улыбнулась и мелко закивала, соглашаясь со словами. Догадалась стережея, поняла.

— Сыночку не было и пяти, когда он и отец свинкой захворали. Не могла я больше детей понести и знала, что у сына их не будет.

Солоха застыла посреди избы, обманутая и обманувшая. Обманула мужа, обманула холопку, но не осилила старую каргу, что сама обвела всех вокруг пальца. Вересея боялась представить, что происходило в её голове, какие мысли наводнили разум. Она не разделяла её боли, измена — сестра лжи, но каждое разоблачение давалось, как лопнувший в груди нарыв.

Девочка, всё это время молча наводившая порядок, вдруг встала. Тонкие плечи заострились и задрожали, лицо вытянулось, а в глазах блеснули слёзы.

— Ты меня предала. Обманула. Я всем-всем рассказала, что ты от мужа понесла, а ты… водила меня за нос, знала, что я тебе всем сердцем верю… Я ведь, — она не сдержала всхлипа и запищала тоненьким голоском. — Я ведь теперь изгоем буду за то, что лгала…

С губ девочки сорвался такой протяжный, мучительный стон, что у Вересеи зашлось сердце. Духота, вонь, слёзы и вой заставили помчаться прочь. Выскочив стрелой, она сама не заметила, как слетела вниз по кривым ступенькам сеней, прошла по поросшей травой тропе и уткнулась носом в бок Опашки. В доме вновь поднялись крики и перепалки, но слов было не разобрать. Оно и к лучшему. Какое ей дело до чужой беды? Она — стережея, посланница богов, не касаются её мирские печали.

Но одной помочь всё же хотелось. Девочка не виновата в том, что наивна и глупа по своим годкам. Да и можно ли винить её за веру единственному близкому человеку? Только никому до этого не будет дела на народном суде. Нарекут лгуньей, и в лучшем случае её заберёт в ученицы местная ведьма или травник, если такие водятся. А о худшем и думать страшно.

Вересея легко провела пальцами по коробам и мешкам, достала тугой берестяной свёрток. Сзади раздались шаги и уже знакомые вопли. Девочка, шипя от боли и поглаживая не то руку, не то бок, опустилась на колени и поклонилась, что-то приговаривая себе под нос. Вересея нетерпеливо сунула ей свёрток и отвернулась, не желая даже думать о том, что девочка кланяется. Она ничего не сделала, чтобы ей в ноги челом били.

— Это — стережейская грамота. Ежели такую от стережея получишь, то с себя все обвинения во лжи снять можешь. Храни до конца жизни и не теряй, лучше спрячь под половицей, но сначала завтра на суде покажи.

Девчонка замерла, разглядывая бересту, и даже плакать перестала. Боязливо забрав грамоту, она привычно утёрла нос рукавом и помогла вывести Опашку со двора. Вересея на прощанье узнала, в какой стороне выезд на столбовую дорогу, дёрнула поводья и уже не услышала, как девчонка запоздало побежала следом, тряся сжатыми монетами в кулаке.

***

Солнце уже склонялось к лесу, облизывая багряным языком верхушки деревьев. Воздух шелестел прохладой, и Вересея блаженно подставила щёки ветру. Он приносил ей колкий морозный холод и пел о грядущей зиме. И так сладка была его песня, что в голове прояснялось, а на душе легчало. Хорошо.

Обменявшись прощаниями с караульными и получив благословение на лёгкий путь, Вересея проехала ворота. Никаких дел и дум, никакой мольбы и слёз. Только простилающаяся впереди пустая дорога.

Днём она немало поплутала в попытке выехать на главную улицу, так ещё и оказалось, что из города ведут две столбовых дороги. Пока Вересея добиралась до северного выезда, ругая себя за безотказность, успела подкрасться ночь, сгущая небо над городом. Она бы повременила с отъездом, дождавшись хотя бы утра, но уже нельзя. Хран призвал вернуться, а его воля для стережеи всё равно, что воля князя для народа.

Сильнее запахнув шубку, она пустила Опашку трусцой, надеясь по утру наткнуться на весь и перевести дух. Ветер, сплетаясь с лесом и топями, продолжал петь и ластиться котом о щёки, играть с волосами и мехом на воротнике. В одиноком пути была лишь одна беда — скоро находила тоска. Не с кем разделить еду и ночлег, да даже перекинуться парой слов. Потому она прибивалась к обозам и хоть ехала поодаль, но сидела у костра со всеми, слушая сказания купцов, балагуров и дружины. Они рассказывали о Яроморье, о великих походах и воинах, о светлоглазых лермянках и чернобровых кравенках.

Час сменялся часом, малость похолодало. Лес подкрался к краям дороги, навис над головой и затих, прекратив сыпать ветками и шуршать сухостоем. Ветер пронёсся вихрем и помчался дальше, словно ему надоело играться с путницей.

В гулкой ночной тишине послышался топот копыт. Вересея повернула голову, прислушиваясь, не чудится ли.

— Вересея! — позвал мужской голос.

Не чудится. Остановив Опашку, она замотала косой, думая, что приключилось на этот раз. Кто-то из караула в последний миг вспомнил, что хотел помощи стережеи? Так глупо гнаться, она не развернётся, сколько ей не заплати.

Гул разрастался, становился гуще и сбивчивей. Всадник был не один.

Кто-то стремительно приближался, оставляя других позади. Он должен был увидеть Вересею, но отчего-то молчал. Поравнявшись на мгновенье, всадник хлопнул по пояснице, чем-то задел стремя и умчался вдаль. А рокот сзади нарастал. Тот, что поскакал вперёд, пошёл на разворот и встал перед Опашкой. Сзади всё стихло, но Вересея остро ощущала, что всадников не меньше трёх. Они молча спешивались и, судя по шелесту одежды и обрывистому звону кольчуги, давали друг другу знаки. Приосанившись и застыв, стережея нервно вслушивалась в тишину.

Ладонь легла на бедро в поисках рукояти, и Вересея сдавила рождающийся в груди крик, цепенея от ужаса. Никто её не хлопал по спине и не задевал стремя. На полном скаку всадник срезал с пояса меч.

Не сразу получилось прийти в себя и осознать, что это — западня. Её окружают, как дикого зверя, загнанного в угол. Сердце стучало в ушах, мешая прислушиваться, тихие и путаные шаги сбивали с толку, слышались разом повсюду, только с третьего раза удалось посчитать. Пятеро.

— Слезай, стережеюшка, коли жизнь дорога.

Плечи предательски дёрнулись, в руках заскрипели поводья. Если слезет — живой не уйдёт. Если слезет — погибнет. Если слезет…

— Не заставляй стаскивать силой.

Нельзя медлить. Нельзя раздумывать. Нельзя терять времени.

Она махом спрыгнула с Опашки и схватилась за ногу, сгорбившись и заскулив от боли. Кто-то мигом шагнул вперёд, но тут же остановился, замешкавшись. Не подходят? Боятся безоружной девки?

Встав на ноги, она спустила рукав, пока отряхивала шубу, прокрутила в ладони рукоять ножа, вытянутого из сапога. Треска пламенника не слышно, а значит вряд ли разглядели. Хоть где-то улыбнулась удача.

Круг стал сужаться, один подошёл ближе и дохнул в лицо, продолжая молча разглядывать Вересею. Мерзко несло потом и вяленой рыбой.

— И кто за мою голову денег не жалеет? — съязвить вышло дурно, было больше похоже на мольбу.

Мужчина почесал бороду, размышляя, достойна ли она перед смертью узнать имя своего палача.

— Митрола. Не знаю, чем его обидела, но заплатил щедро. На две жизни хватит.

Понурив голову, она натужно вспоминала кого-нибудь с этим именем. В Соломне пришлось немало повозиться и с дворянами, и с боярами, и с мастеровыми. У кого столько денег, чтоб разбойник покусился на богослужительницу?

Мысли оборвались, когда жёсткие, мозолистые пальцы подняли голову за подбородок. Мужик, поворачивая лицо то налево, то направо, будто выбирая корову на базаре, пожирал цепким взглядом. Захотелось вырваться, откусить пальцы и выплюнуть их прямо в лицо. Но, сжав кулаки, она лишь скрипнула зубами, готовясь к удару.

— Пригожая… Жалко такую зазря губить, — мужик облизнулся и склонился над ухом. — Коли брыкаться не будешь, так и быть, убьём быстро, даже визгнуть не успеешь.

Вересея судорожно отшатнулась, наотмашь полоснув ножом. Мужик попятился, закрываясь руками и мыча. Нож оказался короче, и вряд ли удалось глубоко задеть, но щёку резанула точно. В неожиданной суете разбойники встрепенулись. Не теряя времени, Вересея прошмыгнула между рослыми мужиками и, не имея другого выбора, бросилась наутёк.

Осень была не только тёплой, но и дождливой. Влажная листва скользила под ногами, разъезжалась, не пуская вглубь леса. Вересея падала, ползла по вязкой грязи, поднималась, врезалась в деревья и снова падала. Ветки хлестали по щекам, высекая жгучие слёзы, высокая трава цеплялась за подол. Она с трудом держала ухо востро, слушая, как погоня дышит в спину мертвенно ледяным дыханием, идёт по пятам, не отставая ни на шаг.

Бежать, не оборачиваясь, не останавливаясь. Падать и вставать, вставать и бежать. Не даться живой, не в эту ночь, не в этот раз.

Корни словно вырастали прямо перед ней, запутывали ноги и валили наземь, кусты шиповника ревниво впивались в лицо и руки. Лес не пускал её, водил кругами и вот-вот собирался столкнуть лицом к лицу с преследователями.

— Ерсея… — прошептала она пересохшими губами, привалившись спиной к дереву. Колени дрожали, а клеймо на шее горело как никогда прежде. — Ерсея, спаси…

Вдруг кипятком окатило озарение. Не ту она просит о помощи, не у той молит защиты. В лесу нет правды и лжи, и нет здесь власти её богини.

Только один может её спасти.

Лезвие поцеловало ладонь, прорезая крупные капли крови.

— Леший, помоги! — Вересея резко провела рукой по дереву, раздирая рану об кору.

Позади захрустели ветки, и заржали кони. Без раздумий Вересея ринулась дальше, приговаривая слова, какие слышала от девок, что ходили по грибы и ягоды, задабривали хозяина леса. Сбивчивое дыхание царапало глотку, слова неразборчивым хрипом вырывались из груди.

Врезавшись в тонкое деревце, она обогнула его и снова ударилась плечом. Вытянув одеревеневшие руки, она зашагала вперёд и поняла, что попала не то в березняк, не то в осинник. Лошади не пройдут здесь. Если охотники сойдут с лошадей, то не поймают, не догонят. Скрываясь в молодом бурьяне, она прорывалась через поваленные ветви и вьюнок.

Сбросив на ходу шубу, а вслед за ним душегрею и зипун«Душегрея» — элемент северного комплекса женского русского костюма. Надевалась поверх сарафана. «Зипун» — элемент мужского русского костюма, простой кафтан без вышивки., она осталась в паре рубах. Став ловчее и изворотливее, Вересея со звериной лёгкостью огибала деревья, дивясь самой себе, вслушиваясь в нарастающий гул и шелест листьев с разных сторон. Окружают.

Скоро деревья становились реже и совсем сошли на нет. Неужели вышла в поле? Если поле, то неподалёку может оказаться весь. Ей помогут, не дадут в обиду посланницу Правды. Она спаслась, спаслась!

Под ногами гулко зачавкало.

Разочарование вырвалось отчаянным стоном, заставив согнуться от клокочущего ужаса. Впереди не поле и даже не пролесок. Она угодила в топи.

С новой силой рокотали шаги и шелест. Нагонят, если будет стоять, поймают, если не побежит дальше. Ощерившись от злобы, Вересея отчаянно ринулась вдаль. Туда, где гибли люди, увязая в грязи и захлёбываясь затхлой водой, туда, где слепой девке не место. В топкие хляби.

Скользя по сырой осоке, проваливаясь по колени в воду, она падала, разбивая ладони и локти и промокая до самых плеч. Острые гнилые пни копьями впивались в бока и грудь, рвали одежду, кочки и бугры подворачивали ноги, вода и грязь тянули одежду вниз.

А погоня рычала в спину, скрежетала, глумясь над предсмертными муками жертвы. Она слышала дыхание наёмников, звон мечей, хлюпанье тяжёлых шагов.

Сапог запнулся мыском, и Вересея плашмя рухнула в высокую влажную траву. Не успеет, не успеет встать. Схватят, поймают, убьют.

Зарыдав утробным рычанием от бессилия и отчаяния, она загребла руками, пытаясь уползти, но было поздно. Её схватили за косу и поволокли назад. Впиваясь пальцами в корни, она вырывала траву, отбрасывала и снова хваталась, только-только заметив, что в руке не было ножа. Потеряла.

Глава 2. «Монистовый звон»

Прямо перед лицом кто-то встал, осыпав брызгами. Так бесшумно и незримо, что Вересея в упор не заметила, как он подошёл. Она слышала, что так ходить умели только те, кто жил среди скал и дремучих лесов, кишащих навьими духами и кровожадными зверьми. Так, по родине, что не любила своих детей, ходили кравеничи.

Над головой стремглав просвистел меч.

— Кто такие? По что девку по болотам гоняете? — мужской голос отдавал рычащим говором.

— А вы сами кто?

Вересея сильней зажмурила и без того закрытые глаза, не успев толком обрадоваться. «Вы». Спасалась бегством от одних, угодив в лапы другим. И не понять, ликовать или плакать.

На болотах всё стихло, только где-то вдали истошно выли лисы, что-то не поделив. На миг показалось, что всё это — страшный сон, который скоро закончится, но мёртвая хватка сильней потянула за косу.

Нет, всё происходит наяву.

— Так кто вы? — гаркнул разбойник в нетерпении.

Нежданный путник временил с ответом.

— Стережеи.

Вересея встрепенулась и застыла, не веря в услышанное. Стережеи. Хран Тишины. Братья Севера. Ерсея сжалилась, послала родную кровь на выручку. Не бросят на растерзание, спасут из когтистых лап. Всё было не напрасно, её не ссильничают, не убьют страшными пытками. Она не сразу ощутила жар бегущих по щекам слёз.

Хватка ослабла, и Вересея упала в траву. Кто-то опустился совсем рядом, мягко помог сесть и накинул на плечи тяжёлую нагретую шубу, пахнувшую пылью и дичью.

— Ты стережея? — второй голос оказался грубее и ниже, хоть и говорил шёпотом. — Говори ложь, и мы тебя услышим.

Она мелко закивала, смахивая волосы с лица дрожащими и ноющими руками.

— Нет, я не стережея Храна Темноты.

Молчание легло на плечи, придавливая к земле.

— Они хотят убить тебя?

— Нет. Я знаю этих людей. Они добры ко мне и хотят помочь.

Так глупо Вересея не лгала ещё никогда. Стережей недолго обдумывал слова, погладил по макушке, а затем одним махом поднял на руки так легко и резво, словно она и пуха не весила. Он понёс её в сторону, и голоса мужчин утихли, а слов стало не разобрать. Ослабшая и изнеможённая, она обмякла на руках стережея, мельком подумав, что даже если бы спаслась, то вряд ли бы смогла встать, не то что перебирать ногами.

Вдруг отчётливо и резко вновь послышались слова. Острый слух вернулся.

— Убирайтесь.

— Девка наша! — рыкнул мужик, оголив меч и шагнув вперёд. — Мы никуда не уйдём.

— Девка — стережея, наша сестра, — слова пропитались звенящей угрозой, но стережей даже не шелохнулся. — И за неё придётся пободаться с нами.

Вересея вновь провалилась в бессилье и уже не услышала ответа. Её отнесли вглубь пролеска, бережно усадили на расстеленный тюфяк. Двое кружили вокруг, громыхая мешками и коробами в полной тишине. Неподалёку ржали кони.

Кони… Опашка! Он там, на дороге!

Осознание заставило вскочить, сбросить тёплую шубу. Покружившись на месте, до неё дошло, что не помнит, с какой стороны бежала. Нога заскользила на листве, поехала в сторону.

— Стой, куда ты! — руки стережея обхватили плечи, удерживая. Его она ещё не слышала. Третий. — Садись и жди, Радош скоро придёт, поговоришь с ним.

Она промолчала, стыдливо опустившись на землю. Правда, куда она, израненная и измученная, собралась идти? Опашку вызволять? Ей бы до кустов дойти без падений.

Рядом довольно зарокотал костёр, принимая угощения из веток и валежника, уносясь искрами в небо. Стережеи едва слышно передвигались по разбитому ночлегу, собирали хворост, гремели котелком и ложками, шуршали тюфяками и шкурами.

Вересея, чуть придя в себя, удивлялась, как слаженно и молча они работали. Каждый знал своё дело и беспрекословно его выполнял, не суя свой нос к другому.

Когда она ещё ходила в ученицах с Рогнедой и Белесой, у них не то что ночлег, а даже костёр развести не получалось.

Названный Радошем стережей подошёл со спины и пододвинул Вересею к костру. Та от испуга взвизгнула, но он этого не заметил.

— Как звать-то, красавица? — он по-хозяйски уселся на расстеленный тулуп по ту сторону костра.

— Вересея, — пробубнила стережея.

— Вересена? — прищурившись, Радош внимал каждому шевелению губ.

— Вересея!

— А, Вересея, — он протянул имя, будто пробуя его на вкус. — Красивое имя. Меня Радошем кличут. Того, что тебя на ноги поднял — Буеслав, а молодший самый — Драган.

— Голосок у Драгана нежный, юный совсем. Ученик ещё?

— Охмурить хочешь? Ну и хваткая девка! От одних спастись не успела, а уже про другого спрашиваешь! — хохотнул Радош. Вересея натянуто улыбнулась. — Да, ученик покамест. По зиме вольным станет.

Она кивнула, чувствуя на себе его неустанный взгляд. Беззлобный, радушный и спокойный. Не было в нём ни жалости, ни сострадания, а лишь тихая ласковость, с какой родичи глядят на растущих отроков. Радош медленно скользнул с девичьего лица вниз, глядя на прилипшие к шее растрёпанные волосы и сырые рубахи.

— Насквозь промокла?

— Ноги сами несли через лес, не заметила, как напоролась на топи. Не до блужданий, когда пятеро мужиков гонятся.

— Чем же так насолить измудрилась?

Вересея задумалась, припоминая названное разбойником имя. Справа кто-то присел, наливая воду в котелок и перебирая сухие травы в мешочках. От него пахло мёдом и кислицей.

— Слыхала, в град давеча стережея звали, — неуверенно начала она, копаясь в памяти. — Говорили, посадник осерчал, спасу нет, податями всё обложил, жилы из людей тянет. За князем посылали, суд учинять, а тот отмахнулся, мол, на погост приеду и рассужу. Нечисто дело, поехала. Оказалось, посадник байстрюка прижил, а мать отпрыска таких деньжищ затребовала за молчание, что можно вотчину приобресть. Из казны отсыпал, да и сам нередко рученьки к ней прикладывал. Ещё боярам заплатил, чтоб молчали. Вот и вышло, что злата-серебра шаром покати, а дружине жалованье надо, леса в зиму заготовить надо, камня купить на крепость надо. С кого содрать, да так, чтоб не прознали? С весей да слобод. Как всё узналось, в немилость князя угодил, меня заклинал на дыбу поднять. Вот, видать, он за мной и послал. С моей головушкой, может, лучше бы жилось.

— Ой, Вересюшка, наломала дров знатно, — мужчина покачал головой, чертя веткой узоры на земле. — Десь, к северу Аловодья, всё на лад Кравении. Не любят у нас таких. Уговорились с посадником, може, и бежать не пришлось.

— Народ — не козёл, за рога не удержишь. Правды хотели, заплатили немало. Не могла я обмануть, не могла. Да и стелиться не перед кем за червонец не стану.

— Дура девка, дура! — заключил всё это время молчавший Буеслав. — Но ладно ты, а эти боровы кудой целым стадом на девчонку? Ох, я б им уши на зад как натя…

Радош медленно зашелестел вдали, где устало топталась лошадь. Вересея вздрогнула и нервно скомкала полы рубахи. Безоружная, слепая, среди ночного леса, с тремя мужчинами. Ладно безоружная, ладно слепая, ладно в лесу, ладно с мужиками, но не всё враз! Она хорошо знала законы стережей, да и ухо держала востро, слыша не то, что шаги, а дыхание каждого из троицы. Однако страх шевелился червём в груди, не давал вздохнуть спокойно. Ещё днём она была сильна, статна и властна, так куда всё делось? Осталось позади, в лесу и хлябях?

Он вернулся, держа подмышкой свёртки одёжки, присел на одно колено и молча принялся расстёгивать медные пуговицы на вороте. Вересея дёрнулась, поджимая ноги и зарываясь в тяжёлые подолы. Стережей недоумённо застыл, после вмиг отпрянул, держа руки перед собой. Смекнул, что к чему. Одежда глухо упала наземь.

— Вересея… У меня и в мыслях не было, — виновато прохрипел Радош и осторожно поднялся, пятясь назад. — Мы отойдём, не бойся. Дай знак, как окончишь, спать будем.

Стережея нелепо закивала. Он подошёл к Драгану и хлопнул его по плечу, а затем, покружившись на месте, увидел Буеслава, кивнул в сторону, зовя за собой. Шаги по чавкающей траве удалялись, с треском загремели кусты.

Вересея повернулась спиной к костру и с трудом стянула промозглую одёжку, а если честнее, то, что от неё осталось: верхняя рубаха разошлась на боку, замахрилась на рукавах, а на нижней тоскливо свисал оторвавшийся рукав. Больше всех настрадались понёва и порты, дрожавшие лохмотьями на ветру. Душегрею и зипун, стоявшие Вересее не малых деньжищ две весны назад, безвозвратно остались одиноко сыреть и гнить где-то в березняке вместе с шубой. Не жалко только потерянный нож, взявшийся когда-то давно из ниоткуда и также в никуда исчезнувший.

Вытянув руки вверх, чтобы натянуть одежду, она зашипела. Ссадины и ушибы, набитые в погоне, пробудились потревоженным ульем и жалили, кусали, выворачивали кости под кожей. Стиснув зубы, корчась от боли и злобы на свою слабость, она бойко просовывала голову в ворот, расправляла полы рубахи. Мужская одежда оказалась короче той, что носила Вересея, потому она стыдливо натягивала её до коленей, будто пугаясь своей наготы, но среди вещей нашлись порты. Голой не останется.

Поворошив веткой костёр в надежде, что стережеи поймут этот знак, она закрылась рукой от гневного треска и россыпи искр. Троица вернулась, молча разбрелась вокруг огня, занимаясь своим делом. Драган снова сел рядом, мешая воду в котелке, перетирая травы пальцами, принюхиваясь. Вдруг он невесомо, ласково обхватил девичью ладонь, разворачивая к свету. Рана засвербела.

— Это они тебя?

— Нет, — закачав головой, она горько улыбнулась. — Меня не пускал лес, и я дала жертву лешему.

Стережей посмотрел на неё, как на юродивую, чуть приподняв брови. За недолгий путь по Аловодью он уже успел насмотреться на обычаи селян, вызывавшие отвращение, но такой дикости от сестры-стережеи не ожидал.

Молча промыв рану, а затем разложив перед собой травы и обрывки ткани, Драган бездумно и легко готовил повязку, какую делал уже не раз и для себя, и для наставников.

— Будет щипать, потерпи, — сухо и отстранённо, как если бы из его голоса выпили все чувства, Драган приложил влажную ткань, туго заматывая запястье.

Сморщив нос, Вересея сначала снесла колючий холод, а затем — жаркий огонь, разливающийся и подрагивающий на ладони. Во вторую руку легла глиняная кружка.

— Пей до дна, — прошептал Драган, ворочая угли. — Согреешься и окрепнешь.

Принюхавшись, она пыталась разобрать, какое снадобье держит. Заметив едва нахмуренные брови беглянки, стережей добавил:

— Взвар на клюкве, росинке, ели и кислице, не отравишься. У нас такой охотники берут с собой в горы.

Вересея кивнула, виновато улыбнувшись. Она не хотела задеть его и даже мысли не держала, что её собираются отравить, но сделанного уже не воротишь. Во рту разлилась знакомая кислота и горечь при первом же глотке. Её уже отпаивали похожим взваром по весне, когда она прибилась к обозу кравенских купцов.

По спине пробежал холодок от наброшенной на плечи ферязи. Драган укрыл её, попутно подхватив с земли колчан с лениво перекатывающимися стрелами.

— Все ложатся спать, ты тоже ложись. Я на стрёме сидеть буду. Нужно что — зови.

