Стеклянный колокол

Глава 1

# Печать сделки

Таверна «Разбитый Кубок» воняла прокисшим вином, жареной рыбой и отчаянием. Верне сидел за дальним столом, спиной к стене, как учили в Академии Теней. Капюшон наброшен, перчатки застёгнуты до самых локтей — даже в духоте портового Марселя он не снимал их.

— Ты похож на ворона, который объелся падали, — Моргана рухнула на скамью напротив, бросив на стол алебарду. Протез левой руки глухо звякнул о дерево. — Хватит прятаться. Твою демоническую морду всё равно никто не ищет.

— Это ты так думаешь, — Верне приподнял край капюшона. Один глаз блеснул красным в полумраке. — Где заказ?

Моргана высыпала на стол горсть монет и мятый пергамент.

— Герцог Лотарингский. У него в подвале статуя, которая плачет кровью. Забрать. Охрана — два десятка гвардейцев и придворный маг. Маг — мужчина, и, говорят, падок на красивых мальчиков.

Верне усмехнулся одними уголками губ.

— Красивых мальчиков или красивых девочек?

— Ему всё равно, — отрезала Моргана. — И тебе тоже. Я права?

— Ты всегда права, Коса. — Он спрятал пергамент в рукав. — Что с остальными?

Из тени за соседним столом вылез Кроха — маленький гном с рыжей бородкой и огромными глазами, которые смотрели на Верне так, будто тот был закатом на берегу моря.

— Я готов! — выпалил Кроха, чуть не опрокинув кружку. — Я нашёл план подземных ходов! И купил новую отмычку! И…

— Тише, — Верне мягко коснулся его плеча. Гном замер, покраснел до корней волос и замолчал. — Ты молодец. Покажешь ходы на месте.

Эдгар, сидевший в углу с чашей, полной какой-то бурой жижи, буркнул:

— Приворотное зелье не понадобится, Верне? Могу сварить из мухоморов.

— Обойдусь, старик. — Верне даже не повернул головы. — У меня есть природное обаяние.

— Природа тут ни при чём, — Эдгар сплюнул сквозь щербатые зубы. — Это демоны в крови играют. Хвост свой спрячь, не забудь.

Кроха вздрогнул. Он никогда не видел хвоста Верне — тот всегда был скрыт магией и тканью. Но гном догадывался. И почему-то эта тайна делала его обожание ещё острее.

***

Ночью, перед вылазкой, Верне остался один в снятой комнате на втором этаже. Скинул камзол, расстегнул пояс с кинжалом — тем самым, где дремал дух Тома. Кинжал едва заметно пульсировал в такт чужому сердцу.

— Спи, мальчик, — прошептал Верне, проведя пальцем по лезвию. — Ты мне нужен завтра.

Он стянул рубашку и повернулся к мутному зеркалу. На смуглой коже, там, где крестец переходил в копчик, виднелся едва заметный шрам — место, где хвост втягивался под кожу магическим узлом. Верне сделал глубокий вдох и расслабил мышцы. Узел разжался, и хвост выскользнул — тонкий, заострённый, с тёмной кисточкой на конце, будто окунули в чернила.

Он ненавидел его. И себя за то, что ненавидит.

# Моргана. История одной руки.

## Часть первая. До

Она родилась в трюме пиратской галеры «Скользкая Устрица», под крики чаек и запах тухлой солонины. Мать была шлюхой, которую команда держала для снятия стресса. Отца никто не искал — им мог быть любой из двенадцати мужчин, которые в ту ночь пили ром и бросали кости прямо над рожающей женщиной.

— Девочка, — сказал боцман, заглянув между ног. — Бросать за борт?

Капитан, старый одноглазый пес по кличке Ржаной, сплюнул:

— Оставь. Лишние руки на палубе не помешают. Научим держать нож раньше, чем говорить.

Её назвали Морганой — в честь шторма, который в ту ночь разбил о скалы два торговых судна. Имя дала сама буря, так решил капитан.

***

Она училась убивать раньше, чем читать. Читать её так никто и не научил — цифры она знала, буквы нет. Зачем? На пиратском бриге достаточно было понимать, где солонина, где порох, а где — капитанов гнев.

В семь лет она перерезала горло первому человеку. Пленному купцу, который попытался её схватить. Нож вошёл легко, как в масло. Кровь брызнула на лицо. Моргана не заплакала. Она облизнула губы и пошла к капитану докладывать.

— Молодец, — сказал Ржаной. — Будешь моей правой рукой.

Она не стала правой рукой. Она стала левой — потому что в двенадцать лет в абордажной схватке ей отрубили левую кисть. Пират с Тортуги, здоровенный негр с тесаком, снёс её одним ударом, когда она лезла на фальшборт. Моргана даже не закричала. Она добила его оставшейся культей, всадив кинжал в пах, а потом прыгнула за борт, чтобы не истекла кровью.

Её выловили через час. Капитан прижёг рану калёным железом, сунул в зубы кожаный ремешок и сказал:

— Не вой — пираты не воют.

Она не выла. Она смотрела, как дымится мясо на обрубке, и считала до ста. На сотне потеряла сознание.

***

Через месяц Ржаной приказал кузнецу сковать протез — железную руку с тремя крюками вместо пальцев. Моргана носила её с гордостью. Крюками она вспарывала животы. Крюками она подтягивалась на вантах. Крюками она однажды задушила капитана «Чёрной Каракатицы», когда тот попытался её изнасиловать.