— Зови? — удивилась она. — А ты услышишь?

— Говори ложь, и услышу, — он улыбнулся, похлопал её по худому плечу и скрылся в лесной тишине.

От горячего отвара проступила испарина, мягкий лёгкий мех согревал лучше печи. Раны унялись, перестав ныть и подрагивать, и Вересея свернулась калачиком, засыпая под треск тлеющих углей. Её не тронут, не обидят. Первородный страх, заставлявший ломиться сквозь бурелом и топи, притупился, стал далёким и ненастоящим. Будто и не было погони, изодранных рук и хриплого крика.

Сладкий и пьянящий покой сродни пряному мёду обволок разум, голова тяжелела, приминая тюфяк. Хорошо… Было, пока песнь леса не сменились оглушительным храпом. Она заворочалась, выпуская из-под ферязи накопленные крохи тепла. На ночлегах с обозами храп и сопение дюжин мужиков было делом нередким, но привыкнуть к этому Вересея так и не смогла, переползая спать подальше от путников.

Приподнявшись на локтях, она завертела головой, вслушиваясь. Костёр потух, где-то на болотах запели птицы. Верно, уже начало светать.

— Чего не спится?

Голос прозвучал близко, высек из груди истошный визг. Вересея отшатнулась, локти разъехались, и она упала на тюфяк, ударившись головой. Осознание пронзило следом — стережей сидел сбоку.

— Ты сел рядом, чтобы защитить, ежели за мной придут? — оправляясь от испуга, Вересея потёрла затылок. Драган усмехнулся.

— Ты спишь на моём сеннике. Мне некуда сесть.

Она повела бровью, проглатывая колкость, поправила ферязь и заворочалась, решив оставить стережея без душевных разговоров.

— Ты же не пешком шла, верно? — он склонил голову набок, разглядывая грязное девичье лицо. — У тебя был конь. Можешь сказать, как он выглядит, а я на рассвете поищу его?

Вновь окунувшись в недавнее прошлое, Вересея прикусила губу. Говорить не хотелось вовсе, но он был прав, Опашку надо найти.

— Вороной, ноги в полпясти белы, с проточиной на морде и остриженной гривой… Разве ты не знаешь, как выглядят наши кони?

— Наши? — Драган недоверчиво свёл брови.

— А чьи ещё? Вороные кони с белыми ногами принадлежат только Храну Темно… — Вересея прикрыла рот, осознав, какую глупость говорит. И правда, на что Храну Тишины кони, что знают дороги и служат поводырями?

— Не знал, что в вашем Хране выводят ездовых, — вслух подумал стережей, мимолётно глянув на пегую и двух гнедых кобылок, жевавших ветки малины неподалёку. — Ты первая сестра-стережея, какую я встречал.

Он умолк, оперся руками на тюфяк, вытянул ноги и шумно, с неприкрытым наслаждением, выдохнул. Вересея только подумала о том, что Драгана никто не подменял и он в одиночку проглядывал все глаза в ночной лес. Собирается по утру искать Опашку, а потом снова в путь-дорогу? Сколько же сил в этих кравеничах?

— Что делать с тобой, горемычная? — вдруг продолжил он, косо поглядывая на Вересею из-под опущенных ресниц. — Мысли есть?

— Сам горемычный, — буркнула стережея, надув щёки. — Посмотрела бы, как ты вслепую от пяти мужиков отбиваться стал! А что до дум…

Затёкшие руки заныли. Она села рядом, привалившись от слабости на его плечо. Промолчав, он едва заметно отстранился, вытягивая шею. От неё пахло тиной и землёй.

— Мой Опашка — обученный конь. Их выводят в Хране Темноты. Они — не простые ездовые. Без него, видит Ерсея, пропаду.

Стережей кивал, обдумывая её слова, катая меж пальцев складки одежды.

— Скорей всего его увели, а ежели и нет — прирезали, тут и к вещей не ходи. Кровью изойдут, но сделают своё, чтоб ты не ушла, — встрепенувшись от осознания, кому и что он говорит, Драган попытался виновато перевести разговор. — В граде том есть у кого укрыться?

— Глумишься? — с губ сорвался нервный смешок. — В Соломну мне дороги нет. Не убьют, так потравят. Коли ворочусь, то живой не уеду.

Драган пожалел о том, что спросил и теперь не знал, что сказать стережее, чем её утешить. Слова вертелись на языке, но не связывались между собой, не подходили. Ему редко выпадало на долю говорить с девками, а с девками, попавшими в беду, и того реже.

— До Храна твоего далече? — только и пришло в голову.

— Ежели вплавь — полмесяца.

— А ежели верхом?

— Седмиц пять, а то и шесть, не меньше.

Драган потупил глаза в чащу. Плохо дело, плохо. Стережея, понимая его молчание, понурила голову. Что она натворила? Сама влезла не пойми во что, втянула в свои горести Братьев Севера, так и теперь заставляет думать, как её беде помочь.

Приобняв Вересею за печально опущенные плечи, он мягким, переливающимся голосом, как у соловья, прошептал:

— Не страшись, сестёр не бросаем. Придумаем, как твоему горю помочь. Знаю, эти два старика громко храпят, мне не раз жаловались, но ты спи. Не бойся, я прикрою тебя.

Вересея кивнула, залезла под ферязь и свернулась клубком, слушая, как резвиться ветер в кронах, как поют жаворонки. И как храпят два стережея. Проваливаясь в сон, последнее, о чём она успела подумать, так это о том, что эта троица — тоже первые братья-стережеи, каких она встречала.

***

Радош встряхнул девичью рубаху и раздражённо цокнул.

— Да-а-а… — протянул Буеслав в бороду, прибоченясь. — Негоже стережее в рванье ходить.

— Негоже, — согласно кивал стережей. — Да только дать ей нечего. В наших зипунах она утонет.

— А може у Драгана чего поискать? Он тощий, как девка, подберём чего-нибудь.

Вновь кивнув, Радош с серьёзным видом зарылся в кузовках. Буеслав обвёл взглядом поляну, что ещё ночью была укромным ночлегом. Солнце играло на свёрнутых сенниках, котелке и мешках, стоявших рядком у сосны. Вересея проснулась и вжалась в тёплую ферязь, как пугливый взбалмошный цыплёнок, прячущийся под крылом матери.

Радош отдал ей одежду, но уходить не стал, отвернувшись к болотам. Она спешно, покрываясь мурашками от липкого холода, натянула мягкую рубаху, боязливо ощупала пальцами толстые узоры кафтана. В таком, верно, не стыдно и в люди выходить.

Неловко подойдя к лошади, стережея огладила её по морде. Та довольно фыркала и дёргала ушами, отгоняя комаров, а Вересея морщилась от страха и прижималась лбом к короткой шерсти, силясь спрятаться от грызущих мыслей.

Если Опашку забили, то зиму, как бы она не любила мороз и снег, не пережить. Главный враг стережей её Храна — метели и пурга. Они убивают верней клинка, и не увернуться от злой стужи, не отразить колючий ветер. Без своего коня даже в Соломну вернуться не выйдет.

— Кручинишься? — Буеслав подошёл ближе, охорашивая ладонью тёмную бороду. Она кивнула, сжимая полы кафтана. — Рано слёзы лить, не знам ещё ничего. Давай подсажу.

Вересея не успела ответить, как сильные захапистые руки обхватили рёбра и подбросили, словно мешок с сеном. Охнув от испуга и боли пробудившихся ран, она съехала вниз. В последний миг вцепилась в луку седла и повисла на боку лошади. Усмехнувшись, Буеслав вставил её ногу в стремя, и она с трудом уселась верхом. Лучше бы залезала сама.

Тут же сзади запрыгнул стережей, так резво и плавно, словно всю жизнь, начиная с люльки, пробыл в седле.

— Не боись, я поведу, — Буеслав по-отечески прижал Вересею к широкой груди, взял поводья и повёл кобылу на дорогу. Его клочковатая борода щекотала висок.

Чем ближе к дороге, чем дальше из леса, тем громче стучало в ушах, тем сильнее выпрыгивало сердце, норовя выломать кости. Впиваясь ногтями в луку, Вересея перебарывала слёзы, словно её везут на заклание. От дум о коне, что был для неё вернее собаки и умней человека, никогда не предавал и не сбегал, рвало грудь. Это она его предала, это она сбежала. Бросила где-то на глухой тёмной дороге.

Впереди послышался топот. Драган гнал лошадь галопом, а как заметил стережей, остановил и поравнялся.

— Ну, что? Нашёл? — слова нетерпеливо дрогнули на губах, подбородок заходил ходуном.

— Нашёл, — с неохотой начал он. — Забили его.

Вересея обессиленно опустила голову, до скрипа сжимая луку.

— Точно? — Радош с сожалением покосился на неё. — Не поблазнилось?

— Да какой там, — стыдливо, как будто это он забил коня, отвёл взгляд. — Вороной с остриженной гривой, ноги в полпясти белы, проточина. Как она и говорила. Ни седла, ни кузовков. Всё содрали. Только…

Он достал из-за пазухи нож и протянул Вересее. До боли знакомая рукоять пробудила ужас прошлой ночи. Тот нож, что она потеряла на болотах.

Молчание, тяжёлое и вязкое, легло на плечи. Все думали о своём: Вересея об Опашке, Драган о судьбе Вересеи, Радош о том, как быть. И только у Буеслава на языке вертелись такие дрянные слова, кои при девке и говорить было совестно.

— От нелюди окаянные! Сучьи недоноски! — вырвалось в сердцах. — Чтоб их леший дра!..

— Буеслав! — рыкнул Радош, блеснув глазами. Стережей, что был и старше, и больше его самого, умолк, тихо шевеля губами. — Как в воду глядел. И мы проводить в Хран не можем. Дело неотложное в Черноруге, надо подсобить. Може, с нами поедешь? К весне управимся и в родной Хран прямо к старшим стережеям в руки, целёхонькой и здоровенькой.

— У меня ни гроша за душой, — сбивчиво, проглатывая слова, Вересея проваливалась в осознание произошедшего стремительно и бесповоротно, почти не слушая. — Да толку от меня? В Кравении не бывала, земель не знаю, дружбы там не водила. Не хочу стать обузой.

— Да то не беда, и не такое дюжили, — успокаивал Радош, а у самого сердце ныло оттого, как бледнело девичье лицо, как мучительно изогнулись брови. — Но что есть, то есть, Сестёр Юга там не видывали, работы точно не дадут. Раз упрямишься, насилу не заставлю.

Вересея отвернулась, задыхаясь в омуте мыслей. Боль резко уступила место разуму.

Опашки нет. Деньги ушли в руки разбойникам со всем нажитым добром. До Храна не добраться. Никто не согласится везти за «спасибо» даже стережею, какой бы почитаемой она ни была, тем паче сейчас, в преддверии зимы.

— Радош, мне б…

Вересея опешила. Не много ли она просит? Можно ли просить ещё у тех, кто её спас? Не попробуешь — не узнаешь.

— Мне б хоть до Мырыни добраться, там точно своих разыщу. Помогут. Здесь в двух сотнях вёрст ловить нечего.

Стережей прищурился, всматриваясь в лицо Вересеи.

— А далече до Мырыни ехать? Мы в Аловодье ничего не знаем.

— Седмицы полторы, может, на пару дней дольше.

— Полторы, значится… — Радош задумчиво облизнулся, опосля тихо цокнул и посмотрел на ученика. Драган тут же встретился с ним взглядом, словно заранее знал, что наставник обратится именно к нему. — Неча думы разводить, с делами бы управиться. Вот мой наказ: вези Вересею в Мырынь, дождись встречи со стережеей и галопом в Черноругу.

— Но ведь я… — юноша вытянулся, глаза округлились в недоумении.

— Не вынуждай меня повторять, Драган, — оборвал Радош. — Как закончишь, враз к нам, доучиваться.

Стережей не смел возражать и бессильно поджал губы, отвернувшись. Буеслав осторожно помог Вересее спешиться, и она встала меж лошадей, не понимая, куда идти. Драган приценился, осмотрев её с головы до ног, и приметил свою самую дорогую одежду, но смолчал. Махом спрыгнув с коня, он резко, гневно, с рьяным размахом рассёдлывал кобылу.

Парень был не в духе и казалось, скажи хоть слово — прибьёт на месте. Вересея камнем замерла в оцепенении, ожидая невесть чего. Не осталось того мягкого переливчатого голоса, тех утешающих объятий. Драган предстал в другом обличье. Отстранённом, пугающем, злом.

Подвязав сумки и седло, помог забраться Вересее. Она покорно молчала и старалась не двигаться лишний раз, пока Драган не взобрался спереди.

— За девку ручаешься головой. И чтоб до снеженя воротился! — продолжил Радош, поправляя сбрую и обращаясь наконец к стережее: — Вересеюшка, рад был повстречать стережею Храна Темноты.

— Я вам до скончания века обязана. — прошептала она сухими губами.

— Наше дело малое. Благодари Драгана — он тебя в лесу увидал. Прощай, красавица.

Радош улыбнулся и лихо пришпорил кобылу. Та протяжно заржала и понеслась вперёд прытко и резво, а за ним умчался и Буеслав, крикнув что-то на прощание, чего Вересея не смогла разобрать. Драган долго смотрел им вслед, провожая взглядом. Руки сжимали поводья, желая дёрнуть, погнаться, поспешить за наставниками, отправиться в Черноругу, к родным неприступным скалам. Но вместо этого он понурил голову и повёл кобылу на разворот.

Глава 3. «Монистовый звон»

День тянулся вяло. Леса сменялись полями и топями, а за ними снова вырастала непроглядная, вековая дубрава. Солнце не пекло, скорее противно слепило глаза. Драган стиснул зубы и устало ощерился, вглядываясь в чернеющую впереди дорогу и неуёмно потряхивая плечами. Он ощущал себя голым среди раздолья полей и болот, где не видать ни одного, даже самого крохотного пригорка.

На душе было пакостно. Девка свалилась как снег на голову и, более того, точно во время, когда Драган должен был предстать во всей красе перед черноругским князем. И с каждым часом грёзы гасли, ускользая, как песок меж пальцев. Только выпало ему на долю счастье побывать на княжеском дворе и, может, выслужиться перед князем и боярами, как оно исчезло.

Не сказать, что он как-то зол на Вересею. Как можно винить её за то, что она пыталась спастись от лап нерадивого посадника? Скорее, на Радоша. Нет, он — хороший наставник, здраво рассудил нелёгкое дело. Скорее, на случай. Не бросать же девку на растерзание, да не абы какую, а сестру-стережею.

Решив, что зол просто так, он дёрнул поводья, подгоняя кобылу. Всё оказалось очень не вовремя.

Пыльная дорога сменилась буграми и кочками, и Вересея, не зная, за что ухватиться, дёргано виляла и заваливалась то влево, то вправо. Закипев от злости, Драган рявкнул:

— Да обними меня уже!

И только уколола мысль, что она могла что-то сказать, а, сидя спереди, он не может читать по губам, как над ухом тихо прозвучало: «Я хочу тебя обнимать». Мигом тёплые руки обвили живот, но грудью не прижалась, держась поодаль. Вот как стережеи Храна Темноты отплачивают тем, кто их спас? Усмирив плескавшиеся в груди ругательства, Драган подхлестнул кобылу, поскакав рысью. Нет, зол всё-таки на девчонку.

А Вересея чувствовала его злость, слышала, как шумно втягивался воздух, как стискивались зубы и скрипели поводья в руках.

Руки, рёбра и ноги сводило, словно ей выкручивали кости. Но эта боль и на грош не была сравнима с тем, какие муки терзали душу. Вересея не прижималась к Драгану не потому, что боялась или её воротило от стережея. Она просто старалась скрыть, как вздымается грудь, как дрожит горло, сдавленное рыданиями. Внутри рвало на куски. Всё, что наживала годами, потеряла в один день.

Нет, не потеряла. Сама отдала.

Струсила.

Бросила в ночи и сбежала.

Всё, что было её жизнью, — Опашка, росший в Хране вместе с ней, меч — подарок Рогнеды на вольное стережейство, рубахи, душегреи и понёвы, короба и плетёные кузовки, гребни и бусы, платки и пояса, берестяные грамоты… Да даже резная ложка! Подарил благодарный коробейник на ярмарке. Так хорошо она лежала в руке, так ладно черпала…

Не похлопать больше Опашку по крупу, не огладить берестяные ножны, не надеть бус и поясков. Даже ни одной жалкой монеты не осталось. Небось в ту же ночь мужики растратили накопленные непосильным трудом деньги на шалав и брагу. И не побоялись гнева богов — стережейские грамоты с собой утащили! Первым же делом по приезде в Хран Вересея расскажет всё старшим стережеям, пока не случилась беда.

И грызло осознание, что она как-то Драгану помешала. Встала между ним и чем-то для него значимым. Если бы знала, что Радош так рассудит, то лучше б пропадать ей в хлябях с концами. Так Драган хотел в Черноругу, в родной край, а по итогу везёт слепую девку по неведомым дорогам на чужбине. Тягостно, ой как тягостно.

Змеиным языком дорога раскололась надвое. Остановив кобылу и приосанившись, Драган, не оборачиваясь назад, устало заговорил:

— Мы проехали три брошенных веси у ручья слева, как ты и сказала. Здесь развилка. Куда дальше?

Он ждал, когда стережея покажет рукой. Она натёрла рукавами щёки докрасна и прислушалась. И показала пальцем в деревья слева.

— Да ты издеваешься, — раздражённо прыснул стережей и развернулся, насколько хватало изворотливости. — В чём дело?

— Птицы низко поют.

Драган нахмурился, присматриваясь туда, куда она показывала. И правда, ласточки летали низко, кружа, гоняясь друг за другом и чуть ли не касаясь крыльями травы. К дождю.

Вересея тут же склонилась к Драгану, будто желая заглянуть в глаза.

— Если поедем по правой дороге, то к вечеру окажемся в Стослави, но отдалимся от Мырыни и будем ехать на два-три дня дольше.

— А по левой?

— То через три дня будем в граде. От него до Мырыни рукой подать. Но по пути негде остановиться на ночлег. По этой дороге никто не ездит, веси брошены. Землю давеча затопило.

Драган развернулся обратно, глядя на юрко летающих птиц. Ночевать под открытым небом в дождь — гиблое дело, как ни погляди. Да и сенник всего один, он бы не выдержал ещё одной ночи без сна, и пришлось бы лечь вместе с Вересеей. Но и тратить пару лишних дней не хотелось, денег едва хватало на постоялый двор. Если только…

Негодующе рванув поводья и расправив плечи, он повёл лошадь направо.

— Ещё я с тобой один тюфяк под дождём ни делил. Едем в… Как её? Стославь, верно.

Вересея, вновь обвив стережея, чувствовала, как Драган томно дышал от злости. Робко потянувшись к уху и коснувшись носом прядей, она тихо прошептала: «Я знаю, ты сейчас добрый. Моей вины перед тобой нет».

Драган испуганно дрогнул, услышав эти слова.

Виноватой себя считает, значит. Да и он хорош. Срывается ни за что, ни про что, как пёс плешивый.

Ярость утихла, пристыжённая совестью, но не погасла до конца.

***

Небо сгущалось стремительно, гневно подгоняло духотой и рычащим в спину громом. Не успели стережеи даже въехать в город, как дождь сплошной стеной накрыл их, заставляя скорей отыскать ночлег. Дорогу размывало под копытами, всё почернело и смазалось в серости ливня. Драган спрыгнул с кобылы и повёл её под узду, высматривая среди домов постоялый двор. Сапоги увязали в быстро растущей грязи, кляча запиналась на каждом шагу. Подтянувшись к вожжам, Вересея улеглась, крепче обхватывая коленями мощные кобыльи бока. Ледяными иглами дождь хлестал по спине и затылку.

Уже отчаявшись, Драган застыл посреди дороги. Ничего не видать! И вмиг где-то слева поманил тусклый огонёк. Низкий мужичок, плотно укутанный овчинкой, манил к себе, высоко махая пламенником. Драган крикнул:

— По чём светёлка с двумя лавками?

— Договоримси! — зазывал он, открывая ворота. — Бырей, чего стоити!

Стережей, сам не зная зачем, хлопнул по почти пустой калите, нащупав на дне реденькие монеты.

— Помоги стережее слезть, с кобылы всё сними и в светёлку сноси. Я скоро ворочусь.

Не поняв, что Драган отвязал с лошади и унёс с собой, Вересея едва разобрала его отдаляющиеся чавкающие шаги. Мотнув головой вслед, она тихонько слезла, крепко держась за руку мужика. Зябко засеменив за его размашистыми шагами, стережея вошла в сени. Мелкими струями с кафтана бежала вода.

— Ох, что же ты, промокла вся! — встрепенулась женщина и, прошаркав к Вересее, подхватила под локоть. — Сейчас-сейчас, ладушка, у нас тепло, отогреешься.

Ей услужливо помогли подняться по лестнице, словно она не молодая девка, а немощная старуха, и провели до самой лавки. В светёлке и вправду окутало тепло. От печи внизу тянуло гречневой кашей, тестом и творогом. Вересея устало вздохнула, осторожно, чтобы не потревожить раны, сняла сырой кафтан и попросила хоть какой-нибудь гребешок. Хозяйка мигом вернулась, вручила гостье гребень и горько зацокала.

— Бедненькая, кто ж тебя так, кто посмел? Ой-ой-ой… Завтра баню истоплю, сходишь, вымоешься, — она потёрла вспотевший лоб, вспоминая, что хотела сказать, и тут же перебросила рушник через плечо. — А по что у парня того пояс, как у тебя? Неужель кравенский стережей?

— Кравенский, кравенский, — безрадостно закивала Вересея, вынимая из волос траву и обломки веток.

Хозяйка присвистнула. Когда она только успела его разглядеть?

— Два стережея, так ещё кравенич! Ох, что делается… — слова пестрили счастьем и теплотой. — Не жалко и няню запечь. Да, няню будет самое то откушать!

Она быстро ушла, охваченная вереницей мыслей, и Вересея запоздало открыла рот, чтобы крикнуть в спину, но тут же прикусила язык. Она не одна и не могла решать за двоих, а Драган, измученный дорогой, толком не евши и не пивши, верно, не то что няню, а целого поросёнка съесть готов.

Представив, как он будет злиться, узнав, почём ему обойдётся няня, Вересея сняла повязку и принялась рьяно вычёсывать грязь из кончика косы, стараясь не думать о зияющей дыре в сердце. Глаза болели, как если бы в них насыпали песка, опухшие веки щипало. Она ревела всю дорогу, пока не осталось слёз.

***

Драган тихо вернулся, когда зажжённая хозяйкой лучина начала тухнуть. От него веяло холодом и сыростью. Тряся переливчато звякающей калитой, он бездумным взглядом пробежался по светёлке. Две лавки, скамья да стол, а больше и не надо. Пойдёт. Вересея заплела косу по новой, но не успела повязать поясок.

Невольно попятившись и чуть не выронив калиту, когда заметил уродливые, рваные полосы шрамов на бледных веках, Драган зажмурился, молясь в глубине души, чтоб она этого не услышала.

А она услышала.

Мигом начав искать повязку, Вересея скользила руками по тюфяку, неуклюже бегала пальцами, вжавшись головой в плечи. Драган поджал губы и, если бы мог, ударил самого себя. Он обижал её всю дорогу и продолжает обижать тем, что испугался, тем, что чуть не отпрянул. В тяжёлую, изгрызенную думами и заботами голову не шло ни одного слова, а Вересея так отчаянно и глупо искала поясок, что Драган не выдержал и прижал девичью руку к тюфяку.

— Прекрати, не надо… — с трудом проговорил он, крепко держа.

Мозолистые, шершавые и огрубевшие от непосильной работы пальцы огладили нежную ладонь. Вересея всё поняла и кивнула, чуть отвернувшись, не желая показывать красных и распухших глаз.

— Куда ходил? — сиплый голос саднил горло.

Боясь этого вопроса, хоть и зная, что она его задаст, Драган всё же надеялся, что либо забудет, либо не захочет спрашивать. Будто отчаянно выискивая ответ на потолке, он бегло осмотрел светёлку во второй раз.

— Искал шорника, — неохотно и сухо бросил в сторону.

— И нашёл?

— Да. Продал ему седло.

Заметив, что стережея удивлённо вскинула брови, но так и не повернулась, Драган и сам не решался смотреть на неё. Пальцы слабо разжались, запоздалое понимание дрогнуло в груди. Он всё ещё держит её ладонь. Неуклюже одёрнув руку, как сопляк, признающийся девке в любви, стережей развернулся:

— От седла ныне толка нет, мешало всю дорогу, — и быстро добавил, — да и не по нраву оно было, давеча хотел продать.

Темнота колыхнулась.

Юркий всполох поманил обернуться и заворожённо застыть. Впервые Вересея увидела Драгана — сначала руку, плечо, грудь, а затем и лицо. Вытянутое, худое и резкое, высеченное из камня тех скал, откуда он родом. Стережей поджал пухлые губы и непонимающе нахмурил брови, мигая взглядом. Влажные волосы налипли на лоб, но у ушей вились крутые кудри. Вспыхнув, как багряные угли в печи, Драган переливался и искрил в кромешной тьме.

Осознание, что перед ним не простая девка, а стережея, пришло к Драгану не сразу, и резко захотелось провалиться там же, где стоял. Она увидела его ложь.

Избегая неловкости, он поспешил к двери, но Вересея успела схватить потухающую руку. Драган исчез так же быстро, как и появился. Перед глазами снова стояла лишь одна бездонная, вечная темнота.

— Я верну тебе деньги, как только смогу, — пролепетала она, удерживая запястье. — И мне ничуть не обидно. Все пужаются. Ты не первый, и ты не последний.

Горькая улыбка скосила Драгана. Хотела утешить, а только сильнее в груди от её слов засвербело.

— Я… пойду, — он медленно вытянул руку из девичьих пальцев и подошёл к двери. — Надо за светёлку рассчитаться.

***

Недолго потупив глаза на тёмное дно калиты, охваченный пустыми, беглыми мыслями, Драган дрогнул, запоздало вспомнив, что хозяин стоит перед ним и ждёт. Выловив пару медных монет, он с грустью вложил их в морщинистую полную ладонь, рвано кивнув в знак благодарности. Мужичок тут же накинул овчинку и вышел во двор. Усталость грузно навалилась на плечи, зовя подняться в светёлку, сбросить сапоги и обессиленно рухнуть на тюфяк, выгнав все думы из головы.

Изнеможённо покачиваясь из стороны в сторону, он только поставил ногу на первую ступень, как на скрип половицы из поварни выглянула дородная тётка, вытирая руки заляпанным передником.

— Ты что же, господин стережей, и не поешь ничего? — пышное лицо вытянулось, а в глазах сверкнула беспокойная ласка. — Иди, сядь в горнице, я сейчас няню снесу! Обожди маленько!

И так же внезапно, как и появилась, хозяйка исчезла в тусклом свете поварни. Драган замер, мигая глазами в раздумьях, что такое «няня», и скрипнул зубами.

Вересея.

Умеет же эта девка злить, даже когда он успел о ней немного позабыть. Есть совсем не хотелось, но и отказываться негоже. Лишь бы сильно по карману не ударили аловодские яства.

Дверь из сеней с грохотом отворилась. Обернувшись, ощущая дрожь стен, Драган прищурился, разглядывая в черноте ночного ливня рослого, коренастого мужика. В богатой ферязи до пола он казался высотой с молодую ель. С густой короткой бороды ручьём бежала вода, а из-под мурмолки«Мурмолка» — высокая шапка, плоская или сужающаяся на конце, из бархата или парчи и меховым отворотом. выглядывали светлые, почти белые волосы.

Лермич. Дитя, нет, детина моря!

— Встречай, хозяйка! — всё с тем же грохотом он закрыл дверь и, топчась на пороге, сбивал грязь с сапог. — Мечи на стол чего есть, жрать хочу, сил нет!

Тут же выскочив, женщина ошарашенно таращилась на прибывшего путника. Мешкаясь, стыдливо и боязливо, она комкала рушник и понурила голову.

— Микул, мы тебя только поутру ждали… Нету ничего, уж всё убрала и печь закрыла.

Мужик, шевельнув светлыми пшеничными усами, надул губы, как дитя малое, и с досадой выдохнул. Широченные плечи скорбно опустились, задорный огонёк в глазах потух. Удача, что так ярко улыбнулась Драгану, озарила сонливую голову, призывая не стоять столбом.

— Я уступлю, — он мягко склонился к женщине, положив руку на плечо. — Всё равно в дороге солониной наелся, так пущай доброму человеку достанется.

Хозяйка с благоговением просияла, поклонившись в пояс и, с не присущей полным тёткам прытью, засеменила обратно.

Деловито приосанившись, Микула цепким прищуром осматривал Драгана с ног до головы, задержавшись на зелёном поясе в россыпи белых узоров. Пояс, принадлежавший только служителям Ерсея и Ерсеи, говорил сам за себя, отчего он снова задумчиво шевельнул усами.

Сомнений не осталось. Так смотрят только купцы.

Драган в предвкушении уставился на гостя в ответ, не проронив ни слова. Он поймал удачу за хвост, осталось только заломить ей крылья и засунуть в тугой мешок.

— Микула Чарга, — мужик протянул ладонь, похожую на медвежью лапу, и хитро замигал голубыми глазами.

— Драган Вертола, — он пожал руку в ответ.

***

Микула молча черпал глубокой ложкой ловко и жадно и, казалось, почти не жевал. Драган сидел напротив, лениво потягивая квас. Косо поглядывая на угощение, в глубине души стережей искренне радовался, что уступил его другому. Невольно проскочила мысль, что останься он в аловодском княжестве навсегда, то предпочёл бы умереть, чем жить среди болот, диких обычаев и странных яств. Душа тосковала по чернеющим вдали горам, по тяжёлому, грозному небу и хмурым елям. По той неприступной, злой земле, не любящей своих детей, а закаляющей в них сталь и холод, что крепче любого меча, что злее любых вьюг.

Из внезапно нахлынувшей тоски его вырвал Микула, отодвинув плошку и с наслаждением пригубив шипящего квасу. Тёмная вода заблестела на золотых усах.

В горнице, кроме них, не было ни души. Хозяева устало ушли спать, как только усадили Микулу вечерять и сказали, где его светёлка, а другие гости уже видели пятый сон.

Не теряя драгоценного времени, Драган начал плести свою паутину:

— Так ты князь али барин какой? — палец гулял по краю глиняной кружки.

— Ха, и загрубил ты! — гаркнул Микула, опершись локтями о скоблёный стол. — Не валяй дурака, Вертола, чай сразу понял, что купчий. Знамо, как стережеи голодно глядят, стоит только порог переступить.

Драган натянуто улыбнулся, пропустив меткий удар. Хитёр морской лис, ой как хитёр.

— Многих стережей видал, раз судишь?

— А то! И Хран ваш видал. Краса!.. — он заворожённо поднял глаза, словно вековая крепость на вершине горы стояла перед ним наяву. — Не сыскать нынче зодчих, чтоб так камень класть умели. Стережей… как вы их зовёте? Сёстрами юга? Тоже видывал, многим жизнью и богатством обязан.

— А Вересею? Встречал такую? — аж вскочив, Драган подался вперёд.

Чуть отстранившись от неожиданной прыткости стережея, Микула недолго подумал и мотнул головой, осушая кружку до дна. Поджав губы, Драган досадливо сел обратно. А если бы и знал он её, то что? Сбагрил бы подобру-поздорову злосчастную девчонку и умчался в Черноругу, ослушавшись наказа? Да его Радош на пару с Буеславом сожрёт и потрохов не оставит, когда прознает.

— Ежели многих знаешь, так, небось, везде бывал? — продолжил Драган оборвавшийся разговор.

— Не везде, но много где, — Микула, довольный, как кот, заправил волосы за уши. — Кравения, Рамония, Лерма, Аловодье — вдоль и поперёк исходил. Ослепну, да доберусь, куда надо. В Вадорге только не бывал, купцы тамошние не по нраву. Скупердяев, как собак не резаных, лишь бы свои глиномески подороже продать, а как мех иль соль купить — носы воротят!..

— А нынче что везёшь? — прерывая льющиеся с уст Микулы рассказы о торговых печалях, пока его не понесло, Драган уселся поудобнее.

— Горностая, шесть дюжин шкурок, да белку с десяток — так, на воротники иль шапки. Сходим завтра до ладьи. Глядишь, и тебе чего по сердцу придётся.

Драган посмеялся про себя. За дурака держит? Какая к нави ладья? Студень на носу, со дня на день снег повалит!

— На торги зовёшь?

— Чай тебе заработать надо, а мне тем паче. В зиму все нажиться хотят, накрячат только так. Я в Стослави не думал торговать, стережеи Темноты на Карачун восвояси едут, а раз тебя встретил, то грех не поторговаться. Коли подсобишь — деньгами не обижу.

Хитёр морской лис, хитёр.

Как знал, что стережею деньги нужны. Да, калита хоть и тяжелела на поясе, успокаивая душу, но вряд ли этих богатств хватит на нелёгкую зимнюю дорогу вплоть до Черноруги, да и Вересея подъест немало. Кто знает, когда ещё подвернётся работа, да и доверятся ли ему аловодцы. Как ни посмотри, он — чужак, и только лермич или кравенич признает в нём стережея, а не проходимца.

Он поднялся, протягивая руку, и Микула с задорным размахом хлопнул по ладони, крепко пожимая. Но не отпустил, вновь оценивающе глядя в глаза, заставляя напрячься всем телом.

— Вертола, Вертола… Слыхал я про них. Ты, случаем, не их роду племени?

Драган помрачнел, с силой вытягивая руку.

— Нет, не их.

Микула понимающе закивал и, не досаждая расспросами, тяжело поднялся по ступеням. А Драган, ещё чуть подождав, чтоб не столкнуться с купчим, присел. В горле пересохло от накативших воспоминаний, да запить уже было нечем. Как же он радовался, что стережеи хоть и служили богам Правды, да сами могли лгать.

Едва шевеля негнущимися ногами, Драган вошёл в светёлку и отшатнулся в испуге. В сумраке ночи стережей разглядел свисающую с лавки косу, а сама Вересея свернулась калачиком у края. Да, нескоро он привыкнет, что вместо двух бородатых мужиков с ним путь делит девка.

Усмехнувшись, Драган легонько толкнул её к стене, набив простынёй бугорок под сенником. Ещё ему для полной радости не хватало, чтоб она голову расшибла.

***

Поспеть за Микулой, оказалось, ещё нужно постараться. Драган по кравенской выучке ступал мягко и тихо, то и дело съезжая по песку крутой улочки, грязно брюзжа себе под нос.

Утро плескало яркими солнечными лучами, закрадываясь в каждую щель, в каждую приоткрытую ставню, и иссушало размытые вчерашним дождём улицы. За могучими плечами купца стережей не видел ничего, но как только они добрались до пригорка у детинца, Драган встал, чтобы передохнуть и взглянуть на город.

Отсюда виднелись все красоты: как дугой заворачивала река, огибая высокий берег и задорно переливаясь бликами, как на той стороне дремал величавый лес, мотая верхушками голых деревьев, как на мелких волнах колыхались судёнышки и ладьи, тесно жавшись друг к другу, и как величаво стояли рядком расписные терема, обрамлённые резными наличниками и мудрёными коньками красных крыш. И было во всём этот что-то родное, трогающее сердце, но и в то же время чуждое, неведомое.

Холопы натужно таскали короба и мешки, снуя туда-сюда, бояре в добротных шубах и окружённые дружиной о чём-то допытывали купцов, старушки шоркали сапожками, одаривая каждого встречного недоверчивым подслеповатым взглядом, торгаши багровели лицами в жарких спорах, а девки с пёстрыми лентами в тёмных косах толпились у привезённых товаров, украдкой улыбаясь юным краснеющим мастеровым и боярским гордым гридням.

И так красив и жив этот град, что не жаль сотню раз его славить.

Микула хлопнул по плечу застывшего в изумлении стережея и кивнул в сторону. Драган посмотрел, куда зовёт его купчий, заприметив впереди кузнечную палату. Они двинулись дальше.

Стережей всё думал о судёнышках на реке. Не обманул торгаш, и правда на ладье причалил. Светлая, липовая, с резными узорами рун. Драган диву давался, как Микула не окоченел по осени добираться вплавь, ведь на реке всяко холоднее. А купец только и делал, что насмехался над его удивлением.

— Я — лермич, Вертола, — ответил Микула, когда они таскали на берег меха. — И я, как и все лермичи, рос у скал Яроморья. Оно неспроста так зовётся. А ещё я купец. Бедный, но всё же купец. Река — торгов подруга.

Драган тогда пожал плечами. Хоть и три реки — Вилуга, Прорва и Ойза — брали своё начало в Кравении, да были такими извилистыми и мелкими, что никто на них, кроме лодочников, не сплавлялся.

Горностая раскупили вмиг, а вот с продажей белок пришлось повозиться и Драгану. Он, словно всю жизнь вертелся в купеческих делах, лил медовые речи, предлагал пощупать мех и намертво приставал к любому, кто задерживал короткий взгляд на шкурках, напоминая, что он — стережей и несёт правду, а таких белок во всём Аловодье не сыскать.

Как же Драган радовался, что стережеи хоть и служили богам Правды, да сами могли лгать.

Работа шла ладно: Драган умел водиться с купчими, а Микула — со стережеями. Нажили недурно, но праздновать ещё рано. Нужно было посмотреть, сколько соли и стали можно на эти деньги купить.

И, наконец, они стояли у кузнечной палаты. Микула подошёл первым, протискиваясь меж людьми, по своему обычаю цепко оглядел товар. На широком столе поблёскивали наконечники, цепи, кольчуга, мечи, серпы и стальные шероховатые бруски. Взяв один из них, купчий приценился к весу и начал о чём-то спрашивать кузнеца. Драган не смотрел на него, мигая взглядом по мастеровым с литыми плечами и закоптившимися лицами, что натруженными руками таскали короба и сундуки, бегло смахивали испарину и вновь принимались за работу.

— Да разве ж это сталь? — всплеснул руками Микула, задев стережея. — Чай чугун суёшь! Шесть редяков за безмен, больше не проси!

— Как дам тебе, усач! — сухонький мужичок за прилавком пригрозил кулаком. Драган прыснул, сдерживая смех. — Шесть редяков! Полцены!

— Так чугун это, тут и думать неча! Продавай, три пуда возьму!

Микула напирал, подгоняя кузнеца, и пытался его закружить. Но на любого проворного лиса найдётся свой охотник.

— Губу закати, — плюнул кузнец, заметив среди людей стережея, удивился, но не подал виду. — Сталь чистая, всего в ней в меру. Орудье али меч из неё долго хозяину служить будет.

— Да? Тогда давай проверим. Стукни, и коли то не сталь окажется — мне господин стережей скажет.

Кузнец облизнулся, щурясь маленькими глазками, и кивнул. Драган деланно уставился на сталь, без любопытства следя за движениями. Ему не нужно было смотреть, чтобы слышать ложь. Мог даже отвернуться, но решил, что так купеческая душа будет спокойна.

Бруски столкнулись друг с другом.

— Десять редяков или мимо!

Купец и стережей встретились взглядами. Лязг металла не колыхнул вечной тишины, что была с Драганом уже больше дюжины вёсен. Была бы не сталь — услышал. Не лгал кузнец, честным именем дорожит.

Микула вернулся к спору, не желая отступать:

— Да я в Кравении куплю лучше и задарма. Давай за восемь!

Кузнец помешкал, осматривая своё богатство и явно подсчитывая.

— Девять, и ты отвяжешься уже!

— По рукам!

Довольно огладив усы, Микула завозился в калите, подбирая монеты, пока стережей устало и лениво осматривался вокруг. Когда ещё ему удастся побывать в аловодских городах? Так хоть будет, что наставникам и ученикам рассказать.

Как они там? Уже, верно, в Кравению воротились. Пять деньков, и до Черноруги доберутся, коли на них зверь или навь никакая не выйдет.

Нечаянно мысли оборвались. Внизу, на улочке, меж людьми проскочила девка с предательски знакомой повязкой на глазах. Драган спешно потёр глаза, молясь в глубине души, что ему поблазнилось и девка, нажившая себе врагов в другом граде, не разгуливает в одиночку, а сидит в постоялом дворе и ждёт. Мигая цепким взглядом по людям, он сжал кулаки, когда вновь заметил зелёный поясок.

Не поблазнилось.

— Я отойду, — прорычал Драган купчему, сдерживая злость.

Не дождавшись ответа, парень размашистыми шагами резко и стремительно спускался, стараясь не подвернуть ноги. Стоило ему на миг отвернуться, как Вересеи и след простыл. И только он замечал знакомую одёжу и яркий зелёный пояс, только подбирался к ней через кущу людей, как она исчезала, словно играла, забавлялась над ним.

И как слепая девка умудрялась так быстро ходить! От негодования распирало грудь, вырываясь наружу сердитым рыком. Огибая прохожих, протискиваясь между спорящими купцами, он заплутал среди похожих друг на друга прилавков, а лоточницы, норовившие всучить всякие безделушки, окончательно задурили голову. Стоя посреди базара, Драган уже и думать забыл о Вересее, принявшись искать путь обратно.

И перед носом проскользнула повязка.

— Вересея! — взревел Драган, одним прытким шагом догнав и поймав её запястье.

От испуга она охнула и запнулась, привалившись на прилавок с тканями. Стережей потянул её на себя, помогая твёрдо встать на ноги.

— Чего как тать крадёшься?! — Вересея отшатнулась, толкая его в грудь. — Я чуть со страху не окочурилась!

— А ты чего колобродишь? В светёлке не сидится?

— Не сидится, и что с того?

Они умолкли, замерев под десятками пытливых глаз и стихнувшего гула. Споры на базаре — дело обычное, все уже привыкли к брани купцов и кметов, коробейников и лоточниц, но чтоб ругались два стережея — никогда.

Облизнув и прикусив губу, Драган схватил стережею под локоть и поволок за собой. Она упиралась до последнего, как непослушная коза, но сдалась, когда каблуки поехали на сыром песке. Сойдя с оживлённой улочки, Драган ещё раз огляделся, выискивая любопытные носы, но никого, кроме бродячего пса, сладко зевающего под лучами солнца, не было.

— Вересея, — резко выдохнул он, пытаясь усмирить пыл. — Пожалуйста, давай уговоримся. Тебя ищет тот треклятый посадник, и, возможно, его люди здесь. Не ходи никуда без моего ведома, если голова дорога.

— Давеча печься начал? Не мамка ты мне, чтоб поучать.

Вересея ухмыльнулась ему в лицо, и он закатил глаза, бессильно сбросив руки с девичьих плеч.

— Ладно! Нападут на тебя ещё разок, може, разум на место встанет!

И уже было развернувшись, он заметил то, чего бы хотел не замечать. Сестрица-стережея стояла в самом дорогом, что у него есть, парчовом кафтане. Да он за речной жемчуг и серебряную вышивку отдал всё до последнего гроша! Одёжа была ей почти в пору, но Драган берёг её как зеницу ока для встреч с боярами и князьями, а не чтоб девка в нём по базару разгуливала, как в небелёной косоворотке! Ещё и ферязь из короба достала!

Вересея, чувствуя кожей, что её сейчас если не ударят, то обругают крепкими словцами, подалась в сторону, пытаясь обойти стережея:

— Ты хоть в светёлку возвращался? А то я уснула, а тебя нет, проснулась — опять нет.

Мягко улыбнувшись, ловко кося под дурочку, Вересея обогнула его и качнула бёдрами, уходя вдаль. Драган с поникшим вздохом ослепительно ясно понял, что говорить с ней — всё равно, что со стеной. Поволочившись следом, он уронил взгляд на девичью косу, игриво болтающуюся за спиной. Толщиной с кулак, длиной до самых бёдер, она отливала янтарным блеском. Вчера волосы казались темнее и грязнее. Поутру успела в бане вымыться?

А Вересея ускользала всё дальше, мотая головой то влево, то вправо, отшатывалась, обходила все препятствия легко, словно всё видела.

Драган поспешил к ней, подхватив под руку, не желая снова потерять её из виду и носиться по базару, как угорелый. Вересея уже не вырывалась, наоборот, прильнула к его плечу.

— Я думал, стережеи Храна Темноты ходят с посохом.

— Да, ходят, — легко ответила она. — Но только старшие, вольным и ученицам нельзя.

— Но как ты умудряешься ходить, ни во что не врезаясь?

Хитро улыбнувшись, она остановилась, одёрнула полы кафтана и отбила короткую дробь. И, задрав ногу, показала подошву. Драган непонимающе присмотрелся к грязному каблуку. Среди песка и налипшей листвы блеснула сталь. Не успел он толком понять, что она ему показывает, как Вересея тут же вновь подхватила локоть и потянула дальше.

— Нам шьют сапоги с подковкой и с первых лет учат слушать, куда врезается стук. Дерево и камень хорошо отзывается, а песок и земля — нет. Но оно и не надо. Разговоры, скрипы, шаги, дыхание, даже биение сердца. Я слышу всё. Ерсея, забирая зрение, даёт острый слух. Думаю, и Ерсей даёт вам зоркие глаза, — лукаво улыбнувшись, Вересея сильнее прижалась к его плечу. — Иначе бы как ты заметил меня среди людей? А на болотах?

Задумавшись над её словами, Драган разглядывал исчерченный ссадинами девичий румянец. Не вспомнить, как он видел раньше, ещё до стережейства, но многие нередко замечали, что зрение у него и вправду соколиное.

— В Рамонии легенда ходит, — продолжила она беззаботно. — Что много вёсен назад стережея Милица услышала, как дрожит земля под копытами лермского войска, предостерегла великого князя о враге. Не послушал её князь. Лермичи тогда веси пожгли и народ в плен увели.

Вздрогнув от рассказа, Драган отвернулся и заметил ту самую улицу, по которой пошёл за Вересеей. Тут же на плечо легла широкая, тяжёлая ладонь.

— Вот ты где! Я уж исплевался весь, пока искал! — Микула посмеялся в усы.

Полуденное солнце припекало жарче, и купчий распахнул соболиную шубу, снял шапку. Ветер трепал белёсые волосы, и сам он выглядел ещё бледнее, чем вчера. И так Драгану стало странно видеть лермича после сказа стережеи, что захотелось отпрянуть. Мигом заметив за плечом стережея Вересею, Микула удивлённо вскинул брови:

— Драган, да как ты мог от меня такую красавицу прятать! — купчий обошёл его, взял девичью ладонь и прижал ко лбу. И без того румяная Вересея зарделась, улыбаясь пуще прежнего. — Уж не серчай, Вертола, но если б я знал, что здесь стережея Темноты, я бы взял её!

Вересея краснела до самых ушей, блаженно утопая в ласковых речах. Драган почувствовал себя лишним и отвернулся, украдкой подумав, что раз так она купчему по нраву, пусть с собой и заберёт. Баба с возу, кобыле легче. Да и деньги целее.

— Да ты что, вправду обиделся?

Микула потрепал его по плечу и полез в калиту, прилично звеня монетами.

Тишина колыхнулась.

Глаза полоумно расширились. Драган дёрнулся, не понимая, откуда шёл столь тихий, обрывистый звук. Вертя головой, он отпустил руку Вересеи, мигая и всматриваясь в прохожих, палаты, окошки теремов, сундуки и бочки, жадно желая пробиться сквозь глухоту.

Где? Откуда?

— Драган? — купец развернул его к себе и хмуро уставился. — Спасибо, говорю, дальше я сам. Море зовёт.

И, деловито подбросив монеты, он улыбчиво вложил их в ладонь стережея, поклонился обоим и пошёл к ладье.

А Драган стоял в оцепенении, невидяще глядя туда, где только что находился Микула. Дыхание спёрло, в голове вмиг опустело.

— Что не так? — Вересея подошла ближе.

— Я… — он опустил взгляд на раскрытую ладонь. — Я услышал звон монет.

Глава 4. «Монистовый звон»

Усыпанный монетами стол заскрипел, когда Драган опёрся локтями, разглядывая богатства. Немалых трудов стоило разыскать скалвы — четыре двора обошёл, ни у кого нет! И всё таких же усилий приложено, чтобы соврать каждому, зачем он их ищет. Наконец, пыльные и за ненадобностью снесённые в клети весы нашлись у одного писчего при боярине. И только хотел мужик спросить, по что они стережею, как Драган блеснул двумя медными. Все вопросы отпали сами по себе.

Сменив шестую лучину и придвинув огонёк поближе, Драган с досадой окинул взглядом стол. Казалось, он уже вечность не поднимал головы, осматривая одну монету за другой, а меньше их всё не становилось. Ещё немного, и они ему в кошмарах начнут сниться.

Он взвешивал, перебирал, сравнивал, катал по столу, звенел, рассматривал редяки и, ничего не находя, бросал обратно в калиту. Пальцы деревенели, но стережей бережно, как учили в Хране, выводил знаки на бересте.