— Ты чудовище, — сказал он перед смертью.

— Я — женщина с железной рукой, — ответила Моргана. — Разницу улавливаешь?

Не улавливал. Он умер.

***

В двадцать лет она переросла «Скользкую Устрицу». Команда боялась её больше, чем шторма. Ржаной состарился, ослеп на второй глаз и умер от цинги, разлагаясь заживо. Моргана не стала капитанить — она не умела командовать, только убивать и подчиняться. Она сошла на берег в Марселе с мешком монет и железной рукой.

— Что ты умеешь? — спросил её первый наниматель, тощий крючник с ассирийскими глазами.

— Я умею не бояться, — сказала Моргана. — И умею умирать. Но пока не умерла ни разу.

— Этого мало.

— Тогда ещё: я умею ждать в засаде три дня без воды и не ссать в штаны. И я никогда не предаю за деньги. Только за дело.

Крючник усмехнулся и дал ей первый заказ: выбить долг из лавочника, который нанял охрану-головорезов.

Она выбила. Лавочник заплатил. Головорезы разбежались, увидев железные крюки.

С тех пор о ней заговорили. «Железная Моргана», «Коса», «Баба с алебардой» (она действительно купила алебарду — потому что ею удобно крушить строй). Она бралась за любую работу, где нужно было не думать, а делать. Где не требовалось быть красивой, умной или привлекательной. Где требовалось одно: не сломаться.

## Часть вторая. Встреча с Верне

Она впервые увидела его в таверне «Сломанный Кубок» — тот самый, где потом они будут пить после каждого дела. Верне сидел в углу, укутанный в плащ, с капюшоном до бровей.

— Ты похож на ворона, который объелся падали, — сказала она, садясь напротив. — Или на труп, который забыли похоронить. Что умеешь?

— Я умею красть души, — ответил он. — И прятать хвост.

— Покажи хвост.

Он не показал. Но Моргана почувствовала — под плащом что-то шевельнулось, живое, злое, похожее на змею.

— Я беру тебя, — сказала она. — Но если ты меня предашь, я скормлю твой хвост крысам.

— Договорились, — он улыбнулся. Улыбка была холодной, как у рыбы на прилавке.

***

Они работали вместе три года. Моргана быстро поняла: Верне — сломанный. Он боится прикосновений, боится похвалы, боится, когда на него смотрят слишком долго. Он никогда не снимает перчатки и не пьёт из чужой кружки. По ночам он гладит кинжал и шепчет «прости».

Она не спрашивала за что. Не её дело.

Она видела, как к нему тянется Кроха — маленький гном с красными глазами и вечной надеждой. И видела, как Верне отталкивает гнома, потому что «нельзя, если открою — умрёшь».

— Дурак ты, — сказала ему однажды Моргана, когда Кроха ушёл, сжимая в руке неотданный подарок. — Он же просто хочет, чтобы ты сказал «спасибо». Не трахать тебя. Не жениться. Просто похвалить.

— Я не умею просто, — ответил Верне. — Я либо использую, либо бегу.

— Тогда беги. Но не ной.

Он не побежал. И не перестал ныть. Но Моргана терпела — потому что Верне был единственным, кто никогда не смотрел на её железную руку с жалостью или отвращением. Он смотрел на неё как на инструмент. Как на равную.

— У тебя крутой протез, — сказал он как-то, когда они чистили оружие после дела. — Я бы тоже хотел спрятать хвост в железо.

— Спрячь. Сделай себе железную задницу.

Он засмеялся — впервые за месяц. Моргана не поняла, что смешного, но улыбнулась в ответ.

## Часть третья. Её собственная рана

Однажды она рассказала ему про руку.

Была ночь, они сидели у костра в лесу, дожидаясь рассвета перед налётом на караван. Кроха спал, свернувшись калачиком. Эдгар варил свою бурду в котелке.

— Знаешь, почему я ношу алебарду? — спросила Моргана.

— Потому что ты огромная и сильная? — Верне не смотрел на неё.

— Потому что я боюсь. — Она замолчала. — Когда мне отрубили руку, я думала, что умру. Не от крови — от страха. Что я теперь никому не нужна. Что меня выкинут, как сломанный якорь.

— Не выкинули.

— Не выкинули. — Она пошевелила крюками. — Но страх остался. Поэтому я ношу железо. Оно делает меня сильнее, чем я есть на самом деле. Оно — моя маска. Как твой капюшон и твои перчатки.

Верне долго молчал. Потом спросил:

— Ты когда-нибудь снимаешь протез?

— Нет.

— Почему?

— Потому что под ним — культя. Кожа, стянутая шрамами. Три живых пальца, которые ничего не умеют. — Она подняла обрубок. — Я не хочу, чтобы кто-то это видел. Даже ты.

— А я показывал тебе хвост.

— Ты показывал хвост Лире. А мне — нет.

Он опустил глаза. Моргана вдруг поняла: он никогда не покажет ей хвост. Потому что она для него — не человек, которого можно любить. Она — функция. Надёжная стена. Инструмент, как её железная рука.

Ей было больно. Но она не подала виду.

— Не парься, демон, — сказала она, подбрасывая хворост в костёр. — Я тоже тебе не показывала, что у меня под повязкой. Мы квиты.