Вересея сидела рядом и довольно жевала пирожок. По натопленной светёлке разносился запах квашни и грибов. Обед в постоялом дворе оказался для неё более соблазнительным, чем скитания по Стослави невесть зачем.

Заострив взгляд на одном редяке, Драган прищурился и уже было положил его на медную чашу весов, как стережея, ещё не успев прожевать, привалилась к плечу:

— Чего глаза пузыришь? Не порченная, клади.

— Ты-то всё ведаешь, куда ж мне до тебя, — косой взгляд скользнул по масляным губам. — Так почём знаешь?

Приподняв ещё выше и без того задранную повязку, она вновь обнажила белёсые шрамы. Под сомкнутыми веками неуёмно бегали глаза.

— Я её не вижу, — пробормотала она игриво, откусив пирога. — А ту порченную видела.

Драган разинул рот и обомлел.

— И чего молчала?! — вскипев, он вскочил и задел стол. Монеты вмиг подскочили и резво покатились вразнобой, сыплясь на пол.

— А ты спрашивал?

Как же злила эта девка — знал только Ерсей. Но было ли за что? Она — беглянка без гроша за душой, одеться не во что и достала, что попалось под руку. Да и помощи он в самом деле не просил.

— Ты… — усмиряя негодование, Драган опустился на колени, залез под стол. — Ты можешь отобрать порченные монеты?

Слова давались с трудом. До чего странно и неловко просить слепую девку помочь. Что он, сам не может? Может. Да только возиться будет в разы дольше и вряд ли успеет разобраться до вечера.

После недолгих раздумий с задранной головой, Вересея кивнула, протянув раскрытую ладонь прямо у его носа.

— Пять редяков.

— Пять? — он отстранился, заглядывая в наглое девичье лицо. — Да это грабёж средь бела дня! И не стыдно драть деньги с брата-стережея?

— Ничуть, — Вересея горделиво повела плечами. — Тебе же не по нраву, что я в твоих кафтанах хожу. Хоть рубах куплю.

И, как ни в чём не бывало, она закинула в рот остаток пирога, облизывая пальцы. Драган исступлённо прожигал её взглядом, злость закручивалась в груди тугим жгутом.

— И с чего ты решила, что мне по нраву, а что — нет?

— Вижу, Драган, — она повернулась ровно туда, где на коленях сидел стережей, точно смотрела в ответ. — Разве лжец только тот, что говорит ложь? Иль всё же те, что чувства свои прячут, тоже лжецы?

Замершего Драгана пронзило, словно копьём. Безжалостно и насквозь. Видела. Видела его каждый раз, когда он тихо сносил злость, когда сжимал кулаки, скрипел зубами, силясь запрятать всё на дно души. А она знала и молчала.

Вересея беззаботно уселась поудобнее, облокотилась о стол, склонив голову над богатствами. Тонкие пальцы небрежно бегали по монетам, ворошили серебряные горсти. Не зная, куда себя деть, Драган подпер плечом стену и скрестил руки на груди, хмуро поглядывая на Вересею. Та качалась из стороны в сторону и, едва шевеля губами, завела какую-то песню, в лад которой легко отбрасывала монеты. Бывает ли эта девица хоть иногда серьёзной?

Бывают ли стережеи её Храна другими? Взрослыми, мудрыми? Или все, как она? Как-то давно Драган слышал от старших стережей в Хране, что Сестёр Юга меньше, чем Братьев Севера. Ежели там все такие, как Вересея, то и немудрено.

Запутавшись в мыслях, он не сразу заметил, что Вересея закончила. Скучающе уложив щёку на кулак, она протянула раскрытую ладонь с двумя серебряными неровными кругляшками.

— Одну нашла в калите, а вторая — та, что дал тебе Микула. Больше нет.

Стережей задумчиво прищурился, забрав редяки. Сжал в кулак, потряс.

Тишина колыхнулась.

Лязг неприятно ударил по ушам. Верно, те самые. Шатаясь туда-сюда меж широких лавок, Драган увязал в тягучих думах, как в топях. И чем дальше, тем тяжелее становился шаг, тем сильнее проваливался в трясину. Мутную, густую, бездонную.

— Никак в толк не возьму, — вырвалось вслух. — Что с ними не так? На вид ровно такие же…

— Может, другая чекань? — Вересея простодушно пожала плечами. — Иль попортили нечаянно, кто ж его знает?

Хмыкнув, он вновь уставился на редяки. Лёгкие, со рваными краями, кривой оттиск аловодского стяга почернел от времени. Ничем они не походили на кравенские сребряки, каких осталось у Драгана всего ничего. Всего ничего…

Вернувшись к столу, он махом сгрёб деньги в калиту. Вересея недоумённо застыла, слушая, как весело звенят монеты. На её плечо легла рука, потянула, зовя встать. Голос зазвучал ласково, с затаённым озорством.

— Дюжину редяков дам, коли ещё разок подсобишь.

***

Чуть приплясывая под переливы скоморошьих гуслей и трещоток, Вересея отказалась от руки стережея, держась рядом. Не дитя она бестолковое, чтоб с ней возились, как курица с яйцом, тем более, не по своей воле. Сама как-то раньше ходила по белу свету, так что изменилось?

Гул голосов, кудахтанья и топота сливались, мешая различать шаги, и она могла легко споткнуться или врезаться, да и улицы Стослави знала плоховато. Всё же в весях и сёлах куда легче ходить, чем в огромном, живом и шумном городе, утопающем в омуте звуков. Споров, зазывал, нескончаемого скрипа телег в глухой тиши днём с огнём не сыщешь. Да и гулянья там задорнее.

Груз вины перед Драганом тяготил, лишь едва унявшись после ночи. Как ни посмотри, она ему мешала. Пусть и не скажет он этого, пусть снова скроет, да такую правду от неё не спрячешь.

Да и сама хороша. За пару дней стала ему обязана мало того, что едой и кровом, так и жизнью. И вместо благодарности изъедает душу пустыми обидами. Сама виновата, а на другого вину валит. Не по-людски.

Кропотливо скрывая свои горести за улыбками и глупыми придурями, Вересея радовалась, что стережей лишь слышит ложь, а не видит. Как бы скоро он тогда её раскусил? Верно, сразу же.

Драган молчал, искоса поглядывая на стережею. Извиниться бы по-хорошему, да с чего начать? Когда? Что сказать? Как же с девками сложно!

Будь то Радош или Буеслав, так они бы в лицо сказали, что да как, не тая. Да и кравенки бы за словом в карман не полезли — всегда знают, что ответить, себя в обиду не дадут. Не похожа на них Вересея. Молчит, терпит, а чего ради — не разуметь.

Вдали алели крыши палат, облитые пламенем уходящего дня. Почти пришли. Туда, куда первым делом идёт любой купец, боярин, гридень, князь, да даже простой кмет, приезжая из дальних земель. Туда, где никому нет дела до знатности твоего рода. Туда, где пестрят самые ожесточённые склоки и пожирают пытливые взгляды. Туда, где дремлют ломящиеся от богатств сундуки. Туда, где всегда звенят деньги и колыхаются весы.

Палаты менял.

— Сними повязку, — Драган склонился к уху, подталкивая Вересею протискиваться меж мужиками. — И гляди зорко.

Огладив толстые узоры её рукава, он попятился, теряясь в толпе. Подняв стойкой ворот и спрятав знак Правды на шее в холодном меху, Драган лениво осматривался. Кого тут только нет: угрюмые кравеничи в медвежьих шубах, бледные лермичи с пронзительно ледяными взглядами, кудрявые вадоржичи в расшитых овчинках… И никто в нём не признаёт стережея. Сними пояс, спрячь клеймо — и ты никто. Не служитель богов Правды, что выше любого князя, не сын Ерсея, что всегда и везде слышит ложь. И слово твоё — не остриё правосудия. Всего лишь чужак, что, как и все, хочет обменять привезённые деньги, похлебать ещё не остывших щей, отоспаться на широкой лавке, а по утру пойти на торги или пуститься дальше, в путь-дорогу.

Давнишний страх колыхнулся в груди. А что, если бы он не стал служить Ерсею? Что, если бы никогда не стал стережеем? Кем бы был? Как бы жил?

Мотнув головой, он выбил из неё бесполезные думы. Сколько бы эти вопросы не задавал, ответа на них всё равно не найти.

Вересея украдкой хмыкнула, заслышав монистовый звон и спустив повязку на шею. В беспрерывном топоте, тихом шептании и тяжёлых вздохах она не услышала, куда подевался Драган, но поняла, наконец, зачем он привёл её к меняле.

Сырость и духота в палате облепляли кожу, затхлый запах пыли и железа забивал нос. Добравшись до толстых, добротных столов, укрытых тканями, Драган снова окинул всех взглядом и, огладив бёдра, дёрнулся, забывшись, что пояса нет. Люди неохотно расступались, сердито сверля наглого юнца с едва проклёвывающейся светлой бородкой.

Низкий мужик с круглым брюхом устало склонился над дощатыми счётами, утирая испарину с багрового лба. Вот уж у кого, а у менял работы невпроворот в любое время дня и ночи. А уж в зиму, когда жатва закончена, весенние цыплята и бычки подросли, жжённый уголь грудами лежит во дворах, люди торгуются, меняясь на кожу, меха, лошадей и соль; а охотнее всего — на деньги.

— Добре вечер, — Драган услужливо поклонился. — Почём кравенский сребряк меняешь?

Чуть поодаль, барственно вертя головой, Вересея кивала каждому, кто кланялся, завидев служительницу Правды. Шрамы бледнели в блёклом свете лучин.

— Один сребряк — осемь дольн. Одну дольну за обмен.

— По что серебро на медь меняешь? — недовольство читалось на лице. Много меняла о себе думает.

Мужик деловито подбоченился, с ног до головы осмотрев Драгана. Ни страха, ни уважения, ни трепета. Будь стережей при своём поясе, смотрел бы иначе?

— А чем медные не по нраву? — меняла нахмурился, опустив глаза в дощатый счёт«Дощатый счёт» — счёты, используемые на Руси с XV века. Представлял собой рамку с укрепленными горизонтальными веревочками, на которые были нанизаны просверленные сливовые или вишневые косточки.. — Деньги — везде деньги.

Стережей громко хмыкнул и уже было согласился, как Вересея задела его локтем и отшатнулась, якобы случайно. «Не меняй», — прочитал он с девичьих губ.

От духоты и вони разболелась голова. Скуксившись, Драган обдумывал её слова. Почему не менять? Что тогда делать? У них ничего нет, кроме редяков!

— Так что, будешь, чи нет? Коли нет, ступай вон, народу ещё целая орава.

Тучный меняла уселся на лавку, недовольно махая грязной от монет рукой. Видно, ходить вокруг да около с гостями не любит.

— Буду, — смекнул наконец. — Редяки на…

Драган стрельнул взглядом в стережею, ожидая ответа и нащупывая калиту на бедре. Беззвучно зашевелив губами, Вересея раз за разом повторяла одно и то же слово, но в такой темени он едва мог разглядеть. Что она там бормочет?

— Долго будешь моргалами хлопать, остолоп? Меняйся иль иди другим головы дрючить! — меняла зло поправил шапку.

Позади в один голос загоготали мужики, подхватив колкость и вынося её к толпе на улице.

А Драган пытливо всматривался в девичьи губы, силясь хотя бы угадать лепетания.

«Вятоки!» — сердито шикнула она в нетерпении, отворачиваясь.

— Редяки на вятоки, — повторил громче Драган. — Почём будет?

Почесав потный затылок под мурмолкой, меняла недовольно завозился над дощатым счётом. Кругляшки завертелись на нитях, перескакивая то влево, то вправо, толкались и жались друг к другу. Задумчивое лицо вытянулось, на лбу залегли борозды морщин.

— Один вяток — две дюжины да осемь редяков.

— А обмен?

— Четверть редяка.

Вновь ошалелые глаза метнулись к Вересее, проедая насквозь. И что они будут со златым делать? Не расплатиться толком, не снеди купить, да и потерять проще простого! Златыми даже купцы не платят!

А меняла пронзал его колким взглядом, теряя и без того почти лопнувшее терпение. Нельзя медлить — другие ждут.

— Хорошо, — процедил Драган сквозь зубы, подсчитывая в уме, сколько останется серебром, и досадливо поник. — Две дюжины да девять редяков, добро?

Меняла кивнул, грузно поднявшись на одутловатые ноги. Волочась к сундукам, стоявших рядком у стен, он изредка поглядывал на Драгана, что с печальным видом прощался с монетами, отсчитав первую дюжину на стол. Неожиданно стережей заметил, как переменилась Вересея.

Неподдельный трепет заставил её замереть, вытягивая шею, вставая на носочки, силясь перелезть через стол, к таким близким, но таким далёким богатствам, о каких она и грезить не смела. Да только не в том её любопытство.

Сундуки скрипуче грохотали тяжёлыми крышками, пряча блестящее нутро от любопытных и жадных десятков глаз. Стережея вздрогнула и вдруг резко пошла к выходу, не удосужившись подать хоть какой-нибудь знак. Мужики недоуменно провожали её взглядом, расступаясь от бойкого звона каблуков. Драган потерял её из виду, когда всего на мгновение повернулся к меняле.

***

Будь человек хоть сто раз злым и ворчливым, но ежели дело своё знает, то всё ему прощается. Меняла наскоро отпустил Драгана с изрядно похудевшей калитой, лишь бы тот скорей отвязался и глаза не мозолил. Нет теперь тридцати трёх серебряных редяков, зато есть один златой вяток и двадцать восемь медных дольн. И что с ними делать — одной Вересее известно, которой и след простыл.

Над городом багровело уходящее солнце, а вдали, за рекой, над нагими верхушками берёз, поднималась бледноликая луна. Вздохнув и удивившись лёгкому морозцу, что ласково огладил лицо, Драган поплёлся в сторону постоялого двора, заострив плечи от холода. Близко зима, уже совсем близко.

Базар стихал, потихоньку сворачивая торги, укладывая их в глубокие короба и мешки до завтрашнего утра. И пока дородные тётки с мужиками готовились вечерять и разбрестись по лавкам, девки в пёстрых саянах«Саян» — по одной из версий, первоначальное название сарафана. и парни с гуслями да свирельками высыпали на улицы, заводя то заливистую песню, то бойкий пляс. А чего ещё им остаётся? Зима быстро кончится, не успев толком начаться, и снова дела, снова работа. А так хоть времечко есть друг с другом помиловаться. А весной, к Комоедице«Комоедица» — белорусский народный праздник, связанный со встречей весны. Праздник отмечается 6 апреля и посвящён пробуждению медведя., когда сойдёт снег, побежит талой водой в реки и запруды, девицы с трепетом будут ждать сватов.

И как только в этой куче мале не оказалось Вересеи?

— Я твои шаги едва слышу, — стережея вынырнула из-под руки, ворчливо бубня. — По что вам такие сапоги негодные шьют?

Пропустив возмущения, какие больше подходят дряхлой старухе, нежели девке, Драган одним махом притянул её к себе, воровато осмотрелся на закручивающихся в хоровод парней и девиц, и зарылся носом в растрёпанные волосы у уха:

— Видела? Видела в сундуках чего-нибудь?

Отстранившись, он заглянул в румяное круглое лицо. Хмурая складка залегла меж неровных рыжих бровей, в брусничном закатном свете блестевшими огнём. Она повернулась на гул развесёлой толпы, ещё сильнее хмурясь и отчего-то по-ребячески надувая губы.

— Не видела.

Холодок червями зашевелился на спине.

— Не поблазнилось? — слова тёплым дыханием коснулись щёк.

— Мне поблазниться не может. Порченные ярко горят.

Драган поднял голову и бездумно уставился вдаль синеватой ночи. Меж седых клочковатых облаков плескались звёзды.

Значит, только с редяками что-то не так. Да правда ли, что в чеканке или нечаянной порче дело? Что-то совсем не верится.

— Не по нраву мне это… — слова сплелись с тяжёлым вздохом.

Вересея согласно кивнула, повернулась навстречу ветру, всё так же хмурясь. А когда Драган уже собрался идти дальше, устало волоча истоптанные ноги, остановила его, уцепившись за рукав. Озорно потерев пальцами, вытянула ладонь, ожидая обещанные двенадцать редяков. На лице заиграла улыбка.

— Какая ты жадная, — усмехаясь, деланно удивился Драган, когда рука залезла в калиту. — Лишь бы ободрать кого-нибудь.

— Уговор дороже денег.

Гордо приосанившись и только ощутив холод промёрзших монет на ладони, она одёрнула сжатый кулак, словно у неё их кто-то собирался отобрать, и хитро и задумчиво покрутилась на месте, словно никак не решаясь, куда ей пойти.

— Ступай-ка ты в светёлку. А я по базару пройдусь. Может, успею ещё, зипунов куплю.

Тишина колыхнулась.

Качнувшись вдаль, она прытко приплясывала, провожаемая десятками восторженных юношеских глаз. Девки упрямо отворачивали носы от стережеи, поправляя тёмные косы. И только Драган хотел осадить, чтоб одна по городу не бродила, да так и непонимающе замер. Отчего услышал её слова?

***

Псы надоедливо лаяли, стоило только показаться на дороге. Сначала один, потом, вторя ему, второй и третий, и вот уже всем скопом они порывались прогнать незваную гостью на их улице. Вересея с испугом отскакивала в сторону каждый раз, едва заслышав предостерегающее рычание.

Как кот, что приносит хозяевам дары из пойманных мышей, воробьёв и ящерок, так ветер одаривал стережею разными запахами. Подул слева — и повеяло студёной рекой, рыбой и сырым деревом, налетел с улочки впереди — принёс запах мехов, стали, помоев. Он играл, кружил голову, завывая в озябших ушах и подталкивая шустрее идти нерасторопную Вересею в постоялый двор отогреваться да спать. А она не слушалась, лениво брела и не думала возвращаться.

В Рамонии пахло не так. Сколько она себя помнит, там всегда веяло зерном, мукой, кожей, шерстью, ягодами и сырой землёй. Запах родных земель выветрился из Вересеи мигом, и трёх седмиц не прошло. Одёжа быстро сменилась с понёвы на саян, рубахи — на зипуны и душегреи. Всё же в Аловодье зимы позлее будут. И ничего не осталось от той рамонской стережеи, какой она приехала в Аловодье.

Ничего не осталось от той рамонской стережеи, что она была ещё два дня назад.

Сердце уже не ныло, не тосковало. Да и плакать, как бы она не старалась вылить из себя всю горечь, не выходило.

Осталась только дыра в груди. Зияющая, чёрная, пустая. Казалось, что вместе со всем Вересея незаметно потеряла и саму себя. Не блестела та пылкость и живость, не горели те озорство и игривость. И только вина перед Драганом заставляла всплыть со дна трясины, глотнуть свежего воздуха. Вспомнить, что ещё жива, что ещё та самая рамонская стережея.

Где-то вдали заливался смех и сладко пели гусли. Никто не бранился и не спорил, не гремел сундуками и не топтался на кобылах. Лишь изредка скрипели ставни. Не иначе, как холопки выходили бельё в дом забирать, пока не отсырело.

Стославь готовилась ко сну.

Дюжина нагретых редяков в кулаке — смех один, а не деньги. Чего Вересея на них купит? Зипуны? Если только два, и то, без вышивки. Срамно в таком ходить, а уж ей, служительнице богов, вдвойне. Но и попросить у Драгана ещё язык не повернулся. Чуялось, бросит он её у лешего на куличиках с такими требами. Да и разве за одёжей она шла?

Стянув поясок вниз, стережея остановилась у прилавка, где услышала шуршание. Видать, успела — не все ещё по домам разбрелись. Под руками оказались деревянные крепкие борта, стянутые сталью. Бочки.

— Почём бочонок? — Вересея играючи склонила голову набок.

— А по что тебе?

Стережея осеклась, закусив губу. Откуда ей знать, по что люди бочки покупают? Вот кузовки и сундуки — понятно, а бочки?

— Капусты наквасить… — неуверенно пролепетала она.

— Капусты?

Не поверил и, по звуку, скрестил руки на груди. Даже не успев задуматься, Вересея простовато пожала плечами. Раз начала в дурочку играть, то надо продолжать:

— Мне так боярин приказал. Велел, ежели на базаре окажусь, разузнать, почём бочки. Свои все полопались.

— Вон чего, — вздохнул мужик и развернулся, что-то отодвигая с пути. — Кадка ему нужна, а не бочка, — и тут же едко прыснул. — Не думал, что стережеи теперь у боярских на побегушках.

Кулаки сжались. Что за люди? Лишь бы задеть кого-нибудь, да так, чтоб поглубже, побольнее. Поди, рамонич, раз такой языкастый, только они зло поглумиться любят.

Пока он возился, Вересея, не теряя времени, отбросила обидные слова и забралась на прилавок, осторожно копаясь в вещах.

Темнота колыхнулась.

Что-то загремело, гулко упало наземь и покатилось. С крепкой руганью торгаш поплёлся обратно, потирая плечо.

— А кто таков, боярин-то? Может, знаю его, продам подешевше.

И только он поднял взгляд, как Вересеи и след простыл. Ох, как дал бы! И купить — не купила, и из-за неё две кадки разбил!

А Вересею вновь подгонял ветер, и в этот раз она слушалась. Нашла, что искала.

Может, в глазах Драгана она и выглядит дурой несмышлёной, да всё же разумеет, что дело нечисто. Осталось только рассказать.

***

Уложив голову на стол, Драган от скуки катал порченный редяк перед глазами. Монета сверкала, отливая размытым блеском лучины.

Роящаяся в голове думы метались, ускользали, только он пытался за них ухватиться. Может, и права Вересея? Попортили случайно, да переделывать не стали? Чеканка — дело непростое, а за любую оплошность секут хлёстко. Куда легче соврать, чем признаться и исправить.

Сквозь муть оконной слюды вороном проклёвывалась ночь. А рыжей косы всё нет и нет. Драган был бы последним лжецом, если бы сказал, что не переживал за Вересею. Наказ старших стережей строг и суров с теми, кто его ослушается. Вдоволь дают плетей испробовать, что потом седмицу встать не в силах. Но что делать? Идти искать? Стославь за день не обойдёшь.

Нечаянно вспомнилось, как Радош рассказывал о Сёстрах Юга. Не различают они дня и ночи, как Братья Севера не различают песен и голосов. И Вересея, поди, и не знает, что уже стемнело.

Облизнув сухие губы, он потёр глаза и только заковылял спуститься за водой, как с размаху отворилась дверь. Из темноты показалась Вересея, что, не заметив Драгана, со всей девичьей дури влетела лбом в подбородок.

Своим же визгом стережея оглушила себя и отпрянула, скатившись по косяку на пол. Непонимающе закрываясь ладонями, она испуганно вжала голову в плечи.

Ощерившись и сгорбившись, Драган потёр подбородок, осторожно проведя по губе. Маковым цветом на пальце заблестела кровь.

— Смотреть надо, куда идё!.. — злость сорвалась с губ раньше, чем он успел подумать.

— А ты что, не слы!.. — огрызнулась Вересея и тут же осунулась.

Оба замерли, боясь даже шелохнуться. Драган смотрел во все глаза, а Вересея, вслушиваясь, шевельнула ушами. И то ли от глупости случая, то ли от чего ещё, для обоих неясного, одновременно вырвался смешок, а вслед за ним — раскатистый хохот.

Драган редко смеялся так, чтобы радость щекотала лёгкие, чтобы распирало грудь, но видя, как Вересея хохотала, утирая бегущие от веселья слёзы, он не мог сдержаться. А она прежде не слышала, чтобы парни так звонко, переливчато могли смеяться. Казалось, они вообще хохотать не умели.

— Вы чего это удумали, голубушки? Ночь на дворе! — сонно моргая, шикнула хозяйка, показавшись на входе. — Перебудите всех!

И исчезла, захлопнув дверь, чем подняла новую, кипящую волну хохота — беззвучного, от какого трудно вдохнуть, кружится голова и пуще прежнего бегут слёзы.

Упав рядом, Драган спрятал лицо в мягком девичьем плече, чтоб вновь громко не рассмеяться. И она сама замерла, скованная рвущимся из груди смехом, стараясь удержать из ниоткуда взявшуюся шалость внутри.

Пришли в себя скоро, когда стережей отодвинулся и громко выдохнул, прогоняя остатки ребячества. Проведя ладонью по полу, под пальцы попала тёплая, почти горячая монета. Присмотревшись, он насчитал семь редяков.

Так значит, в этом она соврала? Не за одёжкой ходила?

— Я ещё монет увидела, — Вересея поднялась, отряхивая кафтан. — С десяток. У разных купцов по одной-две.