Они так и сидели до рассвета — два калеки, которые боялись показать друг другу свои шрамы. И это было честнее, чем любая любовь.

## Часть четвёртая. После кражи статуи

Когда Верне закрыл дверь перед носом Крохи, Моргана стояла в коридоре и курила трубку.

— Слышала, — сказала она, когда гном ушёл. — Ты кретин.

— Я знаю, — ответил Верне из-за двери.

— Он плачет.

— Я слышу.

— Ты откроешь?

Молчание. Потом — тихо, почти неслышно:

— Не могу.

Моргана стряхнула пепел, подошла к двери Крохи и постучала.

— Эй, гном. Открой.

— Уходите, — донеслось всхлипывающее. — Я не хочу никого видеть.

— А я не спрашиваю, хочешь ты или нет. — Она толкнула дверь — незапертую. Кроха сидел на кровати, обхватив колени. Лицо опухшее, красное.

— Он не откроет, — сказала Моргана, садясь рядом. — И не потому что ты плохой. А потому что он боится, что убьёт тебя.

— Я знаю. — Гном шмыгнул носом. — Но я хочу рискнуть.

— А он не хочет. И это его право, понимаешь? Ты хочешь, чтобы он полюбил тебя. А он не умеет. И не научится, пока не захочет сам. Ты можешь ждать всю жизнь — он просто сдохнет с кинжалом в руке, так и не сказав никому «я люблю».

Кроха поднял на неё мокрые глаза:

— А вы? Вы ждёте?

Моргана затянулась. Выдохнула дым в потолок.

— Я не жду. Я работаю. Я воюю. Я таскаю статую и рублю гвардейцев. А любовь… — Она посмотрела на свой железный крюк. — Любовь отрезали вместе с кистью. В двенадцать лет. С тех пор не выросла новая.

Она встала, похлопала гнома по плечу здоровой рукой.

— Не будь дураком, Кроха. Люби тех, кто может тебя принять. А Верне — не может. И никогда не сможет, пока не перестанет ненавидеть себя.

— А если он перестанет?

— Тогда я буду первой, кто скажет ему: «Ты был прав, когда боялся. Потому что мир — дерьмо». — Она усмехнулась. — А теперь спи. Завтра новый заказ.

***

Она вышла в коридор. Взглянула на дверь Верне — закрытую, глухую.

— Ты слышал? — спросила она негромко.

— Слышал, — ответил он из-за двери. Голос был сухой, без интонации.

— Он хороший мальчик.

— Я знаю.

— Ты мог бы быть счастлив, если бы… — Она не договорила.

— Не мог бы, — перебил Верне. — Ты же знаешь. Счастье — это когда кто-то смотрит на твой хвост и говорит «красивый». А потом этот кто-то умирает у тебя на руках. Я не хочу, чтобы Кроха умирал.

Моргана прижалась лбом к дверному косяку.

— А я? — спросила она. — Ты боишься, что я умру?

Пауза. Долгая.

— Ты не умрёшь, — наконец сказал Верне. — У тебя железная рука.

— У меня нет сердца, — ответила Моргана. — Его отрезали вместе с кистью.

Она отошла от двери, закурила новую трубку и вышла на улицу. Ночь была холодной, марсельские крысы шуршали в мусорных кучах.

*Сердце есть, — подумала она. — Просто оно заржавело. Как старый якорь на дне.*

Она никогда не скажет ему, что однажды, в пьяном угаре, пыталась поцеловать его — но промахнулась и ткнулась железными крюками в плечо. Верне тогда даже не заметил.

Или заметил — и сделал вид.

Какая разница? У них обоих — руки по локоть в крови. И в душах — по локоть пустоты.

***

*Конец.*

*— Ты красивый целиком.*

Голос из детства. Тома, с его дурацкими веснушками и искренними глазами. Тот день в подвале академии, когда мальчик погладил его хвост и сказал: «Не бойся. Мне нравится».

А потом Верне использовал его. Выманил гримуары. Позволил поцеловать себя — и в тот же миг начертил на груди Тома Знак Подмены. Дух мальчика навсегда ушёл в кинжал. Тело осталось бродить по академии, пустая оболочка.

*Я не жалею, — подумал Верне, глядя на хвост. — Жалость — это слабость. А слабость — это проигрыш.*

Но почему тогда каждую ночь он гладит кинжал и шепчет «прости», когда никто не слышит?

Он резко втянул хвост обратно — до хруста в позвонках. Застегнул рубаху до самого горла. Натянул перчатки.

Снаружи донёсся осторожный стук.

— Верне? Это я… Кроха.

— Стукни ещё раз — и я нашлю на тебя болотную лихорадку, — рявкнул Верне, но дверь открыл. — Чего тебе?

Гном стоял на пороге, сжимая в руках маленький бархатный мешочек.

— Я это… хотел отдать. Ты говорил, тебе нужен лунный камень для ритуала. Я нашёл на рынке. Настоящий.

Верне взял мешочек, заглянул внутрь. Камень слабо светился голубоватым светом — да, настоящий, редкость.

— Сколько?

— Не важно. — Кроха опустил глаза. — Это… подарок.

— Я не принимаю подарков без причины.

— А прими. Пожалуйста. — Гном поднял взгляд. — Ты вчера сказал, что я молодец. Это было… впервые. Я хочу, чтобы ты ещё так сказал.