Подняв редяки, Драган снова их уронил, просияв от удивления и невольно улыбнувшись. Прав был Радош, до чего хваткая девка! Дело своё знает.

— Что думаешь?

— Два редяка — пустяк, но почти дюжина среди тех, что я увидела… Кто-то чеканит погань. Намеренно.

Пальцы дрогнули, крепче сжимая монеты. Не ошибся.

— Одного только не пойму, — Вересея присела на лавку и принялась распускать косу. — Редяк — не златые и не медные. Серебряные, средние. И оттого больше остальных в ходу здесь, в Аловодье. Для торгов с Кравенией и Рамонией берут ирвень или вяток — они с золотом. Ежели бы я портила монеты, то сразу златые, от серебра толку мало. Так по что портят редяки?

Смолчав, Драган в раздумьях понурил голову. На удивление, она была права. Дело казалось всё более странным и запутанным, как распустившийся клубок. И не найти среди тугих узлов, перепутанных сплетений одной-единственной нужной ниточки, что привела бы их к правде.

И искать её сил уже нет.

Губу защипало, веки незаметно отяжелели пуще прежнего.

— Можешь выйти? Я переоденусь, — Вересея вытянулась и зевнула в кулак. — Спать будем. Не изводи себе голову, утро вечера мудренее, завтра решим, как быть.

Не понимая, отчего Вересея сегодня уже в какой раз оказывается права, Драган кивнул и поплёлся к двери.

И, неожиданно застыв, украдкой обернулся. Распущенная коса волнами струилась до колен.

Сейчас или никогда. Сказать или струсить.

Сжав кулаки, он шумно вдохнул:

— Прости. За всё прости. Я не со зла… вернее, со зла, но… — путаясь в словах и боясь наговорить лишнего, он быстро пролепетал. — Ты не виновата. Ни в чём не виновата.

Вересея повернулась, удивлённо вскинув брови и прижав рубаху к груди. Не ожидала.

— И ты прости. Я правда не хотела тебе помешать.

У обоих с сердец свалился валун.

***

Пепел лучины искрящими огоньками упал в воду. Запутавшись в лохмах и мерно, тихо дыша, Вересея спала, свернувшись калачиком у края. Пришлось снова подбивать под тюфяк бугорок.

И если её сон был настолько крепким, что она не слышала шагов и скрипа, то Драгану, судорожно бродившему по светёлке, не спалось.

Лучина потухла. Дивясь, как быстро они прогорают, стережей взял следующую щепку. Или это время так быстро бежит?

Обжегшись о тлеющий уголёк, Драган прижал палец ко рту и ещё сильнее скуксился, покосившись на стережею. Не скоро разбитая губа заживёт.

И чего, дураку, не спится? Что он, выдохшийся за день, толкового надумает? Но руки упорно тянулись к лучине. Всё же при крохотном огоньке соображалось легче.

Порывисто мечась между мыслями и догадками, как охотник, пытающийся нагнать сразу несколько зайцев, Драган запутывался, тряс головой и с пущим усердием думал. Как только не пробовал: и на бересте писал, и на пальцах считал, и устало лежал, таращась в потолок. Ничего.

Немало досаждало и то, что он ничего о аловодских порядках не знал. Аловодье и Рамония испокон веков под влиянием Храна Темноты, и не ступает там нога Братьев Севера, как и в Лерме, Вадорге и Кравении не бывает Сестёр Юга.

Снова потеряв нить, Драган рухнул на лавку, вздохнул, собираясь с мыслями.

Редяк — самая ходовая монета. Это ясно. Кто-то намеренно и тайно её портит. Иначе бы об этом знала Вересея и другие стережеи. Это тоже ясно. Кто-то мутит воду, дабы разбогатеть? Вряд ли. Вересея права: если и браться, то сразу за златые. Серебром разжиться долго. А чем дольше, тем опаснее попасться. Кто-то в Монетном дворе не чист на руку? Глупости. А может…

Глаза ошалело округлились. Мысль оцепенением сковало тело.

Резко рванув к Вересее, он склонился:

— Проснись! — Драган начал трясти её, как тряпичную куклу. — Проснись же!

Недовольно и сонно скривившись, она завозилась, как медведица в берлоге, и отвернулась к бревенчатой стене.

— Да проснись ты!

— Ну, чего тебе надо? — буркнула стережея, чуть оторвав голову от подушки. Волосы паутиной прилипли к лицу.

— Где тот Монетный двор, что редяки чеканит?

— В стольном граде.

В груди закололо, кровь прилила к пылающим щекам. Стольный град. Сердце княжества. Неужели заговор там, прямо за спиной великого князя?

— Как в Аловодье престол переходит? От отца к сыну?

Мотая головой, Вересея неряшливо тёрла глаза и причмокивала.

— По лествичному праву.

Драган дёрнулся, точно его огрело хлыстом. Дыхание спёрло — не вздохнуть. Так же, как в Кравении.

— На престоле ныне кто?

Вересея замешкалась.

— Великий князь Желан. Второй сын из четырёх.

В голове всё мигом сложилось. Тут же схватив валявшиеся кузовки, он завозился, наотмашь бросил одёжу:

— Подымайся. Едем, — напоследок проговорил он и скрылся за хлопнувшей дверью.

Вересея сбросила одеяло, зябко поёжившись от холодка. Скрипуче простонала от ещё ноющих ссадин и синяков. Ничего не понимая спросонья, она неуклюже начала искать ногой сапог, почёсывая затылок. Шелестящий топот на лестнице удалялся, опускаясь вниз, а затем исчез в скрипе поржавевших петель и грохота ставней. Тихо, даже птичьих трелей не слыхать, только за стенкой кто-то надсадно сопел. Ночь ещё, значит.

На сеннике отыскались и онучи, и кафтан с портами, и ферязь. Вправду куда-то поедут?

Неохотно просовывая кулаки в рукава, она и проснуться толком не успела, как стережей вернулся и злобно цокнул, явно недовольный её нерасторопностью. Присев и качнувшись от тяжести коробов на плечах, он наспех обмотал тёплые девичьи ноги, не замечая как испуганных брыканий, так и просьб остановиться.

— Всё, живо вниз. Давай-давай!

Суетливо подгоняя Вересею к двери, он осмотрел светёлку и напоследок бросил тройку дольн на стол.

— Так куда мы е…

Только начала стережея, как Драган пресёк расспросы неуёмными толканиями вперёд. Ничего не оставалось, как покорно семенить овечкой, подгоняемой юным пастухом.

В сенях кружился морозец. Небо пахло инеем, грозясь засыпать снегом. Обогнув Вересею, стережей сбежал по ступенькам и подвёл кобылу ближе, что-то ловко подвязывая. Судорожно, спешно, молча. И только он коснулся ледяными пальцами девичьего запястья, как она отпрянула, громко топнув:

— Куда мы едем, ты скажешь иль нет?!

Драган в замешательстве захлопал глазами, всматриваясь в тусклое сумрачное лицо.

— В стольный град.

— По что?

Теряя терпение, стережей дёрнул её в сторону лошади, заставляя забраться. Вересея, снова лишённая выбора, прыснула. Все кравеничи так себя с девками ведут?

Взобравшись следом, Драган окинул взглядом двор, гарцуя на месте и думая, ничего ли не забыл.

— По что едем в стольный град? — поправив вожжи, он наклонился вперёд, собравшись гнать кобылу галопом. — Против великого князя готовится заговор в Денежном Указе.

Глава 5. «Монистовый звон»

Пар клубился, схватываясь каплями на еловых лапах. Варево в котелке булькало, густым запахом кружило голову, обнажая притупленный голод.

Перебирая травы, нюхая, пробуя на вкус, Драган раздумывал, чего бы добавить так, чтоб и посытнее было, и хворь прогнать. В хлябях сыро, гнилостно, занедужить легко.

Привыкнуть к тому, что с ним на ночлеге не наставники, а Вересея, удалось не сразу. Когда выдавались до того жуткие морозы, что зуб на зуб не попадал, не раз приходилось делить тюфяк с Радошем или Буеславом, но… С девкой было иначе. Беспокойней, боязней. Случись что, ей и защититься нечем. Да и как защищаться, раз врага увидеть не может?

Потирая переносицу и устало щурясь в ночную чащу, он гонял бестолковые мысли, пока не встретился с чужим взглядом.

Искрящие медовым переливом глаза боязливо и жадно мигали, разглядывая незваных гостей. Тех, у кого билось сердце, у кого кровь теплилась в жилах, у кого горячее дыхание пускало облака пара.

Лесавка глядела на живых.

Тело напряглось, а ладонь мигом нашла рукоять, готовясь вырвать клинок из ножен и отразить удар. Но сизо-белая навья тварь в сгнившей рубахе, с листвой и ветками в чёрных лохмах, даже не думала подходить. Лишь сидела за сосной под кущей малины, вытягивала шею, пускала мутные слюни и, не моргая, всматривалась.

И стоило Драгану на миг оглянуться на Вересею, как с куста, где сидела лесавка, осыпались остатки жухлых листьев. Ушла.

Сглотнув, он судорожно выдохнул, озираясь по сторонам.

Топи дышали, и их дыхание было мёртвым, стылым. И блазнилась в этом незатейливая колыбельная — тихая, скрипучая, как качание люльки. Они пели своим детям — загубленным, утопшим, заблудшим. Обрящим в их объятьях последнее пристанище.

Но болото не забывало и о новых гостях. Оно ухало затхлой водой, шевелилось тенями меж сосен, подкрадывалось корнями. И наблюдало. Каждым гнилым пнём, каждым клоком пушистых мхов, каждым навьим духом.

Драган не слышал его зова, но чувствовал кожей протяжные стоны деревьев, завывания голодных тварей и обманчивое баюканье тёмных вод.

А Вересея возилась у костра, шкрябала ложкой по дну котелка, словно не замечая утробных песен хлябей. Сперва Драгану думалось, что мерещится только ему, но к вечеру первого дня выяснилось, что и стережея всё слышит. Только если он всегда держал меч наготове, то она непонимающе пожимала плечами, садилась на колени и что-то шептала.

Как и сейчас. Придвинув ближе рассыпающийся кусок рыжей коры, Вересея, ничуть не жалея, вычерпала из котелка похлёбку и отползла в сторонку, сгорбившись над угощением.

Вмиг Драгана перекосило. Сначала кровь лешему, теперь это! Дикость. Самовольно рука потянулась к шероховатому знаку Правды на шее. Всё же он упрямо лелеял крохотную надежду, что его защищает Ерсей, нежели глупые заговоры и никчёмный дар.

Но как бы то ни было, а в топях их никто не трогал. Подкрадывался, подглядывал, подслушивал, но не трогал. Не сказать, что это не нагоняло жути, да всяко дышалось легче и спалось чуток крепче.

Когда Вересея уселась обратно, Драган начерпал и ей, оставив на дне котелка от силы ложки три, и оторвал ломоть хлеба. Отвернувшись, чтобы не дразнить себя тем, как охотно она уплетает похлёбку, он начал чертить веткой на земле всякие причудливые узоры, лишь бы снова не встретиться взглядом с каким-нибудь неведомым духом. В Кравении нет хлябей, оттого Драган и не знал, кто ещё водится в гнилой воде. Да и не хотел знать.

Как заметил приглядный, занятный росток меж корней. Листья острые, на кончиках шипов капли дрожали, точно слёзы, лепестки нежные, голубенькие, весеннему небу в цвет. Не распустился ещё, а так уже красив… Наклонившись вперёд, он почти дотянулся до него, как на плечо легла ладонь. Вздрогнув, Драган снова схватился за рукоять, да запоздало почуял, что та рука — тёплая. Вздохнул, обернувшись.

— Не трогай ничего, — предупредила Вересея, потянув его обратно к огню. — Не рви здешних трав. Это кикимора дурман-траву растит. Сорвёшь хоть лепесток — в болотах утопит.

И, сев обратно, понурила голову, когда на ощупь нашла у ног опрокинутую плошку.

— Не ведал, — скрепя сердцем, Драган снял котелок с огня, что тут же зашипел на сырой земле, и подвинул к Вересее. Сегодня он перебьётся хлебом.

— Разве вы не задабриваете навьих духов?

Привалившись на сенник, Драган подложил руки под голову, разглядывая сумеречное васильковое небо.

— Мы их убиваем.

Дрогнув, Вересея чуть не выронила ложку. Заострив плечи и незаметно отодвинувшись, она продолжила молча жевать.

Прошло шесть дней с той ночи, как они галопом ломанулись из Стослави в стольный град, что, узнал Драган позже, звался Гоствицей. Сбившись со счёта, сколько за это время повидал городов и весей, он тревожно замечал, что чем ближе подбирались к Гоствице, тем больше Вересея видела порченных монет.

А в последнем граде их ждали развилка и неминуемый выбор. Либо ехать через города вдоль Ойзы и потерять две седмицы в дороге, либо ехать «Колояровыми хлябями» и потратить одну.

Спорили долго, рьяно — верно, весь постоялый двор на уши подняли. Упираясь хуже горной козы, Вересея визжала только от одних слов о Колояровых хлябях, но сдалась, стоило Драгану заикнуться, что оставит её с одним медным грошом, а сам поедет к великому князю спать на перинах и есть жареных перепёлок.

Теперь-то ясно, чего она так страшилась. Если б знал, то сам упирался до последнего, но ничего не воротишь. В топях уже три дня, осталось почти столько же.

И не заметив, как взгляд сполз с неба на взлохмаченную косу, Драган было открыл рот, но тут же осекся. А что ей сказать? Всю дорогу они почти не разговаривали — не до того было. Вставали с рассветом, а на постой останавливались ещё засветло. Вересея ничего не спрашивала, а самому лезть с расспросами казалось глупо. Да и к чему, коли совместный путь недолог, а после встретиться не суждено? Пусть они и служат одному делу, да из разных миров, таких близких, но таких недосягаемых. Только больнее будет расставаться.

Но кое-что узнать всё-таки хотел. Видать, потому невольно разглядывал Вересею из-под опущенных ресниц.

— Скажи… — начал он неуверенно, — а как ты ложь различаешь? Сколько на тебя не смотрю, а ни разу не видел, чтоб ты глаза открывала.

Вересея повернулась, обнажив в свете костра лукавую улыбку.

— Я уж думала, и не спросишь. Что, приглянулась тебе, раз глаз с меня не сводишь?

Драган закатил глаза, отворачиваясь.

— Не хочешь — не говори.

— Да чего ты, как девка? — она легонько толкнула его в бок. Обернувшись, Драган увидел, как румянец сполз с девичьего лица. Вересея вздохнула. — Ерсея запечатывает нам очи. И кривду видим сквозь веки.

— И глаза открыть не можешь?

Вересея покачала головой, сдвинув повязку на лоб.

— Сама не могу, а кто другой — запросто.

И придвинулась ближе, подставляя лицо. На мгновение Драган растерялся, неуклюже поднялся на локоть. Волнение сковало заледеневшие пальцы. Сглотнув, он невесомо коснулся ресниц, потянул исполосованное веко наверх…

И отдёрнул руку, едва удержав в горле просыпающийся крик. У Вересеи не было зеницы.

А она, когда слуха коснулся испуг, навалилась на Драгана и расхохоталась, да так, что сонные птицы в кронах встрепенулись, закружили над головами.

— Ой, не могу! Дети не пужаются, а ты-то, лоб такой, чуть не завизжал!

Замотав ногами и чуть не сунув пятки в костёр, Вересея утирала вдруг набежавшие слёзы. Всё бы отдала, лишь бы не только услышать, но и увидеть, каким сделалось в тот миг его лицо.

Поморщившись, явно не приняв хохму сестры-стережеи, Драган призадумался, что если она не угомонится, то, может, её лесавка утащит? Тогда и перед Радошем оправдываться не за что будет — сама виновата. Но топи утихли, устав наблюдать за гостями. Раздосадованный Драган молча сдвинул Вересею на сенник, попутно оголил меч, кладя под бок. Там, где водятся духи Нави, ни на кого, кроме себя, надеяться нельзя. А на слепую девку — тем более.

Ещё чуть завывая от накатившего смеха, Вересея шмыгнула носом, посерев лицом. Неужели успокоилась?

— Я редко бываю в Гоствице, — ни с того ни с сего начала она, — чаще на севере или у края Кравении. Горайвица, Валога там, Стославь, Семиразь… Слыхала порой, как бояре меж собой лясы да балясы разводили. Загодя до того, как я на вольное стережейство вошла, умер великий князь Милош. И второй по счёту сын, Желан, разом себя великим князем нарёк, лествичное право порушил.

Разинув рот от удивления, что Вересея может не только глумиться и под дурочку косить, Драган аж дышать перестал.

— Може, первый уж мёртв? — вслух подумал он.

— То-то и дело, что жив-здоров. В Горайвице княжит, близ тех топей, где мы повстречались. Как же его кличут-то…

— И что, он супротив брата не пошёл? — поправил ферязь Драган, придвинувшись к девичьему боку. На сырой траве спать отнюдь не хотелось.

— Нет. А отчего не пошёл, хотя среди бояр и дружины подмогу имел, никто не ведает.

— Да кто ж их знает, князей этих. Нам невдомёк, что в княжьих хоромах творится. Да и неча к ним соваться.

— «Не тронь имени и роду княжеского, не срами деяние их, яко стережейство от богов дано, так и княжение от богов дано». Ведаю, — безрадостно пробубнила Вересея стережейский закон и зарылась под мех до подбородка. — Да теперича покоя нет. Сам ли князь от престола отрёкся, али помог кто?

Драган устало пожал плечами и отвернулся. Пальцы огладили потрёпанную оплётку рукояти, притянули клинок ближе.

А из-под облысевших малиновых кущ снова глазели два медовых отблеска.

***

Непроглядный лес и болота неохотно отступали, замирая позади ровной водной гладью и прощальным листопадом. На мгновение Драган, переодеваясь в лучшее из одёжи, чтобы перед великим князем не опростоволоситься, оглянулся и замер. Грудь укололи из ниоткуда взявшаяся тоска и осознание, как привык к хлябям, разумел их мерные песни, любопытство лесавок, болотников и кикимор, красоту и смерть дурман-травы… И пресёк эти мысли на корню, спешно складывая порты в короба.

Для Драгана было чудом, что в Колояровых хлябях никто так и не рискнул ими полакомиться. А теперь, когда беда миновала, он позволял себе на привалах спать на пару лучин дольше без клинка под боком. Вересея же крепко размышляла над тем, что если ещё хоть денёк будет слушать стук копыт, то сойдёт с ума.

Вечера на ночлегах сглаживали острую усталость, но что изнеженная Вересея, что матёрый Драган, в глубине души истосковались по сну на разных лавках, а не спина к спине, еде из разных плошек, нежели из одной на двоих, и, в конце концов, бане, да такой душной и парно́й, чтоб мясо с костей слезло.

Вересея просияла, шевельнув ушами от тихих, но знакомых звуков. Голоса, скрип колёс, стук молотов, беспорядочные шаги, ржание лошадей…

— Мы в Гоствице? — дёрнула Драгана за плечо, что улыбнулся её нетерпению.

— Близко. К посаду«Поса́д» — первоначально населённая посадскими людьми территория за пределами укреплённого княжеского, боярского или церковного поселения. Посадом являлась та часть, к которой будущий город прирастал, где обычно находилось торжище и ремесленные слободы. подъезжаем.

Выдохнув с облегчением, он почуял, как со стороны града тянуло разными смешавшимися запахами: рыбой, квашеной капустой, железом, углём.

Но чем глубже они въезжали в обычно пышущий жизнью посад, тем меньше Драган разделял девичью радость. Мостки прогнили, прогибаясь под копытами. Людей, пусть и в пасмурный день, на улицах было едва столько же, сколько в Стослави. И это в стольном граде? Память услужливо вытянула из глубин жемчужину кравенского княжества — стольную Черноругу. Там на базаре не протолкнуться, глядишь, задавят и не заметят! Возницы меж собой лаются — на одной дороге протиснуться не могут! Да в Медени близ Храна народу побольше наберётся! А здесь что? Две калеки, три чумы!

Дивные белоснежные дома, как сказывали ученики из Рамонии и Аловодья, зовущиеся мазанками, теснились с высокими светлыми теремами, а за ними чёрные от копоти покосившиеся хоромы. Да чтоб хоть одна изба так в посаде стояла, да никогда!

Недоумение оборвали три столба на перекрёстке, чуть не лишили Драгана речи. Раздетые до портов мужики сидели в грязи с поникшими головами, привязанные к обтёсанным брёвнам. Рядом в бочках вымачивались розги. Народное наказание, значит… Нередко слышал об этом, но чтоб видеть…

Гоствица поражала великолепием и пустотой, гордостью и неприветливостью. Величие и уныние переплелись в объятьях, отчего по спине поползли мурашки.

Вересея вдруг подтянулась к уху:

— Я не вижу монет.

Тишина колыхнулась.

Пальцы невольно сжали вожжи крепче, плечи напряглись.

— Мало? — тихо спросил в ответ, остановив кобылу. Глаза бегали по закутанным в потрёпанные овчинки кметам и проезжающим мимо телегам.

— Мало.

Тишина колыхнулась.

Поджав губы, он повёл лошадь туда, где виднелись белокаменные высокие стены детинца. Но и там ждало то, чего доселе не встречал. Вдоль стен слонялись дюжины постовых с закинутыми на плечо бердышами или палицами. На бёдрах колыхались ножны, в любой миг готовые высвободить мечи.

— Стоять! Кто идёт? — юный, ещё безбородый гридень подскочил, недоверчиво глянул на прибывших к воротам.

— Стережеи.

— Одну стережею вижу, а второго не видать.

Драган раздражённо вздохнул, отворачивая ферязь и выжидающе прожигая юношу одними лишь глазами. Не травень-месяц, чтоб ворот отгибать!

Гридень мешкал, живо мигая то на знак Правды, то на дружину, и почёсывал затылок. Наконец, когда страх перед князем уступил страху перед богами, крикнул, отходя в сторону. Ворота тяжело отворились. Кляча покорно заковыляла.

Надежда, что в детинце будет хоть на грош лучше, потухла. Серое небо украло все краски из резных ставней и наличников теремов, потушило праздность передних сеней княжеского двора.

И ни души. Только двое холопов чистили бочки. Помнится, на дворах богатых кравеничей даже в позднюю осеннюю пору хлопотали не меньше дюжины. Оторопь окутывала Драгана, взывала одуматься, а туда ли они приехали?

Из сеней вышел мужик, поправляя густой меховой ворот. Сальные волосы облепили лоб, спадая на глаза.

— Кем будете? — завидев лошадь, он подошёл ближе.

— Я — стережей Храна Тишины, — и кивнул за спину. — Со мной стережея Храна Темноты. У нас весть для великого князя.

Мужик, вестимо, боярин, глянул на стережею за плечо, в раздумьях огладил бороду.

— Не до стережей великому князю, — захрипел он. — Не пущу к нему. Вертайтесь, откуда приехали.

И косолапо засеменил в сторону, не дожидаясь ответа. Всё это время молчавшая Вересея поджала губы. Не пустит? Это их-то, стережей, не пустит?! Где это слыхано, чтоб кто-то отказывал посланникам богов? Будь то холоп или князь, никто не вправе воротить нос от стережей. Они несут правду, что ценнее золота!

— Не пустит он, да как же, — запричитала она себе под нос, торопливо слезая с кобылы. — У нас весть для великого князя! Коли ему голова дорога, то должно ему нас выслушать!

Чавканье шагов остановилось.

— Да кто ты, чтоб князю указывать? — боярин возвратился, дыхнул Вересее в лицо. — Поезжай подобру-поздорову, покамест своя голова дорога!

— Ты богов не гневи и меня плахой не стращай. Одно моё слово — отзовёт Хран всех стережей из Аловодья. Послухаю, как запоёте.

Тишина колыхнулась.

Тело каменело от осознания, что Вересея лгала, давя на боярина. Мужик багровел дёргающимся в оскале лицом, чем враз давал понять, что дурно дело. Оглянувшись на ворота, стережей досадно отметил про себя, что путь назад отрезан. Оплётка рукояти скрипнула под крепкой хваткой.

Слыша, как натужно и громко сопел мужик, Вересея крепче сжимала кулаки, надеясь, что Драган не глуп и не сдаст её с потрохами.

— Не может великий князь вас принять, — повторил мужик. — Совет с боярами держит. Коли дело срочно, так мне скажи, я передам.

— А ты — великий князь, чтоб тебе вести раскрывать? Мы подождём, сколь надобно.