Верне сжал мешочек. В груди шевельнулось что-то тёплое и липкое, похожее на страх. Он узнал это чувство — так он почувствовал себя в двенадцать лет, когда Тома впервые поцеловал его.

*Нет. Не сейчас. Не с ним.*

— Ты хороший инструмент, Кроха, — сказал Верне ледяным голосом. — Но не путай работу с личным. Подарок я беру как плату за прошлое задание. А теперь иди спать. Завтра мы идём к герцогу.

Он захлопнул дверь перед носом гнома. Прислонился к косяку и выдохнул.

Рука дрожала.

***

На следующий день план сработал почти идеально.

Верне в образе странствующего музыканта проник в покои придворного мага — высокого блондина с томными глазами и паучьими пальцами. Маг звался Амори и коллекционировал красивых юношей.

— Вы так бледны, — мурлыкнул Амори, наливая вино. — И так хорошо пахнете. Серой? Интересно.

— Это мой парфюм, — Верне сделал глоток. — Секретный ингредиент.

Он позволил себя раздеть до пояса. Позволил поцеловать шею. Когда рука Амори скользнула ниже, к поясу штанов, Верне перехватил её.

— Сначала покажите мне свою знаменитую библиотеку, господин маг. Я обожаю старые книги.

Амори засмеялся и повёл его в подвал. Там, среди пыльных фолиантов, стояла та самая статуя — чёрная дева с кровавыми слезами на щеках.

— Ваша? — спросил Верне, подходя ближе.

— Трофей, — Амори обнял его сзади, положил подбородок на плечо. — Теперь ваша, если захотите.

Верне улыбнулся — холодно, как трещина на льду. Пальцы правой руки коснулись кинжала на поясе.

— Знаешь, Амори, я тоже коллекционирую. Но не мальчиков. Души.

Он резко обернулся, прижал кинжал к горлу мага и прошептал печать Сковывания. Из лезвия вырвался серый туман — дух Тома обвил руки Амори, заставив замереть.

— Кроха! — крикнул Верне. — Сейчас!

Пол подвала взорвался — гном проломил доски из вентиляционного хода, выскочил, как чёрт из табакерки, и в два счёта вскрыл магический замок на постаменте статуи.

— Тащи! — скомандовал Верне, не отпуская мага.

Кроха подхватил статую — она оказалась легче, чем казалась, — и побежал к выходу. Сверху донёсся крик Морганы и лязг её алебарды — она держала гвардейцев в коридоре.

— Отпусти… колдун… — прохрипел Амори. — Я… закричу…

— Кричи, — Верне наклонился к его уху. — Только знай: я тифлинг. Видишь этот хвост?

Он выпустил хвост — тот, блестя, выскользнул из-под рубахи и обвил шею мага, как удав. Амори выпучил глаза.

— Если ты кому-нибудь расскажешь, что я был здесь, я найду тебя. Я всегда нахожу. Потому что я Инвоктор, а ты — лишь игрушка. — Верне поцеловал его в щёку и отпустил. — Приятно было познакомиться.

***

Отряд отступил в портовые трущобы. Статуя была доставлена заказчику — странному человеку в маске, который заплатил двойную цену. Моргана довольно хлопнула Верне по плечу, едва не сбив с ног.

— Молодец, демон. Твоя гнилая душа ещё пригодится.

— Рад служить, — сухо ответил Верне.

Кроха сидел в стороне, перевязывая царапину на руке. Он не смотрел на Верне. Впервые.

— Эй, гном, — окликнул Верне. — Твой подарок сработал. Спасибо.

Кроха поднял глаза. Они были красными — плакал, что ли?

— Ты вчера сказал… «не путай работу с личным». Я понял. Это всё работа. И твоё спасибо — тоже работа.

Верне хотел ответить привычной колкостью, но слова застряли в горле.

— Кроха, я…

— Не надо, — гном встал и ушёл в темноту. — Я всё понял ещё тогда, когда ты впервые меня похвалил. Просто надеялся, что ошибаюсь.

Эдгар, сидевший неподалёку, сплюнул:

— Умный мальчик. В отличие от тебя, Верне. Умный и живой. А ты — дохлятина, которая боится взглянуть себе в душу.

— Заткнись, старик, — выдохнул Верне, но без обычной злости.

Он отошёл к стене, снял перчатку и посмотрел на свою руку — на бледные шрамы от печатей, на чешую, что проступала между пальцами.

Достал кинжал. Погладил лезвие.

*— Ты красивый целиком.*

— Нет, Тома, — прошептал он. — Я сломанный целиком.

И впервые за много лет Верне не стал прятать хвост. Пусть висит. Пусть все видят. Какая разница, если никто не посмотрит так, как смотрел тот мальчик в детстве?

А потом он выпил полкувшина вина, втянул хвост обратно, застегнул камзол до горла — и улыбнулся своему отражению.

Привычная маска вернулась на место.

— Завтра новый заказ, — сказал он пустой комнате. — И новые дураки, готовые влюбиться в монстра.

За дверью всхлипывал Кроха. Верне не открыл.

*Нельзя. Если открыть — проиграешь.*

Он всегда выигрывал. Всегда.

...Почему же тогда так пусто внутри?

***

*Конец*

## Стеклянный колокол

*Три года назад. До того, как Кроха впервые увидел Верне. До того, как Моргана потеряла руку. До того, как Эдгар стал стариком.*

***

Верне тогда ещё не носил перчатки до локтей.

Он снимал комнату над мастерской стеклодува в Нижнем Марселе — дешёвую, пропахшую гарью и расплавленным песком. Хозяин был глухой и плешивый старик, который видел только заказы, а не жильцов. Идеальное убежище.

Идеальное — пока в дверь не постучала Она.

— Меня зовут Лира, — сказала девушка. Короткие рыжие волосы, веснушки на переносице, глаза цвета морской воды после шторма. — Ты Инвоктор? Мне сказали, ты помогаешь таким, как я.

— Таким, как ты? — Верне не открыл дверь шире. Один глаз в щель. Красный глаз.

— Беглым. Проклятым. Тем, кто не вписался. — Она улыбнулась — криво, с надрывом. — Я порчу вещи. Нечаянно. Прикасаюсь — и они ломаются. Замки, амулеты, кости… люди.

Она показала левую руку. Три пальца отсутствовали — старые, аккуратные культи.

— В детстве мать связала меня цепью в хлеву. Боялась, что трону младшую сестру. — Лира говорила спокойно, будто не о себе. — Я сбежала. Теперь ищу того, кто снимет проклятие. Мне сказали, ты можешь.

Верне молчал ровно три удара сердца.

— Кто сказал?

— Тень в подземелье. Она назвала твоё имя. И добавила, что ты… — Лира запнулась. — Что ты тоже не совсем человек.

Он открыл дверь.

***

Первые две недели он проверял её.

Кормил с одной тарелки — чтобы увидеть, коснётся ли. Протягивал кинжалы рукоятью вперёд. Однажды, делая вид, что споткнулся, упал прямо на неё — и она поймала его за плечи, но ничего не сломалось. Только смотрела широкими глазами и дышала часто-часто.

— Ты не ломаешь меня, — сказал Верне, отстраняясь. — Значит, либо врешь про проклятие, либо…

— Либо ты уже сломан, — закончила Лира. — И ломать нечего.

Он тогда засмеялся. Впервые за много месяцев. Смех вышел хриплым, похожим на кашель, но Лира улыбнулась в ответ — и веснушки собрались на переносице, как маленькое созвездие.

***

На третью неделю он показал ей хвост.

Она не просила. Просто однажды ночью Верне сидел у окна, глядя на дымящие трубы мастерских, и сказал:

— Я не человек.

— Я знаю.

— Ты не знаешь главного.

Он скинул рубаху. Повернулся спиной. Расслабил магический узел на крестце — и хвост выскользнул, чёрный, с кисточкой, дрожащий, как нерв.

— В детстве меня били за него, — сказал Верне, глядя в стену, а не на неё. — В академии прятали в подвал, когда приезжали проверяющие. Один учитель сказал, что я — ошибка природы, которую следовало утопить при рождении.

Он ждал крика. Отвращения. Того самого взгляда, который видел сотни раз.

Лира встала с кровати. Подошла медленно, босиком по холодному полу. И спросила:

— Можно потрогать?

— Оно не ломается. У тебя не получится.

— Я не хочу ломать.

Она коснулась кончиками пальцев — тех, что остались. Провела по чешуе, по кисточке, по тонкому изгибу. Верне замер. Никто — никогда — не делал этого без страха или брезгливости.

— Красивый, — сказала Лира. — Как стекло с пузырьками воздуха внутри. Неправильное, но оттого живое.

Он повернулся к ней. Поцеловал. Вкус соли — она плакала, сама не зная о чём.

В ту ночь он впервые рассказал про Тома. Про гримуары. Про Знак Подмены. Про кинжал, в котором спит дух мальчика.

— Я чудовище, — закончил Верне. — Я использовал того, кто меня любил. И буду использовать других. Потому что это единственное, что я умею.

— Ты умеешь ещё кое-что, — прошептала Лира. — Ты умеешь бояться. Значит, умеешь любить.

Он не ответил. Он просто лежал, сжимая её в объятиях, и думал: *может быть, на этот раз получится?*

---

На четвёртую неделю пришёл заказ.

Простой: украсть ларец из дома купца, торгующего рабами. Верне не хотел брать Лиру с собой, но она настояла.

— Я полезна, — сказала она. — Коснусь замка — и он рассыплется. Коснусь охранника — и он упадёт замертво. Я — живой таран.

— Ты — живая, — ответил Верне. — И я не хочу тебя терять.

— А я не хочу быть бесполезной.

Он уступил. Это была его первая ошибка.

***

Всё пошло не так с первой секунды.

В доме купца оказался не простой охранник, а наёмный маг — низкорослый кривоногий тип с амулетом Истинного Зрения. Он увидел Верне сквозь иллюзию, закричал, поднял тревогу.

— Уходи! — рявкнул Верне, выхватывая кинжал. — Я их задержу!

— Нет! — Лира выбежала из укрытия. Коснулась плеча первого гвардейца — тот рухнул, захрипел, глаза закатились. Второго — у того лопнули сосуды на лице. Третьего — но третий оказался быстрее.

Меч вошёл ей в живот по самую рукоять.

Верне закричал. Он не помнил, что делал дальше — только ошмётки тел, кровь по колено, дух Тома, вырвавшийся из кинжала и рвавший глотки, как бешеный пёс. Когда всё кончилось, он стоял посреди зала, залитый красным, и держал Лиру на руках.