Вздохнув под тяжестью девичьего упрямства, боярин метнул взгляд на Драгана и кивнул на хоромы. Бубня под нос невесть что, торопливо зашагал к сеням.

Спрыгнув с коня, Драган бросил поводья первому подскочившему холопу, потрепал Вересею по плечу, склонившись к уху:

— Уж думал, вправду развернёмся.

— Неча радоваться. Коли занят князь, нас и через седмицу может не принять, а то и две, — неловко найдя его руку, сплела пальцы. — Кабы что ни было, за мной всё повторяй. Коли не в духе князь окажется, в опалу угодишь. Тогда и впрямь взад вертаемся.

Он мигом помрачнел, прочитав с губ слово «опала»«Опа́ла» — немилость со стороны монарха или иного могущественного и влиятельного человека. Куда бы не пошёл, оно везде его преследовало.

Встрепенулся, крепче сжав её руку. Не время проваливаться в омут памяти.

***

Боярин оказался хоть и вспыльчивым, да человеком дельным. По пути поймал холопку, велел готовить стережеям опочивальню, снести туда обед, и вновь пускался всё рассказывать и показывать, а Драган примечал. От трепета перехватывало дух. Расписные своды потолков, да чем дальше, тем краше! Там — синий, дивные узоры вразнобой вьются, точно пучина речная, здесь — зелёный, плетение листьев и завитков к серёдке тянется, дремучему лесу под стать. Глаза разбегались: резные поручни дубовых лестниц так ладно ложились под руку, округлые высокие окошки с мутной слюдой, чудные да ладные изразцы на белых печах, тяжёлые двери…

И смеялся про себя. До чего обманчив аловодский стольный град. Как в радость им обмануться! И как горько, что Вересея всей красы увидеть не могла… Только головой вяло вертела, слушала неохотно. На миг прокралась мысль: а помнит ли она, как всё было до стережейства? Какое цветом небо, земля, солнце, замшелые тропинки и тинистые озёра? Верно, нет.

Двери одной из палат распахнулись, и на лестницу высыпали порядком дюжины молодых мужиков с жиденькими бородками и высокими шапками на рыжем меху. И, перебрасываясь явно едкой руганью, проносились мимо, осыпая скупыми взглядами гостей. И только приглядевшись к золотым и серебряным вышивкам на одёже, Драган понял, что они — не дружина, а бояре! Такие юные, едва на пять вёсен его старше. Вон каково в боярском роду живётся. Ещё именем стоящим не обзавёлся, в сече жаркой себя не показал, а уже с великим князем на короткой ноге.

Боярин кивнул на дверь, приглашая. Опустевшая, залитая тусклым светом палата встречала поблёкшими узорчатыми стенами. В лицо ударил жар растопленной изразцовой печи. Вересея поморщилась, тихонько расстёгивая кафтан. Да здесь угореть можно!

На широких скамьях сидело пятеро мужиков, что-то обсуждая меж собой. Видать, только совет держать закончили.

— Стережеи пожаловали, великий князь, — прокряхтел боярин и блеснул глазами.

Вмиг четверо поднялись, поклонились стережеям и заторопились уйти. Да и сопровождавший их мужик тоже исчез за грузно грохнувшими дверьми. Палата опустела. Остались только стережеи, князь да боярин, вставший по его правую руку.

Желан сидел неподвижно. Тёмно-русые волосы спадали до бороды из-под усыпанной каменьями и золотом шапки. Прищурившись, он выжидающе разглядывал гостей.

— Здравствуй, великий князь аловодский, — Вересея приложила руку к сердцу, кланяясь в пояс. Драган спешно повторил.

— И вы здравы будьте, — он кивнул. — По что пожаловали?

Поднявшись, Вересея продолжила:

— Беда тебя ждёт, великий князь, коли нас не выслушаешь.

Украдкой поглядывая на Желана, Драган заметил, как он напряжённо переглянулся с боярином. Тот кивнул.

— Что ж за беда такая?

— Намедни нам в руки попали редяки, — заговорил Драган, подняв голову. — Среди них нашли порченные. Мыслимо, портит их кто-то.

Заёрзав, Желан вновь глянул на боярина, что с каждым словом всё сильнее хмурился. Наконец, вдохнув полной грудью, заговорил и он:

— И чем порченные редяки отличны?

Немедля Драган запустил руку в калиту, выискивая монеты, ощерился, почуяв тяжесть на ноге. Натужно улыбающаяся Вересея повернула носок и надавила ему на ногу, склонив голову. Суетливо поклонившись, Драган старался сохранить хоть каплю стати и достоинства стережея и выловил горсть монет, когда услышал звон. Вересея тут же вытянула из его ладони редяк.

И только Драган шагнул вперёд, как оторопел. Дозволено ли ему, невесть откуда взявшемуся стережею, подходить к великому князю?

— Да не боись, не кусачие… до поры, до времени, — усмехнулся боярин низким голосом и сам пошёл навстречу. Высоченный, верно, выше Микулы, он наклонился, разглядывая монету на ладони Драгана. — Так чем отличны?

— Не ведаем, — продолжила Вересея. — Да только я их вижу, а Драган — слышит звон. Мы мыслим, что дело в сплаве. Догадок полно, а что правда — предстоит разузнать.

Боярин задумчиво кивнул, молча переглядываясь с Желаном. Теперь, когда Драган смотрел прямо, то увидел, как у боярина залегла тень в пустой левой глазнице. Но даже так он понимал князя не то что с полуслова, а по одному взгляду. Ближник, тут и к ве́щей не ходи.

Ладони вспотели то ли от накатившего волнения, то ли от духоты в наглухо закрытой палате. Стараясь не таращиться во все глаза, Драган изредка мигал взглядом, подмечая, как толстощёк Желан. А боярин, что и без того казался высотой с гору, вблизи на пять, а то и шесть вершков выше!

— А где, говоришь, первый редяк нашли?

— В Стослави, — Вересея, приосанившись, стояла, как вкопанная. — А Гоствица поганью забита под завязку.

Желан, с прищуром косясь на редяк в руках стережея, мелко стучал жезлом по полу. Весь он напрягся — каждое, даже самое крохотное движение выходило дёрганным.

— Какие ваши думы?

В горле пересохло. Оглянувшись на Вересею, что уже изошла тремя потами, Драган разом вдохнул полной грудью, готовясь сказать самое страшное подозрение:

— Мыслимо, великий князь… заговор в Денежном Указе.

Стук жезла оборвался, стихая у дверей.

— Мирогост, — тихий голос лишился красок. — Веди на Монетный двор, а оттуда — в скотницу. Да поживее.

Наскоро боярин поклонился и с тяжёлым шагом ринулся вон из палаты, на ходу кивая стережеям. Как резко остановился у дверей, спросил, не оборачиваясь:

— Огнеслава звать?

Желан сложил руки за спиной.

— Зови.

***

Без труда находя дорогу, Мирогост вёл стережей к Монетному двору, попутно рассказывая Вересее о порядках при княжьем дворе, а та, в свою очередь, радуясь стылому ветру, деланно улыбалась и кивала, стараясь за ним поспевать.

Вдруг боярин остановился, подозвал первого попавшегося на глаза холопа:

— За скотником пошлите и передайте, что великий князь его зовёт. Немедля чтоб на двор явился!

Мужик, ещё не успев дослушать, бросился в сторону конюшен. Вересея, мотнув головой на звук удаляющихся шагов, игриво вскинула брови:

— А по что скотника? В Денежном Указе, ежели память не подводит, счетовод всем заправляет.

— А нет счетовода, — Мирогост улыбнулся девичьему удивлению.

— Как?

— Да так. Намедни вздёрнули его. Обсчитался разок на три редяка.

Запнувшись на ровном месте, Вересея едва устояла на ногах. Внутри всё похолодело, лицо вытянулось. А Мирогост усмехнулся и побрёл дальше.

Драган, не следивший за разговором, быстро потерял всякое любопытство к детинцу и исподтишка поглядывал на Мирогоста. Всяко старше других бояр, но моложе Желана, он не хвастал своей близостью к престолу тугим соболиным мехом и россыпью тяжёлых перстней на пальцах, а, казалось, наоборот, выбирал одёжу попроще и удобнее. Можно подумать, что боярин — простак, но Драгана, сына гор и потомка могучих воинов, не проведёшь. Каждое движение, будь то взмах руки или шаг, до того отточенные и слаженные, ясно показывали, что за спиной Мирогоста не одно сражение. А зияющая глазница, верно, тому доказательство.

И пока Драган молча изучал боярина, случайно заметил, как и он украдкой смотрел в ответ. И от этого короткого, но выворачивающего душу взгляда, бросало в дрожь.

Глава 6. «Монистовый звон»

— Спросить чего изволишь, господин стережей? — начал Мирогост, остановившись.

— Отчего в круг детинца постовые дюжинами ходят?

Разглядывая Драгана и пытаясь скрыть улыбку, боярин беззвучно посмеялся.

— Думал, о Денежном указе узнать чего хочешь, а ты так, о пустяках… — и смолчал ненадолго. — Мы давеча заговор подозревали. А мытники завсегда с данью молодняк везут, в дружину малую. А чего у тех на уме — почём знать? Сегодня улыбаются тебе, а завтра глотку перережут, пока спишь, иль яду в твой кубок подольют. Вот и доглядываем. Да и мало ли недругов у великого князя?

Не успел Драган даже кивнуть, как они подошли к высокой каменной домине. Небольшие окна были наглухо закрыты дубовыми ставнями. Тут же Мирогост велел караульным отпереть замки. Ничуть не усомнившись в приказе боярина, мужики ринулись к дверям. У Вересеи, что с каждым часом на княжьем дворе становилась всё тише и незаметнее, меж бровей залегла складка.

Когда путь в Монетный двор открылся, Мирогост отступил, приглашая стережей пройти первыми. Шумно втянув носом воздух, словно собирая решимость в кулак, Вересея зацокала каблуками по каменному полу.

Чуйка её не подвела — внутри веяло прохладой, и стояла мёртвая тишина. Каждый шаг отдавался гулким эхом, уносясь к потолку. И даже шуршание мышей по углам было не слыхать.

— Сегодня работы нет, — словно читая её мысли, сказал Мирогост.

— А ты, боярин, всё-то знаешь? — играючи спросила она и склонила голову набок, ловко спрятав хмурые подозрения под лёгкой улыбкой.

— Не к лицу мне хвастать, да будто всё знаю, — с лёгкой надменностью ответил боярин, невесомо подтолкнув Вересею вперёд. — Пойдём, госпожа стережея, станок покажу.

Скуксившись, Драган отвернулся, не желая глядеть, как Вересея с каждым встречным милуется. А ведь казалось, что стала серьёзнее, при Желане как стойко держалась! Стоило за порог шагнуть, так снова свою девичью дурость напоказ выставляет.

Мотнув головой и потерев глаза, он выбросил бестолковые мысли, в каких была только крепкая ругань, и принялся осматривать широкие столы, пыльные короба и сундуки. И чем дальше Драган зарывался в поиски, тем больше примечал, как на Монетном дворе дочиста убрано. Так, как перед долгим отъездом: кувалды сложены рядком у наковален, руда и бруски бережно убраны в сундуки, а на полу ни стружки от ковки, ни огарков от лучин. И он сам, три весны назад, так прибирался в Хране в светёлке, за день до отъезда с наставниками.

Взгляд зацепился за печь у дальней стены. Вычищенная до белизны и вымазанная побелкой — не найти и следа копоти. Подойдя поближе, Драган не решился отодвинуть заслонку, боясь, что жар ударит в лицо, но провёл пальцами по своду очага. Камень отозвался холодом.

На плечо легла тяжеленная рука, сердце вмиг ухнуло в пятки. Мирогост развернул его, грозно прищурившись:

— Не тем маешься, господин стережей.

Нет, он не вселял в Драгана страх, но было в нём что-то, отчего кровь стыла в жилах. Верно, те, кто не раз видел смерть, пропитываются её обличьем, что уже никогда не высечь.

Сглотнув, стережей кивнул, сбросив с себя ладонь, и торопливо вернулся к сундукам. Достав оттуда бруски, приценился к весу, обдумывая, могли ли из них чеканить монеты. Стукнул друг о друга. Тишина. Вынул другие, снова ударил. Тишина.

Раз за разом меняя бруски, Драган остановился, утёр испарину и оглядел выросшую на столе гору. А меньше их в сундуках не становилось. Всё же это дело больше подходило Вересее и её сёстрам, чем ему.

Мирогост, видно, заскучав, скрестил руки на груди, подпёр плечом стену и уставился на стережея с открытым любопытством. Под его грузным взглядом плечи невольно напряглись.

— Да не страшись ты так, господин стережей. Дело моё такое, — засмеялся боярин.

— Какое? — Драган опёрся руками на стол, глядя в ответ.

Улыбка расползалась по лицу пуще прежнего.

— Вертола, Вертола… — перекатывая каждый звук на языке, Мирогост приблизился и провёл пальцами по столу. — Слыхал малость, когда ещё пешком под стол ходил. Не из их ли ты…

— Нет, — отрезал стережей и бросил последние бруски, что неряшливо покатились по столу. — Не из их. И здесь ничего. Вересея!

— А? — она вышла из-за угла, вытирая тряпкой руки. Да только не знала, что сильнее замарала копотью ладони. — Ты закончил? Я-то тебя дожидаюсь — сама ничего не увидела.

— Может, ещё раз пройдётесь?

— А по что? Ежели бы хоть что-то было, тогда бы увидала.

Пожав плечами, боярин запахнул полушубок и кивнул на выход:

— Ну, теперича в скотницу. Как подходить будем, тебе, Драган, глаза завяжем. Не можно, чтоб кто чужой путь туда ведал.

***

Распогодилось. Тяжёлые тучи, грозившие обрушиться на землю ледяным ливнем, расступились. Лучи весело заиграли на светлых коньках теремов, но теплее не стало — солнце уже не грело, как две седмицы назад. И Драган, с детства не любивший кравенских зим, натянул мурмолку до самых глаз, а Вересея всё выше задирала нос по ветру, предвкушая снег и стужу.

Завидев возницу, лихо въезжающую в детинец, Мирогост свистнул. С остановившейся гнедой двойки валил пар — видать, неслись галопом через всю Гоствицу.

Сидевший в вознице пухлый мужичок с плотным брюхом подслеповато заморгал, снимая с облысевшей макушки высокую шапку:

— Мирогост, ты, что ль?

— Я, что ль? — передразнил боярин. — Огнеслав, давай, слезай, до скотницы пешочком прогуляемся. Хоть жирок растрясёшь.

— Не тебе о моём жирке печься! — кряхтя, Огнеслав тихонько, притаптывая грязь ногой, спустился и заковылял рядом. — Язык у тебя хуже яду гадючьего. Помяни моё слово — ныне язык болтается, а опосля на дыбе болтаться будешь! — и, приметив стережей, запоздало поклонился, бледнея. — Чего стряслось-то? Желана чем-то прогневал?

— Да не пужайся, денежки ты считаешь складно, — Мирогост потрепал его по плечу. — Да птичка одна весть принесла. Кто ведает, может, вслед за счетоводом отправишься.

Скотник остановился. Его лицо побелело до цвета тех мазанок, что Вересея и Драган проезжали в посаде. Смахнув неуёмно бегущий ручьём пот, он окинул взглядом стережей во второй раз, пошёл вперёд и больше не проронил ни слова. Расплывшись в довольной улыбке, Мирогост обернулся к Вересее. Она не прониклась его речами, но, почуяв на себе взгляд, тоже натянуто улыбнулась, чтобы ненароком не рассердить ближника великого князя.

Драган и не заметил, когда Огнеслав велел ему наклониться, чтобы завязать глаза, ведь ростом едва дотягивал его до плеча. Лишённый и слуха, и зрения, он брёл, держась за руки Мирогоста и Огнеслава, постоянно соскальзывая со ступеней и врезаясь в холодные влажные стены, и уже на шестом повороте запутался в нескончаемых переходах.

Невыносимо хотелось сорвать повязку и увидеть хоть что-нибудь, кроме клокочущей тьмы. И ведь тут на ощупь вечность спускаться будешь, а Вересея по звуку путь находит!

Дорога, что для Драгана была сродни мучительной пытке, кончилась. В нос ударил запах затхлого тряпья и ржавчины. Сняв повязку, что за недолгое время успела опостылеть, он сощурился, привыкая к свету пламенников и разглядывая скотницу. С низких потолков, замаранных копотью, капала вода, собираясь под ногами грязными лужами. Серые стены обшарпаны бороздами полос — видать, не очень-то и бережно сюда сносили сундуки. Сырость липла к коже, оседала на меховой оторочке и рукавах.

И здесь хранились великокняжеские богатства?

Драган зябко поёжился, косясь на ступени позади и стараясь не думать о пути назад.

— Пу-пу-пу… — скотник поскрёб пальцами блестящую лысую макушку. — А Желана чего не позвали? Без его ключа не открыть.

И только стережей сморщился, словно съел неспелый берсень, представляя, что они снова поднимутся за князем, как в тот же миг Мирогост достал из-за пазухи потёртый увесистый ключ. Взвешивая его в кулаке, он мешкал: отдавать Огнеславу или нет.

— Мне Желан сам его дал, — неохотно прохрипел боярин, заметив, как скотник ошалело выкатил глаза.

Вересея повела бровью, отвернувшись. Вот тебе и ближник! Это ж насколько ему доверяет Желан, раз так беспечно отдаёт ключи от богатств всего аловодского княжества?

Огнеслав немедля провернул три ключа. Дверь с недовольным скрипом отворилась. Следуя за шелестом шагов, Вересея провела рукой по воздуху и наткнулась на угол сундука. Скользнув пальцами на крышку, она, скорее от скуки, чем из любопытства, начала прощупывать резные плетения. Да, такой сундук, даже пустой, немалых деньжищ стоит!

— Так чего доглядывать будешь? — спросил Огнеслав, суетливо, как курица с птенцами, кружа вокруг сундуков.

— Редяки, — сухо и холодно бросил боярин.

Молча, словно проглотив язык, скотник достал исписанную бересту и принялся стирать пыль с надписей на крышках. С серьёзным прищуром мигал взглядом то на свёрток, то на сундуки, вместе с тем что-то бубня себе под нос. И, не находя того, чего искал, громко вздыхал и ковылял дальше.

Мирогост молча озирался на стережей, ни на миг не выпуская их из виду.

— Пу-пу-пу… — скотник снова почесал затылок и кивнул на сундук. — Этот, те два и вона тот. В остальных меха, каменья, сбруи, одёжа…

Мирогост без раздумий подозвал Вересею, что, поняв без слов, чего от неё хотят, мигом склонилась над богатствами, заправила пряди за уши и зарылась руками в ледяные монеты. Перебирая, разгребая горсти в сторону, она надеялась найти хоть один огонёк. Монистовый звон бил по ушам, застывая эхом над головой, пока стережея с визгом не одернула руку, прикладывая порезанные пальцы к губам. Слуха коснулся тихий смешок.

— Осторожнее, в сундуках не только монеты. Там и кубки, и посуда, и дарёные мечи…

— А давеча сказать не мог?

— А разве я дозволял туда руки совать? — всё так же едва слышно спросил боярин, но в голосе появилась ощутимая угроза. Вересея сглотнула и, лишённая прежней пылкости, опасливо коснулась монет.

Время тянулось неистово долго. Вересея всё реже копалась в княжьих сокровищах и всё чаще отогревала продрогшие ладони. Огнеслав присел на сундук и, казалось, задремал, в то время как боярин ни на шаг не отходил от стережеи. Драган привалился к стене, исступлённо следя, как с пламенника капало горящее масло, разбивалось кляксами о каменистый пол и потухало. Украдкой глянул на Вересею и тут же вздрогнул: оголённые до локтей руки покраснели от холода, на щеках и вздёрнутом носу вспыхнул румянец. Лишь бы не занедужила.

— Ну, чего? — встрепенулся скотник, завидя, что Вересея вновь сунула руки под ферязь.

— Ничего. Ни одной порченной.

Гнетущее молчание нависло над головами, Драган заметил, как у всех посерели лица. Вересея измученно прислонилась лбом к сундуку и крепко сжала края, не понимая, отчего в Гоствице погани пруд пруди, а здесь — ни одного? Великий князь не собирает податей? Но ведь Мирогост что-то рассказывал про мытников… Ладно она была в повязке, но Драган бы услышал! Так почему?

А боярин потёр ладони, с затаённой хищностью поглядывая на Огнеслава:

— Идём, — велел он, возвращаясь к выходу. — Великий князь, уж верно, заждался.

***

Огнеслав кланялся Желану в ноги и выл. Рыхлые плечи и бока содрогались, когда он судорожно вдыхал полной грудью, чтобы снова пуститься в истошный вой:

— Живота прошу, великий князь! Живота!

Желан молчал. Лишь безучастно склонил голову набок и отвёл взгляд, постукивая жезлом. А Мирогост… лучше б и он вслед за князем отвернулся. Но он смотрел. Так, словно перед ним не человек, а залежалая дохлая рыба.

У Драгана в горле пересохло. Не раз ему говорили, что он отменно и ловко читал по губам. Но ещё ловчее стережей читал чувства, что люди ненароком являли на лице, и с надменным бахвальством выказывал своё умение перед другими учениками. А ныне, видя, как боярин без доли сожаления готов прирезать скотника, точно молочного поросёнка, Драган предпочёл бы этого дара лишиться насовсем. И это кравеничей кровожадными называют?

— Клянусь, великий князь! До сих дня знать не знал про погань эту! Да разве можно мне тебя предавать? Боги меня не простят, я себя не прощу!..

— Лжёт? — Желан повернулся к Вересее, не желая и дальше слушать раз за разом повторяющиеся мольбы.

Стережея покачала головой, всё это время силясь не закрыть уши руками и не сморщиться под надрывными рыданиями Огнеслава. И по что Ерсея одарила её таким острым слухом?

Князь кивнул, давая знак боярину. Мирогост рывком, словно сорвавшаяся с цепи собака, поднял скотника за ворот, сунул две монеты в лицо:

— Разницу? Разницу видишь?!

Бегло утерев мокрое лицо шапкой, Огнеслав заморгал, вглядываясь в два редяка. Боязливо взял по одной в каждую ладонь, потряс, повертел, то приближая к глазам, то отдаляя.

— Ну?! Отвечай!

— Не вижу… — слова зажевало новой волной скулежа.

Прыснув, Мирогост поморщился и махнул ему в сторону выхода. Огнеслав живо поклонился и засеменил назад. Двери захлопнулись.

Устало потерев переносицу, Желан вздохнул и болезненно скуксился, когда обвёл всех взглядом. Вблизи он выглядел ещё более замученным и бледным.

— Неплохо было бы и других послушать, — начала Вересея, ещё слыша, как несчастный заходится слезами в коридоре.

— Огнеслав — скотник от макушки до пят, — боярин опустился на скамью. — Пущай и тряпка половая, а нос свой везде засунет. Ежели было б, что на Монетном дворе иль в скотнице, так среди первых знал. Да права ты, других тоже послушать надобно.

Встретившись взглядами, князь и боярин вновь понимали друг друга, обходясь без слов. И что Драган, что Вересея, замершие, как вековые горы, ощущали себя лишними.

Осёкшись первым, Желан попытался улыбнуться, но вышло дрянно и лживо. И чтобы это понять, не нужно быть стережеем.

— Мыслю, господа стережеи, устали вы с дороги. Оставайтесь, а уж по утру займётесь делом. Ныне вы — почётные гости на моём дворе.

Темнота и Тишина колыхнулись.

Натянув улыбки, Драган и Вересея вместе поклонились в знак благодарности, заметив плохо скрытую ложь. Великий князь не жаловал посланников Правды, тут и к вещей не ходи.

***

Отворяя дверь в светлицу, выделенную для стережей, Драган с ходу заметил сырость под ногами. Мокрый пол весело играл бликами пламени из открытой печи. Одна холопка взбивала подушки, да так, что пух летел, другая намывала полы, ползая под лавкой на карачках, а третья подкладывала дров и раздувала огонь. И все трое вмиг застыли, заслышав скрип петель и вытаращив глаза на Драгана.

— Чего стоим-то? — плетущаяся за его спиной Вересея тихо брюзжала, толкая стережея вперёд. — У меня уже пятки к сапогам прилипли! Ещё лучину и взвою, Ерсеей клянусь!

А Драган мигал взглядом по девкам, что, словно воды в рот набрав, боязливо стояли и глазели. И только одна, побросав наволочки с одеялами и скользя на лужицах, подбежала и поклонилась:

— Не гневайтесь, господа стережеи! — залепетала, лихорадочно отбрасывая за спину непослушную косу. — Не сказано было, когда вы в светёлку изволите прийти, вот мы и не торопились… Тута ещё не готово. Может, вас в гридницу отвести?