— Не умирай, — сказал он. — Пожалуйста. Я… я не использовал тебя. Я полюбил. Честно. Впервые после Тома. Не умирай.

— Знаю, — Лира улыбнулась. Кровь текла изо рта. — Ты хороший, Верне. Просто… боишься себе в этом признаться.

— Я не хороший. Я убил всех.

— Ты защищал меня. — Она коснулась его щеки культями пальцев. — Это… любовь. Запомни.

Она умерла через минуту. Он сидел с ней в луже крови, пока та не остыла, и смотрел в одну точку.

*Никогда больше. Никогда никому не открываться. Никогда не верить, что можно быть с кем-то по-настоящему.*

Он похоронил её в лесу за городом, на холме, откуда видно море. На могилу поставил стеклянный колокол — она любила такие. Пустой, прозрачный, чтобы ветер играл внутри.

Потом вернулся в Марсель. Купил перчатки до локтей. И больше никогда не снимал их.

---

### *Три года спустя. После кражи статуи.*

Верне сидел в своей комнате, поглаживая кинжал, и смотрел на маленький осколок стекла, который носил в мешочке на шее — под рубахой, у самого сердца.

*«Красивый. Как стекло с пузырьками воздуха внутри».*

Он сунул осколок обратно. Втянул хвост. Застегнул камзол до горла.

За дверью всхлипывал Кроха.

— Если открою — ты умрёшь, — прошептал Верне в пустоту. — Не потому что я злой. А потому что боги дали мне только один дар: разрушать тех, кто меня любит.

Он закрыл глаза.

И приснилась ему Лира — веснушчатая, рыжая, с культями вместо пальцев. Она протягивала руку и улыбалась.

— Ты умеешь бояться, — говорила она. — Значит, умеешь любить.

— Я разучился, — ответил Верне во сне. — Я забыл как.

— Нет, — она коснулась его груди — там, где сердце. — Ты просто прячешь это в стеклянный колокол. А колокол… его можно разбить.

Он проснулся в слезах. Первый раз за три года.

Перчатки были всё ещё застёгнуты. Хвост спрятан. Маска на месте.

Но в груди — там, под осколком стекла — что-то едва заметно стучало. Живое. Упрямое.

*Завтра новый заказ, — подумал Верне. — И новые дураки.*

Он не открыл дверь Крохе. Но впервые не сказал себе, что не хочет открывать.

***

*Конец*

# Эдгар. Рецепт горечи.

## Часть первая. Алхимия не прощает

До того, как стать стариком, Эдгар был молодым. И глупым. И влюблённым — той особенной, смертельной любовью, которая пахнет не розами, а серой и жжёным сахаром.

Её звали Мирабель. Дочь аптекаря с улицы Мертвых Крыс. Она носила платья с чужого плеча, знала названия всех ядовитых грибов в округе и умела смеяться так, что у Эдгара подкашивались колени. Он учился тогда в гильдии алхимиков — подавал надежды, мешал реактивы, мечтал о великом эликсире, который исцелит все болезни.

— Не трать время на чудеса, — говорила Мирабель, кусая его за мочку уха. — Лучше свари мне зелье вечной красоты. Я хочу быть молодой всегда.

— Таких зелий не бывает.

— Тогда приворотное. Чтобы ты никогда меня не разлюбил.

Эдгар засмеялся и поцеловал её. Ему казалось, что приворот не нужен — он и так сгорал от одного её взгляда.

***

Он сварил приворотное зелье через полгода, когда понял, что Мирабель стала смотреть на других. На подмастерье мясника с бычьей шеей. На сына торговца пряностями. На своего же отца, аптекаря, который гладил её по затылку слишком долго и слишком мягко.

— Это временное, — сказал он себе. — Просто добавлю мухоморы. Красные, с белыми точками. Они дают видения. Они привязывают.

Он не был злым. Он был отчаянным.

В полночь, в подвале гильдии, Эдгар смешал настойку мухомора с корнем мандрагоры, добавил три капли своей крови и ложку мёда — чтобы было сладко. Зелье засветилось тускло-розовым, как заря над болотом.

— Выпей, — сказал он Мирабель, протягивая кружку. — Это новый эликсир для иммунитета. Будет вкусно.

Она выпила. Улыбнулась. Поцеловала.

А через три дня умерла.

***

Её тело раздулось, как утопленница. Кожа приобрела цвет сырой печени. Изо рта шла пена с грибными спорами. Аптекарь-отец выл над ней, а потом пришёл к Эдгару с ножом для резки кореньев.

— Ты отравил её, — сказал он. — Я знаю запах мухомора. Я учил её отличать съедобное от смертельного. Ты дал ей красный мухомор, идиот. Не тот вид. Не ту дозировку. Ты убил мою дочь.

— Я хотел как лучше, — прошептал Эдгар.

— Лучшее — это могила?

Аптекарь не зарезал его — только исполосовал лицо ножом, оставив глубокие рубцы, которые никогда не заживут. Эдгара выгнали из гильдии. Клеймо «отравитель» выжгли на лбу — не раскалённым железом, а позором, который хуже любого ожога.

Он ушёл в болота. Жил в хижине, питался поганками и лягушками. Варил зелья для тех, кому не помогла бы легальная алхимия: для убийц, воров, отчаявшихся любовников. С каждым годом его рецепты становились всё мрачнее, а клиенты — всё безнадёжнее.