— Чего они в гриднице не видали? — Вересея вздрогнула, услышав уже знакомый голос позади. Потянула Драгана за рукав, и он тоже едва заметно дёрнул плечами, когда обернулся. Мирогост. — Это вам понёвы перед гриднями задирать за милу душу, а господам стережеям там делать неча.

Холопки вмиг покраснели и стыдливо вжались головами в плечи, когда как Мирогост деловито усмехнулся. Видно, всё-то он ведает!

Вдруг Драган, загадочно озираясь на светёлку с едва скрываемой улыбкой, развернулся к боярину:

— Може, стольный град нам покажешь? И нас малость пообдует, после скотницы голова тяжёлая.

— Отчего не показать? Да токмо слыхал, что у госпожи стережеи пятки к сапогам уже липнут. Сдюжит ли? — Мирогост хитро покосился на Вересею.

А она, ещё не забыв седмицу на промёрзшем тюфяке под открытым небом, меньше всего хотела, чтоб её «пообдуло». Но Драган — не дурак и впустую времени терять не намерен. Когда ещё выпадет случай разузнать побольше о делах на княжьем дворе? Да не абы от кого, а от человека, стоящего в тени аловодского престола.

— Сдюжу, — пробормотала Вересея, натянуто улыбаясь.

— Добро. Расскажите заодно, чем мир вдали от нас живёт. Жду у сеней.

***

В коридорах ещё не зажгли лучины и пламенники, потому Драган сощурился, выйдя из сеней. Вересея легко отпустила его руку и только потянулась по привычке поправить повязку, как вспомнила, что намеренно оставила её в светёлке.

Мирогост, явно ничуть не смущённый шрамами стережеи, улыбнулся и поклонился в пояс вместе с ещё одним боярином, какого прежде Драган не встречал ни в думной палате, ни в детинце. За их спинами ожидала возница.

— Ну, госпожа стережея, помочь тебе в повозку подняться? — спросил Мирогост, протянув руку Вересее.

— А… — она осеклась, едва заметно вытянувшись. — Может, пешком? Я так хоть разговоры людские послушаю, товар на базаре потрогаю. В повозке мне как в светёлке иль гриднице.

— Пущай по твоей воле будет. Пойдём пешком.

Второй боярин вскинулся, ошалело забегав глазами:

— Как это? Да чтоб с кметами одну грязь сапогами месить? Да я, я!..

Едва не разинув рот, Драган уставился на пышущего негодованием мужика. Улыбка Мирогоста дрогнула в недовольном оскале, и он рвано толкнул боярина локтем:

— Ты требу госпожи стережеи слыхал? Пешком, значит, пешком. В повозке завсегда поездить успеешь.

И, выпрямившись, кивнул в сторону ворот, у коих беззаботно ждала троица юных гридней в пёстрых красных ферязях. Травя хохму за хохмой, они до ушей багровели от смеха, но тяжёлые ножны, оттягивающие пояса, говорили сами за себя — добра ждать не стоило.

И Драган в этом крепче убедился, стоило Мирогосту приблизиться. Мигом всю юношескую шалость как ветром сдуло, спины вытянулись, а лица окаменели и осунулись.

— Помнится, вы из Стослави приехали, — Мирогост отвлёк Драгана от разглядывания гридней, положив руку на плечо. — А раз там бывали, то, может, и в Горайвицу хаживали?

— Как же это мы могли в Гоствице оказаться, ежели только сегодня приехали?

Недоумение залегло морщиной меж нахмуренных бровей, как вдруг второй боярин расхохотался, прикрывая рот кулаком:

— Ну даёшь! Вроде и одет как кравенич, и речи толкаешь как кравенич, и ходишь как кравенич, а не ведаешь!

— И чего это я не ведаю?

— А того, — мужик простовато пригрозил пальцем. — Что Горайвица и Гоствица — не один и тот же град. Гоствица исстари аловодская, наша плоть и кровь. Здеся и ополчение первое собралось, здеся и полегло оно… А Горайвицу ещё вёсен сорок, а то и больче, мы у вас забрали.

И с такой лёгкостью он сказал последние слова, словно взять кравенский град — сущий пустяк. Ни с того ни с сего у Драгана запылали щёки от накатившей злобы и обиды за дела минувших лет. Был бы другой случай, ни за что не позволил бы насмехаться, ведь чуяло сердце — не малой кровью обошлась аловодцам земля, что кравеничи считали своей. Дети гор до смерти бьются за то, что называют своим. Всегда.

Озарение навалилось следом: то-то Стославь ему так по сердцу пришлась. Она, ежели вспомнить, от Горайвицы совсем недалеко. И девки там с тёмными косами, и одёжа знакомая…

— В Горайвице Путимир княжит, — продолжил боярин, — и раз ты не знал, то, вестимо, там и не бывал. А жаль. Ладно ли у него дела идут…

— А вы, поди, всех князей знаете? — с лукавым любопытством спросила Вересея.

— Ещё бы, — усмехнулся Мирогост, — мы все на княжьем дворе росли. Вместе ели, вместе играми тешились, вместе на ярмарки да гуляния ходили. А как подрастать стали, вместе и в походы, и на погосты. Дядьки — Мщуй и Третьяк — драли нас, как пастухи доярок, в койки аж в сапогах валились. А как Желан на великое княжение вошёл, так никого боле и не видали.

Выходя из-под свода детинца, он остановился на мосту, глядя в чернь рва. Мутная вода подёрнулась морозцем. Впервые Мирогост улыбнулся по-настоящему и горько, а в глазу мелькнул огонёк тоски.

— Богучар, — позвал он боярина тихо. — Не помнишь, сколько мне вёсен было, когда Путимир меня из реки спас?

— Нашёл чего спросить! Я не помню, чем вечеряю изо дня в день, а тут-то!.. — и призадумался, вслед за ним опустив взгляд в ров. — Княжичем Путимир ещё был. Да, тогда Милош ему первую дружину отрядил. Давно то было. Вёсен эдак двадцать назад.

— Это что же, князья в разладе, ежели не видаетесь боле? — Вересея дурашливо улыбнулась, незаметно нашла на ощупь руку стережея и крепко сплела их пальцы. Только тогда Драган заметил, как её била мелкая дрожь.

А Мирогост разглядывал, как в обмелевшей реке бежала, едва поблёскивая, мутная вода. Он временил с ответом, хоть и отчётливо слышал вопрос. А боярин, названный Богучаром, нарочито отвернулся и притих, будто и не было его.

— Нету разлада, — наконец заговорил Мирогост. — Княжение — ноша тяжкая, успеть бы вздохнуть разок лишний, не то что с братьями встречаться.

Темнота и Тишина колыхнулись.

Всего миг — Мирогост вспыхнул перед Вересеей, и тут же огни увязли во тьме. Едва поджав губы от боли, она не сразу поняла, с какой силой Драган сжал её руку. Услышал.

И, дружно замолчав, все двинулись дальше, спускаясь с пригорка по скользким мосткам.

***

Утопая озябшими пальцами в пуховых складках платков, Вересея тёрлась у прилавков и воровато прислушивалась к разговорам, сотню раз пожалев, что не согласилась на повозку. Сбивчивый, совсем неуёмный базарный галдёж смазывал звуки, за которые она цеплялась, как за ниточки распустившегося клубка.

После разговора у моста дело пошло из рук вон плохо. Богучар допытывал Драгана расспросами о кравенских торговых путях, а Мирогост, ради коего Вересея отказалась от соблазнительно мягкой перины, пышущей жаром печи и сытного обеда, стоял чуть поодаль и, судя по всему, заводить разговор не шибко намеревался.

— Нет, так дело не пойдёт, — пробубнила она себе под нос и, выудив из гомона скрип подъезжающей телеги, подгадала удобный случай, с широким размахом зашагав к Драгану.

Тот едва успел открыть рот, чтобы остановить её от падения под колёса, как та взвизгнула, запнулась и припала ровно на грудь Мирогоста, что тут же прижал её крепче.

— Драган, ты что же, ослеп? — испуганно вскинулась она, сильнее хватаясь за руки боярина, как утопающий за край лодки. — Не бережёшь меня совсем! А ежели бы меня под телегой всю переломало?

Тишина колыхнулась.

Недоумённо уставившись на Вересею во все глаза, стережей снова только было глотнул воздуха, чтобы возразить, как та самая телега разделила их по разные стороны дороги. И стоило ей проехать, Драган увидел, что стережея, уже ничуть не испуганная, шептала Мирогосту с нежной улыбкой:

— Окажешь милость, добрый боярин, побережёшь меня, пока по граду ходим? А то видишь, как Драган обо мне заботу держит.

Тишина колыхнулась.

— Окажу, — улыбнулся он, мозолистыми пальцами прогулявшись по её шрамам. — И такую голубку ни за что не отпущу.

Драган, оскорблённый клеветой, ринулся к ним, дабы учинить справедливость и вернуть себе имя надёжного спутника, как заметил показанный исподтишка маленький девичий кулак. Оцепенел, прогнав в думах всё случившееся заново, запоздало понял, что к чему. И, диву даваясь, как умело в её руках сплетено коварство девичьей красоты и холодного расчёта, возвратился к Богучару. Раз задумала что-то, то и мешать не будет.

А толпа на базаре разрослась и растащила стережей в разные стороны, что, впрочем, Вересею ничуть не огорчило. Нарочито прижимаясь грудью к тяжёлой руке Мирогоста, она прислушивалась к разговорам, мимоходом вспоминая о втором боярине и решая начать болтовню именно с него:

— А кто таков этот Богучар?

— Он — думный боярин, в его роду когда-то княжны были, — без задней мысли ответил он.

И, выскочив вперёд, Вересея встала перед боярином, играючи улыбнулась:

— А ты кем будешь?

Мирогост долго разглядывал её, и как-то незаметно стережея поняла, что тоже начала его видеть.

Те, кто прячет чувства, сродни тем, кто прячет правду — это Вересея уяснила, будучи ещё ученицей. И она уже не раз сталкивалась с тем, что скрывал он. Жадный взгляд, томное дыхание, напряжённые касания — таким был голод тех, кто давно не делил постели с девкой.

Вдруг Мирогост коснулся её щеки, задев краешек губ. Всего мгновение, но столько в нём томления и хищной жажды, что дыхание невольно оборвалось.

— Будь у меня такая красавица жена, я б для неё и великим князем стал.

Рассмеявшись, Вересея схватила его за руку и потянула дальше, стараясь унять некстати появившуюся дрожь в коленях.

— Я, как и Богучар, думный боярин, — продолжил Мирогост, вновь канув в темноту. Отметив, как легко он давил в себе чувства, Вересея украдкой выдохнула. — И мыслю, уже ведаешь, никого к Желану ближе меня нет. И в думе, и в делах на дворе.

— Так, значит, ты и роду какого древнего?

— Да как бы не так, — он беззвучно посмеялся. — Матерь — холопка, тятька — смерд. При мельнике косарями были, близ Аломорья. И мне такую долю пророчили, да я, вёсен в двенадцать, прознал, где великий князь Милош на погост останавливается, туда и сбёг. Попросился в дружину, и мне сказали, мол, до Гоствицы дотянешь пешком — возьмём.

— И дошёл? — поразилась Вересея, прикинув в уме, сколько дней верхом до Аломорья. Месяц, не меньше!

— Ежели б не дошёл, то с тобой бы ныне не болтал. Поначалу в малую дружину взяли, выучиваться, а затем в дружину Желана сам попросился. Так ближником и стал.

И замолчал, размеренно шагая в лад со стережеей. Его рассказ сбивал с толку; сколько Вересея себя помнит, ближником мог стать только потомок древних кровей, знатного рода. И как бояре не задавили Мирогоста? Позволили удержаться на плаву там, где любой готов за место у престола давить головы сапогами? Чем можно так сослужить, чтоб заполучить право стоять у великого князя по правую руку?

— А отчего Желану, а не кому другому? — запутывая боярина в сети расспросов, она медленно, но верно подбиралась к тому, ради чего всё затеяла.

— Когда мы вошли на княжий двор, все кинулись к мытникам сундуки забирать. Никому я там был не нужен. А Желан, завидев, как я продрог, дал свою шубу. По одёже смекнул, что он княжич, и зарёкся, коли судьба мне воином быть, то присягну ему.

— Всего лишь из-за шубы? — улыбнулась Вересея, недоверчиво вскинув брови.

— Всего лишь из-за шубы, — поддержал насмешкой Мирогост. — А теперича я его тень. Куда тянутся его руки, туда тянутся мои. Куда ступает он, туда ступаю я.

И вновь умолк. Почудилось, что ежели она сейчас не спросит, то Мирогост закроется, и единственная дверь, ведущая к ответам, захлопнется прямо перед носом.

— А как так вышло, что Желан при живом старшем брате на великое княжение вошёл?

Словно не ожидая этого вопроса, Мирогост резко замер, как от удара под дых. Гул голосов заметно стих — базар остался позади, и теперь она слышала, как бесшумно дышал боярин, словно боялся потревожить то, что таилось в далёком прошлом.

— Путимир отрёкся от престола, — доселе игра, звенящая в словах, уступила место грубости.

— Сам? — в голосе Вересеи тоже зазвучала сталь.

— Сам.

Темнота колыхнулась.

Пелена пала. Придуриваться больше не было смысла. И он, и она уже всё друг про друга поняли. Только Вересея ведала, когда и в чём лгал боярин, что от неё старательно укрывал. И прочно убедилась в том, что им нельзя оставаться наедине. Особенно там, где нет других законов, кроме его слова.

***

Прогулка шла своим чередом, будто и не было того разговора. Да и боярин перестал держать Вересею так крепко, говоря не так охотно.

Рано. Рано стережея открылась, поспешила. Ныне Мирогост — скорее преграда, чем ключ от замков княжеских тайн. Надо было ещё повилять бёдрами, ещё покосить под беспечную дурочку.

Откуда не возьмись, явился Богучар, угрюмо причитая себе под нос:

— Хоть кравенич и стережей, а всё едино — кравенич! — боярин аж топнул в сердцах. — Как воды в рот набрал, и сказать чего — не сказывает, и спросить чего — не спрашивает! Кивает, токмо и всего!

Вытянув шею и собрав все силы, Вересея искала шаги Драгана в омуте звуков, но так и не смогла. Ох, если бы их путь был хоть чуток дольше, то купила б ему добротные сапоги!

А Драган, когда проводил Вересею и Мирогоста взглядом, затем и вовсе потеряв их из виду, тоже решил времени зазря не терять. Быстро смекнув, что от Богучара проку, как от козла молока, обратил взор на гридней. Они-то хоть и вооружены до зубов, да юны и глупы, а значит, посговорчивее будут.

Невзначай подойдя к юношам, что остановились у оружейной палаты, примеряясь то к мечам, то к палицам, он силился прочесть по губам, о чём среди них речи велись.

— Эх… как в руке лежит — краса! И плечо не тянет… Накопить бы до березозола, а там уж и в путь-дорогу можно!

— Это ж на кого идти по весне собираетесь? — Драган украдкой обвёл парней взглядом.

Все разом притихли, испуганно переглядываясь друг с другом. Лица посерели, как тогда, в детинце.

— Не на кого, а от кого, — пробубнил один из гридней, с прощальным вздохом возвращая меч мастеровому. — Вот весна придёт, уйду к Войко на служение. Княжичу по зиме семнадцать вёсен будет, на княжение валожское войдёт. К Деяну хотелось, да под ним и без того дружины полно, яблоку негде упасть. А у Войко нет ещё никого.

— Так тяжко перед князем выслужиться?

Парень засмеялся, изредка посматривая в сторону Мирогоста, пока остальные потупили взгляды в сапоги.

— Это у вас, стережей, всё запросто. Солгал человек иль нет — разом поймёшь. А у нас, как у татей — дело удачу любит. А здесь этой удачи в помине нет.

— Отчего бы? — деланно улыбнулся стережей, поправив кудри под шапкой. — Вроде младой, безусый, а так толкуешь.

Снова обернувшись на боярина, гридень приблизился вплотную, да так, чтоб лица не было видать. И только Драган начал поворачивать голову в сторону Мирогоста, как парень одёрнул его за рукав.

— Много ли умишка надо, чтоб разуметь? — заговорил шёпотом, едва шевеля губами. Стережей с трудом понимал его лепет. — Платят гроши, а требы, как с воеводы, не мельче! Бояре своим дворовым иной раз серебро кинут, а нам и того не видать! Токмо одно дело дрова да вёдра таскать, и другое — с мечом наперевес по дорогам шататься. Где это слыхано, чтоб холопу редяки, а ратнику великокняжьему — дольны? Многие негодуют.

— Эй! — толкнул его в плечо другой гридень. — Больно много мелишь! Коли Мирогост прознает — худо будет!

— А я его не страшусь! — вскинулся юноша, расправив плечи и шагнув навстречу. — Стережею правду знать должно! В детинце её днём с огнём не сыщешь!

— Рот закрой! — парень схватил его за грудки, притягивая к себе. — По плетям истосковался? Мало было? Так нас из-за тебя всех посекут!

Драган незаметно попятился, силясь слиться с прилавками. Только драки не хватало! И как у Вересеи так складно да ладно всё выходит? А он, куда ни плюнь, всё в чужих склоках вертится!

Но юноши, замерев, постреляли искрами из глаз и расцепились. Тот, что поязыкастее, раскраснелся в цвет одёжи и рьяно поправил кафтан, не поворачиваясь к соратникам. А второй вернулся к палате, оперся на прилавок руками, силясь скрыть мелкую дрожь. Но оба, какими бы разными ни были, исподтишка поглядывали на Мирогоста. Однако стоило ему хоть немного повернуть голову в их сторону, как тут же девали глаза кто куда.

Крадучись подойдя к дрожащему, как осиновый лист, гридню, Драган не успел и слова сказать, как несчастный пуще прежнего заострил плечи и поджал губы.

— Почему вы так боитесь Мирогоста? —Драган успокаивающе положил руку на плечо.

— А как не бояться? — судорожно усмехнулся парень и поднял взгляд. В глазах дрожали слёзы. — Все про него ведают. Мирогост — воевода и… — всхлипнул, утирая нос, — дознаватель. Все, кто вставал у него на пути, ныне рыб в Ойзе кормят, али калеки. Прогневать его — хуже, чем прогневать Желана. На то его и Свирепым кличут, что спасу от его рук нету.

Ноги одеревенели, тревога сковала тело. Голова сама по себе повернулась к боярину.

Воевода. Дознаватель.

Нет, Мирогост не просто пропитан смертью. Он шёл с ней рука об руку.

А боярин, завидев взгляд Драгана, улыбнулся хитро:

— Пойдём! — позвал, кивая в сторону синеющего вдали детинца. — Темнеет уже.

Глава 7. «Монистовый звон»

Смотрясь в приставленное к бревенчатой стене медное блюдо, Драган поправлял каждую складочку на плечах и рукавах. В растянутом отражении переливался огонёк лучины, что играл на медных бусинках пуговиц, зарываясь лучами в кудри. Повезло, что на разбитую девичьим лбом губу ему хватило примочек и мазей и ныне не осталось даже следа.

Радости не было предела! Сам великий князь позвал вечерять! Стережей и грезить о таком не смел: чтоб его, чужака, усадили среди княжеской семьи наравне с ближниками, чтоб стол ломился от яств, чтоб мёд да олуй лился по кружкам…

Не ждал он этого в Аловодье, не ждал. В Черноруге ещё мог выпасть случай, как-никак с наставниками ехал на подмогу к кравенскому князю. Удача благоволила ему, и отказывать ей Драган не намеревался.

Вересея же пристроилась рядом, уложив голову на стол, и скучающе теребила кончик косы. И всё он не мог разуметь, отчего она так поникла, даже обед с ним делить не села.

Придвинувшись ближе, стережей мягко коснулся девичьей спины:

— Чего стряслось? — переливчатый голос огладил вслед за ладонью.

Она тут же завозилась, повела плечами, сбрасывая руку.

— Душно. Натопили, как в бане, не продохнуть.

Тишина колыхнулась.

У Драгана заходили желваки.

— Что не так? — процедил сквозь зубы, чеканя каждое слово.

Ответ не заставил себя ждать: Вересея, как проснувшийся в берлоге медведь, зарычала, резко перекинула ноги через скамью и вскочила:

— Как же с вами, стережеями, тяжко! Всю душу вам вынуть надо, лишь бы до правды докопаться!

И, на ощупь найдя Драгана, склонилась через его плечо, чуя, что он смотрит на её кривое отражение в блюде. Зашептала тихо-тихо, шелестом ветра в верхушках берёз:

— В Гоствице у каждого второго редяк порченный вижу, а в скотнице — ни одного? Нешто я дар Ерсеи растеряла? Так ты бы услышал. А ты слышал?

Драган молча сглотнул, всматриваясь в губы и мрачнея с каждым прочитанным словом.

— На дворе Монетном работы нет один день? Отчего тогда кузня всё равно, что ледышка? А вот почему: закрыта она, и не день, а месяц, иль и того больше! А ежели Монетный двор закрыт, то и Денежный Указ тоже.

— А ежели Денежный Указ закрыт, то и не там мы ищем. Верно? — стережей слегка ощерился от боли; под её пальцами заскрипела ткань. Она хмыкнула.

— Говори тише, здесь полно ушей. Мы не ведаем, кто заговором заправляет. Он мог притаиться здесь.

Напрягшись, Драган обвёл светлицу глазами, словно выискивая цепкие взгляды за расшитыми полотнищами, колыхающимися на стенах. Вмиг доныне тёплая, укромная светёлка стала нагонять жути больше, чем гнилые топи.

— Сдаётся мне, смекнула чего-то.

Вересея близко-близко присела, скользнула руками на грудь. Её дыхание коснулось щеки, и Драган зарделся, в глубине души радуясь, что стережеи Темноты слепы.

— Всё покоя мне не давало, отчего только нам на долю выпало узнать про монеты? Ладно я в повязке кривды не различаю, но сёстры не покрывают очи. И ежели бы хоть одна увидела порченную монету, то вмиг бы поехала в стольный град. Да мы ни одной стережеи так и не повстречали. Верно, тот, кто чеканит погань, ведает, когда стережеи покидают Аловодье. Сёстры сбиваются в ватаги ещё задолго до Карачуна. Путь не близкий, а коли зима застигнет в дороге — в Хран воротятся не все. Метели и вьюги убивают нас хлеще, чем люди. Ежели нам повезло, и заговорщик не ведает, что мы здесь, то, мыслю, постарается поспеть до того, как вернутся Сёстры Юга.

— И сколько нам отмерено?

Вересея помрачнела, чуть понурив голову.

— До снеженя.

Драган тяжело вздохнул. До снеженя. Аловодье, по словам Радоша, едва ли больше Кравении. Коли заговорщик не в Гоствице, то всё княжество и за три месяца не объехать. А ведь ещё надо отвезти Вересею в Мырынь и самому добраться до Черноруги.

Противно укололо под рёбрами. Впервые он, по обычаю собранный и серьёзный, замечтался, а Вересея изгрызала голову думами. Не время блажить грёзами, когда за дверью может стоять предатель.

— Мирогост — воевода и дознаватель. Ведала?

Хмурое девичье лицо разом вытянулось, скривилось в странной кислой улыбке. Никогда прежде не видав Вересею такой, Драган слегка отодвинулся.

— Он мне не сказывал.

И вряд ли собирался. А ведь так охотно миловался и позволял себе больше, чем кто-либо другой! Пущай Вересея, как вошла на вольное стережейство, не хранила целомудрия, без зазрения совести утопая в плотских утехах, но никому, будь то боярский сын иль кмет, не позволяла касаться её у всех на виду.

Мигом вспомнились грубые пальцы, скользящие по коже, переливающееся огнём лицо, по-звериному цепкий взгляд…

Она тряхнула головой, сбрасывая морок, и потянула Драгана за грудки:

— Мирогост о чём-то ведает. Осталось выведать, о чём. Пойдём.

***

Спустились поздно. В гриднице уже во всю лился хохот и стучали ложки. Но стоило половице под ногой Драгана скрипнуть, как десятки глаз впились в стережей стрелами. Вересея, заслышав неожиданное молчание, торопливо коснулась виска — повязка на месте. Переживать не о чем.

Холопка повела их вдоль столов, попутно собирая пустые плошки, усадила в любезно уготованное место — по левую руку Желана, после Мирогоста и тройки других бояр. Сидевшую напротив женщину Драган приметил сразу — причудливая красная кичка, на какие он успел насмотреться по пути в Гоствицу, пестрела среди русых и чернавых мужских голов. Великая княгиня.