Однажды к нему пришла Моргана с железной рукой.

— Мне сказали, ты варишь яды, от которых нет противоядия.

— Варю, — прошамкал Эдгар (зубы выпали от постоянного вдыхания спор). — А ещё варю снадобья, от которых хочется жить. Тебе какое?

— Ни то, ни другое. — Моргана бросила на стол мешочек монет. — Мне нужно зелье правды. Для пленного, который не хочет говорить.

— Правда не лечится, — сказал Эдгар. — Знаешь, как горько узнавать, что тебя не любили? Что ты был лишь экспериментом?

— Знаю, — ответила Моргана. — Поэтому я не пью правду. Я её вырезаю.

Он сварил зелье. Моргана заплатила. И спросила напоследок:

— Хочешь работать с нами? Мы крадём, убиваем, иногда даже спасаем. А ещё у нас есть один демон, который прячет хвост и боится прикосновений. Ты ему, может, починишь нервы.

— Я не чинильщик. Я ломатель.

— Значит, подойдёшь.

Эдгар согласился. Не потому что верил в команду, а потому что болота надоели. И потому что в глазах Морганы он увидел ту же пустоту, что и в своих.

## Часть вторая. Старик, который всё помнит

В отряде Эдгар стал тем, кто варит, бурчит и видит всех насквозь.

Он сразу понял про Верне: не просто демон, а саморазрушитель. Человек, который выстроил вокруг себя стену из перчаток и колкостей, потому что боится разбиться о чужую нежность.

— Ты дохлятина, которая боится взглянуть себе в душу, — сказал он ему при первой же ссоре. И попал в точку.

Он понял про Кроху: мальчик, который ищет отца, а нашёл ледяного тифлинга. И будет страдать, потому что Верне не умеет быть отцом — только жертвой или палачом.

Он понял про Моргану: женщина, которая отрубила себе сердце вместе с кистью, а теперь носит железо, чтобы никто не догадался, как ей больно.

Эдгар не лез в душу. Он просто варил свои зелья и наблюдал. Потому что знал: лечить чужую боль нельзя. Можно только дать обезболивающее — и то ненадолго.

***

Однажды ночью, после проваленного дела (статуя оказалась подделкой, заказчик исчез, денег не заплатили), Эдгар сидел у костра один. Верне ушёл в свою комнату, Кроха спал, Моргана чистила алебарду.

— Не спится, старик? — спросила она.

— В моём возрасте сон — это маленькая смерть. А я больших смертей уже наелся.

— Расскажи.

— О чём?

— О том, почему ты стал таким. — Моргана отложила алебарду. — Я видела твои рубцы. Не только на лице. На запястьях — тоже. Ты резал себя?

Эдгар долго молчал. Потом засмеялся — сухо, как треск сухой ветки.

— Нет. Это я резал мухоморы. А они резали меня. — Он поднял руку к огню. Шрамы блеснули белыми полосами. — Знаешь, почему я до сих пор жив? Потому что каждый раз, когда я пробую новое зелье, я надеюсь, что оно окажется ядом. Но алхимия не прощает ошибок. Она даёт мне только горечь. Никогда — смерть.

— Ты хочешь умереть?

— Я хочу забыть. Но даже моя амнезия-настойка не работает. Я помню её лицо. Я помню, как она синела. Я помню запах спор, исходящий из её рта. — Эдгар выдохнул. — А самое страшное: я не знаю, любила ли она меня до зелья. Может, я отравил не только её тело, но и единственное настоящее чувство в своей жизни.

Моргана протянула ему флягу с ромом.

— Пей. Это не лекарство, но хоть так.

Он выпил. И впервые за много лет не стал ничего варить перед сном.

## Часть третья. Рецепт, которого нет

На следующий день Верне пришёл к нему сам.

— Мне нужно зелье, — сказал тифлинг, не глядя в глаза. — Чтобы не чувствовать.

— Конкретнее. Боль? Страх? Любовь?

— Всё.

Эдгар усмехнулся.

— Нет такого зелья. Есть только морфий, опий, дурман. Они отключают ненадолго. А потом чувства возвращаются — втройне. Как мои мухоморы.

— Тогда сделай мне яд. Быстрый. Безболезненный.

— Ты просишь у старого отравителя смерть? — Эдгар поднял мутные глаза. — Знаешь, сколько людей просили меня об этом? Десятки. Я давал им яд. А потом они возвращались — потому что боялись последнего шага. Или потому что кто-то их любил.

— Меня никто не любит.

— Кроха любит. Моргана — по-своему. Даже я, старый грибной червь, терплю тебя, потому что ты — честный урод. А честных уродин мало.

Верне отвернулся.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю больше, чем ты думаешь. — Эдгар достал из мешка маленький пузырёк с мутной жидкостью. — Вот. Настойка забвения. На мухоморах, но другого вида. Не смертельная. Выпьешь — забудешь последний час. Сотрёшь любой разговор, любой поцелуй, любую боль. Хочешь стереть Кроху? Пожалуйста. Хочешь забыть Лиру? Тоже можно.

Верне взял пузырёк. Подержал в руке. И отдал обратно.

— Не надо. Если я забуду Лиру — кто тогда вспомнит, как она улыбалась?

Эдгар кивнул.

— Умный мальчик. А говорили, демоны без души.