Она, усыпанная серебром и золотом от головы до пят, слегка склонила голову набок, словно едва сносила тяжесть одёжи. Тонкие ткани, что обрамляли лицо до самых бровей, придавали ей кротости и благородства. Но, вопреки ожиданиям, княгиня не поприветствовала гостей и даже не удостоила взглядом. Лишь поглядывала, чтоб две девочки, вестимо, княжны, ели и не баловались за столом.

И по светлым тонким косичкам девочек, болтающимися вслед за маленькими головами, Драган без труда разумел, что княгиня — лермянка. Верно, отсюда и столь приметная молчаливость, ведь застать громко смеющуюся или рьяно спорящую дочь моря — то же самое, что застать её нагой. Лермянки славились тихой речью, точно глубокие воды, мягкой поступью, будто мелкие волны, и спокойным нравом, словно затишье в Яроморье.

Он редко встречал лермянок, но из тех, кого посчастливилось увидеть, — княгиня была не краше всех. И Драган бы позабыл про неё, если бы не заметил одно.

Муж и жена не то что не разговаривали, а даже на смотрели друг на друга. Желан, не замечая княгини, неохотно кивал неугомонным боярам, а она не поднимала глаз от плошек.

Только дочери вносили в тот тихий уголок живости. Они изредка дёргали всех подряд, упрашивая передать по сладкому пирогу, и не без любопытства поглядывали на стережея, шепчась между собой. Но стоило им встретиться взглядами, как княжны пугливо отворачивались, пряча лица за родичами.

Хоть и не сразу, но приметил Драган и то, что бояре и гридни, делившие с ним стол, искоса глазели, а на лицах читалось всего одно слово.

«Чужак».

Оно, как и «опала», шло за стережеем по пятам, куда бы ни подался. Но нигде прежде он не ощущал это так остро. Радость предстоящей вечере с дребезгом разбилась об угрюмые лица.

— Чего ты, ни жив ни мёртв? — шепнула Вересея, толкнув локтём.

— Я чую себя чужим с того дня, как мы покинули Стославь.

— Так ты и есть чужой, — Вересея непонимающе пожала плечами, прикусив моченого яблока. — Тебе же Богучар сказывал. Стославь, да и весь север Аловодья под кравеничами были. Много воды утекло с тех пор, да память рода не обманешь. Кровь на родного стережея отзывается, потому и рады тебе. А здесь, мыслю, ни разу ваших и не видывали.

И, проглотив, шепнула строже:

— Не о том думаешь. За Желаном гляди.

Драган вздохнул, легко прочитав с девичьего лица то, что она по-прежнему не в духе.

А Вересея негодовала безбожно.

Шкрябанье, чавканье, чихи, шмыганье носом, смех, стук кружек и ложек, да ещё вперемешку с запахом еды и вонью немытых мужиков лишали рассудка. Голова гудела, и разбирать не то что слова, а разговоры, коим нет конца, просто не хватало сил. Да и кто высунет язык, сидя рядом с великим князем? Вряд ли сыщется столь недалёкий, что решится кусать руку кормящего. Но на краю, у самого выхода, где даже она ничего разобрать бы не смогла… Решено!

Вскочив, Вересея мигом приковала к себе взгляды и оборвала неуёмную болтовню. А Драган, что и без того растерял всякое желание есть, уставился на неё, как на блаженную.

— Не серчай, великий князь, да дурно мне от духоты. Позволь к выходу пересесть, к сквозняку.

Желан недоверчиво кивнул.

— Тебе дозволено сесть, где душа пожелает, — добавил сухо, снова прислушиваясь к рассказу боярина.

И она, ни на миг не задумываясь, развернулась, бросив Драгана в одиночестве среди толпы. Ей быстро нашлось местечко под боком гридней, у конца княжьего стола. Совсем другое дело!

И чуйка вновь её не подвела — на время стихнувшие бояре не выдержали долгого молчания и тихо-тихо, как мыши, прокравшиеся к миске кота, перемывали косточки скрипучими голосами:

— У Желана дочки какие славные растут, ты погляди-ка. Загляденье! Того смотри, вёсен через шесть сватов зашлю.

— Неча девке, тем паче великой княжне, подле рода своего жить, — заворчал второй боярин, обсасывая окорочок. — Ежели и выдавать, то за князей вадоржских. Давеча с ними мира не находили, а так хоть залог буде.

— То-то ты своих к лешему на куличики упёк…

— Не можно княжьих дочек разбазаривать, — вклинился третий. — Их отпрыски на наш престол право возымеют. И без того кравенской отребья, как собак нерезаных.

— Княжны — дело хорошее, да пора бы и княжича заиметь. Желану третий десяток пошёл, а всё дочки да дочки. Милош каков удалец был: четвёрых наплодил, и всех сыновей!

— Жёнка сказывает, княгиня четвёртую весну не тяжелеет. Моя ж с ней носится, как курица с яйцом, всех повитух да бережей объездили. Ежели так и далече, то по праву Деян княжить в Гоствице станет, иль Войко. Не бабе же на престоле сидеть…

— А може и Путимир. Кто знает, кто знает.

— Путимир отрёкся от престола. Коли посягнёт — казнят без суда. Да и на кой ему великое княжение? Всё в девках ходит, на граде своём женатый…

Вересея хитро улыбнулась, довольно жуя яблоко. Ей много не нужно, чтоб сложить всё в одно. Нет у Желана наследника, значит… Не там они ищут, ой не там.

Но как же Мирогост? Отчего воду мутит? В заговоре с князьями супротив Желана? Всё может быть.

Только сначала надо здесь до конца проверить, на всякий случай.

***

Поутру Драган поспешил в конюшню. Ему не терпелось проверить верную подругу, что делила с ним пусть ещё и короткий, но тернистый путь. Вересея увязалась с ним, посетовав на духоту в княжьих хоромах, мол, на холодке дышится легче.

Пожимая плечами, стережей прикрыл нос рукавом. На конюшне, да и на самом княжьем дворе несло навозом, словно там паслось стадо коров.

— Что с тобой? — Вересея гладила влажную кобылью морду.

— У нас не держат скота, — загнусавил Драган, стараясь дышать ртом.

— Как же? — она удивлённо вскинула брови, не в силах представить двор, где нет хоть одной, пусть и самой захудалой коровы. — Даже коз не держите?

Лошадь забрыкалась, недовольно подчиняясь дёрганью стережея, проверяющего подковы.

— Негде пасти. Полей и лугов нет, лето короткое, да и зверь али Навь какая пожрёт запросто.

— И как же вы без мяса?

— Почему сразу без мяса-то? — он возмутился, хмуро глянув на стережею, — Дичь-то есть. В вересень гулянье начинается, в честь Первой Охоты. Первых изловленных оленя иль лося забивают в жертву Велесу, чтоб уважить. Коли при первом ударе кровь хлынет, то охота до весны будет доброй, коли нет — не видать удачи. Велес тропы звериные скроет, охотников в ущелья иль чащи, из коих не выбраться, загонит, — и наскоро добавил: — А у родовитых бывает, на дворе и куры-гуси водятся.

Вересею аж передёрнуло, а Драган, закончив, стряхнул солому с коленей, сильнее зарылся носом в меховую оторочку. Помнилось, в Лерме и Вадорге держали скотину, но он там бывал всего два раза. Оттого здесь, в Аловодье, дурел от вони.

— Как зовут хоть красавицу, что и короба, и двух людей на себе дюжит? — Вересея приникла к горячей кобыльей шее, вырисовывая круги на шерсти.

— Бурка, — Драган улыбнулся, глядя на обеих. В холодном свете утра стережея казалась призрачной. — В Хране не держат ездовых, только для гонцов. Своих мы сами загодя покупаем, чтоб выучиться в седле держаться.

Вздохнув, Вересея прижалась щекой к Бурке, что тихо фыркала, отдыхая после седмицы в кишащими кем только можно хлябями.

— А я Опашку ещё жеребёнком выкармливала, — и без того бледное лицо теряло остатки красок. — У нас, как получаешь своего коня, сама о нём заботу держишь. Стойло чистишь, сено носишь, воду… Лошадь для стережеи Храна Темноты — не просто скот или ездовая. Она — ломоть стережеи, её жизнь и работа.

Ком встал в горле. Почти все ссадины и ушибы с той ночи зажили, Драган денно и нощно накладывал мази и менял повязки. Но именно болью изодранных рук и ног вспыхивал немой ужас погони. И то, как Опашка навсегда остался позади.

Едва заметив, как сморщился девичий нос и заходил подбородок, стережей, сам того от себя не ожидая, притянул за руку и обнял. Слабо, совсем невесомо, дабы могла вырваться, коли не по сердцу объятья, но и так, чтоб чуяла тепло. Но она только сильнее вжалась в его грудь, пустившись в слёзы.

— Будет тебе, — Драган по-ребячески потрепал её по макушке. — Опашка славно тебе сослужил. Пришла пора прощаться. Такова наша доля стережейская. Всегда приходится что-то терять.

И она закивала, зная, давно зная, что придётся проститься и отпустить.

— А тебе, — она отпрянула, позволяя Драгану заглянуть в лицо, — приходилось с чем-то прощаться?

Вмиг стережей помрачнел и чуть отвернулся, словно Вересея могла увидеть, каким он сделался. Тут же вспомнилось всё, о чём не помнил, но отчётливо знал. И лицо, что было так похоже на его.

Запоздало понял, что пытался скрыть лицо не от стережеи, а от самого себя. Сердце защемило от притупленной тоски.

— Приходилось, — слова сплелись со вздохом. — Пойдём. Дела ждут.

Кивнув, Вересея утёрла нос и щёки и, найдя рукав Драгана, поплелась рядом.

— А я вас везде ищу! — окрикнул Мирогост, стоя на парадной лестнице. — Идём, великий князь зовёт.

***

В думной палате никого, кроме Желана, не было. Каждый шаг отдавался гулким эхом.

Мирогост молча кивнул великому князю и сел на скамью, указав стережеям на соседнюю. Драган присел и рвано глянул назад — Вересея садиться не собиралась. Чуяла, что разговор будет недолгим.

Князь мелко стучал жезлом по полу и затевать речь не торопился. Молчание сгущалось, давя на плечи. Сглотнув, Драган глянул на боярина, что, верно, привык к нраву Желана и особо не переживал. Лишь без любопытства разглядывал мелкие трещинки на изразцовой печи и похлопывал ладонью по колену.

Стук жезла остановился. Желан, тяжело засопев, привалился набок:

— Всё думал я, как с поганью быть. Коли люд прознает — жди беды. Её нам для пущей радости не хватало.

— Я тоже думал, великий князь, — подхватил Мирогост, подняв голову. — И надумал кой-чего. Надобно стережей созвать. Пущай помогут порченные редки отыскивать и изымать, а заместо них настоящие давать. Люду скажем, что непутёвую чеканку заменяем.

— Поздно, — Вересея скрестила руки на груди. — Теперича в Аловодье и полдюжины стережей не сыскать.

— Тогда просто изъять редяки, — боярин, отчего-то гневавшийся, давил каждым словом.

— Не можно, — вмешался Драган и качнул головой, потупив взгляд в сапоги. — Редяк — ходовая монета. Мятеж неминуем. Да и опасно, ведь ежели заговорщик нездешний, то заручился подельниками. Ему доложат среди первых, ежели что-то начнётся. Мы по-прежнему не ведаем, кто заговорщик и по что чеканит погань. И не ведаем, как поступит, коли разведает.

— И каковы твои думы? — Мирогост поднялся, мгновенно превратившись в нависающую над Драганом гору.

— Ничего не делать до тех пор, пока не узнаем имя заговорщика.

Желан снова молчаливо встретился взглядом с боярином. Тот, хмуро пораскинув, оглянулся на стережей и наконец кивнул, отступив к князю по правую руку.

А сам Желан поднялся, крепко опираясь на жезл.

— Я, Желан, Милошев сын, великий князь аловодский, — доселе тихий, шипящий голос загрохотал, — взываю к помощи богов Правды. Отыщите тех, кто плетёт заговор супротив престола.

Поднявшись на негнущиеся ноги, Драган не верил тому, что прочитал с губ. Такой удачи ему ещё не выпадало! Чтоб его, чужака, просил о помощи сам великий князь!

Мысли путались, роясь в голове ульем, пока не оглянулся на Вересею. А ведь верно. Желан просил их двоих, а не только его. И от её ответа зависело всё.

И если Драган был готов согласиться без раздумий, то стережея насупилась, дёргая уголками губ и явно не торопясь с выбором. Никогда прежде стережею не казалось, что люди могут так долго размышлять.

И только он хотел тихо окликнуть, как она набрала в грудь воздуха, словно собирая силы для отказа. Но вместо этого девичья голова плавно опустилась.

Согласилась. Поспешив вслед за ней, Драган поклонился, едва сдерживая улыбку.

— Мы, стережеи, посланники богов Правды, принимаем твою просьбу, великий князь, — отчеканила Вересея так, как её учили.

— Тогда ступайте, — Желан подошёл ближе. — Допросите всех, кто на мой двор ход имеет. А далече поглядим.

***

Юный писчий, приставленный к Вересее, едва поспевал, зажимая варежкой нос и скребя пером по бересте, пока как сама стережея, кутаясь в шубы, уже сбилась со счёта, сколько раз задавала одни и те же вопросы.

Казалось, прошла седмица, а на деле — всего два дня. Стережеи быстро решили, что нужно разделиться, дабы дело пошло куда быстрее.

Так и было. Сперва.

Заняв холодный нетопленый прируб, где летом жили холопы, Вересея сияла от счастья. На холодке не то что дышалось, а думалось легче! Пока вся радость не сменилась озябшими ногами и хриплым голосом.

К тому же, вопреки ожиданиям, она так ничего толкового и не разузнала. Кроме того, что один боярин яшкался с рамонским княжичем. Тайно. И ведь она даже рот открыть не успела! Так мужик перепугался, что сам всё выпалил как на духу, моля стережею о пощаде.

Разбираться с ним взялся Мирогост.

— Может, помощь надобна? — спросила Вересея, слыша, как несчастный заходится воем.

— Я по-своему правды дознаюсь, — отмахнулся боярин, волоча мужика за ворот.

Драган, словно подгадав случай, замер в дверях и поёжился, пропуская Мирогоста и силясь не смотреть на изуродованное надрывным ужасом лицо боярина. Не сложно догадаться, что его ждёт там, где княжий ближник всему хозяин.

Когда оба бесследно увязли во тьме коридоров, Драган, управившись со своими делами, присел к Вересее, судорожно теребя завязки на кафтане.

— Ежели ты думал, что аловодцы добрее кравеничей, то шибко прогадал, — она тряхнула плечами и сильнее зарылась в шубу. — Имя княжества само за себя говорит.

— А что с ним не так? — недоверчиво спросил Драган, предчувствуя неладное.

— Вправду не ведаешь? — удивилась, не веря. — Так сказание ходит одно. Аловодье строилось на крови. Давеча жили здесь племена, ещё не звавшиеся аловодцами. Яро они у рамоничей и кравеничей земли отбивали. И когда пришёл час битвы за Люборадзь, молили они Перуна так застрашить вражью рать, чтоб никогда боле на землю их не посягали. Помог Перун, свершилась битва. И столько мертвецов было в Ойзе, что реки и моря алыми стали. Испужался ворог и отступил, а земли поныне зовутся Аловодьем, а море — Аломорьем.

Драгана перетряхнуло. Он неплохо знавал, как складывалось княжество кравенское, но и не упомнить хоть на грош похожего сказания.

Вересея, не заметив, как Драган скривился от отвращения, прильнула к нему, зашептав:

— Дознавал Мирогоста?

Признаться, рассказывать не хотелось вовсе. Как припоминал, с каким негодованием его пронзал насквозь единственный глаз боярина, так взвыть хотелось. Но стережея, что, казалось, лопнет от любопытства, вынуждала говорить:

— Дознавал, — он покосился на писчего и придвинулся ближе, уткнувшись носом в девичье ухо. — Не ведал он про монеты. И с другими князьями не знается, и заговора супротив Желана не затевает. Самому себе не верил, да пришлось.

— На правду иной правды не сыскать, — вздохнула Вересея. — Не при деле, так не при деле.

Юнец, всё время сидевший тише воды, ниже травы, зашёлся кашлем. Стережея и забыла, что они с Драганом не одни.

— Ступай, хватит на сегодня.

Не хватало ещё, чтоб по её вине мальчишка, окоченев, упал замертво. А он вытянулся, удивлённо захлопав глазами, неуклюже вскочил и резко и рвано поклонился, попутно спеша к дверям.

Вересея потянулась, выпуская из-под шубы едва накопившееся тепло.

— Неча нам здесь делать. И так почти всех опросили, а толку? Только день потеряем.

— И то правда, — знакомый, до дрожи пробирающий голос, послышался у входа. Вересея аж замерла, силясь слиться с шубой.

Мирогост, тихо вошедший, вытирал испачканные кровью руки. В просторном прирубе запахло железом и мясным духом. Дознался, видать.

— Надобно князю доложить, — поднявшись торопливо, стережея надеялась поскорее сбежать от вони.

Но Мирогост, по-прежнему стоя в дверях, на мгновение застыл. Уж кому-кому, а Драгану и этого отрывистого, мимолётного мига хватило, чтоб разуметь. И Вересее тоже.

— Занят ныне великий князь. Позже доложите.

Тишина и Темнота колыхнулись.

Они ведали, что скажет Мирогост, но не подали виду.

— Слухай, Вертола, — тут же продолжил боярин, — може, силой на мечах померяемся? Уж больно хочется поглядеть, как кравеничи себя в бою ведут.

Драган нахмурился, обдумывая. И по что ему, воеводе, глядеть, как бьются дети гор? Чтоб знать, как опосля в сече кравеничей рубить?

— Иль стережеи тому не обучены? — едко, как бы невзначай спросил Мирогост.

И задел за живое. Не успев толком поразмыслить, Вересея уже было кинулась остановить Драгана, как он поднялся, бросив презрительный взгляд:

— Обучены.

— Так славно! Пойдём, у парадной лестницы и сразимся. Пущай холопы да гридни поглядят.

***

Стережей примерялся к мечу, что ему дал гридень, ссылаясь на то, что аловодская сталь толще и крепче и клинок Драгана расколется при первом же ударе. Спорить не стал, хотя в своём мече был уверен.

Несколько раз полоснув воздух, приметил, как ладно лежит в руке, да немного тяжеловат. В настоящем бою с таким бы Драган не сдюжил; по кравенской выучке он брал быстротой, нежели силой. А чем тяжелее меч, тем медленнее замах.

С юга шли тучи, сгущаясь сумраком над детинцем. Завывший ветер колотил ставнями окон, валил наземь всё, что плохо лежало. И не сразу стережей разумел, что в лицо иглами впиваются снежинки. Поначалу мелкий, едва заметный снег шустро сменился пушистыми клоками, тут же таявшими на грязи.

Мирогост сбросил шубу, наотмашь кинув её холопу и оставшись, как и Драган, в одном кафтане. Слегка потянулся, разминая плечи и разгоняя кровь.

Нежданно-негаданно, словно в один миг, подтянулись зеваки; гридни, стоя поодаль, сложили руки на груди, с пытливой хищностью следя за боярином, пока холопы, деланно таскавшие мешки, чинившие бочки и перебиравшие тряпьё, со страхом озирались на Драгана.

И среди всех затерялась Вересея, что, хоть и обругала Драгана на чём свет стоит, но не ушла, напряжённо вслушиваясь. И в очередной раз проклинала его никудышные сапоги.

— До первой крови, — отчеканил Мирогост и выписал круг мечом, степенно приближаясь.

Кивнув, Драган мягкой поступью двинулся навстречу. Оба кружили вороньём, сужая круг и цепко выглядывая слабые места.

Нельзя обманываться, нельзя просчитаться. Особенно, когда на острие ворога сверкает твоя смерть.

Чувствуя остроту тишины на коже, стережей до побелевших пальцев сжал рукоять.

Мирогост без раздумий сорвался вперёд, целясь в грудь. Криво выставив меч, Драган отразил, заскользив на грязи. Дрожь удара выбила клинок.

Отскочив, лихо перехватил меч, порезав пальцы. И, не успев оглянуться, кувырком увернулся от лезвия, что неслось рубануть по ногам.

По выучке Буслаева вскинул клинок к голове. Меч тут же завилял под напором — всего миг, и Драган остался бы без лица. Он ощерился, сдерживая натиск и мигая глазами по сторонам. Долго так не простоять, но куда не отскочи — всё равно зацепит.

Раскалённым свинцом сводило руки. Натужно, мыча сквозь зубы, стережей рывком оттолкнул боярина и отпрянул назад.

Выпад. Ещё один. Ещё. Дыхание срывалось на рык, пропитанный по́том кафтан лип к телу. А боярин, вкусив запал жара и крови, заходился безумным воем, раз за разом занося меч.

Выворачиваясь змеем и закручивая боярина в беснующуюся пляску, Драган никак не мог разуметь, это ли «меряться силой»? Мирогост брал нахрапом, не позволяя ему не то что нападать, а даже толком отбивать удары.

Сердце ухнуло в пятки, когда сталь пронеслась над ухом. Рухнув наземь, стережей завертелся, торопливо пятясь на локтях.

Встать. Надо встать!

Над головой поднялась тень, взметнула сталь к небу. Руки и ноги предательски разъезжались на слякоти.

Не успеет, не успеет подняться.

Задыхаясь, Драган зарычал, пнув Мирогоста по ногам. Тот рухнул на колени и, едва снося боль, рьяно размахивал мечом, отгоняя стережея от себя. А он уже поднялся, примериваясь к удару.

Но Мирогост, по-звериному чуя опасность шкурой, рвано схлестнул клинки, высекая искры, и резко поднялся, отступив на пару шагов.

Боярин, быстро и глубоко дыша, пригибаясь к земле и перекатывая отблески на клинке, походил на разъярённого медведя — жадного, озлобленного, грозного. И теперь, когда он выжидающе следил за Драганом, любой неудачный шаг мог закончиться поражением.

Дыхание давно сбилось, разодрало глотку. Уверенные шаги сменились шаткой поступью. Одеревеневшая рука едва держала меч.

Кипятком окатило озарение, прилило кровью к щекам. Первый закон охоты. Изнури зверя прежде, чем его поймать. И боярин хоть и сам едва стоял на ногах, но ждал, когда Драган выдохнется.

Неужели так задел допрос чужака? А всё равно. Стережей прикрыл глаза, вдыхая полной грудью. С самого начала это был бой не до первой крови.

Это бой до первой смерти. Либо он, либо Мирогост.

И сорвался с места, разрезая воздух. Бой накалялся.

Вересея, намертво приросшая к парадной лестнице, натужно вслушивалась. Шаги, шелест одежды, скрежет мечей, рычание. Люди вокруг застыли, казалось, даже дышать перестали, следя за поединком. Сомнений не осталось — дело кончится дурно. Но что делать? Вылететь на поле боя, моля боярина оставить стережея в живых? Да Драган скорее в реке утопится, чем будет жить с тем, что его защитила девка. Срамно.

Позади послышались шаги.

А Драган, замаранный землёй и соломой, в разодранном зипуне, рубил, отскакивал и снова нападал, не видя перед собой ничего, кроме боярина и его клинка.

Но что мог волчонок против медведя?

И когда Мирогосту наскучило забавляться, одним махом выбил у стережея меч, попутно ударив под дых. Дыхание спёрло, перед глазами потемнело. Ноги запутались, запнулись друг о друга и повалили наземь. Немая сталь застыла над худой грудью.

Так, значит. Не такой судьбы ждал Драган от Макоши-пряхи, не ждал, что встретит смерть на княжьем дворе, пожираемый ненавистным взглядом воеводы. Но противиться воле богов — всё равно, что пытаться обернуть течение реки. И привалился затылком к земле, прикрыв глаза и подставив лицо метавшимся снежинкам.

Жалко только, что Вересею в Мырынь отвезти не успел.

Вдруг лезвие взметнулось к тому, кто стоял у Мирогоста за спиной.

— Сколько мне повторять? Не крадись со спины!

Всё замерло. Драган нахмурился. Ему ещё не вспороли грудь, не выломали рёбра. И он ещё не бился в последнем издыхании, захлёбываясь пузырящейся кровью. Неужели смертный час так долог?

Тяжело повернув голову, заметил, как побледнели зеваки, незаметно пятясь и пряча лица. Приподнявшись на локтях, Драган глянул за плечо боярина и окаменел.

Мирогост навёл меч на Желана.