— Я не умный. Я трусливый.

— Трусость — это тоже форма ума. — Эдгар спрятал пузырёк. — Запомни: единственное зелье, которое я никогда не сварю — это зелье счастья. Потому что его не существует. Счастье — это когда ты принимаешь свою боль и говоришь ей: «Сиди тихо, я сейчас занят».

— Ты сам это умеешь?

— Нет, — честно ответил Эдгар. — Поэтому я варю мухоморы и курю трубку. И делаю вид, что мне всё равно.

Они посмотрели друг на друга — два калеки, один в перчатках, другой в рубцах. И оба знали: лекарства нет. Есть только работа, вино и редкие моменты, когда костёр трещит, а рядом сидит тот, кто не спрашивает «как ты?».

## Часть четвёртая. После кражи статуи

Когда Кроха ушёл в темноту, а Верне закрылся в комнате, Эдгар сидел у остывшего очага и помешивал что-то в котелке.

— Ты слышал, старик? — спросила Моргана, садясь рядом.

— Я всегда всё слышу. Уши — единственное, что не сгнило от мухоморов.

— Как думаешь, он когда-нибудь откроется?

— Кто? Верне? — Эдгар сплюнул в огонь. — Откроется, когда перестанет бояться, что его хвост отрежут и засунут ему в глотку. А это случится не раньше, чем я сварю эликсир бессмертия.

— То есть никогда.

— Вот именно.

Моргана вздохнула.

— А ты? Ты когда-нибудь перестанешь варить свои яды?

— Когда умру. Или когда найду рецепт, который вернёт Мирабель. — Эдгар поднял котелок, понюхал. — Пахнет полынью и надеждой. Значит, зелье не вышло. Надежда — это всегда брак.

Он вылил содержимое в сточную канаву и встал, хрустнув коленями.

— Пойду спать. Завтра варить новое. Для гнома — успокоительное. Для демона — от бессонницы. Для тебя — от железной боли в плече.

— Я не жаловалась.

— А я вижу. — Эдгар похлопал её по здоровому плечу. — Мы все здесь — банка с мухоморами. Гниём, но не рассыпаемся. Потому что друг у друга — единственный консервант.

Он ушёл в свою каморку, заваленную склянками и сушёными грибами. Лёг на тюфяк, закрыл глаза.

И приснилась ему Мирабель — молодая, смеющаяся, с веснушками на носу. Она протягивала ему кружку и говорила:

— Попробуй. Это я сварила. Для тебя. Чтобы ты был счастлив.

— Не бывает такого зелья, — ответил во сне Эдгар.

— Бывает, — сказала она. — Это просто вода. Но ты пьёшь её из моих рук. И этого достаточно.

Он проснулся с мокрыми щеками. Выругался сквозь зубы. Закурил трубку и до утра смотрел на потолок, где трещины складывались в лицо, которого больше нет.

***

Утром он сварил успокоительное для Крохи. Отдал без платы.

— Держи, гном. Выпьешь — станет легче.

— Спасибо, — прошептал Кроха, не поднимая глаз.

— Не благодари. Я не добрый. Просто знаю, каково это — любить того, кто смотрит сквозь тебя.

Эдгар отвернулся и пошёл к своему котлу. Но на полпути остановился, обернулся:

— Эй, Кроха. Он не плохой. Он просто сломанный. Как я. Как мы все. Не прощай его. Но и не жди, что он станет другим.

— А каким он станет?

— Таким же, как и был. Но, может, чуть чаще будет говорить «спасибо». — Эдгар усмехнулся в бороду. — Алхимия не творит чудес. Только маленькие перемены. И то — если повезёт.

Он ушёл варить свой вечный котелок горечи. А за спиной всхлипывал гном, и это был единственный звук, который Эдгар ненавидел больше, чем тишину.

Потому что всхлипы напоминали ему, как плакала Мирабель, когда пила его приворотное. Она уже понимала, что умирает. Но всё равно улыбалась.

*— Вкусно, — сказала она. — Ты старался.*

*— Я убил тебя, — ответил он.*

*— Ты хотел как лучше. Это почти одно и то же.*

Эдгар вытер слёзы тыльной стороной ладони, на которой шрамы перемешались с грибными пятнами, и насыпал в котелок новую порцию мухоморов.

— Завтра новый заказ, — прошептал он пустой комнате. — И новые дураки, которые будут просить у меня любовь в пузырьке.

Он знал: любовь не варится. Не настаивается. Не выпаривается.

Любовь — это когда ты смотришь на чужой хвост и говоришь «красивый». Или когда прощаешь отравителя. Или когда три года носишь осколок стекла на шее.

Эдгар ничего этого не имел. Только рецепты. Только грибы. Только память о девушке, которая умерла с его ядом на губах.

Он закурил трубку и проварил зелье до утра. Оно получилось горьким, как и всё в его жизни.

*Но хоть какая-то польза*, — подумал он. *Кому-то станет легче спать.*

Он не верил в это. Но продолжал варить.

Потому что алхимия — это не про чудеса. Это про упрямство.

*Конец.*

***

*Тифлинг с хвостом, женщина с железной рукой, гном с разбитым сердцем и старик с грибным ядом в крови. Четыре сломанных существа. Одна команда. Ни одного счастливого конца.*

*Но они всё ещё здесь.*

*А это уже победа.*